Джордж Херринг

ОТ КОЛОНИИ ДО СВЕРХДЕРЖАВЫ

Внешние отношения США с 1776 года

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Посвящается Дотти

Благодарности

Одно из больших удовольствий от завершения подобного проекта — это возможность публично поблагодарить многие учреждения и людей, которые помогали в работе на этом пути. Фонд Джона Саймона Гуггенхайма оказал финансовую поддержку, которая в сочетании с академическим отпуском в Университете Кентукки позволила мне начать работу. Фонд Рокфеллера профинансировал месячное пребывание в несравненно прекрасном и уникально стимулирующем месте в Белладжио, Италия, что позволило мне подготовить заключительную главу и получить интересную обратную связь от людей из многих областей интеллектуальной деятельности. Деканы Рик Эдвардс и Стив Хох из Колледжа искусств и наук Великобритании поддерживали и финансировали исследования, как и заведующие кафедрой истории Джереми Попкин и Дэвид Гамильтон — мой профессиональный дом на протяжении тридцати шести лет. Боб Флинн, Кили Джонс Грин, Шелби Линн Маршалл и Стефани Мэй помогали в проведении исследования.

Многие коллеги и друзья щедро делились своим временем и опытом. Джон Бехлолавек, Джеральд Комбс, Уильям Фрилинг, Дэниел Уокер Хоу, Говард Джонс, Лоренс Каплан, Уоррен Кимбалл, Томас Нок, Джеффри Мэтьюс, Роберт Макмахон, Мелвин Смолл, Марк Столер и Рэндалл Вудс прочитали отдельные главы, охватывающие периоды их специализации, и внесли бесценные предложения. Энди Фрай поделился со мной своими обширными знаниями в области внешней политики США XIX и начала XX веков, прочитав и прокомментировав первую половину рукописи. Стив Ринн, директор издательства Университета Кентукки, проверил многие главы своим острым редакторским глазом. Бывший профессор английского языка Университета Трансильвании Чарли Холмс прочитал всю рукопись, и комментарии этого неспециалиста, живо интересующегося международными отношениями, были очень полезны. Роберт Дивайн, Уолтер Лафебер, Фредрик Логевалл и Джереми Сури оценили рукопись для Oxford University Press и прислали мне подробные комментарии и бесценные критические замечания и предложения.

Семинар Буна обеспечивал еженедельное развлечение в виде высококонкурентного тенниса и зажигательных трэш-болтовни, а также стимулирующие беседы о мировых делах. После более чем десяти лет работы над этим проектом я как никогда ценю выдающуюся работу, проделанную моими коллегами по истории американских внешних отношений. Их продуктивность сделала мою задачу сложной. Качество их работы также делало её захватывающей. Было очень интересно продолжать узнавать новое после более чем сорока лет работы в этой области.

Вики Вон из Школы дипломатии и международной торговли имени Паттерсона, где я провел свой последний семестр, организовала копирование, упаковку и рассылку раннего варианта книги различным читателям. Питер Харрис терпеливо и с добрым юмором выручал своего тестя-луддита из компьютерных передряг.

В этом проекте мне посчастливилось работать с лучшими редакторами, на которых только может надеяться автор. Я был чрезвычайно польщен, когда покойный Шелдон Мейер, декан исторических редакторов, пригласил меня написать этот том. Мне хотелось бы думать, что он был бы доволен результатом. Покойный К. Ванн Вудворд прочитал одну главу и горячо поддержал меня. Питер Джинна из Оксфорда помог составить план книги. Редактор серии Дэвид М. Кеннеди быстро и внимательно прочитал главы. Его энтузиазм по поводу проекта придал мне огромный импульс. Он предложил бесчисленное количество предложений по стилю и содержанию, особенно по формулировке аргументов. Сьюзан Фербер была замечательным редактором, живо интересующимся проектом, внимательным, помогающим во всех возможных отношениях, превосходным критиком. Индия Купер — просто лучший из редакторов-копировщиков, и с ней очень приятно работать. Кейтлин Крейвен обеспечила подготовку фотографий и получение разрешений. Джоэллин Аусанка умело руководила производственным процессом.

И наконец, прежде всего, и по многим причинам, я благодарю Дотти Лезерс, мою коллегу почти сорок лет, мою жену тринадцать лет. Эта книга посвящается ей со всей моей любовью.

Лексингтон, Кентукки

Джордж К. Херринг

Введение редактора

Книга «От колонии до сверхдержавы» — единственный тематический том в «Оксфордской истории Соединенных Штатов», одиннадцать других изданий которой посвящены отдельным хронологическим периодам между открытием Америки европейцами и началом XXI века. Джордж К. Херринг взял на себя непростую задачу: создать последовательное историческое повествование на тему внешних отношений на протяжении более чем двухсот лет существования американской нации, не игнорируя и не повторяя материал, освещенный в других изданиях серии.

Ему это удалось более чем замечательно. Конечно, читатели других томов «Оксфордской истории» найдут здесь знакомые моменты — от войны 1812 года до дипломатии высоких ставок эпохи Гражданской войны, геополитических стратегий Второй мировой войны и разочаровывающего фиаско Вьетнама. Но Херринг, известный исследователь вьетнамского конфликта, привносит поразительно свежий взгляд в свои рассказы о каждом из этих и многих других эпизодов. Он также искусно переплетает их в то, что, несомненно, является самой полной интерпретацией всех внешних отношений Америки, которая когда-либо была написана.

Книга «От колонии к сверхдержаве» — не просто учебник, достоверно излагающий все основные эпизоды истории американской дипломатии, хотя её охват настолько подробен, что она, несомненно, станет авторитетным справочником. Достижение Херринга — нечто большее. Он написал не просто историю американской дипломатии, а историю роли дипломатии в формировании уникальной истории Америки и её своеобразной идентичности, а также её влияния на весь мир. Ему также есть что сказать об упрямом и самобытном характере американского государственного управления со времен основателей до наших дней.

Его первые страницы напоминают нам о той часто игнорируемой истине, что внешняя политика была незаменимой повивальной бабкой при рождении американской республики. Знаменитый памфлет Томаса Пейна «Здравый смысл», написанный в 1776 году, одновременно обосновывал необходимость правительства, основанного на суверенитете народа, и независимости как средства обеспечения иностранной поддержки революционного дела. Не будет лишним сказать, что таким образом Пейн составил основополагающий документ американской внешней политики, в котором высокие философские принципы сочетались с ясным взглядом на национальные интересы, и который с самого начала придал американской внешней политике мощный идеологический привкус. Мастерски пересказав историю Пейна, Херринг начинает своё грандиозное повествование. Это богатая история о постоянном взаимодействии высоких идеалов и суровой реальности, стремлений и компромиссов, случайностей и целей, воли Соединенных Штатов и часто противоположной воли бесчисленных других международных игроков. И это история о том, как Соединенные Штаты медленно, даже сбивчиво, прошли путь от борющегося государства, пытающегося установить свою власть над ещё сырым североамериканским побережьем Атлантического океана, до изощренной «гипердержавы», чье влияние достигло каждого уголка планеты, к лучшему или к худшему.

Первой дипломатической задачей новорожденной нации было защитить свой эксперимент по созданию представительного правительства от иностранного вмешательства. Как явствует из знаменитого «Прощального послания» Джорджа Вашингтона, для выполнения этой задачи было важно, чтобы нация была постоянно бдительна против «коварных приёмов иностранного влияния», чтобы она избегала втягивания в иностранные союзы или даже пристрастия к какой-либо другой державе, а также чтобы она признавала пределы своих собственных возможностей и адаптировала свою внешнюю политику к своим способностям, а также к своим идеалам и интересам. Однако, пишет Херринг, Вашингтон также мечтал о том времени, когда Соединенные Штаты будут «обладать силой гиганта, и не будет никого, кто мог бы заставить нас бояться». Он и другие представители поколения основателей представляли себе Америку, которая положит начало новому порядку веков (novus ordo seclorum) как в международной, так и во внутренней сфере. Но они понимали, что их поколение — не то, которое может надеяться на достижение столь экстравагантной цели.

Следующей ближайшей задачей американской дипломатии было продвижение проекта континентальной экспансии. Как блестяще показывает Херринг, Северная Америка в XIX веке не была пустыней, ожидавшей первопроходцев, которые должны были её освоить. Скорее, она была ареной международных интриг и очагом порой взрывоопасного соперничества. В разное время британцы, испанцы, французы, русские и мексиканцы боролись с американцами за господство на континенте, как и несколько индейских племен, которые с опаской наблюдали за посягательствами белых на земли своих предков. Действительно, к числу достоинств книги Херринга относится то, что он настаивает на понимании индейской политики как внешней политики, имеющей огромные последствия как для национальной безопасности, так и для национальной экспансии. Он также опровергает распространенное мнение о том, что американцы были исключительно миролюбивы. Как он остроумно замечает в своём Введении, «у каждого поколения была своя война».

К концу девятнадцатого века Соединенные Штаты укрепили свои позиции на континенте и начали смотреть на мир с постоянно растущими амбициями. Испаноамериканская война 1898 года и отправка президентом Теодором Рузвельтом «Великого Белого флота» в 1907 году в кругосветное плавание возвестили о появлении на международной арене новой потенциальной великой державы, хотя мир стремительно становился все более взаимосвязанным и нестабильным. Однако многие американцы перенесли в современную эпоху привычку к замкнутости и склонность воспринимать национальную безопасность как бесплатный дар природы, которая преобладала в первом веке Республики. Некоторые хотели сохранить эту позицию на неопределенный срок. Другие, в том числе Рузвельт, жаждали видеть нацию в кругу великих держав, претендующих на вершение мировых судеб. Другие, среди которых особенно выделялся Вудро Вильсон, возвращались к преобразовательным мечтам основателей. Как сказал Вильсон в 1914 году: «Что мы собираемся делать с влиянием и силой этой великой нации? Будем ли мы играть старую роль, используя эту власть только для своего возвеличивания и материальной выгоды?» Как показывает Херринг, эти простые вопросы с тех пор нависают над внешней политикой Соединенных Штатов, поскольку сменяющие друг друга поколения американцев продолжают задаваться вопросом, следует ли использовать американскую мощь на международной арене, как и с какой целью.

Вопросы Вильсона особенно остро встали в 1945 году, когда после окончания Второй мировой войны Соединенные Штаты, по памятному выражению Уинстона Черчилля, оказались «на вершине мира». Теперь Америка вступила в полноту своих полномочий не просто как один из многих международных игроков, а как все более влиятельный гегемон, возглавивший самые масштабные преобразования в международных институтах, нормах и поведении со времен Вестфальского договора 1648 года. То, как истории удалось представить Соединенные Штаты в этой роли, и насколько хорошо или плохо они сыграли свою роль, доходчиво анализируется на последующих страницах.

Херринг также знакомит читателя с парадом ярких личностей, сформировавших американскую дипломатию: трио Адамсов, включая Джона, угрюмого второго президента, который сумел избежать втягивания превосходящих по силе Соединенных Штатов в войну с Францией; его проницательного сына Джона Куинси, автора доктрины Монро и холодного реалиста, заявившего, что Соединенные Штаты «не отправляются за границу в поисках монстров для уничтожения»; и шелковистого дипломата Чарльза Фрэнсиса Адамса, хитрого и старательного министра Линкольна при дворе св. Джеймса во время Гражданской войны. Кроме того, мы получаем пару Рузвельтов (Теодор и Франклин), пару Бушей (отец и сын), множество генералов и адмиралов, а также различных миссионеров, журналистов, теоретиков, торговцев, поселенцев и авантюристов, которые наложили свой отпечаток на отношения нации с другими людьми.

Высшая цель Оксфордской истории Соединенных Штатов — донести лучшие исторические исследования до как можно более широкой читательской аудитории в книгах, которые одновременно являются оригинальными, аналитическими и захватывающими с точки зрения повествования. Книга «От колонии до сверхдержавы» как нельзя лучше отвечает всем этим критериям. Это исключительно желанное дополнение к серии.

Дэвид М. Кеннеди

Введение

В последние годы своего правления измученный президент Джордж Вашингтон мечтал о том времени, когда его нация будет «обладать силой гиганта, и не будет никого, кто мог бы заставить нас бояться».[1] Более двухсот лет спустя, на заре XXI века, Соединенные Штаты достигли такого положения в мире, о котором Вашингтон не мог и мечтать. Эксперты приветствовали «однополярный момент».[2] Проводились сравнения с Древним Римом — единственным историческим примером, который, казалось, адекватно описывал глобальное господство Америки.

В этом томе рассказывается о становлении Соединенных Штатов Америки — от рыхлой группы небольших разрозненных колоний, приютившихся на атлантическом побережье Северной Америки и окруженных зачастую враждебно настроенными индейцами и владениями недружественных европейских держав, до ведущей позиции в мировой политике и экономике. Основное внимание уделяется внешней политике США и попытке поместить её в контекст постоянно меняющейся международной системы. Также рассматривается глубокая формирующая роль, которую сыграли внешние отношения в эволюции внутренних институтов и ценностей Америки.

Внешняя политика с самого начала занимала центральное место в жизни страны. Внешняя помощь была необходима для рождения независимых Соединенных Штатов; озабоченность международной торговлей и внешними угрозами оказала решающее влияние на форму правления, созданную на Конституционном конвенте 1787 года. Внешняя политика формировала политическую культуру новой нации.

Она сыграла важную роль в обеспечении политического эксперимента молодой республики и в исходе Гражданской войны. В течение второго полного столетия существования государства и далее она стала ещё более важной для процветания и безопасности Соединенных Штатов. Устойчивая идея изоляционистской Америки — это миф, который часто удобно использовать для поддержания самооценки невинности нации. На самом деле, начиная с 1776 года, Соединенные Штаты являются активным и влиятельным игроком в мировых делах. Внешняя политика оказывает огромное влияние на жизнь американцев.

Американцы считают себя миролюбивыми, но мало какая страна имеет такой опыт войны, как Соединенные Штаты. Действительно, начиная с Американской революции, у каждого поколения была своя война. Вооруженные конфликты помогали укреплять узы государственности, воспитывали национальную гордость и создавали мифы об исключительной добродетели и несокрушимости нации. Начиная с Американской революции и до наших дней, войны также устанавливали километровые столбы на пути нации к мировому могуществу.[3] Американские конфликты XIX века позволили завоевать континент и получить заморские территории. Затяжная и кровопролитная гражданская война в Европе в двадцатом веке положила конец традиционным великим державам, переместив центр тяжести мировой политики и экономики через Атлантику в Соединенные Штаты. Распад Советского Союза в конце полувековой холодной войны оставил Соединенные Штаты единственной сверхдержавой в однополярном мире.

На протяжении всей своей истории Соединенные Штаты придерживались своеобразного подхода к внешней политике. Набор предположительных идей и общих ценностей определял отношение американцев к себе и другим, а также то, как они вели себя с другими народами, реагировали на события за рубежом и пытались их формировать.

С самого рождения нации — даже когда для этого было мало оснований — американцы разделяли веру в судьбу своей страны.[4] Представители революционного поколения без колебаний использовали слово «империя», хотя для них оно означало совсем не то, что для европейцев. Джефферсон представлял себе «империю свободы», ожерелье независимых республик, разбросанных по всей Северной Америке. Для поколения 1840-х годов «Судьба Америки» должна была распространиться по всему континенту и даже за его пределы. Когда Соединенные Штаты разгромили Испанию в 1898 году, это стало сигналом для американцев и других людей о становлении зрелой нации в качестве крупной державы. «Величайшая судьба, которую когда-либо знал мир, принадлежит нам», — провозгласил из Лондона посол Джон Хэй.[5] В разгар Первой мировой войны Вудро Вильсон провозгласил для Соединенных Штатов то, что он считал их законной ролью мирового лидера. Хотя его идеи были отвергнуты американцами ещё при его жизни, они продолжают вдохновлять лидеров США и в XXI веке. После Второй мировой войны власть и влияние нации стали настолько велики, что двадцатое столетие стали называть американским. В 1990-х годах госсекретарь Мадлен Олбрайт называла Соединенные Штаты «незаменимой нацией».

Американцы придерживаются неоднозначных взглядов на международный порядок и своё место в нём. С одной стороны, их манили богатства мира. Жажда торговли с другими странами побудила их в 1775 году восстать против меркантилистских ограничений Британии. Первые американцы рассматривали международную торговлю как необходимое условие своего экономического благополучия и политической свободы. Взяв на вооружение идеи европейских мыслителей эпохи Просвещения, некоторые даже рассматривали свободную торговлю как средство преобразования самой природы международной жизни.[6] По мере того как страна переходила от коммерческой к индустриальной экономике, иностранные рынки и возможности для инвестиций продолжали рассматриваться как важнейшее условие процветания и стабильности нации. Конечно, американцы часто горячо спорили о важности внутренних и внешних рынков и о приоритетах, которые следует отдавать защите отечественной промышленности или стимулированию внешней торговли, в результате чего тарифная политика порой становилась весьма спорным вопросом. Однако со времен революции и до наших дней стремление к экономическим интересам обеспечивало высокий уровень глобального участия.

С другой стороны, американцы часто воспринимали себя как отдельный народ. Революционное поколение восстало не только против Британии, но и против уклада Старого Света. Европейская история стала «кратким изложением тех зол, которых Америка избежала», — радовался в начале XIX века один юрист из Кентукки.[7] Американцы ассоциировали обычные отношения между странами с королевской властью и считали их отвратительными. Они отвергали реальную политику и осуждали традиционную дипломатию, по словам Томаса Джефферсона, как «вредителя мира во всём мире».[8] Они считали себя предвестниками novus ordo seclorum, нового мирового порядка, в котором просвещенная дипломатия, основанная на свободной торговле, создаст благотворную систему, которая будет служить широким интересам человечества, а не эгоистичным потребностям монархов и их дворов. В начале национального периода американцы демонстрировали свою самобытность, отвергая атрибуты европейской дипломатии, даже обычную официальную одежду, и отказываясь назначать послов — ранг, ассоциирующийся с европейской королевской властью. По мере того как Соединенные Штаты становились мировой державой, они примирились с традиционной дипломатической практикой. Но американцы продолжали считать себя отличными от своих европейских предшественников и предвестниками нового мирового порядка. Для Вильсона Великая война как никогда ранее показала безумие европейской силовой политики, побудив его изложить концепцию реформирования мировой политики и экономики в соответствии с американскими принципами. Открытая дипломатия, разоружение, свобода морей, свободная торговля и самоопределение национальностей, по его мнению, способствовали бы миру и процветанию всех народов.

Начиная с основателя колонии Массачусетского залива Джона Уинтропа, который говорил о «городе на холме», Джефферсона и Вильсона, и заканчивая Джорджем Бушем-младшим с его рвением перерожденца, американцы продолжают считать себя избранным народом с провиденциальной миссией, «Божьим американским Израилем», как называли его пуритане.[9] Они гордились своей предположительно уникальной невинностью и добродетелью, «самым нравственным и щедрым народом на земле», по словам Рональда Рейгана.[10] Они чувствовали особую обязанность распространять благословения свободы на других. Начиная с красноречивого спора Джона Куинси Адамса и Генри Клея о поддержке США греческого восстания против Турции в 1821 году, они часто спорили о том, как лучше выполнить эту миссию: с помощью того, что Адамс назвал «благотворным сочувствием нашего примера» — создав у себя дома общество, достойное подражания, или с помощью активного вмешательства.[11] В зависимости от состояния нации, её положения в мире и склонностей её лидеров, они варьировали своё рвение к распространению благословений свободы, но сохраняли чувство особой добродетели и уникальной судьбы.

Идеал провиденциальной миссии стимулировал стремление творить добро в мире, проявлявшееся в деятельности торговцев, миссионеров и просветителей, зачастую являвшихся передовым отрядом внешней политики страны. Она также лежала в основе вильсонианской мечты о Соединенных Штатах как мировом лидере и мире, реформированном в соответствии с её принципами. В XXI веке расширение свободы даже было объявлено основой безопасности США. «Выживание свободы на нашей земле все больше зависит от успеха свободы в других странах», — провозгласил Джордж Буш-младший в 2005 году. «Лучшая надежда на свободу в нашем мире — это расширение свободы во всём мире».[12] Ощущение особой судьбы порой порождало и высокомерие. Презрение к коренным народам и мексиканцам подстегнуло Америку в её стремительном продвижении по континенту, в результате чего индейцы неуклонно продвигались на запад, оказавшись на грани исчезновения, и отвоевали у Мексики треть её территории. Аналогичные настроения привели к установлению колониального правления над филиппинцами и пуэрториканцами, а также к созданию протекторатов на большей части Карибского бассейна. Начиная с неудачного вторжения в Канаду в 1775 году и заканчивая вторжением в Ирак в 2003 году, американское чувство своей великой исторической миссии даже оправдывало распространение благословений свободы силой. Уверенные в своей правоте, американцы с уверенностью ожидали, что их примут как освободителей.

Ироничный результат во многих случаях привел к активизации националистической оппозиции.

Отношение к расе усилило это чувство культурного превосходства. Соединенные Штаты возникли как рабовладельческая страна, и рабство оказывало сильное влияние на её внешнюю политику вплоть до его отмены после Гражданской войны. Рабство поддерживалось псевдонаучными идеями XIX века о расовой иерархии, согласно которым высший ранг отводился белым англосаксам, а низшие позиции — другим расам по признаку тёмного цвета кожи.[13] Взгляды американцев на расовую принадлежность и чувство культурного превосходства позволяли легко оправдывать экспансию и империю. Имея дело с «варварскими» средиземноморскими и малайскими «пиратами», «фанатичными» и «ленивыми» людьми испанского происхождения, «непостижимыми» вьетнамцами, китайцами и японцами, американцы XIX века часто применяли высокопарный подход, основанный на чувстве расового превосходства. Научный расизм был дискредитирован в XX веке, но более тонкие его формы продолжают оказывать влияние на взаимодействие США с другими народами и странами.

Идеологический пыл и мессианство, наложившие печать на внешнюю политику США, уравновешиваются противоположными тенденциями. Прагматизм является основой американского характера, и в дипломатии официальные лица США часто проявляли готовность идти на компромисс для достижения жизненно важных целей. Более того, такие дипломаты и политики, как Бенджамин Франклин, Авраам Линкольн и Франклин Д. Рузвельт, пошли дальше, разработав уникальную американскую марку практического идеализма, придерживаясь исповедуемых нацией принципов, но при этом энергично преследуя важные интересы. Когда они придерживались идеологических позиций и отказывались идти на компромисс, как Джефферсон и Джеймс Мэдисон в ответ на британские торговые ограничения в 1805–1812 годах и Вильсон с Лигой Наций в 1919–20 годах, они терпели поражение. На политиков Соединенных Штатов также повлияло то, что Джефферсон в Декларации независимости назвал «достойным уважением к мнению человечества». Их стремление соответствовать своим идеалам и забота о своём положении, по крайней мере, перед некоторыми другими странами, иногда сдерживали агрессивные тенденции нации. Войны и военные оккупации приводили к разоблачению зверств и пыток, вызывая политическую реакцию, которая заставляла менять политику. Как показал аморальный «реализм» Ричарда Никсона и Генри Киссинджера, политика не может существовать бесконечно долго, если она не опирается на самые заветные принципы нации. «Американская совесть — это реальность», — писал обозреватель Уолтер Липпманн в разгар холодной войны. «Она сделает нерешительной и неэффективной, даже если не предотвратит, неамериканскую политику».[14]

Односторонний подход, который часто ошибочно называют изоляционизмом, также стал мощным и устойчивым направлением во внешней политике США. С самого начала американцы решили не изолировать себя от мира, предпочитая пожинать плоды торговли с другими странами. Термин «изоляционизм» вошёл в обиход только после Первой мировой войны. Но односторонний подход казался естественным и необходимым людям, которые считали себя морально выше других и по понятным причинам опасались ввязываться в войны Европы и заражаться её раковой политикой. Бурный опыт младенческой республики в борьбе с иностранными угрозами подчеркивал настоятельную необходимость воздержания от европейских союзов и войн. Односторонность также вытекала из географии. Соединенные Штаты были «благословенны среди наций», — заметил французский посол Жюль Жюссеран в начале 1900-х годов: «На севере у неё был слабый сосед, на юге — другой слабый сосед, на востоке — рыба, на западе — рыба».[15] Действительно, на протяжении большей части XIX века и далее география давала Соединенным Штатам преимущество, которым пользовались немногие страны, — отсутствие серьёзной внешней угрозы, что позволяло им избегать обязательных иностранных обязательств, расширяться и процветать при минимальном отвлечении внимания из-за рубежа. Такая свободная безопасность сделала нацию очень чувствительной к угрозам, поэтому, когда они возникали, американцы иногда преувеличивали их.

Ещё на рубеже двадцатого века некоторые американцы начали утверждать, что мир, уменьшившийся в размерах и ставший более опасным благодаря развитию военных технологий, делает традиционную политику устаревшей. Но потребовалась Вторая мировая война и особенно нападение японцев на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года, чтобы разрушить представление о том, что Соединенные Штаты защищены от внешней угрозы. В эпоху «холодной войны» измученная нация перевернула представления об односторонних действиях. Исторический опыт свободной безопасности помог сформировать преувеличенное чувство, что Соединенным Штатам могут угрожать события, происходящие где угодно. В период расцвета холодной войны Джон Кеннеди мог даже объявить крошечную Гайану на севере Южной Америки жизненно важной для безопасности США. Соединенные Штаты взяли на себя обязательства перед десятками стран, создали военные базы по всему миру и предоставили миллиарды долларов экономической и военной помощи союзникам. Однако сила односторонней традиции была такова, что даже после полувека глобальных обязательств она вновь проявилась в радикально изменившейся международной обстановке эпохи после холодной войны.

Односторонний подход сослужил Соединенным Штатам хорошую службу в течение первых полутора веков их существования, но он также породил самодовольный парохиализм и подозрительность к международным институтам, а также безразличие и даже враждебность к другим культурам и народам. По словам историка Фредрика Логевалля, отчасти благодаря своей исторической обособленности от основного русла мировых событий американцы были избавлены от необходимости вести переговоры и идти на уступки, чтобы выжить и процветать. Они никогда не чувствовали себя «полностью комфортно в грязном мире европейского стиля политики и дипломатии, с его акцентом на прагматичные уступки, приводящие к несовершенным решениям».[16]

Демократическая политическая система Америки также придала своеобразный оттенок её внешней политике. Политические партии возникли в результате ожесточенной внутренней борьбы за ратификацию договора Джея с Великобританией в 1794 году. С тех пор внешняя политика часто становилась предметом ожесточенных партийных споров. Партийные разногласия вызывали бурные дебаты о роли страны в мире. Временами партийная политика мешала эффективной дипломатии. В других случаях оппозиционные партии накладывали необходимые ограничения на политиков и помогали сдерживать непродуманную политику.

Как и в большинстве других стран, внешняя политика США обычно остается уделом элиты, но лидеры должны прислушиваться к демократическому процессу. В некоторых случаях возбужденная общественность подталкивает правительство к действиям. Группы интересов, сосредоточенные на таких вопросах, как вооружение или разоружение, права человека и торговля, неустанно продвигают свои программы. Огромные потоки иммигрантов наводняли Соединенные Штаты в разные периоды их истории и создавали этнические группы, которые, начиная с ирландцев в конце XIX века и заканчивая современными кубинскими и израильскими лобби, пытались склонить правительство к принятию политики, благоприятной для их стран происхождения, иногда выдвигая инициативы, противоречащие более широким интересам США. Чаще всего общественное безразличие или апатия создавали препятствия для политиков, что в двадцатом веке привело к постоянным и все более изощренным усилиям по информированию, «просвещению» и манипулированию общественным мнением. Временами политики прибегали к искажениям и лжи, чтобы продать свои программы. Они преувеличивали иностранные угрозы, чтобы заручиться поддержкой общественности и конгресса. Сделав это, они иногда загоняли себя в рамки, заставляя энергично реагировать на предполагаемые опасности, чтобы избежать риска внутренней политической реакции.

Разделив полномочия в области внешней политики между исполнительной и законодательной ветвями власти, Конституция США добавила ещё один уровень путаницы и конфликтов. Очевидно, что исполнительная власть лучше подходит для проведения внешней политики, чем более многочисленная и по сути разделенная законодательная власть, члены которой часто представляют местные интересы. Джордж Вашингтон создал первые прецеденты преобладания президентской власти. В двадцатом и начале двадцать первого века растущая важность внешней политики и наличие серьёзных внешних угроз значительно расширили полномочия исполнительной власти, породив то, что называют имперским президентством. Конгресс время от времени заявлял о себе и пытался вернуть себе определенную степень контроля над внешней политикой. Иногда, как в 1930-е и 1970-е годы, он оказывал решающее влияние на решение важнейших политических вопросов. В основном же, особенно в сфере военных полномочий, верховенствовал президент. Иногда главы государств считали целесообразным добиваться от Конгресса одобрения своих решений о войне, если не прямого её объявления. В других случаях, особенно в периоды опасности, Конгресс бездумно сплачивался вокруг президента, не задавая важных вопросов о политических решениях, которые оказывались крайне ошибочными.

Своеобразный подход Америки к внешней политике издавна приводил в недоумение и сбивал с толку иностранных наблюдателей. Говоря конкретно о Соединенных Штатах, проницательный французский обозреватель XIX века Алексис де Токвиль предупреждал, что демократии «подчиняются скорее порывам страсти, чем советам благоразумия». Они «отказываются от зрелого замысла ради удовлетворения сиюминутного каприза».[17] В первые годы европейские дипломаты пытались использовать хаос американской политики, подкупая членов Конгресса и даже вмешиваясь в избирательный процесс. В последнее время другие страны нанимают лоббистов и даже специалистов по связям с общественностью для продвижения своих интересов и имиджа в Соединенных Штатах.

Несмотря на претензии на моральное превосходство и презрение к дипломатии Старого Света, Соединенные Штаты на протяжении всей своей истории вели себя как традиционная великая держава, чем американцы осознают или, возможно, хотят признать. Политики Соединенных Штатов часто были проницательными аналитиками мировой политики. Они энергично преследовали и ревностно защищали интересы, которые считали жизненно важными. С точки зрения торговли и территории они вели агрессивную и неустанную экспансию. Они использовали соперничество между европейцами, чтобы обеспечить себе независимость, выгодные границы и обширные территориальные приобретения. От Луизианы до Флориды, Техаса, Калифорнии и в конечном итоге Гавайев они превратили процесс проникновения и подрывной деятельности в тонко настроенный инструмент экспансии, используя присутствие беспокойных американцев в номинально чужих землях для установления претензий и захвата дополнительных территорий. Когда жажда земли была утолена, они распространили американское экономическое и политическое влияние по всему миру. Во время холодной войны, когда выживание нации казалось под угрозой, они отбросили старые представления о честной игре, вмешиваясь в дела других стран, свергая правительства и даже замышляя убийства иностранных лидеров. От основателей восемнадцатого века до «холодных воинов» двести лет спустя, они играли в большую игру мировой политики с определенной долей мастерства.

Если верить расхожим представлениям, Соединенные Штаты добились впечатляющих успехов в своей внешней политике. Конечно, как и все страны, они совершали огромные ошибки и терпели крупные поражения, иногда с трагическими последствиями для американцев и других народов. В то же время, в целом она добилась успехов, не имеющих прецедентов в истории. За двести с небольшим лет она завоевала целый континент, стала доминировать в Карибском бассейне и Тихом океане, помогла выиграть две мировые войны, победила в полувековой холодной войне и распространила своё экономическое влияние, военную мощь, популярную культуру и «мягкую силу» на большую часть мира. К началу XXI века она достигла той «силы гиганта», о которой так мечтал Вашингтон.

По иронии судьбы, по мере роста могущества нации становились все более ощутимыми пределы её власти — суровая реальность, к которой американцы не были готовы историей. Беспрецедентный успех нации породил то, что один британский комментатор назвал «иллюзией американского всемогущества», — представление о том, что Соединенные Штаты могут сделать все, что им взбредет в голову, или, как выразился один острослов, сложное мы сделаем завтра, а невозможное может занять некоторое время.[18] Успех стал восприниматься как должное. Неудачи вызывали сильное разочарование. Когда они случались, многие американцы предпочитали свалить вину на злодеев у себя дома, а не признать, что их страна чего-то не смогла сделать. Несмотря на огромное богатство и потрясающую военную мощь, Соединенные Штаты были вынуждены довольствоваться патовой ситуацией в Корейской войне. Они не смогли добиться своего во Вьетнаме или Ираке — странах, чьи сложные общества и идиосинкразические истории не поддавались усилиям по их переустройству.

Появление новой угрозы XXI века в виде международного терроризма и разрушительные теракты 11 сентября 2001 года в нью-йоркском Всемирном торговом центре и Пентагоне продемонстрировали ещё одну суровую реальность: мощь не гарантирует безопасности. Напротив, чем больше влияние страны в мире, тем больше её способность вызывать зависть и гнев; чем больше у неё интересов за рубежом, тем больше целей она представляет для врагов и тем больше ей приходится терять. Более слабые страны могут справиться с гегемоном, объединившись друг с другом или просто препятствуя его действиям.[19] Даже беспрецедентная мощь Америки не могла в полной мере обеспечить свободу от страха, о которой мечтал Джордж Вашингтон.

1. «Начать мир заново»:

Внешняя политика и рождение республики, 1776–1788 гг.

«У нас есть все возможности и все стимулы, чтобы сформировать самую благородную и чистую конституцию на земле», — писал революционный памфлетист Том Пейн в конце 1775 года. Слова Пейна прозвучали в то время, когда американские колонисты в борьбе с Великобританией терпели военное поражение и экономическое бедствие. Они были горько разделены на тех, кто стремился к независимости, и тех, кто предпочитал уступки. Пейну было всего тридцать семь лет, когда он прибыл в Соединенные Штаты в 1774 году, он был изготовителем корсетов и мелким чиновником британского правительства. Его памфлет «Здравый смысл», ставший бестселлером, содержал страстный призыв к независимости. Он утверждал, что «абсурдно», чтобы «континент вечно управлялся островом». Провозглашение независимости позволило бы Америке получить помощь от врагов Англии, Франции и Испании. Она обеспечила бы независимой Америке мир и процветание. Колонисты были втянуты в европейские войны благодаря своим связям с Англией. Без таких связей не было бы причин для европейской вражды. Освободившись от британских ограничений, торговля «обеспечит нам мир и дружбу всей Европы, потому что в интересах всей Европы иметь Америку в качестве свободного порта».[20]

Призыв Пейна к независимости ясно показывает, какое центральное место занимала внешняя политика в процессе зарождения американской республики. Его аргументы основывались на оценках важности колоний в международной системе конца XVIII века. Они предполагают, что внешняя политика будет играть важную роль в достижении независимости и принятии новой конституции. В них изложены основные принципы, которые будут определять внешнюю политику США на долгие годы вперёд. Они намекают на основные характеристики того, что станет отличительно американским подходом к внешней политике. Революционное поколение придерживалось экспансивного видения, уверенности в своём будущем величии и судьбе. Они считали себя избранным народом и привносили в своё взаимодействие с другими людьми определенную самоуверенность и презрение к устоявшейся практике. Они считали себя предвестниками нового мирового порядка, создавая формы управления и торговли, которые будут привлекательны для народов всего мира и изменят ход мировой истории. «В наших силах начать мир заново», — писал Пейн. Идеалистичные в своём видении, в своих действиях американцы продемонстрировали прагматизм, порожденный, возможно, необходимостью, который помог обеспечить успех их революции и принятие Конституции.[21]

I

С момента своего основания американские колонии были неотъемлемой частью Британской империи и, следовательно, атлантического торгового сообщества. В соответствии с диктатом меркантилизма, господствовавшего тогда в экономической мысли, колонии поставляли материнской стране древесину, табак и другие сельскохозяйственные продукты, а также закупали её промышленные товары. Но американцы также отходили от предписанных торговых схем. Новая Англия и Нью-Йорк развивали обширную нелегальную торговлю с французской Канадой, даже когда Британия находилась в состоянии войны с Францией. Они также открыли выгодную торговлю с голландскими и французскими колониями в Вест-Индии, продавая продукты питания и другие предметы первой необходимости и покупая сахар дешевле, чем его можно было приобрести в британской Вест-Индии. Американцы во многом выиграли от меркантилистских Навигационных законов Британии, но они упорно сопротивлялись попыткам ограничить их торговлю с колониями других европейских стран. Они стали поборниками свободной торговли задолго до революции.[22]

Американские колонии также были частью европоцентристского «международного» сообщества. Сформированная Вестфальским миром в 1648 году, эта новая система стремилась положить конец многолетним кровавым религиозным распрям, повысив статус и роль национального государства. Основываясь отчасти на концепциях, разработанных Гуго Гроцием, голландским политическим теоретиком и отцом международного права, Вестфальский мир установил такие принципы, как суверенное равенство государств, территориальная целостность государства, невмешательство одного государства во внутренние дела других, мирное разрешение споров и обязательство соблюдать международные соглашения. После Вестфальского мира дипломатия и война перешли в компетенцию гражданских, а не религиозных властей. Появился корпус профессиональных дипломатов, которые занимались межгосударственными отношениями. Для руководства их поведением был разработан кодекс. Классическое руководство по дипломатическому искусству XVIII века Франсуа де Кальера утверждало, что переговоры должны вестись добросовестно, честно и без обмана — «ложь всегда оставляет после себя каплю яда». С другой стороны, шпионы были необходимы для сбора информации, а взятки — хотя это слово и не использовалось — поощрялись. Переговоры требовали острой наблюдательности, концентрации на поставленной задаче, здравых суждений и присутствия духа, объяснял де Кальер. Но «дар, преподнесенный в правильном духе, в правильный момент, правильным человеком, может действовать с удесятеренной силой на того, кто его получает». Также важно было развивать придворных дам, ведь «величайшие события иногда следовали за взмахом веера или кивком головы».[23]

Новая система не устранила войну, а лишь изменила причины и способы ведения боевых действий. Вопросы войны и мира решались на основе национальных интересов, определяемых монархом и его двором. Государства действовали, руководствуясь не религиозными, а реальными политическими соображениями, меняя сторону в союзах, когда это соответствовало их внешнеполитическим целям.[24] Правители сознательно ограничивали средства и цели борьбы. Они видели, во что обходится и чем грозит высвобождение страстей своего народа. Они вложили значительные средства в свои армии, нуждались в них для поддержания внутреннего порядка и не хотели рисковать ими в бою. Ввязавшись в войну, они стремились избежать крупных сражений, использовали профессиональные армии в осторожных стратегиях истощения, применяли тактику с упором на маневр и фортификацию и придерживались неписаных правил защиты жизни и имущества гражданских лиц. Цель заключалась в поддержании баланса сил, а не в уничтожении противника. Война должна была вестись с минимальным вмешательством в жизнь людей. Действительно, мастер ограниченной войны, прусский король Фридрих Великий, однажды заметил, что война не будет успешной, если большинство людей будет знать о её ходе.

В международной системе XVIII века Испания, Нидерланды и Швеция, великие державы прежней эпохи, переживали упадок, в то время как Франция, Великобритания, Австрия, Пруссия и Россия возвышались. Разделенные узким водным каналом, Великобритания и Франция были особенно острыми соперниками и вели пять крупных войн в период с 1689 по 1776 год. Американские колонии оказались втянутыми в большинство из них.

Семилетнюю войну, или Франко-индейскую войну, как её называют американцы, метко назвали «Войной, которая сделала Америку».[25] Этот конфликт начался в колониях с боев между американцами и французами в районе между горами Аллегейни и рекой Миссисипи. Он перекинулся в Европу, где вокруг традиционных соперников — Британии и Франции — собрались коалиции, а также на колониальные владения в Карибском бассейне и Вест-Индии, Средиземноморье, юго-западной части Тихого океана и Южной Азии. Уинстон Черчилль без особого преувеличения назвал её «первой мировой войной». После первых неудач в Европе и Америке Великобритания одержала решающую победу и стала величайшей мировой державой, отвоевав у Франции Канаду и территорию в Индии, а у Испании — Восточную и Западную Флориду, создав глобальную империю, превосходящую Рим.[26]

Как это часто бывает на войне, победа досталась дорогой ценой. Американцы сыграли большую роль в успехе Британии и считали себя равными партнерами в империи. Освободившись от французской и испанской угрозы, они меньше зависели от защиты Британии и стремились наслаждаться плодами своих военных успехов. Война истощила Британию в финансовом отношении. Попытки окупить свои затраты и оплатить расходы значительно расширившейся империи, закрыв для заселения трансаппалачский регион, введя давние торговые ограничения и обложив американцев налогами для собственной обороны, вызвали революционные настроения среди колонистов и их первые попытки объединиться для общего дела. Разрозненные колонии попытались применить экономическое давление в виде соглашений о неимпорте. Двенадцать колоний направили делегатов на первый Континентальный конгресс в Филадельфии осенью 1774 года, чтобы обсудить способы борьбы с британским «угнетением». Второй Континентальный конгресс собрался в мае 1775 года, когда под Бостоном раздавались выстрелы.

Американские внешние отношения начались ещё до провозглашения независимости. Как только война стала реальностью, колониальные лидеры инстинктивно обратились за помощью за границу. Соперник Англии, Франция, также проявляла живой интерес к событиям в Америке и в августе 1775 года направила в Филадельфию своего агента, чтобы оценить перспективы восстания. Американцы не были уверены, как Европа может отреагировать на революцию. Джон Адамс из Массачусетса однажды предположил, с моральной самоуверенностью, характерной для американского отношения к европейской дипломатии, что для получения иностранной помощи могут потребоваться щедрые взятки, дар интриги и контакты с «некоторыми госпожами и куртезанами в, которые держат государственных деятелей во Франции».[27] Примерно в то время, когда в декабре прибыл французский посланник Жюльен-Александр Ошар де Бонвулуар, Континентальный конгресс назначил Комитет тайной переписки, чтобы изучить возможность иностранной помощи. Комитет выяснил у Бонвулуара готовность Франции продавать военные товары. Воодушевленный ответом, он отправил во Францию коннектикутского торговца Сайласа Дина, чтобы тот организовал закупку оружия и другого снаряжения. За три дня до прибытия Дина во Францию Конгресс одобрил Декларацию независимости, призванную объединить американские колонии в союз, который мог бы наладить связи с другими странами.[28] Какое бы место ни заняла Декларация в фольклоре американской нации, её непосредственной и неотложной целью было разъяснить европейцам, особенно французам, стремление колоний к независимости.[29]

Хотя их поведение порой свидетельствует об обратном, американцы не были наивными провинциалами. Их мировоззрение сформировалось под влиянием опыта самой важной колонии Британской империи, особенно во время последней войны. Колониальные лидеры также были знакомы с европейскими трудами по дипломатии и торговле. Американцы часто выражали моральное негодование по поводу порочности европейской системы баланса сил, но они внимательно наблюдали за ней, понимали её работу и стремились использовать её в своих интересах. Они обратились за помощью к мстительной Франции, недавно униженной Англией и, предположительно, жаждущей ослабить своего соперника, помогая своей колонии обрести независимость. Болезненно осознавая потребность в иностранной помощи, они в то же время с глубокой опаской относились к политическим обязательствам перед европейскими странами. Забыв о собственной роли в провоцировании Семилетней войны, они опасались, что такие обязательства втянут их в войны, которые, казалось, постоянно будоражили Европу. Они опасались, что, как и в 1763 году, их интересы будут проигнорированы при заключении мира. Американцы следили за дебатами в Англии о ценности связей с континентальными державами. Они приспособили для своих нужд аргументы тех британцев, которые призывали избегать европейских конфликтов и сохранять максимальную свободу действий. «Истинный интерес Америки — держаться подальше от европейских раздоров», — советовал Пейн в «Здравом смысле».[30]

Американцы также согласились с тем, что их связи с Европой должны быть в основном коммерческими. Благодаря своему опыту жизни в Британской империи они приняли свободу торговли ещё до публикации классической книги Адама Смита «Богатство народов» в 1776 году. Они считали, что возможность торговать со всеми странами на равной основе отвечает их интересам и, более того, необходима для их экономического благосостояния. Независимость позволила бы им «пожать руку всему миру — жить в мире со всем миром — и торговать на любом рынке», по словам Пейна.[31] Заманчивость торговли обеспечила бы европейцам поддержку против Британии. Опираясь на французских и шотландских философов эпохи Просвещения, некоторые американцы считали, что замена коррумпированных, деспотичных и воинственных систем меркантилизма и политики власти приведет к созданию более мирного мира. Свободный обмен товарами продемонстрирует, что рост богатства одной нации приведет к увеличению богатства всех. Таким образом, интересы наций были совместимы, а не противоречили друг другу. Цивилизующий эффект свободной торговли и большее взаимопонимание между народами, которое возникло бы в результате расширения контактов, способствовали бы гармонии между странами.

Прекрасно осознавая свою нынешнюю слабость, американские революционеры представляли себе будущее величие. Они придерживались взглядов, восходящих к Джону Уинтропу и основателям колонии Массачусетского залива, о городе на холме, который будет служить маяком для народов всего мира. Они считали себя проводящими уникальный эксперимент по самоуправлению, предвещающий новую эру в мировой политике. В молодости Джон Адамс из Массачусетса провозгласил основание американских колоний «открытием грандиозного плана и замысла Провидения по уничтожению невежд и освобождению рабской части человечества на всей земле». Американцы прославляли триумф Британской империи в 1763 году. Когда эта империя, по их мнению, их подвела, они были призваны, по словам патриота Эзры Стайлза, «спасти и возродить хриплую почтенную голову самой славной империи на земле». Они верили, что создают империю без метрополии, основанную на «согласии, а не на принуждении», которая может служить «убежищем для человечества», как выразился Пейн, и вдохновить других на то, чтобы разорвать оковы деспотизма. С помощью свободной торговли и просвещенной дипломатии они создадут новый мировой порядок.[32]

В то время как Дин отправлялся во Францию за деньгами и крайне необходимыми товарами, другой комитет, назначенный Конгрессом, разрабатывал договор, который должен был быть предложен европейским нациям и в котором бы воплощались эти первые принципы американской внешней политики. Так называемый Типовой договор, или План 1776 года, был написан в основном Джоном Адамсом. Он будет служить руководством при заключении договоров в течение многих последующих лет. При разработке условий Адамс и его коллеги в качестве основополагающего принципа согласились с тем, что нация должна избегать любых обязательств, которые могут втянуть её в будущие европейские войны. Более того, Адамс рекомендовал в отношениях с Францией не устанавливать никаких политических связей. Америка не должна подчиняться французской власти или устанавливать военные связи; она не должна принимать французские войска. Францию попросят отказаться от претензий на территорию в Северной Америке. Взамен американцы соглашались не противодействовать завоеванию Францией Вест-Индии и не использовать англо-французскую войну для примирения с Англией. Обе стороны соглашались в случае начала общей войны не заключать сепаратный мир, не уведомив об этом другую сторону за шесть месяцев.

Приманкой, которая заставила бы Францию и других европейцев поддержать мятежные колонии, стала бы торговля. Поскольку торговля с Америкой была ключевым элементом могущества Британии, её соперники не упустили бы возможности захватить её. Таким образом, Типовой договор предлагал, чтобы торговля не была обременена тарифами или другими ограничениями. Рассчитывая на то, что в качестве нейтральной страны они будут стремиться торговать с воюющими государствами, американцы также предложили ряд принципов, отстаиваемых ведущими нейтральными странами и сторонниками свободной торговли. Нейтралы должны иметь право в военное время свободно торговать со всеми воюющими сторонами всеми товарами, кроме контрабандных. Контрабанда должна быть определена узко. Свободные корабли должны производить свободные товары; то есть грузы на борту невоюющих кораблей должны быть свободны от конфискации. Типовой договор поражал воображение некоторыми своими предположениями и принципами. Конгресс одобрил его в сентябре 1776 года и избрал Томаса Джефферсона из Вирджинии (который отказался от участия в работе) и старшего государственного деятеля Бенджамина Франклина из Филадельфии, чтобы вместе с Дином помочь в переговорах и вовлечь Францию в войну. Таким образом, американцы вступили в европейскую дипломатию как предвестники новой эпохи.[33]

Неудивительно, что французы также были обеспокоены тесными связями. Архитектором французской политики в отношении Американской революции был государственный секретарь по иностранным делам Шарль Гравье, граф де Верженн. Аристократ и карьерный дипломат, Верженн так много времени провел за границей — более тридцати лет на постах по всей Европе, — что один из коллег назвал его «иностранцем, ставшим министром».[34] Он хорошо разбирался в международной политике, был осторожен по натуре и трудолюбив. Джефферсон сказал о нём, что «невозможно иметь более ясную, более аргументированную голову». Главной задачей Вергеннеса было вернуть Франции господство в Европе.[35] Он видел очевидные преимущества в помощи американцам. Но он также видел и опасности. Франция не могла быть уверена ни в их стремлении добиться независимости, ни в их способности сделать это. Он опасался, что они могут примириться с Британией и объединить свои силы для нападения на французскую Вест-Индию. Он понимал, что открытая помощь американцам даст Британии повод для войны, к которой Франция не была готова. Поэтому французская политика заключалась в том, чтобы поддерживать борьбу повстанцев, «подпитывая их мужество» и предлагая «надежду на эффективную помощь», но при этом избегая шагов, которые могли бы спровоцировать войну с Британией. Французское правительство в рамках того, что сейчас бы назвали тайной операцией, оказывало ограниченную, подпольную помощь повстанцам. Оно создало фиктивную торговую компанию во главе с Пьером-Огюстеном Кароном де Бомарше, колоритным аристократом и драматургом, чьи комедии, такие как «Севильский цирюльник», высмеивали его собственный класс, и предоставило ей средства для закупки военных припасов на правительственных складах, чтобы продать их американцам в кредит.

Девяносто процентов пороха, использовавшегося колонистами в первые годы войны, поступало из Европы, поэтому без иностранной помощи было не обойтись с самого начала. Однако к концу 1776 года становилось все более очевидным, что тайной, ограниченной помощи может оказаться недостаточно. Первые военные операции были разочаровывающими и даже катастрофическими. С самого начала американцы полагали, что другие народы разделяют их чаяния. Наивно полагая, что жители Канады, многие из которых были французскими католиками, сплотятся вокруг них, они вторглись в самую северную провинцию Великобритании в сентябре 1775 года. Ожидая, что Канада падет, как «легкая добыча», по словам Джорджа Вашингтона, они также сильно недооценили то, что требовалось для выполнения задачи. Девять месяцев спустя, накануне принятия Декларации независимости, разочарованные и побежденные захватчики с позором вернулись домой.[36] Тем временем Вашингтон оставил Нью-Йорк. Его армия была деморализована, уменьшилась в численности, испытывала нехватку продовольствия, одежды и оружия, страдала от дезертирства и болезней. Первые военные неудачи подрывали доверие к Америке в Европе. Декларация независимости, призванная привлечь иностранную поддержку, не вызвала особого внимания в Европе.[37]

С момента высадки в Париже энергичный, но часто неосторожный Дин ставил под угрозу свою собственную миссию. Он заключал сделки, которые шли на пользу делу повстанцев и от которых он получал огромные прибыли, что впоследствии вызвало обвинения в злоупотреблениях и неприятную размолвку в Конгрессе. Он был окружен шпионами, а его работа с печально известным британским агентом Эдвардом Бэнкрофтом принесла Лондону прибыль от разведки.[38] Он вербовал французских офицеров для службы в Континентальной армии и даже замышлял сменить Вашингтона на посту командующего. Он одобрял диверсионные операции против британских портов, вызывая гневные протесты Франции. Что ещё более опасно, он и его вспыльчивый коллега Артур Ли заставляли французов все больше сомневаться в поддержке американцев. Когда Франклин высадился во Франции в декабре 1776 года, Революция зашаталась внутри страны; первая дипломатическая миссия Америки приносила столько же вреда, сколько и пользы.

Миссия Франклина в Париж — один из самых необычных эпизодов в истории американской дипломатии, имеющий важное, если не решающее значение для исхода Революции. Выдающийся ученый, журналист, политик и философ-домосед уже был международной знаменитостью, когда высадился во Франции. Поселившись в комфортабельном доме с хорошо укомплектованным винным погребом в пригороде Парижа, он стал всеобщим любимцем. Постоянный поток посетителей просил аудиенций и одолжений, в частности, о назначении на службу в американскую армию. Благодаря продуманной упаковке он предстал перед французским обществом как воплощение американской революции, образец республиканской простоты и добродетели. Он носил рваное пальто и иногда меховую шапку, которую презирал. Он отказывался пудрить волосы. Его лик был изображен на табакерках, кольцах, медалях и браслетах, даже (как говорили) на камерном горшке завистливого короля Людовика XVI. Его лицо было так же знакомо французам, говорил он своей дочери, как «лицо луны».[39] Его сравнивали с Платоном и Аристотелем. Ни одно светское мероприятие не обходилось без него. К его особому удовольствию, женщины всех возрастов охали и ахали над «mon cher papa», как называла его одна из его любимиц. Мастер шоумена, публициста и пропагандиста, Франклин играл свою роль на все сто. Он проницательно уловил, как французы относятся к нему, и использовал это для продвижения дела Америки.[40]

В условиях, когда независимость висела на волоске, миссия Франклина была столь же сложной, как и миссия любого американского дипломата в любое время. В возрасте семидесяти лет, когда он высадился на берег, он страдал от подагры. Помимо дипломатических обязанностей, он нес трудоемкие и отнимающие много времени обязанности консула. Англичане были в ярости от одного присутствия в Париже этого «старого ветерана в бедах» и неоднократно жаловались графу де Верженну на его махинации.[41] Его первой целью было получить дополнительные деньги от французов — задача, которую этот апостол уверенности в себе, должно быть, считал в лучшем случае невыгодной. Кроме того, он должен был втянуть Францию в войну, к которой она ещё не была готова и которую он мало что мог предложить взамен. Он месяцами не получал вестей из Филадельфии. Большинство военных новостей поступало из британских источников или от американских гостей. Его тяготило присутствие в Париже целой стаи соперничающих американских дипломатов, включая почти параноика Ли и властного и колючего Адамса, оба из которых постоянно раздражались по поводу его праздности и франкофильства. Французская столица была настоящим логовом шпионажа и интриг.

При всём этом он добился блестящего успеха. Будучи самым космополитичным из основателей, он инстинктивно чувствовал, что движет другими народами. Он терпеливо переносил осторожность Франции в отношении вступления в войну. Будучи мастером того, что в более поздние времена назвали бы «вращением», он сумел представить худшие из американских поражений в позитивном свете. Демонстрируя свою любовь к французским вещам и не выглядя слишком радикальным, он заставил американскую революцию казаться менее угрожающей, более приемлемой и даже модной для двора. Он завоевал такое доверие у своих французских хозяев, что они настояли на том, чтобы он остался, когда его соперники и возможные сменщики пытались отозвать его. Он получал от Вергеннеса кредит за кредитом, иногда используя тактику, граничащую с вымогательством. Он неоднократно напоминал французам, что некоторые американцы стремятся к примирению с Британией. В январе 1778 года он демонстративно встретился с британским эмиссаром, чтобы подтолкнуть Францию к интервенции.

Этот шаг был сделан 6 февраля 1778 года, когда Франция и Соединенные Штаты договорились о «вечном» союзе. К этому времени Франция была лучше подготовлена к войне, и в стране нарастал воинственный дух. Мобилизация британского, французского и испанского флота в Карибском бассейне повышала вероятность того, что война может охватить Вест-Индию. Крупная победа США при Саратоге на севере штата Нью-Йорк в октябре 1777 года стала решающим фактором в принятии решения о вмешательстве. Поход британского генерала Джона Бургойна по долине Гудзона был призван отрезать северо-восточные колонии и тем самым положить конец восстанию. Взятие всей армии Бургойна в Саратоге разрушило эти мечты, укрепило упадок духа американцев и подстегнуло мирные настроения в Великобритании. Во Франции его праздновали как победу французского оружия. Бомарше так стремился распространить эту новость, что его карета перевернулась на улицах Парижа. Подруга Франклина мадам Брильон сочинила марш, чтобы «подбодрить генерала Бургойна и его людей, отправляющихся в плен».[42] Прежде всего, Саратога убедительно и долгожданно показала, что американцы могут добиться успеха с внешней помощью, и тем самым ослабила готовность Франции к войне.[43]

Переговоры о заключении договора проходили быстро и без особых проблем. Отчаяние заставило американцев взять верх над прагматизмом и идеалами. Они уже давно отказались от угрызений совести по поводу политических связей и наивной веры в то, что только торговля сможет заручиться поддержкой Франции. Две страны с готовностью согласились не заключать сепаратный мир без согласия друг друга. Каждая гарантировала владения другой в Северной Америке навечно и навсегда — уникальное требование для военного союза. Для американцев неотъемлемым условием соглашения было обещание Франции бороться до тех пор, пока их независимость не будет достигнута. Соединенные Штаты предоставили Франции свободу действий в захвате британских владений в Вест-Индии. Две страны также заключили торговое соглашение, которое, хотя и не было таким либеральным, как Типовой договор, все же предусматривало торговлю на основе режима наибольшего благоприятствования, что было значительным шагом вперёд по сравнению с меркантилистскими принципами, которые лежали в основе большинства подобных пактов. Американцы бурно праздновали свою удачу. Франклин превзошел самого себя в своём энтузиазме по отношению к принятой им стране. Даже обычно подозрительный Адамс объявил союз «скалой, на которой мы можем безопасно строить».[44]

Как и все союзы, соглашение с Францией было браком по расчету, и обе стороны привнесли в свои новые отношения давние предрассудки и резко отличающиеся взгляды. Французские дипломаты и военные офицеры в целом не симпатизировали идее революции. Они рассматривали Соединенные Штаты, как и малые государства Европы, в качестве объекта, которым можно манипулировать в своих целях. В лучших традициях европейского государственного управления французские дипломаты использовали подкуп и другие формы давления для того, чтобы Континентальный конгресс служил интересам их страны. Французские офицеры в Соединенных Штатах протестовали против того, что после их прибытия американцы перестали воевать.[45] Американцы, в свою очередь, жаловались на то, что французская помощь была недостаточной, а французские войска не вели агрессивных боевых действий. Они беспокоились, что Франция не поддерживает их военные цели. Более того, для американцев, по крайней мере до 1763 года, Франция была смертельным врагом. Будучи абсолютной монархией и к тому же католической, в глазах многих она была воплощением зла. Американцы унаследовали от англичан глубоко укоренившиеся предрассудки, считая своих новых союзников маленькими и женоподобными, «бледными, уродливыми особями, живущими исключительно лягушками и улитками». Некоторые удивлялись тому, что французские солдаты и матросы «такие же крупные и такие же мужчины, каких не может произвести ни одна другая нация». В Бостоне вспыхнули беспорядки между французскими и американскими моряками. В Нью-Йорке французские войска занимались мародерством. Чтобы избежать подобных конфликтов, французские офицеры часто изолировали свои войска от американских гражданских лиц, иногда неделями удерживая их на борту кораблей.[46]

Какими бы ни были проблемы, значение альянса для исхода революции трудно переоценить.[47] Время было выбрано идеально. Новость пришла в Соединенные Штаты сразу после высадки британской мирной комиссии, готовой уступить все, кроме слова «независимость». Альянс погубил компромиссный мир, обеспечив крупную внешнюю помощь в войне за безоговорочную независимость. Конгресс отпраздновал прибытие французского министра Конрада Александра Жерара, первого дипломата, официально аккредитованного в США, едой и напитками, присланными британскими комиссарами, чтобы смазать колеса дипломатии. Французский альянс обеспечил дополнительные деньги и поставки не только из Франции, но и из других европейских стран. В общей сложности Соединенные Штаты получили 9 миллионов долларов в виде иностранной военной помощи, без которой было бы трудно поддерживать революцию. Американцы носили французское оружие и получали деньги из Франции.[48] Французский флот и французские войска сыграли важнейшую роль в решающей битве при Йорктауне.

За высокую цену — обещание помощи в захвате Гибралтара — Франция убедила Испанию вступить в конфликт. Испания также оказала экономическую и военную помощь Соединенным Штатам и вытеснила англичан с побережья Залива в Северной Америке. Угроза франко-испанского вторжения в Англию в 1779 году вызвала панику, что затруднило британскому правительству усиление флота и войск в Северной Америке. К союзнической коалиции в конечном итоге присоединились и голландцы. Неудачная британская кампания против голландских колониальных форпостов в Африке, Азии и Карибском бассейне отвлекла внимание и драгоценные ресурсы от американского театра военных действий. В 1780 году Екатерина Великая создала вооруженный нейтралитет — группу государств, включавшую Швецию, Данию, Австрию, Пруссию, Португалию и Неаполитанское королевство, которые объединились, чтобы в случае необходимости защитить силой нейтральные суда от британских грабежей, что помогло обеспечить приток грузов в Соединенные Штаты. Американцы были настолько воодушевлены принципами программы Екатерины, что, будучи в настоящее время воюющей стороной, но, возможно, будущим нейтралом, попытались присоединиться к ней. Французский альянс превратил локальное восстание в Северной Америке в глобальную войну, которая напрягла даже огромные ресурсы Британии и принесла большую пользу американцам.[49]

Даже при такой поддержке война шла плохо. Французская уловка быстро завершить конфликт, блокировав Нью-Йорк и заставив британскую армию капитулировать, потерпела неудачу. Стремясь использовать широко распространенные настроения лоялистов, Британия в 1779 году перешла к южной стратегии, захватив Саванну, а затем и Чарльстон. Успех британцев на Юге заставил Конгресс отказаться от угрызений совести в отношении иностранных войск, что вызвало настоятельные просьбы к Франции прислать военные силы вместе с её флотом. Однако до их прибытия прошло лето 1780 года, а тем временем военные действия США достигли низшей точки. Войска в Нью-Джерси и Пенсильвании подняли восстание. Армия находилась в «крайнем бедственном положении», по словам Верженна, и он предупредил французских флотоводцев не высаживать войска, если американские военные действия, казалось, вот-вот рухнут.[50] Хронические денежные проблемы потребовали ещё одного огромного вливания французских средств. К этому времени Франция также находилась в тяжелом положении в военном отношении. Французские политики ненадолго задумались о перемирии, которое оставило бы Британии контроль над южными штатами.

От Канады до Флорид Американская революция бушевала и на западной границе, и здесь война тоже шла плохо. В начале войны колонисты надеялись на нейтралитет коренных американцев. Британия активно искала помощи у индейцев. Воспринимая американцев как величайшую угрозу своему существованию, а Британию — как наиболее вероятный источник оружия и защиты, большинство племен обратилось к последним, что разозлило зажатых американцев. Адамс называл индейцев «кровавыми гончими», Вашингтон — «хищными зверями».[51] Американцы воспользовались возможностями, которые создала принадлежность индейцев к Британии, чтобы развязать войну на уничтожение, по возможности вытесняя индейцев на запад и закрепляя за ними права на их земли. Даже некоторые племена, сотрудничавшие с американцами, пострадали от их рук во время и после революции. Тост «Цивилизация или смерть всем американским дикарям» был произнесен на праздновании Четвертого июля перед походом американской армии против ирокезов в 1779 году.[52]

Этот важный и часто игнорируемый этап Революционной войны начался ещё до принятия Декларации независимости. В 1774 году губернатор Виргинии отправил экспедицию на территорию шауни в долине Огайо, провел крупное сражение у Пойнт-Плезанта на реке Огайо и заставил индейцев уступить обширные земли. Три года спустя, чтобы отвлечь внимание американцев от британского наступления в штате Нью-Йорк, британский командующий в Детройте отправил индейские рейдерские отряды для нападения на поселения в Кентукки. В течение следующих двух лет на границе Огайо происходили спорадические столкновения. Штат Вирджиния, имевший обширные земельные претензии в этом регионе, направил Джорджа Роджерса Кларка для нападения на британцев и их индейских союзников. В 1778 году Кларк взял форты в Каскаскии, Кахокии и Винсенне. В следующем году англичане вновь захватили Винсенс. Кларк отбил его ещё раз, но установить прочный контроль над регионом ему не удалось. Поселения в Кентукки — «тёмной и кровавой земле» — подвергались нападениям в течение следующих двух лет.

Американцы открыли второй фронт войны против индейцев на западе Нью-Йорка. Конфедерация ирокезов раскололась: одни племена встали на сторону британцев, другие — на сторону американцев. Когда в 1778 году индейцы, сотрудничавшие с лоялистами, совершили набег на западную часть штата Нью-Йорк, угрожая запасам продовольствия, жизненно необходимым для его армии, Вашингтон направил туда значительные ресурсы и лучшие войска с указанием, что ирокезы должны быть не просто «перебиты, а уничтожены». В ходе одной из самых хорошо спланированных операций войны американцы нанесли ирокезам тяжелые потери и продвинули границу на запад. Но они не достигли своей главной цели — ослабить мощь индейцев и стабилизировать обстановку в регионе. «Гнезда разрушены, — предупреждал один американец, — но птицы все ещё на крыльях».[53] Ирокезы стали ещё больше зависеть от британцев и ещё больше злиться на американцев. В течение оставшейся части войны они мстили на северной границе.

Лучше всего американцам приходилось на Юге. Несмотря на угрозу продвижения колонии Джорджия на запад, крики придерживались своей давней традиции нейтралитета в войнах между белыми. Они также извлекли ценные уроки из опыта своих соседей, чероки. Понеся огромные потери в Семилетней войне, чероки приветствовали усилия Британии после 1763 года, направленные на прекращение миграции колонистов на трансаппалачский Запад. Из благодарности за британскую поддержку и подстрекаемые британскими агентами, они восстали против колонистов в мае 1776 года. Время для этого было выбрано самое неудачное. В это время у Британии было мало войск в южных штатах. Американцы воспользовались шансом устранить главную угрозу и укрепить свои претензии на западные земли. Джорджия и Каролина мобилизовали около пяти тысяч человек и начали трехстороннюю кампанию против чероки, уничтожив около пятидесяти деревень, убивая и снимая скальпы с мужчин и женщин, продавая одних индейцев в рабство, а других загоняя в горы. Карательная экспедиция 1780 года нанесла ещё больший ущерб. Со временем чероки воссоздадут себя и разовьют процветающую культуру, но война за независимость Америки стоила им большей части их земель и образа жизни.[54]

Принятие в марте 1781 года формы правления — Статей Конфедерации — стало главным достижением военных лет, но далось оно нелегко и оказалось в лучшем случае несовершенным инструментом для ведения войны и переговоров о мире. Обсуждение официального союза началось летом 1776 года. Давление, побуждающее к действиям, усилилось осенью 1777 года, когда Конгресс, столкнувшись с растущей инфляцией, потребовал от штатов предоставить дополнительные средства, прекратить выпуск бумажных денег и ввести контроль над ценами. Не менее важными оказались и внешнеполитические обстоятельства. Оптимистично настроенный после Саратоги на то, что союз с Францией окажется реальностью, Конгресс считал, что соглашение по конституции подтвердит стабильность нового правительства и его приверженность независимости, что укрепит его позиции в отношениях с другими странами. Как и Декларация независимости, Статьи Конфедерации были разработаны для обеспечения иностранной поддержки.[55]

Потребовалось почти четыре года, чтобы завершить процесс, начатый для удовлетворения неотложных потребностей. Конгресс действовал оперативно, одобрив проект 15 ноября 1777 года. Штатам было запрещено вести переговоры с другими странами. Они не могли заключать соглашения друг с другом или содержать армию или флот без согласия Конгресса. С другой стороны, правительство Конфедерации не могло взимать налоги или регулировать торговлю. Оно не могло заключать договоры, ущемляющие законодательные права какого-либо штата. Подтверждая принцип суверенитета штатов, статьи оставляли за штатами все полномочия, которые не были «явно делегированы» национальному правительству. Конгресс отклонил многочисленные поправки, предложенные штатами, но процесс затянулся, и ратификация была отложена до марта 1781 года. К этому моменту многие недостатки нового документа уже были выявлены. Наиболее очевидный недостаток — отсутствие исполнительного аппарата — Конгресс решил устранить, создав в 1781 году департаменты войны, финансов и иностранных дел, которые возглавили люди, не входившие в его состав. Роберт Р. Ливингстон из Нью-Йорка был назначен министром иностранных дел. Уже тогда многие национальные лидеры считали, что Статьи Конфедерации устарели к моменту их утверждения.[56]

II

Внезапная и драматическая перемена в военном положении в конце 1781 года привела к переговорам о прекращении американской войны. Противодействуя южной стратегии Великобритании, Соединенные Штаты и Франция перебросили значительные военные силы в Виргинию. Французский флот был переброшен в Чесапикский залив, где союзники в октябре заманили в ловушку и заставили сдаться крупную британскую армию под командованием неудачливого лорда Чарльза Корнуоллиса на узком полуострове вдоль реки Йорк. Победа при Йорктауне, возможно, спасла союзников от катастрофы.[57] Хотя Британия по-прежнему удерживала Чарльстон и Саванну, поражение Корнуоллиса сорвало южную стратегию. Оно дало огромный толчок пошатнувшемуся моральному духу американцев и оживило энтузиазм французов в отношении войны. Йорктаун подорвал народную поддержку войны в Британии и, наряду с огромными расходами, привел к падению министерства лорда Норта и появлению правительства, намеренного вести переговоры с Соединенными Штатами. Война продолжалась ещё два года, но после Йорктауна внимание переключилось на сложную задачу миротворчества.

Однако победа при Йорктауне не дала Соединенным Штатам преимущества на мирных переговорах. Армия Вашингтона по-прежнему испытывала нехватку продовольствия, припасов, оружия и боеприпасов. Британия сохранила контроль над некоторыми южными штатами, где все ещё продолжались боевые действия. По сути, после Йорктауна американский театр военных действий превратился в побочное шоу в глобальной войне. В переговорах с участием четырех крупных и множества менее крупных государств и в войне, которая простиралась от Мексиканского залива до Южной Азии, события в отдалённых районах часто оказывали серьёзное влияние. Неудачи британцев в Карибском бассейне в сочетании Йорктауном способствовали усилению мирных настроений в Англии. Поражения французского флота в Вест-Индии весной 1782 года сделали Париж более благосклонным к сепаратным переговорам США с Великобританией.

Разумеется, для Соединенных Штатов признание их независимости было важнейшим условием мира.[58] Независимость была причиной войны, и она стала неотъемлемым принципом первого заявления о целях войны, составленного в 1779 году. Конгресс не решался даже поднимать такие вопросы, опасаясь обострения межнациональной напряженности в военное время. По настоянию Франции (в первую очередь для того, чтобы привести цели США в соответствие со своими собственными) американцы наконец сделали это, и результаты ясно показали амбиции новой нации. Территория независимой республики должна была простираться до реки Миссисипи — земли, которую, за исключением побед Кларка, Соединенные Штаты не завоевывали и не занимали, — и до 31-й параллели, существующей границы между Джорджией и Флоридой. Американцы заявили о праве Великобритании, приобретенном у Франции в 1763 году, на судоходство по Миссисипи от её истоков до моря.[59] Они также претендовали на Новую Шотландию. Рыбная промышленность Новой Англии оценивалась почти в 2 миллиона долларов, в ней было занято десять тысяч человек, и доступ к североатлантическому рыболовству был жизненно важной целью войны.[60] В своих частных и неофициальных беседах с британскими дипломатами Франклин пошёл дальше. Возмущенный зверствами, совершенными врагом, которого он называл «худшим и злейшим народом на земле», он призвал британцев «вернуть расположение» своих бывших колоний путем щедрого урегулирования, включая передачу Канады и Флориды Соединенным Штатам.[61]

В июне 1781 года, опять же под давлением Франции и в условиях неудачного хода войны, Конгресс значительно изменил инструкции для своих дипломатов в Европе. Отражая зависимость Америки от Франции, влияние Жерара и его преемника, графа де ла Люзерна, и взятки, а также широко распространенный страх, что французская поддержка может быть утрачена, новые инструкции утверждали, что независимость больше не должна быть предварительным условием для переговоров. Границы, предложенные в 1779 году, также считались несущественными. Комиссары могли согласиться на договор с Испанией, который не предусматривал выхода к Миссисипи. В поистине экстраординарном положении Конгресс предписал комиссарам передать себя под руководство Франции, «не предпринимать ничего… без их ведома и согласия; и в конечном итоге руководствоваться их советами и мнением».[62] Когда после Йорктауна военная ситуация резко изменилась, Конгресс обсудил вопрос об изменении этих крайне ограничительных инструкций, но ничего не предпринял. К счастью для Соединенных Штатов, их дипломаты в Европе проигнорировали их и действовали на основе проекта 1779 года.[63]

Цели войны Франции и Испании осложнили работу американских комиссаров по заключению мира. Франция и особенно Испания вступили в войну, чтобы отомстить за унижение 1763 года, ослабить своего главного соперника, отторгнув самые ценные колонии Британии, и восстановить мировой баланс сил. По договору Франция была привержена американской независимости, но не в тех границах, которых добивались американцы. Более того, в разные моменты войны она была готова согласиться на раздел, в результате которого южные колонии остались бы во владении Британии. Ослабленные Соединенные Штаты, рассуждали Вергеннес и его советники, будут более зависимы от Франции. Франция не стремилась вернуть Канаду, но она предпочитала сохранить там британское господство, чтобы сдерживать независимые Соединенные Штаты. Она также стремилась получить доступ к рыболовству в Северной Атлантике.

Связи Франции с Испанией через их союз 1779 года ещё больше ставили под угрозу достижение американских военных целей. Хотя Испания оказывала Соединенным Штатам жизненно важную помощь, она никогда не соглашалась на официальный союз и не брала на себя обязательств по обеспечению независимости Америки. Поскольку Франция обещала воевать до тех пор, пока Испания не вернёт Гибралтар, главная военная цель Америки могла стать заложницей событий в Средиземноморье. Испания также стремилась отвоевать у Британии Флориду. Ещё больше, чем Франция, она предпочитала держать Соединенные Штаты слабыми и зажатыми как можно ближе к Аппалачам и как можно дальше на север. Испания не видела причин предоставлять Соединенным Штатам доступ к Миссисипи.

По иронии судьбы, но не удивительно, учитывая странный ход международной политики, Соединенные Штаты оказались в большей степени близки к интересам своего врага, Великобритании, чем к интересам своего союзника, Франции, и союзника Франции, Испании. Конечно, британцы согласились с американской независимостью лишь неохотно. В 1782 году, уже после Йорктауна, высшие должностные лица настаивали на ведении переговоров на основе uti possidetis, то есть территории, фактически принадлежавшей на тот момент, что оставило бы Британии контроль, по крайней мере, над самыми южными американскими штатами. Король Георг III планировал вести переговоры с штатами по отдельности — классическая уловка «разделяй и властвуй». В случае необходимости британское правительство заключило бы отдельный мир с Францией. Даже после того, как в марте 1782 года лорд Норт ушёл в отставку и к власти пришло новое правительство, ходили разговоры об «ирландском решении», автономной Америке в составе Британской империи.[64]

Постепенно высшие британские чиновники и особенно Уильям Петти Фицморис, граф Шелбурн, перешли к более примирительному подходу. Консервативного, отстраненного и скрытного, известного своей двуличностью, Шелбурна называли «иезуитом с Беркли-сквер». Принять более сговорчивый подход его убедил друг Ричард Освальд, семидесятишестилетний знакомый и поклонник Франклина. Освальд владел недвижимостью в Вест-Индии, Западной Флориде и южных колониях. Шесть лет он прожил в Виргинии. Они с Шелбурном, по словам последнего, «решительно и неохотно» пришли к выводу, что главной целью Британии должно быть отделение Соединенных Штатов от Франции. Независимость будет приемлемой, если она позволит достичь этой цели.[65] Они надеялись, что Америка, свободная от Франции благодаря общей истории, языку и культуре, будет тяготеть к влиянию Британии и станет её лучшим клиентом.[66] Учитывая разнообразие сторон, конфликты и пересечения интересов, мирные переговоры были чрезвычайно сложными. По словам историка Джонатана Далла, они напоминали «цирк с множеством колец», в котором все артисты ходят по натянутому канату.[67] Военные действия на суше или на море даже в отдалённых частях земного шара могли склонить чашу весов в ту или иную сторону. В 1780-х годах Европа и Америка представляли собой очень маленький мир. Ключевые игроки знали друг друга, а в некоторых случаях и состояли в родстве. Дипломаты с относительной легкостью перемещались туда-сюда между Лондоном и Парижем. В какой-то момент у двух конкурирующих министров британского кабинета были представители в Париже, которые вели переговоры с американцами. На последних этапах соратники Франклина по комиссии Джон Адамс и Джон Джей пошли в направлениях, которые могли оказаться катастрофическими.

После отставки Норта к власти в Англии пришло громоздкое правительство во главе с лордом Рокингемом. За переговоры с американцами номинально отвечали два человека: виг Чарльз Джеймс Фокс, государственный секретарь по иностранным делам, который выступал за немедленную независимость, и более осторожный Шелбурн, государственный секретарь по внутренним и колониальным делам. Перед отставкой Норта Франклин в особенно пылком благодарственном письме Шелбурну за подарок в виде кустов крыжовника, отправленный другу во Францию, намекнул, что американцы могут вести переговоры о сепаратном мире. Шелбурн согласился, что переговоры могут начаться во Франции. Однако, ещё не имея полного контроля над ситуацией, он отказывался принять независимость иначе, как в рамках более широкого урегулирования. Франклин снова умолял британцев о великодушии, намекая, что в ответ Соединенные Штаты могли бы помочь прекратить войны Великобритании с Францией и Испанией, пригрозив заключить сепаратный мир.

Первое серьёзное препятствие стороны преодолели в июле 1782 года. Шелбурн вытеснил Фокса из переговоров, а затем и из кабинета министров. Вскоре после этого умер Рокингем, в результате чего Шелбурн возглавил кабинет и получил контроль над переговорами. К тому времени Шелбурн уже смирился с тем, что Америка получит полную независимость. Он поручил Освальду вести переговоры с Франклином. Учитывая важность новой нации в балансе сил, он проинструктировал своего посланника, что «если Америка хочет быть независимой, она должна быть таковой для всего мира. Никаких тайных, негласных или явных связей с Францией». Шелбурн пошёл на уловку Франклина не потому, что был уверен в прочности позиций американцев на переговорах, а скорее потому, что жаждал мира с Францией и Испанией и был согласен с Франклином в том, что мир с Соединенными Штатами может помочь прекратить европейскую войну. Освальд в принципе принял «необходимые» условия Франклина: полную и безоговорочную независимость, благоприятные границы и доступ к рыбным ресурсам.[68]

В результате остались нерешенными многочисленные острые вопросы. Британия требовала компенсации за имущество, конфискованное у тех американцев, которые остались верны короне. Американцы настаивали на доступе к Миссисипи. Франклин был в ярости от нежелания Британии признать независимость и от зверств, которые, по его словам, совершали её войска. Тот факт, что его отчужденный сын Уильям был лоялистом, дал ему глубоко личную причину противостоять той щедрости, о которой он неоднократно просил Британию. Он восклицал по поводу Миссисипи, что «сосед может с таким же успехом попросить меня продать дверь на моей улице», как и «продать хоть каплю её воды».[69] Первые обсуждения не привели к большому прогрессу.

С этого момента Джон Джей и, в меньшей степени, Адамс заменили Франклина в качестве основных участников переговоров. Оба они с глубоким подозрением относились Британии и ещё больше — к Франции. Их подход к переговорам резко отличался от подхода их старшего коллеги. С момента своего прибытия в Европу в 1778 году Адамс поднимал шум. «Всегда честный человек, часто мудрый, но иногда в некоторых вещах не в себе», — говорил Франклин об Адамсе, и с точки зрения службы молодого человека в Париже критика была преуменьшена.[70] Адамс неоднократно жаловался на леность «старого фокусника», его «постоянную распущенность» и раболепие перед Францией. Он даже обвинил Франклина в заговоре с целью затащить его на борт корабля, захваченного англичанами. Как и другие американцы, Адамс унаследовал от англичан глубокую неприязнь к Франции, «амбициозной и неверной нации», — однажды проворчал он.[71] Его твёрдая республиканская идеология породила подозрительность ко всем людям, обладающим властью. Адамс выступал против «графа и доктора». Он утверждал, что Франция намерена «держать нас в бедности. Угнетать нас. Держать нас слабыми».[72] Будучи потомком французских протестантов, Джей, естественно, пришёл к своим подозрениям. Они усилились, а его расположение испортилось после трех разочаровывающих и во многом бесплодных лет, которые он провел в Мадриде, пытаясь убедить Испанию заключить союз с Соединенными Штатами. Подозрительность Адамса и Джея и их зачастую самодовольная, моралистическая манера поведения, как можно предположить, также были порождены тревогами, которые терзали этих неофитов в устоявшемся мире европейской дипломатии. Они протестовали против аморальности этой системы, но, учитывая их подозрительность, они без колебаний нарушили условия договора с Францией и вели отдельные переговоры с Британией. Джей прибыл в Париж в мае 1782 года, но в течение нескольких месяцев был прикован к постели гриппом. Когда он выздоровел, а Франклин смертельно заболел камнями в почках, он обратил свои заботы на британцев. Поскольку комиссия Освальда не упоминала Соединенные Штаты по имени и, следовательно, прямо не признавала американскую независимость, Джей прервал переговоры с Англией.

Через несколько недель Джей, ещё более подозрительный по отношению к Франции и Испании, резко сменил курс. Поездка одного из лучших советников Вергеннеса в Британию убедила его в том, что готовится какой-то гнусный англофранцузский заговор. С согласия Франклина и при горячей поддержке Адамса он отказался от своего требования предварительного признания независимости США примерно в то время, когда Шелбурн был готов его предоставить. Он отправил в Лондон сообщение, что Соединенные Штаты откажутся от союза с Францией, если удастся заключить сепаратный мир. Поручение Освальда было пересмотрено и включало название Соединенных Штатов, тем самым продлевая официальное признание независимости. Это была любопытная и дорогостоящая победа американцев. Во время перерыва, вызванного тем, что Джей прервал переговоры, британцы сняли осаду Гибралтара Испанией, в результате чего они оказались в более выгодном положении на переговорах и меньше стремились к окончанию европейской войны. Когда переговоры возобновились, Джей усугубил свою прежнюю ошибку, уступив в вопросе о рыболовстве. Он также разработал нелепую схему, чтобы побудить врага Америки, Великобританию, напасть на её сторонника, Испанию, и вновь захватить Пенсаколу. Это предложение, несомненно, отражало страстную ненависть Джея к Испании и, возможно, его англофилию. Если бы британцы пошли на это, их позиции на побережье Залива значительно укрепились бы, что угрожало бы безопасности новой и уязвимой республики.[73]

Несмотря на сомнительные маневры Джея, в октябре и ноябре 1782 года было достигнуто мирное соглашение. Адамс и Джей бесконечно спорили по множеству вопросов — «величайшие спорщики, которых я когда-либо видел», — жаловался один британский дипломат.[74] В конце концов, они получили многое из того, что хотели, и гораздо больше, чем требовалось по их инструкциям 1781 года. Британия согласилась признать независимость США и вывести свои войска с американской территории — важнейшие уступки. Хотя многие сложные детали ещё предстояло проработать, соглашение о границах было удивительно щедрым, учитывая военную ситуацию на момент окончания войны: река Миссисипи на западе, Флорида на юге и Канада на севере. Британия передала Соединенным Штатам свои права на судоходство по Миссисипи — уступка, которая без согласия Испании имела ограниченную ценность. Рыболовство было одним из самых сложных вопросов, и Соединенные Штаты смогли добиться лишь «свободы», но не права ловить рыбу у Ньюфаундленда и в заливе Святого Лаврентия. Другие проблемные вопросы были «решены» с помощью расплывчатых формулировок, которые станут причиной длительных и ожесточенных споров. Кредиторы каждой страны не должны были встречать никаких юридических препятствий для погашения долгов. Конгресс должен был рекомендовать штатам реституцию имущества лоялистов, конфискованного во время войны.

Американским переговорщикам часто ставят в заслугу этот благоприятный исход. Утверждается, что они ловко сыграли европейцев друг против друга, используя их соперничество, мудро нарушив инструкции Конгресса и правильно бросив ненадежную Францию, чтобы защитить интересы своей страны и получить максимальную выгоду. Такая интерпретация вызывает сомнения. Американцы, вероятно, из-за собственной неуверенности, испытывали тревогу в отношениях как с союзником, так и с врагом.[75] Чрезмерная нервозность Джея в отношении Англии, а затем его самостоятельный подход к этой стране не только нарушили доверие к поддерживающему, хотя и не совсем надежному союзнику, но и затянули переговоры на несколько месяцев. Это ослабило давление на Шелбурна, вынудив его пойти на уступки, и оставило Соединенные Штаты уязвимыми перед возможной сделкой между Шелбурном и Верженном за их счет. У Джея и Адамса были причины сомневаться в благонадежности Вергеннеса, но им следовало проинформировать его об условиях, прежде чем навязывать ему подписанный договор. В конечном счете, благоприятное урегулирование было связано не столько с военной доблестью и дипломатическим мастерством Америки, сколько с удачей и случайностью: Отчаянная потребность Шелбурна в мире для спасения своего ухудшающегося политического положения и его решимость быстро договориться с Соединенными Штатами и найти примирение через великодушие.[76]

Известие о предварительном договоре вызвало разительные отличия в реакции различных сторон. Для окончательного утверждения условий требовалось более широкое европейское урегулирование, которое должно было произойти только в начале 1783 года, но измученные войной американцы встретили новость о заключении мира с облегчением и энтузиазмом. В то же время некоторые члены Конгресса, воодушевленные ярым сторонником Франции Ливингстоном, попытались упрекнуть комиссаров в том, что они нарушили их инструкции и поставили под угрозу французский союз. Эта попытка провалилась, но Франклин был достаточно оскорблен, чтобы заметить, что библейские благословения, якобы даруемые миротворцам, должны быть припасены для следующей жизни. Британцы, естественно, отшатнулись от щедрости Шелбурна, и архитектор мирного договора отпал от власти в начале 1783 года. Его уход и британский гнев от поражения привели к тому, что задуманный им щедрый торговый договор не стал реальностью. Вергеннес был, по крайней мере, слегка раздражён независимостью американцев и жаловался, что если это будет руководством к действию в будущем, то «мы будем плохо оплачены за все, что мы сделали для Соединенных Штатов». Он был потрясен британской щедростью — «уступки превышают все, что я мог предположить».[77] Он также испытывал облегчение от того, что американцы освободили его от обязательств воевать до тех пор, пока Испания не достигнет своих военных целей, и тем самым помогли ему обеспечить быстрый мир, необходимый для решения европейских проблем. Задача Франклина заключалась в том, чтобы исправить ущерб, нанесенный Джеем и Адамсом (с его согласия, конечно), и также обеспечить дополнительные средства, без которых, как умолял его Ливингстон, «мы неизбежно разоримся».[78] Он попросил у Вергеннеса прощения за то, что американцы «пренебрегли пунктом, требующим внимания». Добавив ловкий поворот, он признался, что англичане «льстят себе», что разделили двух союзников. Лучшим способом разубедить их в этом будет то, что Соединенные Штаты и Франция будут держать «это маленькое недоразумение» в «совершенном секрете».[79] Старый доктор даже имел наглость просить ещё один заем. Уже вложив значительные средства в своих неверных союзников и надеясь спасти хоть что-то, Верженн не видел иного выбора, кроме как предоставить американцам ещё шесть миллионов ливров.

Договоры, завершившие войны Американской революции, имели огромное значение для людей и народов, участвовавших в них. Большинство коренных американцев встали на сторону Британии, но мирный договор проигнорировал их и закрепил за Соединенными Штатами земли, которые они считали своими. «Пораженные громом», услышав эту новость, они выпустили собственные декларации о независимости, провозгласив, по словам Шести народов, что они «свободный народ, не подчиняющийся никакой власти на земле».[80] Франции, мнимому победителю, война обошлась в миллиард ливров, разорив казну и вызвав революцию, которая имела огромные последствия как в Америке, так и в Европе. Британия потеряла большую часть своей империи, но, по иронии судьбы, стала сильнее. Её экономика быстро восстановилась, а с началом промышленной революции расцвела как никогда ранее.[81] Договор закрепил независимость США. Обширные границы обеспечили плацдарм для создания континентальной империи. Однако американцы быстро узнали, что обеспечить мир может быть даже сложнее, чем выиграть войну.

III

Мир принёс лишь незначительную стабильность. Долги тяжким бременем лежали на государстве и гражданах. Война опустошила часть страны. Рабов увозили, традиционные рынки закрывались, инфляция разгонялась. Вскоре после войны страна погрузилась в первую полноценную депрессию. В течение следующих пяти лет состояние экономики медленно улучшалось, но Конгресс, лишённый реальной власти, не мог определять экономическую политику. Единство военного времени уступило место ожесточенному соперничеству за западные земли. Посещаемость Конгресса была настолько непостоянной, что редко удавалось собрать кворум. Перемещение места его заседаний с Филадельфии в Принстон, а затем в Аннаполис, Трентон и Нью-Йорк символизировало нестабильность института и самой нации.[82]

Вызовы из-за рубежа представляли собой более серьёзную угрозу. Восставшие колонии воспользовались европейским соперничеством, чтобы получить экономическую и военную помощь от Франции и Испании и щедрый мирный договор от Великобритании. После окончания войны разногласия между ведущими державами отступили, а вместе с ними и возможности для Соединенных Штатов. Европейцы официально не координировали свои послевоенные действия, но в целом их политика была согласованной. Они считали, что Соединенные Штаты, как и республики до них, рухнут под собственным весом. По мнению британского лорда Шеффилда, против этого работала огромная территория страны. Власть Конгресса «никогда не может быть сохранена над этими далёкими и бескрайними регионами». Некоторые британцы даже утешали себя тем, что их щедрость за мирным столом ускорит падение Америки; время, которое часто оценивали, составляло пять лет.[83] Один французский обозреватель предположил, что «вся конструкция неизбежно рухнет, если слабость её различных частей не обеспечит её устойчивость, заставляя их меньше влиять друг на друга».[84] Европейцы не были настроены содействовать выживанию новой нации. Чтобы сохранить её слабой и зависимой, они ввели жесткие торговые ограничения и отвергли призывы к уступкам. Британия и Испания не позволили Соединенным Штатам взять под контроль территории, пожалованные по договору 1783 года. Не имея средств для нанесения ответного удара и разойдясь во мнениях относительно приоритетов внешней политики, американцы были бессильны противостоять европейскому давлению. Неспособность эффективно решать важнейшие внешнеполитические проблемы убедила многих лидеров в том, что для выживания нации необходимо усиление центрального правительства.

Одним из направлений прогресса стало управление иностранными делами. Ливингстон неоднократно жаловался на недостаток полномочий и вмешательство Конгресса. Он ушёл в отставку до ратификации мирного договора. В ответ на это Конгресс укрепил должность секретаря по иностранным делам. Джон Джей занял этот пост в декабре 1784 года и занимал его до прихода к власти нового правительства в 1789 году, обеспечив необходимую преемственность. Будучи способным администратором, он настоял на том, чтобы его ведомство несло полную ответственность за дипломатию страны. Примечательно, что он также обусловил своё согласие на то, чтобы Конгресс поселился в Нью-Йорке.[85] В помощь четырем клеркам и нескольким переводчикам, работавшим на полставки, он занимал две комнаты в таверне неподалёку от места заседаний Конгресса. Ему не удалось достичь своих главных внешнеполитических целей, но он эффективно управлял своим отделом. Интересно, что секретный акт Конгресса уполномочил его вскрывать и изучать любые проходящие через почту письма, которые могли содержать информацию, угрожающую «безопасности или интересам Соединенных Штатов». Судя по всему, он не воспользовался этими полномочиями.[86] Американцы и европейцы противостояли друг другу, преодолевая значительную пропасть, — продукт опыта и идеологии, четко отраженный в дипломатическом протоколе. Прибыв в качестве американского посланника в Англию, Джон Адамс быстро устал от дел при Сент-Джеймсском дворе. Будучи добрым республиканцем и жителем Новой Англии, он жаловался Джею после аудиенции у Георга III, что «суть вещей теряется в церемониях при каждом дворе Европы». Но тот ответил прагматично. Соединенные Штаты должны «смириться с тем, что мы не можем изменить», — добавил он смиренно. «Терпение — единственное средство».[87] Озадаченный вмешательством французских дипломатов в дела Соединенных Штатов во время революции, Фрэнсис Дана, министр в России в 1785 году, призвал Соединенные Штаты полностью отказаться от дипломатии, предупредив, что «наши интересы больше пострадают от пребывания иностранных министров среди нас, чем их смогут продвинуть наши министры за границей».[88] Американцы были слишком житейски и практичны, чтобы зайти так далеко, но они включили свой республиканизм в протокол и стремились оградить себя от иностранного влияния. Иностранные дипломаты должны были наносить первый визит вновь прибывшим членам Конгресса, что резко отличалось от европейской практики. Конгрессмены следили за тем, чтобы никогда не встречаться с посланниками в одиночку. «Осмотрительность и сдержанность, с которыми американцы обращались с представителями других стран, — жаловался французский дипломат, — похоже, скопированы с сенаторов Венеции». «Возмутительная осмотрительность», с которой вели себя конгрессмены, «заставляет их грустить и молчать». Как и Адамс, француз не видел иного выбора, кроме как приспособиться. «Конгресс настаивает на новом этикете, — вздыхал французский дипломат Луи Гийом Отто, — и иностранные министры будут вынуждены подчиниться ему или отказаться от всяких связей с членами Конгресса».[89]

Самым насущным вопросом, стоявшим перед Соединенными Штатами в период Конфедерации, была торговля. Американцы гордились своей независимостью, но понимали, что в экономическом плане они остаются частью большого торгового сообщества. «Судьба каждого гражданина зависит от судьбы торговли, — докладывал комитет Конгресса в 1784 году, — поскольку она является постоянным источником промышленности и богатства; стоимость наших товаров и земли должна расти или падать пропорционально процветанию или неблагоприятному состоянию нашей торговли».[90] В мире империй республика должна была найти способы выжить. Американцы часто протестовали против бремени, налагаемого Навигационными актами, но они также извлекали выгоду из членства в Британской империи. Они надеялись сохранить преимущества, не страдая от недостатков. Они полагали, что их торговля настолько важна, что другие страны примут их условия. На самом деле условия устанавливали европейцы и особенно Британия. А конкуренция между регионами, штатами и отдельными людьми не позволила Конгрессу договориться о единой торговой политике.[91]

Падение власти Шелбурна привело к резкому изменению британской торговой политики. Переход к жесткой линии отражал сохраняющуюся злость на восстание колоний, их победу в войне и то, что многие британцы считали чрезмерно щедрыми условиями мира. Несмотря на то, что Адам Смит горячо отстаивал идею свободной торговли, Навигационные акты оставались центральным элементом британского экономического мышления. Британские судоходные компании особенно опасались американской послевоенной конкуренции. Влиятельный Шеффилд настаивал на том, что, поскольку американцы покинули пределы империи, к ним следует относиться как к иностранцам. Этот «трибун судостроителей и судовладельцев» утверждал, что зависимость Америки от британских кредитов и её страсть к британским мануфактурам заставят торговлю вернуться в традиционные каналы. Лондон может устанавливать условия. 2 июля 1783 года, по иронии судьбы в седьмую годовщину принятия Конгрессом первой резолюции о независимости, парламент издал указ, исключающий американские корабли из вест-индской торговли. Британские политики надеялись, что остальные страны империи смогут заменить американцев в налаженных торговых каналах. Этого не произошло, но приказ 1783 года разрушил рыболовную и судоходную промышленность Новой Англии. Британия также воспользовалась отменой США торговых ограничений военного времени и неспособностью Конгресса договориться о тарифах, чтобы наводнить американский рынок промышленными товарами. Она ограничила экспорт любых товаров, которые помогли бы американцам создать собственные производства. Жесткие меры Британии в значительной степени способствовали депрессии, которая привела к разорению всей страны.[92]

Джон Адамс занял пост министра в Англии в июне 1785 года, получив инструкции добиваться отмены торговых ограничений и заключения справедливого коммерческого договора. Адамс стремился ударить британцев по больному месту, неоднократно предупреждая, что следствием их торговых ограничений является «неспособность наших торговцев делать денежные переводы своим». Он вел «оживлённый диалог» с премьер-министром Уильямом Питтом Младшим по торговым и другим вопросам и приписывал британские торговые ограничения ревности.[93] Через шесть месяцев он признал, что был «шифром» и что британцы были полны решимости загнать Соединенные Штаты в экономическое рабство.[94] Министр во Франции Томас Джефферсон, который присоединился к Адамсу в Лондоне в 1786 году, прямо назвал британцев «нашими врагами» и пожаловался, что в настоящее время они «враждебны к нам больше, чем в любой момент последней войны». Британские чиновники в ответ на американские призывы, добавил он, «немного подначивали старую струну — недостаточность полномочий Конгресса по заключению и принуждению к соблюдению договоров».[95] Адамс время от времени угрожал принять Навигационный закон, дискриминирующий британский импорт, но он, как и Джей, знал, что такая мера не может быть принята или приведена в исполнение правительством, действующим в соответствии с конституцией, которая оставляет полномочия по торговле за штатами.

С другими крупными европейскими державами дела у Соединенных Штатов обстояли не лучше. Американцы надеялись, что щедрая торговля, долгое время ограничиваемая британскими правилами, привлечет Испанию и Францию к заключению щедрых торговых договоров. Испания действительно открыла некоторые порты для Соединенных Штатов. Испанские товары поступали в американские порты на условиях фактического наибольшего благоприятствования.

Но Испания отказалась заключать торговый договор без уступок США в других областях. Что ещё более важно, после окончания войны Испания закрыла порты Гаваны и Нового Орлеана для американских товаров и лишила американцев доступа к реке Миссисипи.

Из всех европейских стран Франция была наиболее открыта для американской торговли, но этот канал не оправдал ожиданий. Джефферсон сменил уважаемого Франклина на посту министра во Франции в 1784 году — «отличная школа смирения», — размышлял он позже, — и горячо выступал за расширение торговли с Францией.[96] Космополитические вкусы, католические интересы и аристократические манеры виргинца сделали его достойным преемником, а также хитом при дворе. Он считал, что если Соединенные Штаты переключат свою торговлю на французскую Вест-Индию и откроют свои порты для французских товаров, то британское господство в американской торговле может быть нарушено. С присущим ему вниманием к деталям Джефферсон изучил возможные предметы обмена, убеждая французов перейти на американский китовый жир для своих ламп, а американских рисоводов — выращивать сорта, которые предпочитают французы. Французские чиновники, в том числе Вергеннес, приложили немало усилий для поощрения торговли, направив консулов в большинство американских штатов и открыв четыре порта для американских товаров. Реагируя на внутренние и колониальные интересы, французы также закрыли французскую Вест-Индию для основных экспортных товаров США, таких как сахар и хлопок, и ввели тарифы на импорт американского табака. Джефферсон настаивал на уступках. «Если Франция хочет, чтобы мы пили её вино, — настаивал он, — она должна позволить своим островитянам есть наш хлеб».[97] Но барьеров на пути торговли было больше, чем уступок с каждой стороны. У французов не хватало капитала, чтобы предоставить американским купцам кредиты, необходимые для импорта их продукции. Франция отказывалась адаптировать продукты к американским вкусам и не могла производить другие в количестве, необходимом для удовлетворения американского спроса. Несмотря на активные усилия обеих стран, торговля по-прежнему ограничивалась небольшими партиями предметов роскоши, вина и бренди.

Ещё одним препятствием на пути торговли стали так называемые берберские пираты. В течение многих лет североафриканские государства Марокко, Алжир, Тунис и Триполи получали прибыль, грабя европейские корабли, выкупая или обращая в рабство пленных моряков и вымогая у мореплавателей солидную ежегодную плату за безопасный проход через Средиземное море. «В их Коране, — наставлял Адамса и Джефферсона триполитанский дипломат, — написано, что все народы, не признающие их власти, грешны, что их право и обязанность — вести с ними войну, где бы они ни находились, и что каждый [мусульманин], который будет убит в бою, непременно попадёт в рай».[98]

Европейцам обычно было дешевле заплатить, чем покорять пиратов силой. Американцы, будучи частью империи, пользовались защитой Великобритании и получали значительную прибыль, продавая муку, рыбу и древесину в порты Средиземноморья. Джей безуспешно пытался добиться включения в мирный договор положений о защите американских кораблей и моряков. Получив независимость, американцы должны были сами заботиться о себе, а торговле мешали нападения со стороны Берберских государств. В конце 1783 года Марокко и Алжир захватили три корабля и удерживали экипажи для выкупа. «Наши страдания не поддаются ни нашему выражению, ни вашему представлению», — сообщал Джефферсону один из пленников.[99] Конгресс выделил 80 000 долларов на освобождение пленников и покупку договора. Это была большая сумма, учитывая состояние американской казны, но её было недостаточно, чтобы удовлетворить похитителей. Как и европейцы, Адамс считал, что дешевле заплатить, чем воевать. Джефферсон стал «одержим» пиратами, предпочитая «по частям» разделывать это «мелкое разбойничье гнездо».[100] На самом деле у Конгресса не было ни денег, ни желания делать что-либо ещё. Он безрезультатно обращался за средствами к штатам. Дипломату Томасу Барклаю удалось без дани заключить договор с императором Марокко, главным образом потому, что этот правитель недолюбливал британцев. В остальном проблемы со средиземноморской торговлей были оставлены на другой день.

В период Конфедерации новое государство добилось определенных успехов. Небольшие уступки, сделанные некоторыми европейскими государствами, были весьма необычными с точки зрения торговой политики XVIII века.[101] Соединенные Штаты заключили соглашения со Швецией и Пруссией, основанные на либеральных принципах Модельного договора 1776 года. Предприимчивые купцы активно искали новые рынки. В августе 1784 года после шестимесячного плавания «Императрица Китая» стала первым американским кораблем, достигшим порта Кантон, где она обменяла у китайских купцов шкурки и «зелёное золото» — легендарный корень женьшеня, который, как считалось, восстанавливает мужскую силу, — на чай, специи, фарфор и шелк. Плавание принесло прибыль в 25 процентов, а возвращение корабля в Нью-Йорк в мае 1785 года впервые пробудило в американских купцах надежды на захват предположительно богатого китайского рынка. Китайские купцы, поначалу неспособные отличить американцев от англичан, также были воодушевлены перспективой торговли с этими «новыми людьми», увидев на карте размеры новой страны.[102] Американские грузоотправители продолжали совершенствовать тонкое искусство обхода европейских торговых ограничений. Особенно в Вест-Индии они использовали различные хитроумные схемы, чтобы обойти британские приказы, развивая процветающий нелегальный трафик, который не смог остановить даже блестящий молодой морской офицер Горацио Нельсон. В эти годы торговля неуклонно росла, и Соединенные Штаты выходили из депрессии, но торговля так и не достигла тех высот, на которые рассчитывали американцы. Многие лидеры считали, что решение проблемы заключается в усилении федерального правительства, наделенного полномочиями регулировать торговлю и принимать ответные меры против тех стран, которые дискриминировали Соединенные Штаты.

Второй крупной послевоенной проблемой стал выигрыш, который страна получила от Англии по договору 1783 года, — миллионы акров малозаселенной земли между горами Аппалачи и рекой Миссисипи. Этот щедрый дар мгновенно превратил Соединенные Штаты в великую державу, однако установление контроля над ними и управление ими было сопряжено с огромными трудностями. Многие штаты обладали противоречивыми правами на западные земли; полномочия Конгресса были в лучшем случае неопределенными. Коренные американцы, уже вынужденные продвигаться на запад под натиском колониальных поселений, также претендовали на земли на трансаппалачском Западе и были полны решимости бороться за них. Они заручились поддержкой англичан, которые держались за форты, предоставленные Соединенным Штатам по договору 1783 года, и испанцев на Юго-Западе. Проблема осложнилась, когда американцы после обретения независимости хлынули на запад. По одной из оценок, в 1775 году население Кентукки составляло всего 150 человек. Пятнадцать лет спустя оно превышало 73 000 человек. «Семена великого народа ежедневно прорастают за горами», — заметил Джей в 1785 году.[103]

Среди главных достижений правительства Конфедерации — установление федеральной власти над этими землями и создание механизмов для заселения и управления новой территорией. Вопрос о федеральном контроле по сравнению с контролем штатов был решен во время войны, когда штаты уступили свои земельные претензии национальному правительству в качестве условия принятия Статей Конфедерации. В 1780 году Вирджиния предложила, чтобы земли, приобретенные национальным правительством, были «образованы в отдельные республиканские штаты, которые станут членами федерального союза и будут иметь те же права суверенитета, свободы и независимости, что и другие штаты».[104] Опасаясь разрастания малонаселенных и слабых штатов, слабо связанных с Конфедерацией, Конгресс в Северо-Западном ордонансе 1787 года, своём самом важном достижении, поставил заселение и экономическое развитие выше создания штатов. Ордонанс не разрешал немедленного принятия в Союз, но ставил новые поселения в зависимость от «колониальных принципов», как признал виргинец Джеймс Монро. Однако он гарантировал жителям территорий основные права и свободы американских граждан, а в перспективе — принятие в Соединенные Штаты наравне с другими штатами. Она стала средством, с помощью которого территория за Миссисипи была включена в состав Союза.[105]

Одно дело — планировать управление и присоединение этой территории, совсем другое — контролировать её, и здесь правительство Конфедерации преуспело куда меньше. Продолжающееся быстрое заселение Запада и эффективное использование земель требовали защиты от индейцев и европейцев и доступ к рынкам. Правительство не могло обеспечить ни того, ни другого, что способствовало росту недовольства и даже сепаратистских настроений среди поселенцев на западных территориях.

Новая американская нация

Правительство штата и страны сначала решило «проблему» индейцев, устроив массовый захват земель. Американцы рассудили, что, поскольку большинство индейцев перешло на сторону британцев, они проиграли войну, а значит, и свои претензии на западные земли. Штат Нью-Йорк отобрал 5,5 миллиона акров у племени онейда, Пенсильвания — огромный кусок у ирокезов. Федеральные переговорщики отказались от тщательно продуманных ритуалов, которыми были отмечены предыдущие переговоры между предположительно суверенными субъектами, и вместо этого обращались с индейцами как с покоренным народом. Британцы не сообщили индейцам о своих территориальных уступках американцам. Ирокезы прибыли на переговоры в Форт-Стенвикс в октябре 1784 года, полагая, что земли Шести наций принадлежат им. Показывая копии договора 1783 года о передаче территории Соединенным Штатам, федеральные переговорщики сообщили им: «Вы — покоренный народ… Поэтому сейчас мы объявим вам условие, на котором только вы можете быть приняты в мир и под защиту Соединенных Штатов». По договору в Форт-Стенвиксе ирокезы отказались от претензий на страну Огайо.[106] Федеральные агенты заключили аналогичные договоры с чероки на юге и приобрели большинство претензий виандотов, делаваров, оджибва и оттава на Северо-Западе.

Такая жесткая тактика вызвала сопротивление индейцев. Вожди коренных американцев возразили, что, в отличие от англичан, они не потерпели поражения в войне. Они также не давали согласия на заключение договора. Британия не имела «никакого права отдавать Соединенным Штатам Америки свои права или собственность».[107] Такие лидеры, как ирокез Джозеф Брант и крик Александр Макгилливрей, получившие образование в белых школах и знакомые с порядками белых, нашли себе союзников в Британии и Испании. Брант заручился поддержкой британцев, чтобы создать конфедерацию северных индейцев для сопротивления американской экспансии. Крики уже давно считали себя независимой нацией. Они были ошеломлены тем, что британцы отдали их территорию, не посоветовавшись с ними. Макгилливрей попытался объединить криков в единую нацию, чтобы отстоять свою независимость перед Соединенными Штатами. В договоре, заключенном в 1784 году в Пенсаколе, он добился от испанцев признания независимости криков и обещания предоставить им оружие и порох. В течение следующих трех лет воины криков оттесняли поселенцев на западные земли в Джорджии и Теннесси.[108] К концу 1780-х годов Соединенные Штаты столкнулись с полномасштабной индейской войной на западной границе.

Угроза войны подтолкнула Конгресс к прагматичному переходу от политики конфронтации к более справедливому обращению с индейцами. Американцы также были чувствительны к своей исторической репутации. Уверенные в том, что они являются избранным народом, создающим новую форму правления и устанавливающим более высокие стандарты поведения среди наций, они опасались, что если они не будут относиться к коренным американцам справедливо, то, как выразился военный министр Генри Нокс, «незаинтересованная часть человечества и потомки будут склонны объединить усилия нашего Проведения и усилия испанцев в Мексике и Перу».[109] Американские переговорщики вернулись к ритуалам и обычаям туземцев на переговорах, признали, что британцы не имели права отдавать индейские земли, и даже предложили выплатить индейцам компенсацию за территории, захваченные по предыдущим договорам. Северо-Западный ордонанс предусматривал, что с индейцами следует обращаться «максимально добросовестно» и что «их земли и собственность никогда не должны отбираться у них без их согласия».[110] Под руководством Нокса лидеры Конфедерации также стремились американизировать туземцев, наделив их благами «цивилизации» и в конечном итоге вписав их в американское общество. Цель была та же, но методы изменились, чтобы успокоить совесть Америки и сохранить её репутацию. Новый подход породил политику, которой будут следовать в будущем. Но он не решал насущной проблемы подавления сопротивления индейцев.

Не менее серьёзные угрозы исходили от британцев и испанцев, и неспособность Конфедерации эффективно справиться с этими проблемами послужила одним из самых убедительных аргументов в пользу создания более сильного национального правительства. На Северо-Западе британцы отказались эвакуировать ряд пограничных постов в Детройте, Ниагаре и других пунктах вдоль Великих озер и использовали своё присутствие на территории, переданной Соединенным Штатам по договору, чтобы поддержать сопротивление индейцев американскому заселению Северо-Запада. Британские дипломаты настаивали на том, что они не выполнили свои договорные обязательства, поскольку Соединенные Штаты не выполнили положения, касающиеся выплаты долгов британским кредиторам и компенсации за имущество лоялистов, конфискованное во время войны. На самом деле Британия отказывалась освобождать посты в соответствии с политикой, намеренно используя положение договора, призывающее покинуть их «со всей удобной скоростью», в качестве обоснования для того, чтобы получить максимальную прибыль от прибыльной торговли пушниной. Однако всякий раз, когда американцы протестовали против сохранения постов, британские чиновники в ответ выдвигали обвинения в несоблюдении их собственных требований.

Основные американские посты, удерживаемые британцами после 1783 г.

Правительство Конфедерации не могло выгнать британцев со своей территории. Переговоры ничего не дали; оно не могло заставить их уйти. Джей изо всех сил старался удовлетворить возражения британцев, но в вопросах долгов и обращения с лоялистами реальная власть оставалась за штатами. Они не были склонны выполнять, а в некоторых случаях активно препятствовали выполнению туманных обещаний, данных кредиторам и лоялистам. Соединенные Штаты также искали поддержки у Франции. Озабоченный обязательствами США по союзу 1778 года, Джей поначалу изучал возможности выхода из него, но был проинформирован, что «те, кто однажды был союзником Франции, остаются её союзниками всегда».[111] Не сумев освободиться от союза, он попытался использовать его, обратившись за поддержкой к Франции, чтобы заставить Британию соблюдать свои договорные обязательства. Франция отказалась вмешиваться в англо-американские дела. В любом случае, политика Франции после революции заключалась в том, чтобы «Соединенные Штаты оставались в своём нынешнем состоянии» и не «приобретали силу и власть», которой «вероятно, было бы очень легко злоупотреблять».[112] Некоторые французские чиновники, в том числе министр Соединенных Штатов граф де Мустье, вынашивали амбициозный план восстановления французской империи в Северной Америке.

С Испанией у Соединенных Штатов дела обстояли ещё хуже. Из всех европейских государств Испания больше всех подвергалась угрозе со стороны новой нации и поэтому была наиболее враждебна. Угасающая держава, Испания была не в состоянии защитить свои некогда гордые империи в Северной и Южной Америке. Особенно её беспокоили американцы, чья неугомонная энергия и экспансионистские настроения ставили под угрозу её слабо защищенные колонии на юго-западе. Испания стремилась как можно плотнее прижать к себе Соединенные Штаты с помощью договора или военной силы. Она отказалась признать Миссисипи западной границей Соединенных Штатов и оспорила южную границу, установленную США и Великобританией в 1783 году. Она отвергла американские притязания на свободное судоходство по Миссисипи от её верховьев до моря, что нанесло сокрушительный удар по экономической жизнеспособности расширяющихся поселений на Юго-Западе. Испанские чиновники также заключали договоры с индейцами Юго-Запада и снабжали их оружием, чтобы те сопротивлялись американским поселениям. Они вступили в сговор с западными поселенцами и такими негодяями, как печально известный Джеймс Уилкинсон, чтобы способствовать отделению от Соединенных Штатов. После визита в 1784 году Джордж Вашингтон сообщил, что «западные поселенцы стоят как на шарнире; одно прикосновение пера может повернуть их в любую сторону».[113]

В 1785 году Джей и специальный посланник Испании дон Диего де Гардоки отправились на поиски решения этих разногласий. Опасаясь, что быстрый рост населения на американском Западе может угрожать её владениям, Испания стремилась заключить договор как защиту от расширяющихся Соединенных Штатов. Для достижения своей цели она надеялась использовать недоверие северо-востока к Западу.[114] Правительство уполномочило Гардоки принять границу Восточной Флориды, указанную в англо-американском договоре 1783 года, но отклонить 31° северной широты для Западной Флориды. Он должен был настаивать на «исключительном праве» Испании на судоходство по Миссисипи и добиваться проведения западной границы для Соединенных Штатов к востоку от этой реки, а в некоторых районах и к северу от реки Огайо.[115] В обмен на согласие с основными требованиями Испании он мог предложить торговый договор и союз, гарантирующий владения обеих наций в Северной Америке. С другой стороны, комитет Конгресса сообщил Джею, что приемлемый договор должен включать полный доступ к Миссисипи и границы, установленные в мирном соглашении 1783 года. Секретарю была предоставлена определенная свобода действий в отношении границ, но он не мог заключить никакого соглашения без консультации с Конгрессом.

Переговоры Джея и Гардоки проходили в Соединенных Штатах, длились более года и в итоге привели к заключению сделки. Гардоки впервые встретился с Джеем в Испании. Считая его эгоцентричным, «решившимся нажить состояние» и, что самое главное, доминирующим над своей светской женой, испанский посланник пришёл к выводу, что «немного управления» и «несколько своевременных подарков» смогут покорить миссис Джей и, следовательно, её мужа. «Несмотря на свой возраст, я веду себя как галантный человек, — весело сообщал он Мадриду, — и сопровождаю мадам на официальные увеселения и танцы, потому что ей это нравится».[116] В лучших традициях европейской дипломатии он также преподнес Джею в подарок красивую испанскую лошадь, которую секретарь принял только с одобрения Конгресса.

Такие внеклассные мероприятия не могли преодолеть противостояние по Миссисипи. Как и надеялась Испания, Джей в конце концов пришёл к выводу, что Гардоки не уступит в этом вопросе, и принял решение о «целесообразности» отказа США от доступа к реке на двадцать пять лет. Взамен Испания предоставит Соединенным Штатам щедрый торговый договор, а две страны будут гарантировать друг другу североамериканские территории. Джей не стал обсуждать условия с Конгрессом, как ему было предписано — ещё одно проявление его независимого мышления, — хотя и проконсультировался с отдельными законодателями. Отрицательный ответ виргинца Монро, составившего его первоначальные инструкции, не смог его удержать. В мае 1786 года он предложил соглашение Конгрессу.

Предложение Джея обнажило острые секционные противоречия и вызвало открытые разговоры об отделении. Бывший испанофоб настаивал на том, что, поскольку Испания — единственная европейская держава, готовая к переговорам, Соединенные Штаты должны заключить соглашение. Он отстаивал условия, ссылаясь на коммерческие выгоды: полная взаимность; учреждение консульств; обязательство Испании покупать определенные американские товары за столь необходимую твёрдую валюту; полный доступ к портам метрополии. «Мы многое получаем, ничем не жертвуем и ни от чего не отказываемся», — утверждал он. Уступка по Миссисипи «в настоящее время не имеет большого значения», добавил он, и «отказ от её использования, пока она нам не нужна, не является большой жертвой».[117] Что касается уступки по границе Флориды, то он утверждал, что лучше «уступить несколько акров, чем расстаться в дурном настроении».[118]

Южане считали иначе. Они преуменьшали значение торговых концессий Испании и преувеличивали важность Миссисипи. «Пользование Миссисипи дано природой нашей западной стране, — провозглашал Джеймс Мэдисон из Вирджинии, — и никакая сила на земле не может отнять его у них».[119] Неспособность получить доступ к реке привела бы к расколу Запада от Востока. За горячим противодействием южан скрывалась надежда на то, что присоединение новых штатов под рекой Огайо увеличит их власть в национальном правительстве. Предложение Джея требовало, чтобы они отказались от своих экспансионистских целей в пользу северной торговли. Монро обвинил его в «длинной череде интриг», чтобы добиться одобрения конгресса.[120] Жители Запада поклялись собрать армию в десять тысяч человек, напасть на испанские владения и даже отделиться от Соединенных Штатов.[121] «Сделать нас вассалами безжалостных испанцев — это невыносимая обида», — громогласно заявлял один из представителей.[122] Северные делегаты пытались успокоить своих южных собратьев, выступая за 31-ю параллель в качестве границы Флориды. Но когда семь северных штатов проголосовали за пересмотр инструкций Джея, южане усомнились в жизнеспособности национального правительства. «Если семь штатов могут провести договор… то из этого, конечно, следует, что договор Конфедерации — не более чем веревка с песком, и если не будет создано более эффективное правительство, то Союз должен быть распущен».[123] Для ратификации потребовалось девять штатов, и Джей с неохотой пришёл к выводу, что «договор, неприятный для половины нации, лучше не заключать, поскольку он будет нарушен». Гардоки отправился домой с пустыми руками. Дебаты по поводу несостоявшегося договора привели к самым резким междоусобным разногласиям. Южане начали подозревать, что тупиковая ситуация угрожает единству новой нации.[124]

IV

Зарождающееся ощущение кризиса среди лидеров националистического толка породило в 1786 году настоятельные призывы изменить Статьи Конфедерации или вовсе отказаться от них. Правительство казалось неспособным облегчить коммерческие проблемы нации. Ещё в 1784 году некоторые делегаты рассматривали возможность обратиться к штатам с просьбой предоставить Конгрессу право дискриминировать британский импорт, но отсутствие кворума помешало принятию решения. В начале 1785 года комитет Конгресса предложил внести в Статьи поправку, наделяющую Конгресс полномочиями по регулированию торговли. Предложение обсуждалось, но так и не было одобрено, отчасти из-за страха южан перед коммерческими интересами северян, а также из-за более общей озабоченности расширением федеральной власти.[125] Хотя некоторые регионы начали восстанавливаться после послевоенной депрессии, коммерческие проблемы подкосили такие ключевые отрасли американской экономики, как судостроение и китобойный промысел.[126] Американцы глубоко возмущались тем, что их обижают другие страны, особенно британцы.

Ситуация на Западе казалась националистам не менее угрожающей. Британия демонстративно держалась за форты на Великих озерах и продолжала эксплуатировать торговлю пушниной. От канадской границы до Флориды Соединенные Штаты сталкивались с опасностью индейских войн. В результате нападений индейцев в период с 1783 по 1790 год погибло до 1500 жителей Кентукки. Только в октябре 1786 года погибли двести виргинцев. В том же году семь тысяч криков угрожали Саванне на побережье Джорджии.[127] Национальное правительство справлялось с угрозой индейцев не более эффективно, чем с торговыми проблемами. У него не было ни армии, ни денег на её создание. Неспособность обеспечить доступ к Миссисипи вызывала дополнительные опасения по поводу его слабости. Очевидная готовность Джея выторговать то, что южане считали своим правом по праву рождения, грозила распадом Союза. Кризис 1786 года поставил фундаментальные вопросы о том, обладает ли Конгресс властью и поддержкой для защиты интересов США во враждебном мире, и даже о том, сможет ли он договориться о тех интересах, которые должны быть защищены.[128]

Внешнеполитические соображения подтолкнули националистов к пересмотру формы правления страны. К 1786 году лидеры были глубоко озабочены достоинством, честью и респектабельностью своей страны. Провозглашая свою независимость и завоевывая свободу от Великобритании, американцы остро осознавали, что проводят новый эксперимент по самоуправлению, который может послужить примером для всего остального мира. Слабость их нации перед лицом иностранного унижения ставила под угрозу этот эксперимент, и поэтому с ней было особенно трудно смириться. Поэтому националисты пришли к выводу, что у них должно быть достаточно сильное правительство, чтобы пользоваться уважением за рубежом. Адамс настаивал на том, что пока национальное правительство не сможет помешать штатам подорвать договор 1783 года, переговоры с Англией будут невозможны. «Из всех наций на земле, — протестовал Джефферсон из Парижа, — англичане требуют к себе самого благородного отношения. Они требуют, чтобы им дали пинка, чтобы они научились хорошим манерам». Молодой нью-йоркский фанатик Александр Гамильтон сетовал, что нация находится «почти на последней стадии национального унижения».[129] «Является ли респектабельность в глазах иностранных держав защитой от иностранных посягательств?» — спрашивал он позже в «Федералистских бумагах». «Имбецильность нашего правительства запрещает им вести с нами дела», — ответил он.[130]

В течение следующих двух лет националисты воплощали свои опасения в действия. В январе 1786 года Вирджиния предложила провести в Аннаполисе (штат Мэриленд) съезд для решения коммерческих вопросов. Только пять штатов прислали своих представителей — по иронии судьбы, принимающий штат не был одним из них, — но Гамильтон использовал эту встречу, чтобы расширить дискуссию на другие слабые места федеральной системы. В резолюции, принятой в сентябре в Аннаполисе, состояние союза описывалось как «деликатное и критическое», а штаты призывались направить делегатов на другую встречу в Филадельфии, чтобы «вывести такие дополнительные положения, которые окажутся необходимыми для того, чтобы сделать конституцию федерального правительства адекватной потребностям Союза».[131] Конгресс одобрил проект, ограничившись пересмотром Статей Конфедерации.

Восстание налогоплательщиков в западном Массачусетсе под предводительством ветерана революционной войны Дэниела Шейса как раз в тот момент, когда представители готовились к поездке в Филадельфию, послужило ещё одним толчком для националистического дела. Военные силы штата, собранные по этому случаю, легко подавили восстание, но эти события утвердили в умах националистов и собственников страх перед хаосом и даже распадом Союза. Восстание Шейса имело и внешнеполитические последствия, поскольку повстанцы, по некоторым данным, обсуждали с британцами возможность выхода из состава Союза.[132] Оно укрепило веру в необходимость сильного национального правительства, которое могло бы регулировать деятельность ополчения, поддерживать порядок и удерживать Союз. «Мы быстро приближаемся к анархии и смятению», — предупредил Вашингтон Мэдисона в ноябре 1786 года.[133]

Страх перед анархией, хотя и преувеличенный, был широко распространен и имел международные последствия. Джефферсон в Париже беспокоился, что признаки хаоса ослабят Соединенные Штаты в глазах европейцев, симпатизирующих революции. Он и другие американцы также рассматривали события внутри страны с точки зрения того, что происходило в Европе. «Раздел» мятежной Польши внешними державами и тяжелое положение зарождающейся Голландской республики, разделенной внутри и подвергавшейся угрозам изнутри и извне, постоянно напоминали о хрупкости американского эксперимента.[134] Националисты рассматривали Американскую революцию как «новую главу в праве наций» и часто утешали себя тем, что их республика «не подвержена дикой враждебности Старого Света». К 1786 году они опасались, что независимость отдельных штатов может привести к европеизации Америки, её распаду на ссорящиеся образования, напоминающие европейскую государственную систему. Такое состояние может привести к европейской интервенции или повторному установлению деспотии. Действительно, восстание Шейса и сепаратистские настроения в Вермонте казались некоторым националистам «преследующей лошадью для контрреволюционного заговора».[135]

Конституционный конвент заседал в Филадельфии с 25 мая по 17 сентября 1787 года. Джефферсон назвал его «собранием полубогов». Французский дипломат согласился, что «мы никогда не видели, даже в Европе, собрания, более уважаемого за таланты, знания, бескорыстие и патриотизм тех, кто в него входит».[136] В 1787 году король Пруссии предпринял военную интервенцию, чтобы подавить восстание в Нидерландах и восстановить монархию. Призрак несчастья Голландии омрачал встречу в Филадельфии до самого её окончания.[137] В дискуссиях доминировали националисты, но споры часто были жаркими. Критические разногласия между большими и малыми штатами по поводу представительства в законодательном органе были разрешены «Великим компромиссом», который предусматривал равное представительство в верхней палате, Сенате, и пропорциональное представительство в Палате представителей. Конституция также предусматривала избрание президента каждые четыре года и создание федеральной судебной системы.

Вопросы внешней политики сыграли важную роль в созыве конвента и будут важны в ходе его работы. Фундаментальный вопрос о полномочиях в области внешней политики, которые должны быть закреплены за каждой ветвью власти, создал двусмысленность, которая с тех пор не дает покоя республике. По одному вопросу — коммерции — дебатов было мало. Во времена Конфедерации штаты не могли договориться о единой торговой политике. Другие страны использовали эти различия в своих интересах. Необходимость единой федеральной политики «так часто повторялась и обсуждалась, — заметила одна нью-йоркская газета, — что вся эта тема кажется изношенной до дыр».[138] Необходимость федеральных полномочий по регулированию торговли была главной причиной созыва конвента. Все планы, предложенные в Филадельфии, наделяли национальное правительство такими полномочиями. Комитет по деталям возлагал на Конгресс «исключительные полномочия по регулированию торговли и взиманию пошлин». Некоторые нервные штаты Глубокого Юга настаивали на одобрении торгового законодательства двумя третями голосов. Мэдисон возглавил оппозицию, утверждая, что «мы закладываем фундамент великой империи» и должны «придерживаться постоянного взгляда на этот вопрос». Главным вопросом, настаивал он, была «необходимость обеспечения Вест-Индской торговли для этой страны». Предложение было отклонено, но южане добились уступок в виде положений, запрещающих любое вмешательство в работорговлю до 1808 года и запрещающих экспортные пошлины.[139]

Несколько ветвей власти разделили полномочия по другим ключевым вопросам внешней политики, таким как заключение договоров и дипломатические назначения. В начале съезда делегаты в целом согласились с тем, что Сенат должен в первую очередь отвечать за внешние дела. Естественно, они опасались, что исполнительная власть, обладающая слишком большими полномочиями, может повторить монархию, от которой они только что сбежали. Если президентские полномочия распространятся на войну и мир, предупреждал житель Южной Каролины Чарльз Пинкни, это «превратит исполнительную власть в монархию наихудшего типа, к тому же выборную».[140] Поскольку Конгресс обладал исполнительными полномочиями в соответствии со Статьями, многим делегатам казалось естественным оставить их на прежнем уровне. Меньший по численности Сенат, состоящий из более опытных и, предположительно, более мудрых членов, лучше справится с вопросами внешней политики, чем всенародно избранная Палата представителей. Поэтому в конце обсуждения, когда такие вопросы были наконец рассмотрены, полномочия по заключению договоров и назначению дипломатов были переданы Сенату.

В конечном итоге такие полномочия были переданы исполнительной власти. Некоторые делегаты считали, что президент может выступать в качестве сдерживающего фактора для Сената и лучше служить «генеральным хранителем национальных интересов».[141] Другие считали, что один человек может действовать более эффективно, чем большой законодательный орган, и сохранять секретность, которая иногда необходима при решении вопросов внешней политики на сайте. Крупные штаты возражали против того, что Руфус Кинг из Нью-Йорка назвал «порочным принципом представительства», который уравнивал их с малыми. Другим не нравилось, что сенаторы избирались законодательными собраниями штатов. Поэтому Мэдисон настаивал на том, чтобы президент действовал в этих вопросах по «совету и согласию» сената. Наиболее спорным было предложение о необходимости утверждения договоров двумя третями голосов. Крупные государства возражали, что меньшинство мелких штатов может заблокировать договор. Мэдисон попытался упростить процедуру утверждения мирных договоров, требуя простого большинства, но положение о двух третях голосов осталось в силе, дав меньшинству мощное оружие, которое в будущем будет часто использоваться.[142]

Положение Конституции, вызвавшее наибольшие споры, — полномочия на ведение войны — было разделено подобным образом, но, по иронии судьбы, похоже, не вызвало особых дискуссий в Филадельфии. Некоторые делегаты предпочли отдать это право президенту. Другие, что неудивительно, опасались предоставлять такую власть одному человеку, предлагая оставить её законодательному органу и даже Сенату. Отражая дух компромисса, царивший на заседаниях, Мэдисон призвал наделить президента как главнокомандующего полномочиями «отражать внезапные нападения», когда Конгресс не может принять меры, но при этом наделить Конгресс полномочиями объявлять войну. Этот двусмысленный компромисс оставлял президенту возможность применять военную силу, не добиваясь объявления войны, — один из самых настойчивых и сложных вопросов, возникших в связи с принятием Конституции.

Представление документа штатам для ратификации вызвало бурные дебаты, и центральное место в них заняла внешняя политика. По сути, дебаты о Конституции стали первыми в череде постоянных споров о целях внешней политики США и надлежащей роли страны в мире. Националисты, проницательно называвшие себя федералистами, настаивали на том, что слабости, столь вопиюще проявившиеся в Статьях Конфедерации, должны быть исправлены, если Соединенные Штаты хотят выжить и процветать во враждебном мире. Те, кого стали называть антифедералистами, преуменьшали внешние опасности и предупреждали об угрозе американским свободам со стороны более мощного национального правительства и более активного участия в мировых делах.

Федералисты повсюду видели признаки национального упадка.[143] Иностранные войска оставались на территории Америки; корабли в её портах ходили под чужими флагами, в то время как американские суда гнили у причалов. Конгресс не мог обеспечить соблюдение договоров. Неоплаченные долги подрывали кредит США за рубежом. Отсутствие уважения, с которым относились к нации, было самым убедительным признаком слабости США. «Во время заключения мира… Америка занимала самое высокое положение среди держав земли, — сетовал житель Пенсильвании, — но как пали могучие! Мы опозорили себя за границей и разорили дома».[144] Слабость нации сделала её «добычей народов земли», — заявлял защитник Конституции. «Что может помешать алжирскому пирату высадиться на вашем побережье и увести ваших граждан в рабство?» — с явной гиперболой вопрошал житель Северной Каролины. «У вас нет ни одного военного шлюпа».[145] Федералисты настаивали на том, что процветание страны зависит от процветания торговли и, следовательно, от доступа к внешним рынкам. Они хотели, чтобы Соединенные Штаты заняли достойное место среди великих наций мира. Конституция, укрепляющая национальную мощь, позволила бы стране решать важнейшие внешнеполитические проблемы и пользоваться уважением за рубежом. Она «подняла бы нас с той низшей степени презрения, в которую мы сейчас погружены», — провозглашала одна из газет Массачусетса, — «на почетное и, следовательно, равное место среди наций».[146] Некоторые федералисты даже отстаивали Конституцию как «вдохновляющий инструмент для Старого Света», необходимое средство для распространения на другие страны американской модели республиканского союза.[147]

Антифедералисты придерживались более оптимистичного взгляда на состояние нации и более ограниченного представления о её роли в мире. Они обвиняли своих противников в стремлении запугать народ, придумывая «воображаемые опасности», и в чрезмерных обещаниях преимуществ новой конституции. Предвосхищая аргументы, которые будут звучать во всех будущих внешнеполитических дебатах, они утверждали, что Соединенные Штаты благодаря своей удаленности от Европы и барьеру, создаваемому Атлантическим океаном, обладают беспрецедентной безопасностью. Если бы какая-нибудь европейская страна имела глупость напасть, она бы сражалась в невыгодном положении. Из-за европейского баланса сил другие страны пришли бы на помощь Америке. Соединенные Штаты могли наилучшим образом использовать своё географическое преимущество, сосредоточившись на проблемах внутри страны и предоставив миру «пример великого народа, который в своих гражданских институтах ставит главной целью достижение добродетели и счастья между собой».[148] Она не должна стремиться влиять на европейскую политику или вмешиваться в споры за пределами своих границ. Южные антифедералисты ставили под сомнение саму Конституцию. Они опасались, что передача почти большинству полномочий по регулированию торговли принесёт выгоду северным купцам за их счет. Противники из всех регионов выражали беспокойство по поводу предоставления Конгрессу неограниченных полномочий по налогообложению. Постоянная армия станет экономическим бременем для граждан, предупреждал один из жителей Виргинии; она «рано или поздно должна установить тиранию, не уступающую триумвирату… Рима».[149]

Ратификация проходила с декабря 1787 года по лето 1788 года. Руководители конвента приняли мудрое решение не представлять документ Конгрессу или законодательным органам штатов, а обратиться к конвентам штатов, созданным специально для этой цели. Из соображений целесообразности они отправили проект конституции в Конгресс осенью 1787 года. Этот орган, который вскоре должен был прекратить своё существование, одобрил его передачу штатам. Во многих штатах обсуждение вызвало бешеное политическое маневрирование и ожесточенные споры. Вирджиния и Нью-Йорк сыграли решающую роль, и их одобрение укрепило Союз, хотя Нью-Йорк одобрил Конституцию уже после того, как её ратифицировали необходимые девять штатов, и она вступила в силу. Более всего одобрения добились авторы Конституции, которые обязались добавить в неё Билль о правах. Новая конституция «была вырвана у неохотно идущей нации в силу острой необходимости», — без преувеличения заключил молодой дипломат Джон Куинси Адамс.[150]

Какими бы ни были её двусмысленности и недостатки, Конституция исправила самые вопиющие недостатки Статей Конфедерации в сфере иностранных дел. Она наделила новое национальное правительство четкими полномочиями по решению вопросов торговли и внешней политики, а также ответственностью за защиту безопасности страны и продвижение её глобальных интересов. Эти изменения произошли слишком быстро. В 1789 году во Франции произошла революция. Спустя три года в Европе началась война, которая бросила Соединенным Штатам вызов, не уступающий революции и её последствиям.

2. «Никто не может заставить нас бояться»:

Новая Республика во враждебном мире, 1789–1801 гг.

Высказывания Джорджа Вашингтона в 1796 году о том, что Соединенные Штаты будут настолько могущественными, что никто не сможет «заставить нас бояться», отражают страх, охвативший нацию в неспокойные 1790-е годы — время страшных угроз извне и ожесточенных разногласий внутри страны. Они также выражали видение первого президента об американской империи, неуязвимой для подобных опасностей. Если Соединенным Штатам удастся избежать войны в течение целого поколения, рассуждал он, то рост населения и ресурсов в сочетании с выгодным географическим положением позволит им «в справедливом случае бросить вызов любой державе на земле».[151] Вашингтон и его преемник Джон Адамс создали важные прецеденты в управлении внешней политикой и политикой национальной безопасности. Примирившись на пороге войны, они сумели предотвратить военные действия и вырвать важные уступки у Англии и Франции. Они укрепили контроль над западными территориями, полученными по мирному договору с Великобританией в 1783 году, заложив прочный фундамент для того, что Вашингтон назвал «будущим величием этой поднимающейся империи».[152] Проводимая федералистами внешняя политика США в значительной степени сформировала институты и политическую культуру новой нации. Благодаря искусной дипломатии и большой удаче Соединенные Штаты вышли из бурного десятилетия гораздо более сильными, чем в начале.

I

В первые годы действия новой Конституции Соединенные Штаты столкнулись с проблемами во внешних отношениях, не имевшими аналогов по серьезности до середины XX века. В 1792 году в Европе разразилась война, которая на протяжении более чем двух десятилетий ввергала большую часть мира в ожесточенную идеологическую и военную борьбу. Американцы согласились с первым принципом внешней политики, что они должны оставаться в стороне от таких войн, но нейтралитет давал мало убежища. Европа «всячески вторгалась в Америку, — писал историк Лоуренс Каплан, — внушая страх перед повторным завоеванием со стороны материнской страны, предлагая возможности на малозаселенных приграничных территориях, вызывая неуверенность в союзе с великой державой».[153] Новое государство зависело от торговли с Европой. Основные воюющие стороны пытались использовать Соединенные Штаты в качестве инструмента своих грандиозных стратегий и соблюдали их нейтралитет только в случае необходимости. Война также вызвала глубокие разногласия внутри Соединенных Штатов, а внутренние распри, в свою очередь, угрожали способности Америки оставаться беспристрастной по отношению к воюющим сторонам. Заявляя о своём нейтралитете, Соединенные Штаты также не стремились оградить себя от конфликта. Скорее, как и малые государства на протяжении всей истории, они стремились использовать соперничество великих держав в своих интересах. Иногда нахальная и самоуверенная в своём поведении по отношению к внешнему миру, напористая в отстаивании своих прав и агрессивная в достижении своих целей, нация на протяжении 1790-х годов постоянно оказывалась втянутой в конфликт. Временами казалось, что на карту поставлено само её выживание.

В 1789 году Соединенные Штаты оставались слабыми и уязвимыми. Когда Вашингтон вступил в должность, под его руководством проживало менее четырех миллионов человек, большинство из которых было сосредоточено на Атлантическом побережье. Соединенные Штаты претендовали на огромную территорию на Западе, и в период Конфедерации поселение быстро расширялось, но Испания все ещё блокировала доступ к реке Миссисипи. Изолированные пограничные общины имели лишь слабые связи с федеральным союзом. Британские и испанские агенты интриговали, пытаясь оторвать их от Соединенных Штатов, и в то же время подстрекали индейцев к сопротивлению американской экспансии. В экономическом плане Соединенные Штаты оставались в квазиколониальном статусе, как производитель сырья, зависящий от европейских кредитов, рынков и промышленных товаров. Вашингтон и некоторые его советники считали, что военная мощь необходима для поддержания власти нового правительства, сохранения внутреннего порядка и поддержки дипломатии страны. Но их усилиям по созданию военного ведомства мешали финансы и антимилитаристские традиции, глубоко укоренившиеся в колониальную эпоху. Накануне войны в Европе у Соединенных Штатов не было военно-морского флота. Регулярная армия насчитывала менее пятисот человек.

Конституция, по крайней мере, частично исправила структурные недостатки, которые мешали Конфедерации проводить внешнюю политику. Она наделила центральное правительство полномочиями по регулированию торговли и отношений с другими государствами. Хотя полномочия были несколько неоднозначно разделены между исполнительной и законодательной ветвями власти, Вашингтон с уверенностью установил принцип президентского руководства внешней политикой.

Первый президент создал Государственный департамент для повседневного управления иностранными отношениями, а также внутренними делами, не входящими в компетенцию Военного и Казначейского департаментов. Его соотечественник, виргинец Томас Джефферсон, занял пост секретаря, которому помогал штат из четырех человек с годовым бюджетом в 8000 долларов (включая его зарплату). Другие члены кабинета, особенно военные секретари и секретари казначейства, неизбежно вмешивались во внешнюю политику. Вашингтон взял за правило выносить важные вопросы на рассмотрение всего кабинета, решая их самостоятельно в тех случаях, когда возникали серьёзные разногласия. В соответствии с идеалами республиканской простоты и в целях экономии средств администрация не назначала никого на должность посла. «Возможно, это „обычай старого мира“, — сообщил Джефферсон императору Марокко, — но не наш».[154] «Иностранная служба» состояла из министра во Франции, поверенных в делах в Англии, Испании и Португалии, а также агента в Амстердаме. В 1790 году Соединенные Штаты открыли своё первое консульство в Бордо, который был основным источником оружия, боеприпасов и вина во время революции. В том же году они назначили двенадцать консулов, а также назначили шесть иностранцев вице-консулами, поскольку не было достаточно квалифицированных американцев, чтобы занять эти должности.[155]

Острое осознание нынешней слабости нации ни в коем случае не омрачало видения её будущего величия. Новое правительство сформулировало амбициозные цели и упорно их преследовало. Осознавая необычайное плодородие земли и продуктивность людей и рассматривая торговлю как естественную основу национального богатства и могущества, американские лидеры энергично работали над разрушением барьеров, которые не позволяли новой нации выйти на зарубежные рынки. Они быстро установили контроль над Западом, простирающимся через Аппалачи, поощряя эмиграцию и используя дипломатическое давление и военную силу для уничтожения коренных американцев и иностранцев, стоявших на их пути. Даже в зачаточном состоянии Соединенные Штаты смотрели за пределы существующих границ, бросая жадные взгляды на испанские Флориду и Луизиану (и даже на британскую Канаду). Понимая, что со временем беспокойное население, которое удваивалось каждые двадцать два года, даст им преимущество перед иностранными претендентами, администрация Вашингтона смирилась с необходимостью набраться терпения. Но она готовилась к будущему, поощряя заселение спорных территорий. Обосновывая свою жадность доктриной о том, что превосходные институты и идеология дают им право на любую землю, которую они могут использовать, американцы начали думать об империи, простирающейся от Атлантики до Тихого океана задолго до того, как было завершено заселение существующих границ.[156]

Самой насущной проблемой, вставшей перед новым правительством, была угроза войны с индейцами на Западе. Позднее председатель Верховного суда Джон Маршалл напишет, что «положение индейцев по отношению к Соединенным Штатам, пожалуй, не похоже на положение двух других существующих народов», и столкновение интересов, а также несовместимые концепции суверенитета провоцировали конфликт между ними.[157] Большинство племен, рассеянных по трансаппалачскому Западу, жили в общинных поселениях, но широко кочевали по земле в качестве охотников. Американское пограничное общество, с другой стороны, было основано на сельском хозяйстве, частной собственности и владении землей, и американцам было удобно рассуждать о том, что индейцы пожертвовали своими правами на землю, не используя её должным образом. Индейцы лишь неохотно признали суверенитет США. Все больше понимая, что им не удержать американских поселенцев, они пытались сдержать их на определенных территориях, объединяясь в свободные конфедерации, подписывая договоры с Соединенными Штатами, обращаясь за помощью к Британии или Испании или нападая на незащищенные пограничные поселения. Следуя прецедентам, созданным колониальными правительствами, Соединенные Штаты косвенно предоставили индейцам определенный суверенитет и наделили их статусом независимых наций путем переговоров, изобиловавших тщательно продуманными церемониями, и подписания договоров. Чтобы утвердить федеральную власть в делах индейцев над штатами, администрация Вашингтона поступила бы аналогичным образом. Однако с самого своего рождения Соединенные Штаты настойчиво и противоречиво утверждали, что индейцы находятся под их суверенитетом и что дела индейцев являются их внутренним делом. Различные земельные ордонансы, принятые Конфедерацией, предполагали суверенитет США на Западе и были направлены на обеспечение упорядоченного и мирного заселения. Однако наплыв поселенцев и их постоянное вторжение на индейские земли провоцировали ответные нападения и упреждающие удары.

Администрация Вашингтона отчаянно пыталась избежать войны. Имея ограниченные средства в казне и не имея армии, младенческое правительство с болью осознавало, что не может позволить себе такую войну и не сможет в ней победить. В это время американцы, проживавшие в более оседлых приморских районах, приняли идею Просвещения о том, что все люди принадлежат к одному виду и способны совершенствоваться. Кроме того, Вашингтон и военный министр Генри Нокс настаивали на том, что Соединенные Штаты, смелый эксперимент в области республиканства, за которым пристально следит весь мир, должны быть верны своим принципам в отношениях с индейцами. В краткосрочной перспективе администрация стремилась предотвратить войну дипломатическими методами, опираясь на договоры, заключенные во времена Конфедерации, чтобы разделить индейцев и поселенцев и добиться дешевой и мирной экспансии. В долгосрочной перспективе Нокс продвигал политику экспансии с честью, которая предоставила бы индейцам блага американской цивилизации в обмен на их земли — форма умиротворения через декультурацию и ассимиляцию.[158]

Дипломатия Вашингтона достигла краткосрочных результатов на Юго-Западе. Могущественные крики традиционно сохраняли свою независимость, настраивая европейские народы друг против друга. Желая связать автономные группы, из которых состояло племя, в более тесный союз под своим руководством и отбиться от наступающих американских поселенцев, сомнительный полукровка Александр Макгилливрей отправился в Нью-Йорк в 1790 году и среди помпы и церемоний, включая аудиенцию у самого Великого Отца (Вашингтона), договорился о заключении договора. В обмен на три миллиона акров земли Соединенные Штаты признавали независимость криков, обещали защищать их от вторжений своих граждан и согласовывали границы. Невинное на первый взгляд положение давало потенциально мощный инструмент для экспансии с честью. «Чтобы привести народ криков к большей степени цивилизации и сделать их пастухами и земледельцами, а не оставаться в состоянии охотников, — торжественно утверждалось в договоре, — Соединенные Штаты будут время от времени безвозмездно снабжать указанный народ полезными домашними животными и орудиями земледелия».[159] Соединенные Штаты также предоставили аннуитет в размере 1500 долларов. Предоставление таких даров должно было способствовать цивилизации индейцев и, по словам Нокса, иметь «благотворный эффект, поскольку они будут привязаны к интересам Соединенных Штатов».[160] По секретному протоколу Макгилливрей получил контроль над торговлей и стал агентом Соединенных Штатов в звании бригадного генерала и с жалованьем в 1200 долларов.

В краткосрочной перспективе каждая сторона рассматривала договор как успех. Он поднял престиж нового правительства США, переманил криков из Испании и предотвратил конфликт с самым могущественным племенем юго-запада. Казалось, что крики признают свой суверенитет и защитят себя от американских поселенцев, что дало Макгилливрею время для развития единства и силы племени. На самом деле штат Джорджия не соблюдал договор, а Соединенные Штаты не хотели и не могли заставить его это сделать. Границы не были проведены, и поселенцы продолжали вторгаться на земли криков. Чтобы переманить Макгилливрея из Соединенных Штатов, испанские агенты удвоили пенсию, назначенную Вашингтоном. Вождь криков умер в 1793 году, его мечта о союзе осталась нереализованной, а условия на Юго-Западе по-прежнему оставались неурегулированными.[161]

На Северо-Западе ситуация была куда более взрывоопасной. Правительство Конфедерации подписало договоры с индейцами к северу от реки Огайо, но некоторые племена отказались их выполнять, а те, кто выполнил, были недовольны. При поддержке Великобритании индейцы стремились создать буферное государство на Северо-Западе. По мере того как в этот район стекались поселенцы, напряженность нарастала. Жители приграничных районов считали индейцев неполноценными дикарями и расходным материалом и предпочитали уничтожать их, а не умиротворять. В конце концов их мнение возобладало.

Стремясь избежать войны и сохранить честь Америки, администрация Вашингтона уступила давлению земельных спекулянтов и поселенцев в Кентукки и других приграничных районах. Администрация продолжила переговоры с индейцами, но вела их в высокопарной манере, которая делала успех маловероятным: «Это последнее предложение, которое может быть сделано», — предупредил Нокс северо-западные племена. «Если вы не примете его сейчас, ваша судьба будет предрешена навсегда».[162] Более того, подкрепив свою дипломатию силой, администрация ввязалась в войну, которой надеялась избежать. В 1790 году, чтобы «вселить ужас в умы индейцев», Вашингтон и Нокс отправили пятнадцать сотен человек под командованием Джосайи Хармара вглубь современных Огайо и Индианы. Возвращаясь на базу после разграбления индейских деревень у реки Мауми, отряд Хармара попал в засаду и понес большие потери. Чтобы восстановить свой престиж среди собственных граждан и индейцев, с которыми пытались договориться, администрация обострила конфликт в 1791 году, отправив четырнадцать сотен человек под командованием генерала Артура Сент-Клера в индейскую страну к северу от Цинциннати. Небольшое и плохо подготовленное войско Сент-Клера было уничтожено, потеряв девятьсот человек, что было названо худшим поражением американской армии.[163] Накануне войны в Европе положение Соединенных Штатов на Северо-Западе было ещё более шатким, а их престиж подорван.

Военная граница на старом северо-западе, 1778–1817 гг.

Ужасающая реальность восстания рабов в Карибском бассейне и призрак восстания рабов у себя дома ещё больше усилили неуверенность американцев в начале 1790-х годов. Вдохновленные риторикой Французской революции, рабы во французской колонии Сен-Доминго (западная треть острова Испаньола, современное Гаити) восстали против своих хозяев в августе 1791 года. В разгар борьбы сто тысяч чернокожих столкнулись с сорока тысячами белых и мулатов. Ярость, вызванная расовым антагонизмом и наследием рабства, вылилась в необычайно жестокий конфликт. Маршируя в бой под африканскую музыку и развевая знамена с лозунгом СМЕРТЬ ВСЕМ БЕЛЫМ, повстанцы сжигали плантации и расправлялись с семьями плантаторов.[164]

Энтузиазм американцев в отношении революции, конечно, не доходил до насильственного восстания рабов, и они с опасением смотрели на события в Вест-Индии. Торговля с Сен-Домингом имела большое значение: в 1790 году объем экспорта в 3 миллиона долларов более чем в два раза превысил объем экспорта в метрополию. Дружба с Францией также способствовала симпатиям к плантаторам. Некоторые американцы опасались, что Британия может воспользоваться конфликтом на Сен-Домингю, чтобы расширить своё присутствие в регионе. Однако реакция США на революцию была вызвана в основном расовыми страхами. В то время отношение к рабству оставалось довольно гибким, но те, кто выступал за эмансипацию, видели, что она происходит постепенно и мирно. Шок от насильственного восстания на близлежащих островах вызвал опасения, что рабство погрузится в «хаос и негроидность» и, по выражению министра финансов Александра Гамильтона, приведет к «катастрофическим» последствиям. Южане, такие как Джефферсон, питали болезненный страх, что восстание распространится на Соединенные Штаты, вызвав неистовство насилия, которое может закончиться только «истреблением той или иной расы». Законодательные собрания штатов выделили средства на помощь плантаторам Сен-Доминга в подавлении восстания. Расширяя полномочия исполнительной власти, администрация Вашингтона предоставила Франции 726 миллионов долларов на выплату долгов и продала плантаторам оружие.[165]

Эти усилия оказались безуспешными. Победа повстанцев в июне 1793 года вызвала шок на Севере. Потерпевшие поражение французские плантаторы бежали в Соединенные Штаты, принося с собой рассказы о массовых убийствах, которые сеяли панику по всему Югу. В то время как Джефферсон втайне беспокоился о «кровавых сценах», через которые американцы будут «продираться» в будущем, южные штаты ужесточили кодексы для рабов и начали разрабатывать позитивную защиту «своеобразного института».[166] Беспокойство на северо-западной границе превзошло ужас перед восстанием рабов на Юге.

II

Республиканская идеология рассматривала политические партии как деструктивные, даже злые, но партийная политика вторглась во внешнюю политику уже в начале первого срока Вашингтона, и это событие, которое сам президент так и не смог до конца принять и которое на протяжении 1790-х годов существенно влияло на отношения нового правительства с внешним миром и значительно осложняло их. Борьба разворачивалась вокруг динамичных личностей Джефферсона и Гамильтона, но она отражала гораздо более глубокие разногласия в американском обществе. Особый накал она приобрела потому, что её участники с одинаковым пылом разделяли убежденность революционеров в том, что каждый их шаг может определить судьбу новой нации.[167] Кроме того, в новой стране любое решение в области внутренней или внешней политики могло создать долговременный прецедент.[168]

Высокий, с рыхлыми суставами, несколько неуклюжий в манерах и внешности, Джефферсон был воплощением южного дворянства, аристократом по рождению, интеллектуалом по темпераменту, ученым и замкнутым человеком, который ненавидел открытые конфликты, но мог быть яростным соперником. Невысокого роста, рожденный вне брака в Вест-Индии, Гамильтон изо всех сил пытался добиться того социального статуса, который Джефферсон получил по праву рождения. Красивый и обаятельный, обладатель огромного интеллекта и безграничной энергии, он был движим ненасытными амбициями и стремлением к доминированию. Джефферсон представлял преимущественно сельскохозяйственные интересы Юга и Запада. Оптимист по натуре, дитя Просвещения, он верил в народное правительство — по крайней мере, в элитарную форму, практиковавшуюся в Вирджинии, — считал сельское хозяйство и торговлю правильной основой национального богатства и с почти болезненным подозрением относился к северо-восточным денежным группам, процветавшим за счет спекуляций. Для Гамильтона порядок был важнее свободы. Блестящий финансист, он считал, что политическая власть должна принадлежать тем, кто имеет наибольшую долю в обществе. Он примыкал к финансовой элите, которой так не доверял Джефферсон. Спор приобрел глубоко личный характер. Гамильтон считал Джефферсона коварным и интриганом. Джефферсон был оскорблен высокомерием и прозрачными амбициями Гамильтона. Особенно его возмущало, что секретарь казначейства, казалось, прислушивался к мнению Вашингтона.[169] Внешнеполитическая борьба между Гамильтоном и Джефферсоном часто изображается в терминах дихотомии реалист/идеалист: Гамильтон — реалист, скорее европейский, чем американский, холодно-рациональный и остро чувствующий национальные интересы и пределы власти, а Джефферсон — архетипический американский идеалист, стремящийся распространить принципы нации даже ценой, которую он не может себе позволить. Такая конструкция, хотя и полезная, навязывает идеям и практике XVIII века современные рамки отсчета и не отражает всей сложности дипломатии этих двух людей и конфликта между ними.[170]

Оба разделяли долгосрочную цель создания сильной нации, независимой от великих держав Европы, но подходили к ней с совершенно разных точек зрения, отстаивая последовательные системы политической экономии, в которых внешняя и внутренняя политика были неразрывно связаны с резко противоречивыми представлениями о том, какой должна быть Америка. Гамильтон был более терпелив. Он предпочитал построить национальную мощь, а затем «диктовать условия связи между старым миром и новым».[171] Разрабатывая свою систему по образцу английской, он стремился создать сильное правительство и стабильную экономику, которая привлекала бы инвестиционный капитал и способствовала развитию мануфактур. Расширяя внутренний рынок, он надеялся со временем обойти торговые ограничения Британии и даже бросить вызов её господству, но на данный момент он хотел смириться с этим. Его экономическая программа зависела от доходов от торговли с Англией, и он выступал против всего, что угрожало этому. Ужасаясь эксцессам Французской революции, он осуждал «женскую привязанность» Джефферсона к Франции и все чаще видел в Англии бастион стабильных принципов управления. Более точный, чем Джефферсон и Мэдисон, в своей оценке американской слабости и поэтому более охотно шедший на уступки Британии, он стремился к миру с рвением, которое подрывало американскую гордость и честь, и участвовал в махинациях, которые могли подорвать американские интересы. Его жажда власти могла быть и безрассудной, и разрушительной.

Глубоко преданные идее совершенствования республиканского триумфа Революции, Джефферсон и его соотечественник Джеймс Мэдисон, интеллектуальная сила республиканства и лидер Палаты представителей, представляли себе молодое, энергичное, преимущественно сельскохозяйственное общество, состоящее из добродетельных фермеров-староверов. Их видение требовало открытия внешних рынков для поглощения продукции американских ферм и расширения на запад, чтобы обеспечить наличие достаточного количества земли для поддержания растущего населения. Британия была главным препятствием на пути их мечтаний — она «сковала нас в оковы и почти уничтожила цель нашей независимости», — заявлял Мэдисон. Тем не менее, они были уверены, что молодая, динамичная Америка сможет одержать победу над Англией, которую они считали безнадежно коррумпированной и в корне прогнившей. Будучи убежденными англофобами, они, исходя из опыта отказа от импорта в революционную эпоху, были уверены, что зависимость от американских товаров первой необходимости заставит Британию прогнуться под экономическим давлением. Они надеялись перенаправить американскую торговлю во Францию. Хотя в теории они были приверженцами свободной торговли, они предложили ввести жесткие дискриминационные пошлины, чтобы заставить Британию подписать торговый договор.[172]

Джефферсон и Мэдисон действительно были идеалистами, мечтавшими о мире республик-единомышленников. Они также были интернационалистами с неизменной верой в прогресс, которые принимали, по крайней мере, на данный момент, существующую систему баланса сил и надеялись сделать её более мирной и упорядоченной путем заключения договоров, способствующих развитию свободной торговли и международного права.[173] Джефферсон особенно восхищался Францией и французскими вещами. Он приветствовал Французскую революцию и призывал к более тесным связям с новым правительством. Однако, как заметил один французский дипломат, его симпатия к Франции частично проистекала из его неприязни к Англии, и, в любом случае, американцы были «заклятым врагом всех европейских народов».[174] Кроме того, он был жестким дипломатом, который выступал за то, чтобы разыгрывать европейские державы между собой, добиваясь уступок. Джефферсон и Мэдисон расценили политику Гамильтона как безвольную капитуляцию перед Англией. Они считали министра финансов и его приближенных орудием «британских интересов, стремящихся восстановить монархию в Америке», «огромным невидимым заговором против национального благосостояния».[175] В дипломатии Джефферсон был более независим, чем Гамильтон, и мог проницательно манипулировать, но его приверженность принципам и склонность переоценивать американские силы временами затуманивали его видение и ограничивали его эффективность.

Битва разгорелась с приходом к власти нового правительства. Сначала конфликт разгорелся из-за смелой инициативы Гамильтона по централизации федеральной власти и созданию денежного интереса путем финансирования государственного долга и принятия на себя долгов штатов, но быстро перекинулся на внешние дела. В 1789 году англо-испанский спор по поводу британских поселений, занимавшихся торговлей пушниной в Нутка-Саунд на острове Ванкувер на тихоокеанском северо-западе, грозил войной. Джефферсон призвал США поддержать ту сторону, которая предложит больше взамен. Гамильтон открыто не выражал несогласия. Однако, будучи уверенным, что американским интересам лучше всего послужит союз с Великобританией, он сообщил британскому тайному агенту Джорджу Беквиту (в шифрованных депешах министр финансов именовался № 7), что позиция Джефферсона не отражает политику США. Разногласия стали несущественными, когда угроза войны отступила, но они усилились из-за торговой политики. Джефферсон и Мэдисон настаивали на введении дискриминационных пошлин на британскую торговлю. Гамильтон открыто использовал своё влияние, чтобы заблокировать их принятие в Сенате.[176]

Из-за резких разногласий в собственных советах и, в первую очередь, из-за своей постоянной слабости, новое правительство оказалось не более успешным, чем его предшественник, в решении основных дипломатических проблем страны. В 1792 году Великобритания наконец открыла официальные дипломатические отношения, но Джефферсон не смог добиться заключения торгового соглашения или принудить к выполнению договора 1783 года. Соединенные Штаты на тот момент представляли для Британии относительно незначительную проблему. Довольный существующим положением вещей, Лондон не воспринимал всерьез угрозы Джефферсона о дискриминации, отчасти потому, что британские чиновники правильно предполагали, что экономическая война повредит Америке больше, чем их собственной стране, отчасти из-за частных заверений Гамильтона. В любом случае, напыщенная риторика Джефферсона и его бескомпромиссная позиция на переговорах оставляли мало места для компромисса. Не лучше обстояли дела у госсекретаря с Францией и Испанией. Французское правительство отказалось даже вести переговоры о новом торговом договоре и ввело дискриминационные пошлины на табак и другой американский импорт. Игнорируя слегка завуалированные угрозы Джефферсона о войне, Испания отказалась от коммерческих уступок и не стала обсуждать спорную южную границу и доступ к Миссисипи. Накануне войны в Европе положение Соединенных Штатов выглядело отнюдь не многообещающим.

III

Начавшаяся в 1792 году война открыла заманчивые возможности для достижения давних целей, но создала новые зловещие угрозы для независимости и даже выживания республики. Войны Французской революции и Наполеона разительно отличались от шахматных поединков эпохи ограниченных войн. Французская революция привнесла идеологию и национализм в традиционную борьбу за власть в Европе, сделав конфликт более интенсивным и всепоглощающим. Объявив войну Австрии в августе 1792 года, Франция начала крестовый поход, чтобы сохранить революционные принципы у себя дома и распространить их на весь европейский континент. Встревоженная событиями в Европе, Англия в феврале 1793 года присоединилась к континентальным союзникам, чтобы блокировать распространение французской власти и заражающее влияние французского радикализма. Монархические войны уступили место войнам наций, ограниченная война — тотальной. Воюющие стороны мобилизовали все своё население, чтобы не просто победить, а уничтожить своих врагов, создавая массовые армии, которые сражались с новым патриотическим рвением. Конфликт распространился по всему миру. Британия, как всегда, стремилась задушить своего противника, контролируя моря. Как и в предыдущих имперских конфликтах, колонии стали неотъемлемой частью грандиозных стратегий воюющих сторон. Война распространилась на Средиземноморье, Южную Азию и Западное полушарие.[177]

Войны новой жестокости и масштаба оставляли Соединенным Штатам мало шансов на безопасность. Великие державы Европы рассматривали новую нацию не более чем пешку — пусть и потенциально полезную — в своей борьбе за выживание. Считая Соединенные Штаты слабыми и ненадежными, ни одна из них не хотела видеть их в качестве союзника. Каждый из них предпочитал благожелательный нейтралитет, который обеспечивал доступ к военно-морским запасам и продовольствию, судоходство по мере необходимости, а также использование американских портов и территории в качестве баз для торговых рейдов и нападений на вражеские колонии. Они стремились лишить своего врага того, что хотели получить сами. Они открыто презирали желание Америки сохранить торговые связи с обеими сторонами и оградить себя от войны. Они грубо вмешивались в американскую политику и использовали подкуп, запугивание и угрозу применения силы для достижения своих целей.

Американцы уже давно согласились с тем, что им следует воздерживаться от участия в европейских войнах, и в 1793 году положение новой нации было ещё более шатким, что подчеркивало настоятельную необходимость нейтралитета. Кроме того, такие разные люди, как Гамильтон и Джефферсон, могли легко согласиться с тем, что слишком тесная привязанность к одной из держав может привести к потере свободы действий и даже независимости. Чувствуя баланс сил и свою роль в нём, американцы также быстро поняли, что, как и во время революции, они могут использовать европейский конфликт в своих интересах. Они также понимали, что война значительно увеличит спрос на их продукцию и откроет ранее закрытые порты. Будучи нейтральными, Соединенные Штаты смогут торговать со всеми странами, заметил Джефферсон с более чем легким оттенком самодовольства, и «новый мир будет жиреть на глупостях старого».[178] Провозгласить нейтралитет — это одно, а реализовать его — совсем другое. Соединенные Штаты были связаны договором с Францией, а экономическая система Гамильтона — с Британией, что создавало серьёзные угрозы для нейтралитета. Выработка действенной политики была затруднена ещё и тем, что, будучи новым независимым государством, Соединенные Штаты не имели прецедентов для решения возникающих сложных вопросов. Международное право XVIII века в целом поддерживало право нейтралов на торговлю с воюющими сторонами неконтрабандными товарами и неприкосновенность их территории от использования воюющими сторонами в военных целях. Однако это было закреплено только в двусторонних договорах, которые регулярно игнорировались во время кризиса. В рамках общего соглашения о принципах наблюдались значительные расхождения в их применении. Следуя практике малых мореходных стран Северной Европы, Соединенные Штаты трактовали права нейтралитета как можно шире. Британия, напротив, полагалась на морскую мощь как на свой главный военный инструмент и трактовала такие права ограничительно. Не имея торгового флота и завися от нейтральных перевозчиков, французы принимали принципы Америки, когда это было полезно, но когда Соединенные Штаты отклонялись в сторону Британии, они резко реагировали. В отсутствие судов для обеспечения соблюдения международного права и особенно в условиях тотальной войны сила была окончательным арбитром. С 1793 по 1812 год Соединенные Штаты не могли поддерживать нейтралитет, приемлемый для обеих сторон. Что бы они ни делали или от чего бы ни воздерживались, это вызывало репрессии со стороны то одной, то другой воюющей стороны.

Растущие внутренние разногласия также затрудняли проведение политики нейтралитета. Все ещё симпатизируя Франции и видя в войне возможность освободить свою страну от коммерческой зависимости от Британии, Джефферсон убеждал себя, что Соединенные Штаты могут иметь и нейтралитет, и союз с Францией. Гамильтон, все более встревоженный радикализмом Французской революции и более чем когда-либо убежденный в том, что безопасность Америки и его собственная экономическая система требуют дружбы с Британией, склонялся в другую сторону, проявляя величественное безразличие к последствиям для Франции.[179]

Конфликт возник, когда Англия и Франция вступили в войну в 1793 году. В апреле Вашингтон обратился к своему кабинету за советом по поводу опубликования декларации о нейтралитете и более щекотливого вопроса об обязательствах США по союзу 1778 года. Надеясь добиться уступок от Англии, Джефферсон призывал повременить с заявлением о нейтралитете. Гамильтон выступал за немедленное и недвусмысленное заявление, якобы для того, чтобы прояснить позицию Америки, а на самом деле для того, чтобы избежать поводов для конфликта с Лондоном. Французский союз обязывал подписавшие его стороны гарантировать владения друг друга в Западном полушарии и допускать в свои порты каперов и призы, отказывая в таких правах своим врагам. Принятие этих обязательств означало компрометацию нейтралитета США; отказ рисковал вызвать вражду с Францией. Гамильтон выступал за односторонний отказ от союза, утверждая, что смена правительства во Франции делает его недействительным. Джефферсон отстаивал святость договоров, утверждая, что они заключаются нациями, а не правительствами, и не могут быть расторгнуты по прихоти, но им двигало не только желание не обидеть Францию, но и уважение к принципам. С практической точки зрения он утверждал, что Франция не потребует от Соединенных Штатов выполнения своих обязательств, и это предсказание было далеко не верным. В итоге Вашингтон встал на сторону Гамильтона в вопросе о принятии декларации о нейтралитете и на сторону Джефферсона в вопросе о статусе французского альянса — компромисс, который не удовлетворил ни одного из антагонистов, но заложил основу для достаточно беспристрастного нейтралитета.[180]

Франция и её недавно назначенный министр в США Эдмон Шарль Жене с самого начала оспаривали эту политику. Правительство жирондистов было уверено, что люди во всём мире, особенно американцы, разделяют его революционное рвение и помогут его крестовому походу за распространение республиканизма. Жене было поручено заключить с Соединенными Штатами «интимный договор», чтобы «способствовать расширению империи свободы», предлагая «освободить» Испанскую Америку и открыть Миссисипи. В противном случае он должен был действовать самостоятельно, чтобы освободить Канаду, Флориду и Луизиану, и был уполномочен давать американцам поручения участвовать в этом. Он также должен был добиться выплаты аванса в размере 3 миллионов долларов по долгу Америки перед Францией. Пока шли переговоры по этим вопросам, он должен был добиться открытия американских портов для оснащения французских каперов и доставки вражеских призов. Эти инструкции, если бы они были выполнены, сделали бы Соединенные Штаты фактическим союзником Англии.[181] Непригодность нового министра к своей должности превышала его химерные инструкции. Одаренный лингвист и музыкант, красивый, остроумный и обаятельный, он был также яркой и непостоянной личностью, которую уже выгнали из России Екатерины Великой за дипломатические проступки. Воспаленный крестоносным рвением жирондистов, он плохо понимал нацию, при которой был аккредитован, ошибочно полагая, что симпатии народа к Франции влекут за собой готовность рискнуть войной с Англией и что в США, как и в его стране, контроль над внешними отношениями принадлежит законодательным органам.

С момента схода на берег Генет был тем самым пресловутым быком в посудной лавке. Высадившись в Чарльстоне (Южная Каролина), где его широко приветствовали губернатор и местные жители, он заказал четыре капера, которые вскоре привели призы в американские порты. Пышные развлечения, которыми он наслаждался по пути в Филадельфию, подтвердили его уверенность в том, что американцы поддерживают его миссию, и этот вывод был подкреплен ранними встречами с Джефферсоном. Надеясь убедить Жене действовать осторожно, чтобы не дать Гамильтону повода для проведения откровенно антифранцузской политики, государственный секретарь взял министра под свою опеку и откровенно, даже нескромно, говорил о политике США, поощряя иллюзии и пыл француза.

На самом деле две страны шли наперегонки. После долгих и порой ожесточенных дебатов, часто вопреки возражениям Джефферсона, кабинет министров выработал политику нейтралитета, которая трактовала американские обязательства по французскому союзу как можно более узко. Соединенные Штаты отказали Франции в праве снаряжать каперы или продавать вражеские призы в своих портах и приказали освободить уже привезённые призы. Они категорически отвергли предложение Генета о заключении нового торгового договора, а также его просьбу о выплате аванса по долгу и приказали арестовать американцев, завербованных для службы на французских каперах.

Политика США нарушала дух, если не букву, договора о союзе, что давало Генету основания для протеста, но его вопиющее неповиновение американским приказам подрывало его позиции. Он бурно реагировал на официальные заявления Джефферсона, утверждая, что они не отражают волю американского народа. Игнорируя американские инструкции, он заказал капер La Petite Democrate под носом у правительства в Филадельфии и начал организовывать экспедиции для нападения на Луизиану по морю и суше, причём в последней должны были участвовать преимущественно кентуккийцы во главе с героем революционной войны Джорджем Роджерсом Кларком. Вопреки просьбе Джефферсона отложить отплытие корабля и в то время как кабинет министров горячо обсуждал, следует ли насильственно остановить его отплытие, он приказал «Петит Демократ» выйти из зоны досягаемости береговых батарей и в конечном итоге выйти в море. В ответ на неоднократные протесты официальных лиц он пригрозил обратиться к нации через голову её президента.

Действия Жене вызвали полномасштабную и зачастую неприятную дискуссию в стране в целом. Сторонники Франции и её министра обвиняли правительство в пробританских симпатиях и монархических тенденциях, называя их «англоманами» и «монократами». Те, кто защищал правительство, осуждали оппозицию как орудие Франции и радикальных революционеров. Стали вырисовываться очертания политических партий. Джефферсоны стали называться республиканцами, гамильтонианцы — федералистами. Политический диалог был страстным, уличные потасовки не были редкостью, а старые дружеские связи были разорваны. Газеты, поддерживавшие Гамильтона или Джефферсона, а зачастую и поощряемые ими, вели яростную войну, обсуждая основные принципы правления и при этом осыпая обзывательствами и клеветой, от которых не был застрахован даже полубог Вашингтон. Дискуссии в кабинете министров отражали все более ожесточенное настроение нации, провоцируя измученного и тонкокожего президента (первого из многих обладателей этой должности) на взрывы, что «ей-богу, он предпочел бы быть в могиле, чем в своём нынешнем положении».[182]

Дело Генета закончилось антиклимаксом и иронией. К июлю 1793 года администрация была вынуждена просить об его отзыве, и даже Джефферсон согласился с тем, что назначение было «катастрофическим», и признался Мэдисону, что видит «необходимость покинуть обломки, которые не могут не потопить всех, кто за них держится».[183] Гамильтон и Нокс стремились сделать это таким образом, чтобы дискредитировать французского министра и его американских сторонников. Вашингтон мудро встал на сторону Джефферсона, стремясь сделать это так, чтобы не вызвать отторжения у Франции. К тому времени, когда Соединенные Штаты потребовали его отзыва, жирондистов сменили якобинцы, которые, хотя и были более радикальны внутри страны, не разделяли рвения своих предшественников к глобальному крестовому походу. Терпя катастрофические поражения на суше и на море и отчаянно нуждаясь в американском продовольствии, новое правительство с готовностью согласилось, осудив «легкомыслие» Жене. В одном из причудливых поворотов, характерных для политики Французской революции, оно обвинило его в соучастии в английском заговоре. Если бы он вернулся домой, его, скорее всего, гильотинировали бы. Зная, что его ждет, Жене попросил и в качестве гуманитарного жеста получил убежище в Соединенных Штатах.[184] Он прожил свою жизнь джентльменом-фермером и неудачливым ученым-любителем в Нью-Йорке, став американским гражданином в 1804 году и женившись на дочери губернатора Нью-Йорка Джорджа Клинтона.

Махинации Жене оказались в целом контрпродуктивными. Бегство Петит Демократа не вызвало британских репрессий; грандиозный план министра по освобождению Луизианы быстро рухнул из-за нехватки средств и отсутствия американской поддержки. С другой стороны, осторожное и, по крайней мере, в меру пробританское определение нейтральных обязательств, по частям изложенное администрацией Вашингтона, было принято в 1794 году и легло в основу политики нейтралитета США в XX веке. Разочарование в Генете способствовало решению Джефферсона покинуть свой пост в конце 1793 года, что привело к удалению из кабинета министров человека, симпатизировавшего Франции, и в конечном итоге способствовало крену политики в сторону Британии. Миссия Genet, как ничто другое, показала хрупкость американского нейтралитета, степень, на которую готовы пойти европейские державы, чтобы подорвать его, и глубину внутреннего конфликта во внешней политике. Она ознаменовала начало, а не конец двадцатилетних усилий, направленных на то, чтобы избежать европейской войны и в то же время извлечь из неё выгоду, и разделила американцев на две глубоко антагонистические фракции.

IV

Пока дело Генета занимало центральное место, Соединенные Штаты и Британия приближались к войне. Кризис 1794 года, который американцы иногда представляют как безжалостную агрессию высокомерной великой державы против невинной и уязвимой нации, был гораздо более сложным по своему происхождению. По сути, он представляет собой классический пример того, как конфликты интересов, усугубляемые сильным национализмом с одной стороны, недостатком внимания с другой, а также непродуманными действиями плохо информированных и порой паникующих чиновников, находящихся за много километров от места нахождения правительства, могут создать условия для войны даже тогда, когда у самих правительств есть причины её избегать. В данном случае война была предотвращена, но лишь в малой степени и только потому, что обе страны, и особенно Соединенные Штаты, нашли убедительные причины для сдержанности.

К началу 1794 года давно назревавший конфликт вдоль Великих озер грозил перерасти в столкновение вооружений. Все больше беспокоясь о взрывоопасной границе, британцы после поражения Сент-Клера разработали «компромисс», который предусматривал выделение определенных земель для индейцев на территории, на которую претендовали Соединенные Штаты. Однако к этому времени ни одна из сторон не была склонна к переговорам. Окрыленные победой, индейцы потребовали земли от канадской границы до реки Огайо и убили под флагами перемирия нескольких американских агентов, посланных для переговоров с ними. Американцы никогда не понимали гордости и подозрительности, с которой индейцы относились к ним. Они готовы были уступить лишь ограниченную территорию людям, которых Гамильтон называл «бродягами». Даже потерпев унизительное поражение, они покровительствовали победителям. Они обвиняли британцев в непомерных притязаниях племен и яростно протестовали против их вмешательства в то, что они считали сугубо внутренним делом.[185]

В отсутствие соглашения напряженность нарастала. Когда нервные британские чиновники в Канаде узнали, что Соединенные Штаты готовят очередную военную экспедицию под командованием генерала «Бешеного Энтони» Уэйна, прославившегося в Революционной войне, они опасались нападения на свои пограничные посты. Без согласования с Лондоном они подстрекали индейцев к сопротивлению американскому наступлению. В качестве «оборонительной» меры они отправили войска к реке Мауми близ современного Детройта. То, что британцы считали оборонительной мерой, американцы расценили как очередное доказательство британского вероломства и провокации. По мере того как Уэйн продвигался на север, а британские войска — на юг, все чаще стали появляться разговоры о войне.

Конфликты по вопросам нейтралитета представляли собой ещё более сложные проблемы. С момента своего рождения как государства Соединенные Штаты заявляли о своём праве торговать с воюющими сторонами неконтрабандными товарами и давали узкое определение контрабанды, включавшее только предметы военного назначения, такие как оружие и боеприпасы. Они также утвердили принцип, согласно которому свободные корабли делают свободные товары, что означает, что частная собственность воюющих сторон на борту нейтральных кораблей не подлежит конфискации. Соединенные Штаты настаивали на том, что эти «права» имеют силу в международном праве, и включили их в договоры с несколькими европейскими странами. Но они служили и национальным интересам. Отчаянно нуждаясь в американских продуктах питания, Франция закупила большое количество зерна и разрешила американским кораблям перевозить грузы из своих вест-индских колоний в порты своей страны — право, которое обычно отрицается меркантилистской доктриной. Сотни американских кораблей хлынули в Карибский бассейн и через Атлантику, чтобы «нагулять жирок» в Старом Свете.

Стремление американцев к наживе противоречило великой стратегии Британии. Осознавая зависимость Франции от внешних источников продовольствия, британское правительство поставило перед собой задачу уморить врага голодом, блокировав французские порты, расширив понятие контрабанды до продовольствия и приказав захватывать американские корабли, перевозившие зерно во Францию. Британцы не хотели толкать Соединенные Штаты в объятия Франции и поэтому согласились покупать конфискованное зерно по справедливым ценам. Озабоченные европейской войной, все более встревоженные растущей американской торговлей с Францией и сильно недооценив отношение вашингтонской администрации к Генету, они реализовали свою стратегию в бесцеремонной и зачастую жестокой манере, что грозило спровоцировать войну. Без предупреждения и часто превышая свои инструкции, слишком ретивые британские чиновники в Вест-Индии захватили 250 кораблей. Подстрекаемые системой, которая позволяла захватчикам лично получать прибыль от такого грабежа, капитаны кораблей брали на абордаж американские суда, срывали с них паруса и срывали цвета. Наспех собранные суды кенгуру осуждали корабли и грузы. Капитанов и команды заключали в тюрьму, часто без провизии. Некоторые американцы были призваны на службу в королевский флот, другие погибли в плену. Британия оправдывала свои усилия по ограничению торговли с Францией так называемым Правилом 1756 года, в котором говорилось, что торговля, незаконная в мирное время, является незаконной и во время войны. Однако британские чиновники позже признали, что захват кораблей в 1794 году вышел далеко за рамки этого правила.[186]

Действия Лондона вызвали сильное недовольство в Соединенных Штатах. То, что британцам казалось важнейшими военными действиями, американцам представлялось угрозой их процветанию и оскорблением их достоинства как независимой нации. Разъяренные толпы в портовых городах нападали на британских моряков. В Чарльстоне толпа снесла статую Уильяма Питта Старшего, пережившую революцию. Конгресс собрался в начале 1794 года в настроении возмущения. Предложения Мэдисона в Палате представителей о дискриминации британской торговли провалились в Сенате благодаря единственному голосу вицепрезидента Джона Адамса. Даже федералисты заговорили о войне. Разгневанный Конгресс приступил к введению временного эмбарго на все иностранные морские перевозки и обсуждению ещё более радикальных мер, таких как отказ от долгов перед Великобританией и создание военно-морского флота для защиты американского судоходства.

Кризис начала 1794 года поставил администрацию Вашингтона перед дилеммой. Большинство высших должностных лиц считали победу Великобритании необходимой для сохранения стабильного правительства в Европе и, следовательно, для благополучия Соединенных Штатов. С другой стороны, они понимали и даже разделяли растущий общественный гнев в отношении Британии и считали, что их политические противники могут использовать его для дискредитации. Попустительство британскому произволу было немыслимо. С другой стороны, если бы стремление Мэдисона к экономическому возмездию увенчалось успехом, это могло бы спровоцировать катастрофическую войну. Не имея прецедентов, Вашингтон взял на себя инициативу в разрешении кризиса, согласившись на предложение Гамильтона направить в Лондон специальную миссию для переговоров об урегулировании, которое могло бы предотвратить войну и заставить оппозицию замолчать. Для этой миссии был выбран председатель Верховного суда Джон Джей, опытный дипломат и убежденный федералист.[187]

Вашингтон и его советники понимали, что соглашение может дорого обойтись. Как это было принято в те времена, когда связь была медленной и неопределенной, Джею была предоставлена широкая свобода действий. Единственными четкими требованиями были согласие ни на что, нарушающее французский договор 1778 года, и обеспечение доступа к торговле с британской Вест-Индией, что считалось необходимым для успокоения внутренней оппозиции. Ему также было поручено добиться компенсации за недавние захваты судов и грузов, урегулировать вопросы, оставшиеся после договора 1783 года, в частности сохранение за Британией северо-западных постов, и заключить коммерческий договор, который разрешил бы липкие вопросы о правах нейтралов. Судя по всему, администрация не рассчитывала на серьёзные уступки в вопросах, касающихся нейтралитета. Она скорее надеялась выиграть в других областях, чтобы сделать уступки британцам приемлемыми для своих критиков.

Британцы тоже были настроены примирительно, хотя и в определенных пределах. Озадаченные событиями в Европе и политическим кризисом внутри страны, официальные лица были застигнуты врасплох яростной реакцией американцев на захват судов в Вест-Индии. Их военное положение на континенте было шатким, и им не нужна была война с Соединенными Штатами. Ещё до прибытия Джея в Лондон они отменили жесткие приказы, которые привели к захвату вест-индских кораблей. Правительство приняло Джея радушно. Его главный переговорщик, лорд Гренвилл, стремился установить с ним эффективные рабочие отношения. Британские лидеры были готовы пойти на уступки, чтобы избежать конфликта с Соединенными Штатами. Однако уступка в вопросе о правах нейтралитета лишила бы их жизненно важного оружия против Франции в критический момент, и в таких вопросах они были твёрды.

Соглашение, выработанное в течение шести месяцев спорадических и утомительных, но в целом сердечных переговоров, отражало эти влияния. Британцы охотно отказались от неприемлемого положения, согласившись эвакуировать северо-западные посты. В договоре ничего не говорилось об их отношениях с индейцами. К досаде южных плантаторов, в договоре ничего не говорилось о компенсации за рабов, захваченных во время революции. Пограничный спор на Северо-Востоке и вопрос о дореволюционных долгах американцев перед британскими кредиторами были переданы на рассмотрение смешанных арбитражных комиссий.[188]

Учитывая свою давнюю неприязнь к любым коммерческим уступкам, Британия проявила удивительную либеральность в этой области. Фактически, родной остров и особенно колонии зависели от торговли с Соединенными Штатами. Британские острова были открыты для американцев на условиях наибольшего благоприятствования. Американские корабли были допущены в Британскую Индию практически без ограничений, а также получили доступ к столь желанной вест-индской торговле, хотя суда не должны были превышать семидесяти тонн, и американцам было запрещено реэкспортировать некоторые товары, включая даже те, что были произведены в США. В целом, для страны, все ещё придерживающейся меркантилистских принципов, уступки были щедрыми.

Как и опасались Гамильтон и Джей, Британия твёрдо стояла на страже нейтральных прав. Гренвилл с готовностью согласился выплатить Соединенным Штатам компенсацию за суда и грузы, захваченные в Вест-Индии, но не пошёл дальше. Джей уступил по существу, если не по принципу, британским определениям контрабанды и Правилу 1756 года. Для всех практических целей он отменил принцип свободных судов и свободных товаров и согласился допускать британские каперы и призы в американские порты, что было прямым нарушением договора 1778 года.

Критики и тогда, и позже утверждали, что Джей уступил больше, чем было необходимо, и получил взамен меньше, чем следовало. По их мнению, он слишком стремился к урегулированию и отказался от того, чтобы выстоять, поторговаться или использовать свои сильные и слабые стороны Британии. Некоторые ученые также утверждают, что Гамильтон подорвал позиции Джея, сообщив британскому министру в Вашингтоне Джорджу Хэммонду, что Соединенные Штаты не присоединятся к группе стран, формировавших в то время вооруженный нейтралитет для защиты своих морских перевозок от Великобритании.[189] Как и в предыдущих случаях, махинации Гамильтона нельзя оправдать, но в данном случае их практический эффект представляется ограниченным. Вооруженный нейтралитет не получил поддержки со стороны крупных европейских нейтралов, таких как Россия. В любом случае, Соединенные Штаты мало что могли сделать или получить от него. Заверения Гамильтона достигли Лондона только после того, как переговоры были практически завершены, и сообщили британцам немногое, чего они не знали. Джей действительно стремился к урегулированию. Затягивая переговоры, он мог бы добиться большего. Но на нейтральных правах Британию было не сдвинуть с места. Прижатые спиной к стене на континенте и в Карибском бассейне, лондонские чиновники не могли отказаться от своего самого эффективного оружия. Не имея ни армии, ни флота и теряя огромные доходы от войны с Англией, Соединенные Штаты не могли заставить их сделать это.

Хотя Гамильтон и Вашингтон отчаянно нуждались в мире, они сами были крайне разочарованы его условиями. Некоторое время президент колебался, стоит ли представлять документ в Сенат, но в конце концов рассудил, что плохой договор лучше, чем вообще никакого. Он отправил работу Джея в верхнюю палату без каких-либо рекомендаций, но был настолько обеспокоен возможной реакцией общественности, что настоял на рассмотрении договора в тайне. Сенат одобрил договор едва ли не большинством голосов — 20–10, и то только после того, как из него была исключена статья о вест-индской торговле, поскольку ограничения по тоннажу фактически исключали американские корабли из трансатлантической торговли.

Ни один другой договор в истории США не вызывал столь враждебной реакции общественности и не провоцировал столь страстных дебатов, хотя, по иронии судьбы, Договор Джея принёс Соединенным Штатам важные уступки и вполне отвечал их интересам. Объяснение следует искать не только в безудержной политической партийности, но и в идеологии и неуверенности новой и хрупкой нации.[190] Договор вызвал такой гнев, потому что он затронул американцев в тех областях, где они были наиболее чувствительны. Многим было трудно принять сам факт переговоров с Британией. Для некоторых американцев уступки Джея попахивали раболепием. Кроме того, внешняя политика Соединенных Штатов в той степени, в какой это не было характерно для Европы, была предметом дебатов со стороны общественности, чье понимание проблем и механизмов не отличалось ни тонкостью, ни нюансами, которая стремилась к четким и окончательным решениям и определяла результаты в терминах победы и поражения. В силу самой природы дипломатии столь завышенные ожидания должны были не оправдаться, а результаты — быть восприняты без энтузиазма. Таким образом, американская неуверенность проявилась в бешеном гневе и патриотическом пылу.

Когда текст договора был опубликован республиканской газетой менее чем через неделю после его утверждения Сенатом, по стране прокатилось народное возмущение. Аура секретности, окутывавшая договор, и его обнародование накануне эмоционального празднования 4 июля усилили интенсивность реакции.

Даже в оплотах федералистов документ и его автор подверглись публичному осуждению. В городах и деревнях по всей стране возмущенные граждане приспускали флаги до полумачты, а палачи торжественно уничтожали копии договора. Горящие чучела этого «проклятого предателя Джея» освещали ночь. Британский министр подвергся публичным оскорблениям со стороны враждебно настроенной толпы. Когда Гамильтон вышел на трибуну в Нью-Йорке, чтобы защитить договор, его ударили камнем. И снова под ударом оказался почтенный Вашингтон: разгневанные критики называли его дураком и глупцом и даже обвиняли в нецелевом использовании государственных средств.

Возмущенные условиями договора и почувствовав запах политической крови, лидеры республиканцев раздули народное негодование. Южане и жители Запада, подозрительно относившиеся к Джею со времен его переговоров с Испанией десятилетием ранее, увидели в этом отвратительном документе подтверждение своих худших опасений. Невозможность решить вопрос о конфискованных рабах и передача долгового спора в арбитражную комиссию напрямую затрагивали интересы южан. С точки зрения республиканцев, торговый договор и уступка в отношении нейтральных прав полностью подрывали принципы, необходимые для подлинно независимого статуса Соединенных Штатов. Запретив на десять лет вмешательство в англо-американскую торговлю, он отказался от инструмента — коммерческой дискриминации, — необходимого для достижения этой цели. Он представлял собой унизительную капитуляцию перед врагом Британией и пощечину Франции. Мэдисон и Джефферсон рассматривали договоры как средство реформирования системы баланса сил и международного права. Для них договор Джея представлял собой ничтожный откат к старым порядкам. Он был «недостоин добровольного принятия независимым народом», — негодовал Мэдисон.[191] Джефферсон был более откровенен, осудив договор как «памятник глупости и продажности», «позорный акт», не что иное, как «договор о союзе между Англией и англоманами этой страны против законодательной власти и народа Соединенных Штатов». Тем, кто был «Самсоном в поле и Соломоном в совете, — воскликнул он в приватной беседе, — блудница Англия остригла голову».[192]

Договор пережил бурю. Гамильтон, теперь уже частное лицо, вместе с Джеем выступил в энергичную и в целом эффективную защиту своего творения. Несмотря на свои опасения по поводу мобилизации предположительно невежественной публики, федералисты эффективно заручились поддержкой населения, подчеркивая уступки, сделанные Великобританией, и подчеркивая, что, какими бы ни были его недостатки, договор сохранял мир с нацией, чья дружба была необходима для процветания и благополучия США.[193] Возможно, убежденный Гамильтоном и Джеем, Вашингтон преодолел постоянные сомнения по поводу ратификации договора. Ожесточенные личные нападки на него со стороны противников договора, вероятно, способствовали его решению. Измученный президент наконец подписал договор Джея в августе 1795 года.

Потерпев поражение в Сенате и в исполнительной власти, республиканцы предприняли ожесточенную арьергардную попытку, которая задержала реализацию договора почти на год и поставила важные конституционные вопросы. Настаивая на том, что Палата представителей также имеет право утверждать договоры — позицию, которую сам Джефферсон однозначно отверг несколькими годами ранее, — контролируемая республиканцами нижняя палата потребовала от президента предоставить ей все документы, касающиеся переговоров по договору. Вашингтон отказался, создав важный прецедент в отношении привилегий исполнительной власти. Палата представителей быстро одобрила резолюцию, подтверждающую её право принимать решения по любому договору, требующему принятия соответствующего законодательства. Однако некоторые республиканцы уклонились от прямой конфронтации с президентом, и в апреле 1796 года Палата выделила средства на реализацию договора с небольшим перевесом в три голоса, создав прецедент, который никогда не оспаривался.

Замечательные и удачные экономические и дипломатические успехи способствовали принятию договора общественностью. Нет лучшего бальзама для уязвленной гордости, чем процветание. Будучи нейтральным перевозчиком для обеих сторон, Соединенные Штаты после заключения договора пережили большой экономический бум. В период с 1792 по 1796 год экспорт увеличился более чем в три раза. «Дела Европы осыпают нас дождем богатства, — ликовал один американец, — а мы только и можем, что находить посуду, чтобы ловить золотой дождь».[194]

Пока Джей вел переговоры в Лондоне, а договор обсуждался дома, Уэйн решал вопрос о будущем Северо-Запада на условиях США. После поражения при Сент-Клере он собрал внушительную армию, насчитывавшую в итоге 3500 человек, и тщательно подготовил свою кампанию. В августе 1794 года он разгромил небольшой отряд индейцев в Фоллен-Тимберс, неподалёку от удерживаемого британцами форта Майами. Несмотря на то что англичане ранее подстрекали их к битве, они отказались поддержать индейцев или даже впустить их в форт, когда Уэйн обратил их в бегство. После напряженного противостояния у форта, где, возможно, чудом ни англичане, ни американцы не сделали ни одного выстрела, Уэйн стал систематически грабить индейские склады и сжигать деревни в стране Огайо. В августе 1795 года он навязал побежденным и удрученным племенам Гринвилльский договор, который ограничивал их узкой полоской земли вдоль озера Эри. Это, конечно, не была экспансия с честью, но в глазах большинства американцев цель оправдывала средства. Кампания Уэйна подорвала позиции индейцев и англичан на Старом Северо-Западе, восстановила престиж американского правительства и укрепила его власть над страной Огайо.

Устранение британцев было последним шагом в завершении процесса, начатого Уэйном, и этот тезис защитники Договора Джея вбивали в речь за речью.[195] Неожиданная и довольно удивительная дипломатическая выгода от Договора Джея также облегчила её принятие. Угасающая держава, Испания оказалась в шатком положении между основными европейскими воюющими сторонами. Некоторое время она была союзником Великобритании, но сменила сторону, когда продвижение французской армии на Пиренейский полуостров поставило под угрозу само её выживание. Опасаясь британских репрессий и подозревая — как оказалось, ошибочно — что договор Джея предвещает англо-американский союз, который может привести к совместным экспедициям против Испанской Америки, паникующее мадридское правительство быстро приняло меры, чтобы умиротворить Соединенные Штаты. Американский министр Томас Пинкни был достаточно проницателен, чтобы воспользоваться этой возможностью. По договору Сан-Лоренсо, подписанному в октябре 1795 года и иногда называемому «договором Пинкни», Испания признала границы, на которые Соединенные Штаты претендовали с 1783 года. Она также предоставила давно желанный выход к Миссисипи и на три года право сдавать товары в Новом Орлеане на хранение и перевалку без уплаты пошлин. Урегулировав практически без затрат для Соединенных Штатов вопросы, которые мешали испано-американским отношениям и угрожали верности Запада, договор Пинкни умиротворил беспокойных жителей Запада и сделал договор Джея более приемлемым.[196]

С высоты более чем двухсот лет вердикт, вынесенный Договору Джея, однозначен. Джею выпала слабая рука, и он мог бы сыграть её лучше. Добиваясь заключения договора, Гамильтон и Джей действовали из откровенно партийных и корыстных соображений, продвигая свой грандиозный план внешних отношений и внутреннего развития. Их грозные предупреждения о войне, возможно, были преувеличены. Наиболее вероятной альтернативой договору было продолжение кризиса и конфликта, которые могли привести к войне. С другой стороны, разглагольствования республиканцев также были продиктованы партийными соображениями и, безусловно, преувеличены. Дипломатия по своей природе требует уступок, о чём американцы даже тогда были склонны забывать. Обстоятельства 1794 года не оставляли иного выбора, кроме как пожертвовать правами нейтралитета. Джей добился уступок, которых не смог добиться Джефферсон и которые оказались очень важными в долгосрочной перспективе. Самое главное, Британия признала независимость США так, как не признавала в 1783 году. Редко какой договор, столь плохой на первый взгляд, приводил к таким положительным результатам. Он положил начало периоду устойчивого процветания, который, в свою очередь, способствовал стабильности и силе. Он привязал Северо-Запад и Юго-Запад к ещё очень хрупкому федеральному союзу. Он приобрел для новой и ещё слабой нации самый бесценный товар — время.

Какими бы ни были его долгосрочные преимущества, договор не дал Соединенным Штатам немедленной передышки. Конфликт с Францией доминировал в оставшуюся часть десятилетия, вызвав продолжительный дипломатический кризис, вопиющее вмешательство Франции во внутренние дела Америки и необъявленную морскую войну. Военные страхи 1798 года усилили и без того ожесточенные разногласия внутри страны. Использование федералистами ярости против Франции в партийных целях вызвало яростную реакцию республиканцев, которую не удалось заглушить репрессиями. Федералисты утверждали, что республиканцы объединились с Францией, чтобы принести в Америку эксцессы Французской революции, а республиканцы настаивали на том, что федералисты в союзе с Британией стремятся уничтожить республиканство у себя дома. Страх перед войной также заставил федералистов перессориться между собой, породив интриги в кабинете министров и слухи о заговорах, похожих на перевороты.

Поглощённая европейской войной и собственной внутренней политикой, Франция рассматривала Соединенные Штаты скорее как помеху и возможный источник эксплуатации, чем как серьёзную проблему. Директория, находившаяся в то время у власти, представляла собой низшую точку революции, непопулярную, разделенную между собой и погрязшую в коррупции. Политика Франции в отношении Соединенных Штатов, если её вообще можно было так назвать, отражала прихоть момента, потребность в продовольствии, жажду денег. Французы, естественно, протестовали против договора Джея, утверждая, что их «безнаказанно предали и опустошили». Но договор стал как предлогом, так и причиной для нападения на Соединенные Штаты, которое было безрассудным до глупости. Окрыленная победами на континенте, Франция высокомерно заигрывала с Соединенными Штатами и грабила их суда, возмущая глубоко неуверенный в себе народ, нервы которого и без того были расшатаны годами жестокого обращения со стороны великих держав.[197]

После заключения договора Джея Франция предприняла ответные меры против Соединенных Штатов. Преемники Жене, Жозеф Фоше и Пьер Аде, активно лоббировали отказ от договора в Сенате и Палате представителей, предлагая взятки некоторым конгрессменам. Не добившись успеха, они попробовали прибегнуть к запугиванию, чтобы смягчить его последствия. Провозглашая, что договор 1778 года больше не действует, и зловеще намекая на разрыв дипломатических отношений, они настаивали на том, что уступки США Великобритании вынуждают их отказаться от принципа «свободные корабли — свободные товары». Только в 1795 году они конфисковали более трехсот американских кораблей. Надеясь воспользоваться народным гневом по поводу договора Джея, они использовали угрозу войны, чтобы добиться избрания более дружественного правительства. Адет вмешался в выборы 1796 года так, как с тех пор не вмешивался ни один иностранный представитель, предупредив, что войны можно избежать только избрав Джефферсона. Разъяренный Вашингтон осудил отношение Франции к Соединенным Штатам как «возмутительное до немыслимости».[198]

Вмешательство Франции вызвало резкий ответ президента в виде «Прощальной речи» Вашингтона. Составленное отчасти Гамильтоном, заявление президента было, с одной стороны, крайне пристрастным политическим документом, призванным продвинуть дело федералистов на приближающихся выборах. Пылкие предостережения Вашингтона против «коварных приёмов иностранного влияния» и «страстная привязанность» к «постоянным союзам» с другими странами недвусмысленно намекали на французские связи и интриги Адета. Они были призваны, по крайней мере частично, дискредитировать республиканцев.[199]

На другом уровне Прощальная речь была политическим завещанием, основанным на недавнем опыте, в котором уходящий президент изложил принципы, которыми должна была руководствоваться нация в годы своего становления. Предостережения Вашингтона против партийности отражали его искренние и глубоко укоренившиеся опасения относительно опасностей фракционности на деликатном этапе национального развития. Его ссылки на альянсы отражают распространенное среди американцев мнение о том, что их нация, основанная на исключительных принципах и благосклонная к географическому положению, может наилучшим образом выполнить своё предназначение, сохраняя свободу действий. Несмотря на то что впоследствии её использовали для оправдания изоляционизма, «Прощальная речь» не была изоляционистским документом. Слово «изоляционизм» закрепилось в американском политическом лексиконе только в двадцатом веке. В 1790-х годах никто не мог всерьез рассматривать идею свободы от иностранного вмешательства.[200] Вашингтон активно выступал за расширение торговли. Он также признавал, что «временные союзы» могут потребоваться в «чрезвычайных обстоятельствах». Под влиянием опыта колониального периода он подчеркивал важность независимого курса, свободного от эмоциональных привязанностей и, по возможности, связывающих политических обязательств перед другими нациями. Когда страна окрепнет, а её внутренняя часть будет тесно связана с Союзом, она сможет противостоять любой угрозе, что станет прообразом будущей империи.[201]

По какой-то причине американцы прислушались к предупреждениям Вашингтона, и усилия Франции по раскачиванию выборов 1796 года не увенчались успехом. Федералисты заняли принципиальную и националистическую позицию, обвинив своих оппонентов в служении иностранной державе. Хотя невозможно точно оценить влияние вмешательства Адета, оно, скорее всего, способствовало победе федералистов. Несмотря на раскол между федералистами, поддерживающими вице-президента Джона Адамса, и теми, кто, включая Гамильтона, предпочитал Томаса Пинкни, Адамс получил семьдесят один голос выборщиков против шестидесяти восьми у Джефферсона. В то время, когда занявший второе место автоматически становился вице-президентом, нация столкнулась с аномалией, когда два высших должностных лица представляли ожесточенно враждующие партии.

Не сумев произвести «революцию» в американском правительстве, Франция решила наказать восставшую страну за её независимость. Провозгласив, что будет относиться к нейтралам так же, как нейтралы позволяют Англии относиться к ним, Париж официально санкционировал то, что происходило уже несколько месяцев, разрешив морским командирам и каперам захватывать корабли с британским имуществом. Они быстро сравнялись с добычей 1795 года. Захваты иногда сопровождались жестокостями: капитана одного американского судна пытали винтами, пока он не объявил, что его груз является британской собственностью и подлежит конфискации. К 1797 году французские рейдеры смело нападали на американские корабли у побережья Лонг-Айленда и Филадельфии. Франция также отказалась принять недавно назначенного американского министра Чарльза К. Пинкни, настаивая на том, что посланник не будет аккредитован, пока Соединенные Штаты не устранят свои недовольства.[202]

Стремясь запугать Соединенные Штаты, Франция сильно ошиблась в настроении нации и характере её нового президента. Шестьдесят один год, тщеславный, тонкокожий и импульсивный, Джон Адамс был также человеком острого ума и значительной образованности. Во многих отношениях он был самым упрямым и независимым из основателей. Пессимистичный в своих взглядах на человеческую природу и консервативный в своей политике, он с самого начала скептически относился к Французской революции.[203] Будучи убежденным националистом, он с негодованием реагировал на французский произвол. А некоторые из его советников приветствовали бы войну. Восхищаясь своим предшественником, он сохранил не только кабинетную систему, но и вашингтонский кабинет: кряжистого и узколобого Тимоти Пикеринга в качестве государственного секретаря и Оливера Уолкотта, посредственного доверенного лица Гамильтона, в качестве министра финансов. Адамс никогда не разделял пробританских симпатий своих коллег. Невысокий и плотный, по его собственному признанию, «обычный человек», он не обладал властным присутствием своего знаменитого предшественника. Неуверенный в себе на посту президента и глубоко возмущенный Францией, он терпел яростную антифранцузскую политику своих советников вплоть до грани войны.

Первоначальный подход Адамса к Франции сочетал в себе готовность применить силу и открытость к переговорам. Вскоре после вступления в должность он возродил давно отложенные планы по строительству военно-морского флота для защиты американского судоходства. Все ещё надеясь предотвратить войну, он подражал подходу Вашингтона к Англии в 1794 году, отправив во Францию специальную мирную миссию в составе Джона Маршалла, Элбриджа Джерри и Чарльза К. Пинкни. Он поручил своим уполномоченным потребовать компенсацию за захват кораблей и грузов, добиться освобождения от статей договора 1778 года, обязывающих Соединенные Штаты защищать французскую Вест-Индию, и добиться принятия Францией договора Джея. Взамен им было разрешено предложить немногое.

Учитывая американские условия, урегулирование было бы трудным при любых обстоятельствах, но время было особенно неподходящим. Революционная Франция находилась на пике своего могущества. Наполеон Бонапарт одерживал великие победы на континенте. Британия была изолирована и уязвима. Франция была готова договориться с Соединенными Штатами, но не видела необходимости в спешке. Нуждаясь в деньгах и привыкнув манипулировать мелкими государствами Европы через «обширную сеть международного грабежа», Директория решила вымогать у Соединенных Штатов все, что только можно. Её министр иностранных дел, небезызвестный Шарль Морис де Талейран-Перигор, аристократ, бывший римско-католический епископ и отъявленный бабник, жил в изгнании в Соединенных Штатах и не питал особого уважения к американцам. Будучи уверенным, что новая нация «заслуживает не большего внимания, чем Генуя или Женева», он предпочитал, по крайней мере на данный момент, состояние, которое он описывал как «наполовину дружественное, наполовину враждебное» и которое позволяло Франции обогащаться за счет грабежа американских кораблей.[204] Мастер выживания в суматохе французской политики, коварный и, прежде всего, продажный, Талейран также надеялся обогатиться за американский счет. Он обращался с уполномоченными Адамса как с представителями европейского вассального государства. Когда делегация прибыла во Францию, таинственные агенты, назвавшиеся только X, У и Z, сообщили ей, что переговоры пройдут более гладко, если Соединенные Штаты дадут взятку в 250 000 долларов и одолжат Франции 12 миллионов долларов.[205]

Так называемая миссия XYZ провалилась не потому, что Франция оскорбила американскую честь, а потому, что американские дипломаты пришли к выводу, что урегулирование невозможно. Получивший широкую огласку ответ Пинкни — «Нет, нет, ни одного сикпенса» — не отражал первоначального мнения членов комиссии. Они были готовы заплатить небольшую сумму, если их убедят в том, что переговоры могут увенчаться успехом. Хотя они сомневались, что американская казна сможет выдержать заем такого масштаба, они рассматривали возможность получения новых инструкций, если им удастся убедить Францию прекратить нападения на американские корабли. Однако в конце концов стало ясно, что Талейран не намерен ослаблять давление или компенсировать их стране понесенные ранее потери. Уверенные в том, что их миссия безнадежна, Пинкни и Маршалл вернулись домой, играя роль обиженных республиканцев, чья честь была оскорблена загнивающим старым миром.

Дело XYZ вызвало почти истерическую реакцию в Соединенных Штатах, дав выход напряжению, накопившемуся за годы конфликта с европейцами. Адамс был настолько возмущен обращением со своими дипломатами, что начал составлять военное послание. Публикация переписки, связанной с миссией, вызвала бурю патриотического негодования. Разъяренные толпы сжигали чучело Талейрана и нападали на предполагаемых сторонников Франции. Мемориалы в поддержку президента сыпались со всей страны. Некогда популярная трехцветная кокарда уступила место более традиционной чёрной кокарде, французские песни — американским. На неистовых общественных собраниях пели новые патриотические песни, такие как «Hail Columbia» и «Adams and Liberty», и пили тосты под популярным лозунгом «Миллионы на оборону, но ни цента на дань». Ополченцы пополняли ряды. Старики вступали в патриотические патрули, а маленькие мальчики играли в войну с воображаемыми французскими солдатами. Ликуя по поводу «магического воздействия» XYZ-фурора на общественные настроения, федералисты раздували пламя, распространяя слухи о французских планах вторжения в Соединенные Штаты, подстрекательстве к восстанию рабов на Юге, сожжении Филадельфии и массовом убийстве женщин и детей. Греясь в лучах непривычной популярности, Адамс разжигал воинственный дух. «Перст судьбы пишет на стене слово: „Война“», — сказал он одной из ликующих аудиторий.[206]

В итоге президент остановился на политике «квалифицированной враждебности». Некоторые республиканцы бросили вызов военной лихорадке — Джефферсон с сарказмом говорил о «блюде XYZ, приготовленном Маршаллом», чтобы помочь федералистам расширить свою власть.[207] Имея лишь незначительное большинство в Палате представителей, Адамс опасался, что преждевременное объявление может провалиться. Кроме того, из надежных источников он узнал, что Франция не хочет войны, и это заставило его задуматься. Хотя он по-прежнему был готов рассмотреть возможность войны, он решил решительно ответить на французские провокации, не добиваясь объявления. Твёрдая позиция Америки могла убедить Францию вести переговоры на более выгодных условиях или спровоцировать Соединенные Штаты на объявление войны. Продолжение конфликта могло бы в конечном итоге побудить Конгресс к действию.

Таким образом, Адамс протолкнул через Конгресс ряд мер, которые привели к так называемой квазивойне с Францией. Договор 1778 года был отменен в одностороннем порядке, на торговлю с Францией было наложено эмбарго. Государственный секретарь Пикеринг изменил политику Вашингтона в отношении Сен-Домингю, заключив сделку с независимой чернокожей республикой для восстановления торговли и задействовав военные корабли для укрепления её власти.[208] Конгресс одобрил создание отдельного Министерства военно-морского флота, разрешил правительству построить, купить или одолжить флот военных кораблей, одобрил вооружение торговых судов и ввод в строй каперов, а также разрешил американским кораблям атаковать вооруженные французские суда в любом месте открытого моря. В течение следующих двух лет Соединенные Штаты и Франция вели необъявленную военно-морскую войну, большая часть которой проходила в Карибском бассейне и Вест-Индии, центре торговли США с Европой и центре нападений британцев и французов на американские суда. Поддерживаемый флотом вооруженных торговцев, молодой флот США вытеснил французские военные корабли из прибрежных вод Америки, провел конвои торговых судов в Вест-Индию и успешно провел многочисленные сражения с французскими военными кораблями. С особым националистическим пылом американцы приветствовали победу «Созвездия» капитана Томаса Тракстуна над «Инсургентом», считавшимся самым быстрым военным кораблем французского флота.[209]

Более воинственные советники Адамса видели в конфликте с Францией прекрасную возможность для достижения более масштабных целей. Война дала повод для создания постоянной армии, к которой давно стремились федералисты. Летом 1798 года Конгресс санкционировал создание армии в пятьдесят тысяч человек, которой в случае военных действий должен был командовать Вашингтон. Федералисты в кабинете министров и Сенате также стремились избавить страну от недавних иммигрантов из Франции и других стран, которые рассматривались как потенциальные подрывные элементы и, что ещё хуже, как политический корм для республиканцев: они приняли законы, усложняющие получение американского гражданства и разрешающие депортацию иностранцев, считавшихся опасными для общественной безопасности. Нанося прямой удар по оппозиции, федералисты приняли несколько нечетко сформулированных и откровенно репрессивных законов о подстрекательстве, которые объявляли федеральным преступлением вмешательство в деятельность правительства или публикацию любых «ложных, скандальных и злонамеренных писаний» против его чиновников. Подстрекаемые Гамильтоном, некоторые экстремисты фантазировали о союзе с Англией и совместных военных операциях против Флориды, Луизианы и французских колоний в Вест-Индии.[210]

Военный страх 1798 года угас так же быстро, как и разгорелся. Когда враждебная реакция США показала масштабы его просчетов, Талейран сменил направление. Французские чиновники опасались, что Соединенные Штаты окажутся в объятиях Англии, укрепят власть федералистов и лишат Францию доступа к жизненно важным товарам. Уже ведя переговоры с Испанией о возвращении Луизианы как части более масштабного плана по восстановлению французской власти в Северной Америке, нервные чиновники считали, что война с Соединенными Штатами приведет к нападению на Луизиану и разрушит мечты Франции об империи ещё до того, как они начнут осуществляться. Продемонстрированная Соединенными Штатами способность защищать свою торговлю снижала прибыль от грабежа, делая политику «наполовину дружественную, наполовину враждебную» контрпродуктивной. Уже летом 1798 года Талейран начал подавать сигналы о примирении. К концу года его послания усилились.

Такой же воинственный, как и все в начале, Адамс со временем разошелся со своими более крайними коллегами. Герри, оставшийся в Париже, квакер Джордж Логан, находившийся в то время во Франции с неофициальной и несанкционированной мирной миссией, сын Адамса Джон Куинси и другие американские дипломаты в Европе — все они сообщали о недвусмысленных признаках заинтересованности Франции в переговорах. Адамс никогда не воспринимал всерьез угрозу французского вторжения в Соединенные Штаты. Уничтожение лордом Нельсоном французского флота в бухте Абукир в Египте в октябре 1798 года сделало его практически невозможным. Перспектив увидеть здесь французскую армию было «не больше, чем на небесах», — огрызался президент.[211]

В Соединенных Штатах росли мирные настроения. В отсутствие официальных боевых действий военная лихорадка рассеялась, перейдя в апатию, а затем в протест против высоких налогов и репрессивных мер, принятых правительством. Кроме того, Адамс постепенно осознал, что за более агрессивными мерами, предложенными его кабинетом, стоит Гамильтон. Он не без оснований подозревал, что амбициозный житель Нью-Йорка, возможно, готовит заговор с целью захвата контроля над правительством. Президент пришёл в ярость, когда кабинет, сенаторы-федералисты и Вашингтон оказали на него давление, чтобы он назначил Гамильтона генеральным инспектором армии — должность, которая, по всеобщему признанию, с учетом возраста и растущей немощи Вашингтона была равносильна фактическому командованию. Поэтому в начале 1799 года Адамс решил отправить ещё одну мирную миссию во Францию.

Это решение положило начало борьбе, которая рассорила администрацию Адамса и со временем уничтожила его партию. Все ещё жаждущие войны — или хотя бы угрозы войны — и ошеломленные решением Адамса, крайние федералисты сопротивлялись. Группа сенаторов поклялась заблокировать назначение посланника во Францию, спровоцировав разгневанного президента на угрозу отставки — что привело бы к тому, что правительство оказалось бы в руках презираемого Джефферсона. В конце концов Адамс согласился расширить состав делегации до трех человек. Пока президент находился в Массачусетсе и ухаживал за больной женой, Пикеринг, Уолкотт и военный министр Джеймс Макгенри продолжали препятствовать его политике, откладывая издание инструкций для комиссаров и пытаясь убедить их уйти в отставку. Поговаривали даже о чем-то сродни дворцовому перевороту, в котором Гамильтон был бы одним из главных участников, а кабинет перехватил бы управление у президента. Вернувшись во временную столицу в Трентоне по настоянию верных членов кабинета, Адамс был ошеломлен, обнаружив, что генеральный инспектор беседует с некоторыми из своих советников. Не посоветовавшись с кабинетом, он приказал делегации немедленно отправляться во Францию. Узнав, что Пикеринг и МакГенри сговорились с Гамильтоном, чтобы сместить его на выборах, Адамс заставил МакГенри уйти в отставку. Пикеринг отказался уйти в отставку, мотивируя это тем, что ему нужно жалованье, чтобы содержать большую семью. Адамс был вынужден уволить его, став единственным государственным секретарем, покинувшим свой пост подобным образом. Президент осудил Гамильтона как «величайшего интригана в мире, человека, лишённого всяких моральных принципов, и ублюдка».[212]

Урегулирование не будет легким. Инструкции, составленные Пикерингом для делегации, требовали многого: официального расторжения договора 1778 года, компенсации за захват американских кораблей и имущества (по оценкам, 20 миллионов долларов), а также признания Францией договора Джея. С точки зрения Франции, американцы просили все и не предлагали ничего. Французские чиновники отчаянно хотели вернуть себе исключительное право приводить каперы и призы в американские порты и настаивали на том, что возместят Соединенным Штатам ущерб только в том случае, если договоры останутся в силе. Переговоры быстро зашли в тупик, заставив взволнованного и нетерпеливого Адамса пересмотреть вопрос об объявлении войны.

Обе стороны нашли причины для компромисса. К концу 1800 года Наполеон принял на себя почти диктаторские полномочия и был занят продвижением планов по завершению европейской войны на выгодных условиях и восстановлению французской империи в Северной Америке. Приобретение Луизианы близилось к завершению. Соединенные Штаты необходимо было умиротворить, по крайней мере, до тех пор, пока Франция не установит контроль над своей новой территорией. Наполеон также побуждал европейских нейтралов вооружаться против Британии. Он видел возможность ослабить англоамериканские связи и привлечь на свою сторону нейтралов, продемонстрировав свою приверженность либеральным морским принципам. Чувствуя, что Франция ежедневно усиливается в Европе и дальнейшее промедление может дорого обойтись, американская делегация отступила от своих инструкций и согласилась на компромисс. Конвенция 1800 года восстановила дипломатические отношения, молчаливо расторгла союз 1778 года, отложила (как оказалось, навсегда) дальнейшее рассмотрение договоров и финансовых претензий, а также включила заявление о правах нейтралитета, которое не противоречило договору Джея.

Чтобы впечатлить Европу своим достижением, Наполеон устроил в Мортефонтене 3 октября 1800 года тщательно продуманную церемонию подписания, сопровождавшуюся роскошными банкетами, тостами, фейерверками и грохотом пушек, а также спектаклями и концертами.[213]

Несмотря на непопулярность в Соединенных Штатах, конвенция в итоге была одобрена. Ожидания американцев по-прежнему превышали возможности их страны. Как и в случае с договором Джея, критики протестовали против того, что комиссары заплатили слишком большую цену за мир. Джефферсон жаловался на «неуклюжие переговоры».[214] Крайние федералисты жаловались на дальнейшее унижение со стороны Франции. При первом представлении в Сенат конвенция не получила большинства в две трети голосов. Однако перспектива продолжения военных действий с Францией заставила трезво оценить ситуацию. Многие сенаторы пришли к выводу, что Соединенные Штаты не могут поступить лучше и могут поступить хуже. Адамс быстро повторно представил соглашение. Оно было одобрено с небольшим перевесом, но с поправкой, исключающей положения, требующие дальнейшего обсуждения договоров и компенсаций. Документ был ратифицирован его преемником, Томасом Джефферсоном, в декабре 1801 года. Конвенция 1800 года стала гигантским шагом на пути к независимой внешней политике США. Конечно, члены комиссии отказались от существенных, пусть и завышенных, финансовых претензий к Франции. Однако, как и в случае с Договором Джея, если смотреть на это с точки зрения долгосрочной перспективы, преимущества значительно перевешивали недостатки. Конвенция положила конец пятилетнему конфликту с Францией и устранила, по крайней мере временно, угрозу войны, которую Соединенные Штаты не могли себе позволить. Она остановила грабеж французами американской торговли и обеспечила освобождение кораблей. Франция признала независимость Соединенных Штатов, как не признавала раньше, и молчаливо согласилась с англо-американскими отношениями, установленными в договоре Джея. Самое важное, хотя в то время это и не могло быть оценено в полной мере, Соединенные Штаты освободились от союза 1778 года, который был источником напряженности в отношениях с Францией и внутренних разногласий с начала европейской войны. Продолжение этого конфликта до 1815 года сохраняло угрозу для Соединенных Штатов, но разрыв связей с Францией сделал их положение гораздо менее сложным. До середины XX века Соединенные Штаты не были участниками другого «запутанного союза».

Если для нации цена за мир и свободу действий была относительно невысокой, то для её главного автора и его партии она была высокой. Запоздалая приверженность Адамса к переговорам с Францией непоправимо расколола его партию, что привело к его поражению на выборах 1800 года и способствовало гибели федерализма. По крайней мере, в ретроспективе он настаивал на том, что цена была достойной. «Я хочу, чтобы на моем надгробии не было другой надписи, — писал он позднее, — чем: „Здесь лежит Джон Адамс, который взял на себя ответственность за мир с Францией в 1800 году“.»[215]

Несмотря на свою предвзятость и порой чрезмерную жестокость, федералисты умело вели Соединенные Штаты через опасную эпоху. Проявляя оппортунизм и прагматизм во время кризиса, они использовали европейскую войну в интересах Америки, но при этом тщательно избегали полномасштабного участия, которое было бы катастрофическим на данном этапе развития страны. Настаивая на своих правах на торговлю с обеими основными воюющими сторонами, Соединенные Штаты понесли большие потери в судоходстве, но добились значительных успехов во внешней торговле. Экспорт увеличился с 20 миллионов долларов в 1792 году до более чем 94 миллионов долларов в 1801 году, импорт — с 23 миллионов долларов в 1790 году до 110 миллионов долларов в 1801 году, а реэкспортная торговля подскочила с 1 миллиона долларов в 1792 году до почти 50 миллионов долларов в 1800 году. Это процветание, конечно, было основано на необычных условиях, но оно заложило основу для будущего экономического роста. Удаление британских войск с территории США, а также признание испанцами южной границы и предоставление доступа к Миссисипи ослабили иностранную угрозу для приграничных общин, обуздали сепаратистские импульсы среди жителей Запада и способствовали включению Запада в состав Союза. Кроме того, к концу десятилетия беспокойные американцы начали проникать в испанские Флориду и Луизиану, готовя почву для будущих приобретений. Федералисты добились международного уважения к Соединенным Штатам, которого не было в 1780-х годах. Они добились выхода из французского альянса, что сделало возможной по-настоящему независимую внешнюю политику. Немногие десятилетия в истории США были столь опасными и в то же время столь богатыми на свершения.

Федералисты также оставили после себя долговременное наследие в виде практики и доктрины. Унаследовав недоверие к контролю внешней политики со стороны исполнительной или законодательной власти, основатели создали смешанное конституционное устройство, имеющее мало оснований для исторического опыта. Не имея прецедентов, которыми он мог бы руководствоваться, Вашингтон превратил причуды Конституции в работоспособную систему. В результате внешняя политика не была демократической в любом реальном смысле этого слова. Неоднозначность Конституции привела бы к злоупотреблениям исполнительной власти и напряженному конфликту между исполнительной и законодательной властью. Но эта система подчиняла внешнюю политику народной воле в большей степени, чем другие правительства того времени. Вашингтонская администрация также ввела в действие свод доктрин, которые четко ассимилировали американский опыт и точно отражали народные чаяния. Основываясь на предпосылке об американской исключительности, она призывала к независимости от Европы и предвкушала тот день, когда американская империя будет соперничать со Старым Светом по размерам и силе. Важно отметить, что хотя Джефферсон приветствовал то, что он назвал «революцией 1800 года», он не отрекся от наследия федералистов. Напротив, он и его преемники усовершенствовали его, превратив во внешнюю политику независимости и экспансии, которой нация будет руководствоваться долгие годы.

3. «Очищенный, как огнём»:

Республиканство, уничтоженное и подтвержденное, 1801–1815 гг.

Никто лучше Томаса Джефферсона не олицетворяет основные элементы ярко выраженного американского подхода к внешней политике. «Он думал об Америке так, как мы любим думать о себе, — пишут Роберт Такер и Дэвид Хендриксон, — и видел её значение, как и мы до сих пор, в терминах больших, чем мы сами». Как и его соотечественники в то время и после, Джефферсон проводил резкое различие между «высокой нравственной целью», которая вдохновляла Америку, и «низкими мотивами власти и целесообразности, которые двигали другими». Он отказывался от амбиций в отношении Соединенных Штатов и, вступая в споры с другими государствами, часто вставал на высоту моральных принципов. По крайней мере, в теории он отвергал механизмы традиционной европейской дипломатии. Рассматривая войну как главного врага свободы, он утверждал, что отвергает силу как инструмент дипломатии, предпочитая, как он выражался, «квакерскую систему». После потрясений 1790-х годов он жаждал отделиться от Европы, говорил о «разводе» с Британией и Францией и даже об изоляции от внешнего мира по типу Китая. «Обещание государственного устройства Джефферсона, — заключают Такер и Хендриксон, — заключалось в новой дипломатии, основанной на доверии свободного и добродетельного народа, которая обеспечит цели, основанные на естественных и универсальных правах человека, средствами, избежавшими войны и её развращения».[216]

Джефферсон также был «практическим идеалистом» (зачастую скорее практическим, чем идеалистическим), и в этом он задал устойчивый тон внешней политике своей страны. За его принципиальностью скрывались грандиозные амбиции. Республиканская идеология покоилась на двух столпах — коммерческой и земельной экспансии, каждая из которых требовала контактов и иногда провоцировала конфликты с внешним миром, что превращало мечту Джефферсона об экономическом взаимодействии и политическом разделении в химеру. Пришёл ли он к осознанию этого, неясно. Ясно лишь то, что он был готов отбросить свои угрызения совести, чтобы достичь своих целей. Он стремился использовать европейскую систему в интересах Америки, заявляя при этом о моральном превосходстве своей нации. Временами он был готов использовать коварные и даже двуличные средства для достижения целей, которые он считал благородными или просто необходимыми.

Успехи и неудачи Джефферсона имели эпические масштабы и были характерны для всей его нации. Его идеологический пыл и уверенность в себе придавали его дипломатии непоколебимую силу. Благодаря умелому маневрированию и необыкновенной удаче он в первый же срок своего правления получил для Соединенных Штатов огромную территорию Луизианы. Как это часто бывает, успех породил почти фатальное высокомерие. Его последующие попытки «завоевать без войны» в ожесточенной борьбе с Англией за права нейтралитета потерпели неудачу. Он отказался поступиться своими принципами или бороться за них, подтолкнув своего доверенного лица и преемника Джеймса Мэдисона к войне, которой они оба боялись и которая могла стать катастрофической. Однако Соединенные Штаты выжили, и уже одно это, казалось, оправдывало их политику и подтверждало в глазах лидеров и народа силу их принципов и институтов.[217]

I

Джефферсон вступил в должность при необычайно благоприятных обстоятельствах. К концу 1800 года европейские военные столкнулись в ничью. Поражение Наполеона от Австрии укрепило французский контроль над континентом и оставило Англию без союзников, но британское господство на морях стояло на пути к полной победе Франции. Каждая из сторон была вынуждена перегруппироваться. После года переговоров Амьенский мир (март 1802 года) официально завершил войну. Договор оставил нерешенными большинство центральных вопросов и продлился менее года. Но он дал Джефферсону драгоценную передышку, чтобы осуществить передачу власти, которую он назвал «революцией 1800 года», укрепить своё положение и успокоить разногласия, которые раздирали нацию в последние годы правления Адамса.

Хотя в 1801 году Соединенные Штаты были гораздо сильнее и увереннее, чем в момент вступления Вашингтона в должность президента, по европейским меркам они оставались слабыми. Население удвоилось с 1776 года, превысив к началу века пять миллионов человек (примерно пятая часть — рабы) и укрепив представления о будущем могуществе и величии, но оно все ещё было разбросано в основном изолированными общинами на огромных пространствах земли. Принятие Вермонта, Теннесси и Кентукки в качестве штатов и организация территорий в Индиане и Миссисипи укрепили владения первоначального союза. Однако связи между западными поселениями и морским побережьем оставались непрочными, и на протяжении всей войны 1812 года сохранялись дезунионистские планы и иностранные интриги. Соединенные Штаты разжирели на европейских войнах. Сельское хозяйство и торговля процветали. Но процветание зависело от внешней торговли, вызванной войной, что делало их весьма уязвимыми перед внешними силами. Новая столица в Вашингтоне, украшенная несколькими претенциозными зданиями, но в остальном представлявшая собой «место с несколькими плохими домами, обширными болотами, примостившееся на окраине слишком малонаселенной, слабой и бесплодной страны», символизировала грандиозные устремления и сохраняющуюся отсталость новой республики.[218]

Несмотря на свой радикальный предвыборный имидж, Джефферсон сохранил инструменты и придерживался основной направленности внешней политики своих предшественников. Будучи поборником государственной власти и прерогатив Конгресса в эпоху федерализма, на своём посту он значительно расширил полномочия центрального правительства и с помощью личного убеждения и партийной дисциплины установил твёрдый контроль над Конгрессом. Он сохранил систему кабинета министров, унаследованную от Вашингтона. Не понаслышке наблюдая за проблемами Адамса, он держал свой собственный кабинет под строгим контролем, и эта система, которую его государственный секретарь Мэдисон считал вполне приемлемой. Антимилитарист по своей философии и решительно настроенный на сокращение государственных расходов, Джефферсон охотно воспользовался случаем установления мира в Европе, чтобы радикально сократить армию и флот. Придерживаясь республиканской доктрины, он сместил акцент военной политики с регулярной армии на ополчение и с океанского флота на небольшие канонерские лодки, предназначенные для обороны гаваней. Однако он сохранил основную военную структуру, созданную федералистами. Он даже дополнил её, основав Военную академию США в Вест-Пойнте для подготовки офицерского корпуса.[219]

С приходом к власти Наполеона привлекательность Франции для Джефферсона ослабла, и третий президент был ещё более решительно, чем его предшественники, настроен на проведение независимой внешней политики. Его инаугурационная приверженность «миру, торговле и честной дружбе со всеми нациями, не вступая в союзы ни с одной из них» в менее квалифицированных выражениях повторяла настроения «Прощальной речи» Вашингтона и подтверждала скептикам его независимость духа. Рассматривая отделение от «раковых опухолей» и «язв» европейского общества и «безумцев» и «тиранов» европейской политики как необходимое условие чистоты американских институтов, он тщательно избегал любых иностранных связей, которые, подобно французскому союзу, могли бы поставить под угрозу свободу действий Америки, разжечь её внутреннюю политику или загрязнить её советы. Он отказался связывать Соединенные Штаты с лигой вооруженных европейских нейтралов, призванных защищать свободу морей, даже если она поддерживала принципы, с которыми американцы были согласны. Однако Джефферсон ни в коем случае не был изоляционистом, а его дипломатия отличалась гибкостью и прагматизмом. Будучи проницательным наблюдателем мировых событий, он понимал, как работает европейская система политики, и быстро использовал её в своих интересах. Он был готов отступить от принципов ради продвижения американских интересов, вплоть до того, что рассматривал возможность заключения союза с Англией во время Луизианского кризиса.[220]

Следуя по пути, проложенному его предшественниками, Джефферсон в то же время внес важные изменения в стиль и содержание. Утвердившись в своём американизме и республиканизме, он интегрировал их в свою дипломатию и даже выставлял напоказ. Он долгое время считал профессиональных дипломатов и дипломатию «вредителем мира во всём мире» и свел представительство США за рубежом к необходимому минимуму. Отказавшись от помпезности и показухи дворов Вашингтона и Адамса, он одевался просто и неряшливо, говорили критики, и открывал двери президентского особняка на равных условиях для посетителей как высокого, так и низкого положения. Его личное тепло и блестящие разговоры, а также простота и непринужденность его стиля очаровывали некоторых европейских гостей. Его пренебрежение к протоколу вызывало скандал у других членов немногочисленного и в целом недовольного дипломатического сообщества в Вашингтоне. Возмущенный тем, что президент принял его в рваном халате и тапочках, а на президентском ужине заставил соблюдать порядок рассадки «pell-mell», не предусматривающий никаких рангов, британский министр в Вашингтоне Энтони Мерри горько протестовал против оскорбления, нанесенного ему за президентским столом. Джефферсон, несомненно, втайне посмеялся над смущением высокомерного англичанина, но его последующая кодификация республиканских обычаев в установленные процедуры преследовала более серьёзную цель. Приспосабливая формы новой нации к её принципам, он надеялся создать уникально американский стиль в дипломатии.[221]

Республиканская идеология повлияла на внешнюю политику Джефферсона и в более важных аспектах. По его мнению, сохранение принципов американской революции внутри страны было неразрывно связано с внешней политикой государства. Подлинная политическая и экономическая свобода требовала наличия населения, состоящего из независимых землевладельцев, занятых в производительных предприятиях, в отличие от биржевиков и махинаторов, стоявших у власти в Англии, и класса наемных рабочих, над которым они господствовали. Республиканское население, в свою очередь, требовало доступа к внешним рынкам, чтобы обеспечить постоянный сбыт излишков сельскохозяйственной продукции Америки и наличие достаточного количества земли, чтобы обеспечить экономическую основу свободы для быстро растущего народа. Таким образом, коммерческая и территориальная экспансия были необходимы для сохранения республиканских институтов, а значит, являлись важнейшими составляющими внешней политики республиканцев.[222]

Несмотря на свою относительную слабость, Джефферсон верил, что Соединенные Штаты смогут достичь своих целей. Убежденный в том, что добродетель народа и характер его институтов являются более важными показателями силы нации, чем военная или даже экономическая мощь, он считал Соединенные Штаты «самым сильным правительством на земле». Он упорно придерживался убеждения, что Европа зависит от «предметов первой необходимости», производимых Соединенными Штатами, в то время как американцы могут обойтись без «излишеств», производимых Европой, что дает им потенциально мощное оружие в виде торговых ограничений. Будучи уверенным в силе Америки, Джефферсон был менее склонен, чем федералисты, идти на поводу у других стран во время кризиса. В философском плане он склонялся к пацифизму — «мир — моя страсть», — провозглашал он, — но он был не против применить силу, чтобы отстоять принципы, в которые он верил. В отношениях с североафриканскими Берберскими государствами, Испанией и Францией во время Луизианского кризиса, а также с Великобританией и Францией в конфликтах за нейтральные права, он был более воинственным и напористым, чем его предшественники. Будучи уверенным в том, что Соединенные Штаты — «избранная страна», «лучшая надежда мира», он был менее склонен уважать иностранные владения в Северной Америке. Он был агрессивным экспансионистом.[223] Если Вашингтон и федералисты наметили основной курс внешней политики США, то Джефферсон и республиканцы привнесли в неё специфически американский дух и стиль.

II

Упорство Джефферсона проявилось в том, как он вел Триполитанскую войну, первую внешнюю войну Америки и первое из многочисленных вторжений в регион, который более двух веков спустя оставался terra incognita для большинства американцев. Налетчики из Берберских государств продолжали нападать на американские суда в 1790-х годах; только в 1793 году в Алжире было захвачено одиннадцать кораблей и более сотни моряков. Раздражённый Конгресс в следующем году проголосовал за создание военно-морского флота для защиты американской торговли, но кризисы в отношениях с Великобританией и Францией заставили склониться к целесообразности. Придя к выводу, что платить дешевле, чем воевать, Вашингтон и Адамс выкупили пленных. Они заключили договоры с Марокко, Алжиром и Триполи стоимостью более 1 миллиона долларов, которые защищали американскую торговлю в обмен на ежегодные денежные выплаты или предоставление кораблей, пороха и военно-морских припасов. В качестве жеста, направленного на удовлетворение местных чувств, в договоре с Триполи даже было прямо заявлено, что Соединенные Штаты «ни в каком смысле не основаны на христианской религии».[224]

Берберские государства Северной Африки

Не терпя того, что он считал вымогательством, Джефферсон изменил политику федералистов. Как и большинство жителей Запада, он считал исламские государства безнадежно деспотичными и деспотичными. Действия этих «беззаконных пиратов» нарушали его стандарты цивилизованного поведения и приверженность свободной торговле. Он был уверен, что умиротворение поощряет ещё более возмутительные требования. Будучи министром Франции и государственным секретарем, он выступал за применение силы, чтобы защитить честь США и сохранить открытыми жизненно важные судоходные пути. «Я думаю, что в наших интересах наказать первое оскорбление, — настаивал он, — потому что безнаказанное оскорбление является родителем многих других».[225]

Вступив в должность, Джефферсон нашел достаточно поводов для репрессий. Раздражённый тем, что Соединенные Штаты не прислали дань вовремя и в обещанном объеме, деи Алжира захватили американский корабль «Джордж Вашингтон» и заставили его униженного капитана лично отправиться с данью в Турцию. Раздосадованный тем, что он получает меньшую добычу, чем Алжир, и поэтому, видимо, считается неполноценным, паша Триполи повысил свои требования и торжественно объявил войну Соединенным Штатам, сорвав флаг на американском консульстве. Соединенные Штаты «слишком высокого мнения, чтобы терпеть деградацию других», — провозгласил Джефферсон. Требования Триполи были «необоснованными ни с точки зрения права, ни с точки зрения договора», а «стиль требований допускал только один ответ».[226] Желая доказать североафриканцам и европейцам, что Соединенные Штаты ответят силой на силу, он направил четыре корабля в Средиземное море, чтобы «защитить нашу торговлю и наказать их за дерзость», «потопив, сжегши или уничтожив их корабли и суда». Создав важный прецедент с точки зрения исполнительной власти, он не стал запрашивать разрешение Конгресса на ввод войск за границу, посчитав, что война уже существует в силу Триполийского акта.[227]

Триполитанская война длилась с 1801 по 1805 год. Разрываясь между желанием наказать врагов, с одной стороны, и сдержать федеральные расходы — с другой, Джефферсон ограничил конфликт и не предоставил достаточных сил для патрулирования пятнадцатисотмильного побережья и «наказания наглецов». Его военно-морские командиры столкнулись с ужасающими проблемами материально-технического обеспечения и поэтому проявили вполне объяснимую осторожность, спровоцировав разгневанного президента пожаловаться на «двухлетний сон». Нерешительность обернулась почти катастрофой в 1803 году, когда фрегат «Филадельфия» сел на мель у Триполи, а его капитан и команда были захвачены за выкуп в 3 миллиона долларов.[228]

Освободив руки благодаря ослаблению луизианского кризиса, Джефферсон в конце 1803 года резко активизировал войну. Он безуспешно пытался организовать международные военно-морские силы для борьбы с пиратством в Средиземноморье. Он направил в регион все имеющиеся корабли. В результате того, что герой британского флота Горацио Лорд Нельсон назвал «самым смелым и дерзким поступком эпохи», американские моряки проскочили сквозь мощную оборону паши, не потеряв ни одного человека, и сожгли «Филадельфию». Флот блокировал побережье у Триполи и подверг бомбардировке сам город. В качестве раннего примера того, что впоследствии назовут «ползучей миссией», Джефферсон и Мэдисон одобрили первую попытку США заменить враждебное иностранное правительство. Мэдисон признал, что «вмешательство во внутренние споры других стран» нарушает американские принципы, но, по его мнению, «не может быть несправедливым при ведении справедливой войны» использовать «враждебность и притязания других против общего врага».[229] С разрешения Вашингтона американский консул в Тунисе Уильям Итон вместе с братом паши в изгнании сговорился о свержении правительства Триполи. Собрав разношерстный отряд из восьми американских морских пехотинцев и около четырехсот греческих и арабских авантюристов, он прошел пятьсот миль по пустыне и «освободил» Дерну, второй по значению город Триполи.[230]

Война закончилась в 1805 году на менее чем удовлетворительных для некоторых американцев условиях. Столкнувшись с серьёзными трудностями, даже с возможным военным поражением и низложением, паша согласился на торговый договор без дани, хотя ему удалось вымогать 60 000 долларов для выкупа заложников и добиться согласия США на дальнейшее изгнание своего брата. Некоторые американцы бурно протестовали против выкупа, настаивая на том, что Соединенные Штаты могли бы диктовать условия. Итон горько сетовал на то, что его бросили на произвол судьбы. Однако к этому времени война обходилась более чем в 1 миллион долларов в год, вызывая растущее беспокойство экономного президента и Конгресса. Частые предупреждения паши о том, что, убив отца и брата, он не пожалеет «нескольких неверных», вызывали беспокойство за заложников. Несмотря на постоянное ворчание, договор был одобрен.[231] Триполитанскую войну называют несущественной, и в сугубо практическом плане так оно и было.[232] Она обошлась гораздо дороже, чем цена дани. Она не положила конец американским трудностям в отношениях с Берберскими государствами. Когда в 1807 году угроза войны с Великобританией заставила США уйти из региона, Алжир, Тунис и Триполи возобновили преследование американских судов. Только после войны 1812 года Соединенные Штаты, продемонстрировав силу, смогли обеспечить себе свободный проход через Средиземное море.

Если рассматривать войну в таких узких терминах, то это сильно упускает суть. Она имела огромное психологическое и идеологическое значение для Соединенных Штатов. Эффективное применение силы стимулировало чувство собственного достоинства новой нации; подвиги американского флота и морской пехоты на «берегах Триполи» стали важной частью её патриотического фольклора. Появившись одновременно с приобретением Луизианы, он дал американцам новое ощущение миссии и судьбы. Для некоторых это стало игрой морали. Они воспринимали исламскую деспотию как самую отсталую форму правления, лишающую людей свободы и плодов их труда, сдерживающую прогресс и порождающую вялость, страдания, бедность и невежество. Они ликовали, что республиканские идеалы дали им мужество и силу победить «грабительских вассалов тиранического башау», нанеся удар в защиту свободы и христианства. Американцы показали себя, по словам современного поэта-националиста, «расой существ! равных по духу первому из народов». Гордые тем, что именно они, а не европейцы, взяли на себя инициативу по наказанию берберских пиратов, американцы утвердились в своём мнении о том, что являются проводниками нового порядка справедливости и свободы. Джефферсон даже предположил, что успех его нации может побудить европейские державы освободиться от «унизительного ига».[233]

III

Экспансионизм Джефферсона представляет собой наиболее полное выражение его национализма и республиканизма. Он разделял с другими представителями своего поколения острое чувство исключительности и судьбы Америки. «Избранная страна», — приветствовал он её в своей красноречивой первой инаугурационной речи, — «любезно отделенная природой и широким океаном от истребительного хаоса одной четверти земного шара», где «достаточно места для наших потомков до тысячного и тысячного поколения». Он был одним из первых, кто задумался о распространении институтов нации на Тихий океан. «Как бы ни сдерживали нас наши нынешние интересы… — писал он в 1801 году, — невозможно не предвкушать далёкие времена, когда наше быстрое размножение… покроет весь северный, а то и южный континент людьми, говорящими на одном языке, управляемыми в сходных формах и по сходным законам».[234] Его видение этого «союза» было расплывчатым, в некотором роде парадоксальным, почти бесплотным. Он не предвидел объединения этой территории в единое политическое образование. Будучи уверенным, что география и расстояние будут препятствовать единству и что небольшие самоуправляющиеся республики лучше всего подходят для сохранения индивидуальных свобод, он видел скорее ряд «отдельных, но граничащих друг с другом учреждений», связанных «отношениями крови [и] привязанности». Формальные связи не потребуются, поскольку такие государства-единомышленники, в отличие от Европы, не будут враждовать друг с другом. Став президентом, Джефферсон осознал непосредственные пределы экспансии США, но он также был внимателен к возможностям уменьшить иностранное влияние на континенте. Он использовал все доступные инструменты, включая угрозу войны, чтобы расширить свою «империю свободы».[235]

Шанс сделать это в такой степени, какую он и представить себе не мог, появился после Луизианского кризиса 1802–3 годов и приобретения огромной новой территории. Это величайшее достижение президентства Джефферсона часто и справедливо рассматривается как дипломатическая удача — результат случайности, везения и прихоти Наполеона Бонапарта, но оно также во многом было обусловлено замыслом. Американцы стремились к Луизиане и особенно к важнейшему порту Новый Орлеан ещё в колониальную эпоху. Благодаря коммерческому и сельскохозяйственному проникновению, к концу века Соединенные Штаты приобрели там значительное влияние. Американское присутствие в Луизиане в сочетании с проницательной и порой воинственной дипломатией Джефферсона сыграло свою роль в решении Наполеона продать Соединенным Штатам территорию, которую он никогда не занимал.

На протяжении всей последней половины XVIII века Луизиана была пешкой на шахматной доске европейской политики. Этот огромный, неизведанный регион, на который изначально претендовала Испания, но который исследовала и заселила Франция, простирался от истоков Миссисипи до её устья в Мексиканском заливе и на запад вдоль её притоков до Скалистых гор. По его просторам бродили разрозненные индейские племена, с которыми европейцы и американцы вели оживлённую и прибыльную торговлю мехами. Под французским управлением она была мало заселена и слабо защищена. Потеряв Канаду в Семилетней войне, Франция в 1763 году уступила Новый Орлеан и Луизиану к западу от Миссисипи Испании, которая приобрела их главным образом для того, чтобы уберечь от британских рук. Однако мечты об американской империи во Франции не угасли, и до конца века некоторые чиновники настаивали на повторном приобретении Луизианы.

У американцев тоже были планы на испанскую колонию. Соединенные Штаты рано овладели искусством проникновения и подрывной деятельности и сначала применили в испанской Луизиане тактику, которую позже успешно использовали во Флориде, Техасе, Калифорнии и на Гавайях. Ещё во время революции в Луизиану начали проникать беспокойные пограничники. Зависимость трансаппалачских поселенцев от реки Миссисипи и Нового Орлеана повысила интерес к региону. Отказ Испании предоставить доступ к реке вызвал разговоры об отделении или завоевательной войне. Договор Пинкни временно снял остроту проблемы и резко расширил американское влияние на испанской территории. Флэтботы, груженные продуктами питания, табаком и виски, умело управляемые дикими речниками — «полулошадьми, полуаллигаторами» из народных легенд, — толпами плыли вниз по Миссисипи. К концу века Соединенные Штаты доминировали в торговле в порту Нового Орлеана. Поощряемые иногда собственным правительством, иногда испанцами, которые видели в них буфер против возможного британского вторжения из Канады, а часто и действуя самостоятельно, американские поселенцы продолжали прибывать в Луизиану. Живя на чужой земле, они сохраняли верность Соединенным Штатам и демонстрировали открытое презрение к своим номинальным правителям. В некоторых районах они составляли большинство населения, в других — неассимилируемое меньшинство, которое все более нервные испанские чиновники сравнивали с «готами у ворот Рима».[236] Некоторые даже нелегально проникали в верхние районы Луизианы к западу от реки Миссисипи. К моменту вступления Джефферсона в должность американцы фактически взяли под контроль территории, номинально находившиеся под юрисдикцией европейцев.[237] Пока Луизиана оставалась в руках «слабой» Испании, американцы были довольны терпением, и Джефферсон был уверен, что со временем Соединенные Штаты приобретут её «по кусочкам». Однако если она достанется более сильной державе, потребуется «глубокий пересмотр» американской политики.[238] Опасения Джефферсона вскоре оправдались. Став первым консулом в 1799 году, Наполеон взялся за осуществление давно дремавших планов по восстановлению французского величия в Северной Америке. Убежденный в том, что империя, состоящая из Флориды, Луизианы и сахарных островов Карибского бассейна, обогатит его казну, повысит престиж, подорвет британскую торговлю и даст ему рычаги давления на Соединенные Штаты, он решил освободить Испанию от её колоний. В секретном договоре Сан-Ильдефонсо (октябрь 1800 года) Испания отказалась от дорогостоящей и все более уязвимой Луизианы в обмен на кусок европейской территории, но отказалась от Флорид и добилась от Наполеона обещания не передавать свои новые владения третьей стороне. Как только в 1801 году в Европе установился мир, Наполеон отправил военную экспедицию, чтобы вернуть контроль над мятежным Сен-Домингом. Следующим его шагом было занятие Нового Орлеана.

Маневры Бонапарта вызвали шоковую волну по всей Атлантике. Слухи о приобретении Францией Луизианы начали доходить до Америки уже весной 1801 года. Последующее подтверждение ретроцессии вызвало немедленную и нервную реакцию. «Это маленькое событие, когда Франция овладела Луизианой… — писал Джефферсон своему другу в апреле 1802 года, — это зародыш торнадо, который обрушится на страны по обе стороны Атлантики и вовлечет в свои последствия их самые высокие судьбы».[239] Через неофициальных эмиссаров он направил Франции строгие предупреждения. «На земном шаре есть одна-единственная точка, обладатель которой является нашим естественным и привычным врагом, — предостерегал он. Если Франция завладеет Новым Орлеаном, у Соединенных Штатов не останется иного выбора, кроме как „вступить в брак“ с „британским флотом и нацией“ и использовать начало войны в Европе как предлог для захвата Луизианы силой».[240] Угрожать войной из-за территории, на которую Соединенные Штаты не претендовали и которая была обменена совершенно законным образом, было, по меньшей мере, необычно. Учитывая историю англофобии Джефферсона, перспектива союза с Британией была, пожалуй, ещё более необычной. Обосновывая свою позицию сомнительными доводами о том, что «естественное право» дает американцам право на безопасность и свободное судоходство по рекам, прилегающим к их территории, он смягчил угрозу, предположив, что Франция может предотвратить войну, уступив Соединенным Штатам Новый Орлеан.

Внезапная отмена в октябре 1802 года права американцев сдавать товары на хранение в Новом Орлеане для перевалки в другие порты без уплаты пошлины накалила и без того напряженную обстановку. Испания затянула с выполнением договора. Испанские чиновники в Новом Орлеане пытались обуздать разгул дорогостоящей американской контрабанды, но большинство американцев видели зловещую руку Бонапарта за тем, что они рассматривали как предлог для захвата порта Францией. Жители Запада требовали войны. Чтобы смутить администрацию и осуществить свои старые экспансионистские замыслы, федералисты объединили усилия. «Соединенным Штатам по праву принадлежит право регулировать будущую судьбу Северной Америки», — заявила одна из федералистских газет. Стремясь сбить оппозицию с толку и разрешить кризис без войны, Джефферсон совмещал угрозы с дипломатией. Он повторил прежние предупреждения о том, что оккупация Луизианы французами может привести к войне, и подкрепил их мобилизацией сил на границе. Под видом «научной экспедиции» он приказал Мериуэзеру Льюису и Уильяму Кларку разведать верхнюю Луизиану и долину реки Миссури, отчасти для того, чтобы получить сведения об испанской военной мощи. В январе 1803 года он отправил в Париж в качестве своего специального посланника Джеймса Монро (), уважаемого на Западе человека, поручив ему приобрести Новый Орлеан и Флориды (которые, как он ошибочно полагал, также были переданы Франции). Если это не удастся, Монро должен был отправиться в Лондон для обсуждения вопроса о союзе. «От того, как завершится эта миссия, зависит будущая судьба республики», — воскликнул сам Монро. Тосты, произнесенные за отъезжающего посланника, свидетельствовали о воинственном настрое нации: «Мир, если мир почетен; война, если война необходима».[241] Опасения Джефферсона за Луизиану даже заставили его временно отказаться от попыток подмять под себя восстание на Сен-Доминге. Вскоре после вступления в должность он изменил политику Адамса в отношении мятежной французской колонии. Назвав повстанцев «каннибалами» и опасаясь, что разгоревшийся пожар может перекинуться на Северную Америку, он тихо приостановил отношения с правительством харизматичного лидера повстанцев Туссена Л’Овертюра и согласился поддержать усилия Франции по возвращению колонии. Однако угроза создания французской империи в Северной Америке заставила Джефферсона задуматься. Южные рабовладельцы опасались, что затяжная расовая война на сахарном острове представляет большую угрозу для рабства в США и что, получив контроль над Луизианой, французы могут попытаться отменить там рабство. Неизменно проворный Джефферсон снова переключил внимание, отказавшись от обещанной Франции помощи и начав оживлённую торговлю с войсками Туссена, включая оружие и боеприпасы. «Сен-Доминго задерживает их овладение Луизианой, — ликовал Джефферсон, — и они испытывают последнюю нужду в деньгах для текущих целей».[242]

К тому времени, когда Монро прибыл в Париж в конце зимы 1803 года, череда катастрофических событий в Европе и Карибском бассейне — к счастью для Соединенных Штатов — выбила почву из-под ног наполеоновского плана создания империи. Испанские чиновники тянули с подписанием договора до конца 1802 года, что отсрочило планы Франции по овладению Луизианой и дало время для нарастания враждебности США. Они также отказались отдать Флориды, без которых, как понимал Наполеон, Луизиана была не защищена. В 1802 году первый консул направил в Сен-Домингю одну из самых крупных экспедиционных сил, когда-либо отправленных в Новый Свет. Его шурин, генерал Виктор ЛеКлерк, добился первых военных успехов. Он обманом заставил Туссена сдаться под ложным предлогом, что чернокожие получат свободу. Вместо этого лидера повстанцев отправили во Францию и бросили в тюрьму, где он впоследствии умер. Даже без Туссена чернокожие яростно сопротивлялись французскому правлению — женщины «умирают с невероятным фанатизмом; они смеются над смертью», — сетовал ЛеКлерк.[243] Желтая лихорадка истощила французские войска. В общей сложности около двадцати четырех тысяч французских солдат погибли в тщетных попытках вновь завоевать Сен-Доминг, лишив Наполеона центральной части его планируемой империи. Экспедиция по захвату Луизианы была скована льдом в Голландии. «Проклятый сахар, проклятый кофе, проклятые колонии», — воскликнул раздосадованный Наполеон в минуту гнева. К этому времени возобновление войны с Англией было неминуемо. Отчаянно нуждаясь в деньгах и злясь на Испанию, он проигнорировал договор Сан-Ильдефонсо и продал Соединенным Штатам всю Луизиану вместо простого Нового Орлеана, чтобы получить средства для финансирования войны с Англией. Его точные мотивы никогда не будут известны. События в Европе и на Карибах, безусловно, были важнее всего. Но угрозы Джефферсона, похоже, произвели впечатление. Вероятно, Наполеон решил, что лучше получить столь необходимые деньги и добрую волю США, чем рисковать потерять силой территорию, которую он не контролировал и не мог защитить. После некоторого торга две страны сошлись на цене в 15 миллионов долларов.[244]

Приобретя гораздо больше, чем он искал, Джефферсон быстро устранил препятствия на пути к владению своей империей свободы. Озадаченный тем, что в Конституции не было прямого разрешения на приобретение новых земель, он задумался о поправке, исправляющей это упущение. Но когда ему сообщили, что Наполеон может передумать о сделке, он отбросил свои угрызения совести и представил договор Конгрессу без упоминания конституционного вопроса. Несколько убежденных федералистов жаловались, что платят непомерную цену за огромную пустошь, плохо скрывая свои опасения, что покупка укрепит контроль республиканцев над правительством. Однако в целом договор пользовался популярностью, и Конгресс быстро одобрил его. Когда Испания заявила протест против незаконности передачи и пригрозила заблокировать её, Джефферсон мобилизовал войска на границе и поклялся захватить Луизиану и Флориду, оставив незадачливой Испании лишь покорное согласие.

Управление новой территорией вызвало более серьёзные проблемы. Считая креолов и индейцев непригодными для самоуправления, Джефферсон с готовностью отказался от своих принципов представительного правления, отложив полное принятие в Союз до тех пор, пока коренные жители не пройдут обучение и не увеличится численность американского населения. Только после энергичных протестов жителей он ускорил сроки, создав в 1805 году представительную ассамблею.[245]

Конгресс позволил соображениям национальной безопасности помешать усилиям по ограничению рабства на территории Луизианы, что чревато серьёзными последствиями для будущего республики. Сделав скромный шаг к постепенной отмене рабства, Конгресс в 1804 году запретил международную и внутреннюю работорговлю в Луизиане. Белые луизианцы, некоторые из которых были беженцами с карибских сахарных островов, жаждавших повторить то, что они оставили позади, предупредили, что не примут американское правление, если рабство не будет защищено. Они даже угрожали обратиться к Наполеону. Многие американцы опасались, что республика опасно перенапряглась. Жители Луизианы, по их мнению, не были готовы к самоуправлению; «более невежественной и развращенной расы цивилизованных людей не существовало», — заметил министр финансов Альберт Галлатин. Без гарантий в отношении рабства они были бы подвержены иностранному, особенно французскому, влиянию и стали бы главными кандидатами на участие в дезунионистских планах. Чтобы обеспечить контроль США над новой территорией, считалось также необходимым поощрять эмиграцию туда американцев, а запрет на рабство мог помешать этому процессу. Южане все больше опасались, что быстрый рост численности рабов в их штатах создаст угрозу восстаний, подобных Сен-Домингу. Рассеивание существующего рабского населения за счет эмиграции на новые территории служило предохранительным клапаном. Реагируя на эти многочисленные факторы, Конгресс в 1805 году отказался продлить запрет на внутреннюю работорговлю в Луизиане или принять меры по сдерживанию распространения рабства, заложив основу для кризиса Союза полвека спустя.[246]

Покупка Луизианы

По любым меркам покупка Луизианы была монументальным достижением. Нация приобрела 287 000 акров земли, удвоив свою территорию по цене примерно пятнадцать центов за акр, что стало одной из величайших краж недвижимости в истории. Контроль над Миссисипи прочно привязал бы Запад к Союзу, укрепил бы безопасность США и обеспечил бы огромные коммерческие преимущества. Продажа Наполеоном Луизианы практически исключала возможность возвращения Франции в Северную Америку, оставляя Флориды безнадежно уязвимыми, а Техас — незащищенным. Приобретение Соединенными Штатами Луизианы создало прецедент экспансии и империи и наполнило содержанием идею, которую позже назовут «Манифестом Судьбы». Это потрясающее достижение повысило уверенность нации в себе и укрепило и без того глубоко укоренившиеся чувство судьбы. Для республиканцев она приобрела особое значение. Предоставив земли, необходимые для дальнейшего развития сельского хозяйства, обеспечив рост торговли и ослабив европейскую угрозу, что, казалось бы, устранило необходимость в создании крупного военного ведомства, покупка, как казалось, обеспечила сохранение республиканского характера американского общества. Все это было достигнуто без применения силы — «правда и разум оказались сильнее меча», — ликовала проадминистративная газета, — что подтвердило республиканский государственный строй.[247]

Разгоревшийся аппетит и раздувшаяся до предела уверенность в себе заставили Джефферсона взяться за освобождение Флорид от Испании. Американцы давно считали эти земли важными для своей безопасности и процветания. Быстро растущие поселения на территории Миссисипи нуждались в доступе к порту Мобил. Торговля на побережье Залива сулила большие богатства. Флориды, расположенные на берегу Мексиканского залива, как считал Наполеон, были жизненно важны для обороны Луизианы. В руках испанцев они представляли скорее помеху, чем угрозу, но Джефферсона прельщала слабость Испании, и он вынашивал почти параноидальные опасения, что эти земли могут быть захвачены Британией. Теперь американцы настаивали на том, что Флориды явно бесполезны для Испании, и интерпретировали вечно адаптируемые и полезные законы природы как дающие им право на водную границу на юге.

Проявляя одержимость, которую нелегко понять, Джефферсон использовал все мыслимые средства для достижения своей цели. Позволив своим желаниям управлять его требованиями, он с большей силой, чем логика, утверждал, что, поскольку Луизиана под французским контролем простиралась до реки Пердидо, включая значительный кусок Западной Флориды, Соединенные Штаты имеют право на ту же границу; Испания быстро и справедливо отвергла эту позицию. Уверенный в том, что если он «одной рукой сильно надавит на Испанию, а другой назовет цену, то мы непременно получим Флориды, причём в самое подходящее время», он применил ту же тактику запугивания, что и в отношении Франции. Он сочетал предложения купить Флориды с лишь слегка завуалированными угрозами захватить их силой. Он сосредоточил войска вдоль испанской границы и добился принятия Конгрессом «Мобильного акта», расплывчатого документа, который, как казалось, в одностороннем порядке утверждал юрисдикцию США над большей частью Западной Флориды. Снова получив отпор, он поборол свои республиканские угрызения и положительно отреагировал на намеки из Парижа, что за определенную плату Наполеон будет ходатайствовать перед упрямой Испанией.[248]

Вожделение Джефферсона к Флориде, а также давление со стороны южных рабовладельцев заставили его отказаться от краткого и вполне целесообразного флирта с восстанием на Сен-Домингу. 1 января 1804 года победившие повстанцы провозгласили независимую республику Гаити и начали систематически убивать французских граждан, оставшихся на острове. Эти события заставили задрожать и без того нервных американских рабовладельцев. В то самое время, когда хлопковый джин вдохнул новую жизнь в институт рабства в Соединенных Штатах, Гаити представлялось серьёзной угрозой. Его демонизировали и использовали как аргумент против эмансипации. Один сенатор из Джорджии даже настаивал на том, что «правительство этого несчастного острова должно быть уничтожено». Все ещё не готовая признать поражение, Франция потребовала, чтобы Соединенные Штаты прекратили «позорную» и «скандальную» торговлю с повстанцами. Администрация пошла гораздо дальше этого скромного требования, фактически отрицая само существование новой страны. Она отказалась признать новую республику или даже использовать слово «Гаити». Опасаясь, по словам зятя Джефферсона, что торговля с островом может привести к «немедленному и ужасному разрушению самой прекрасной части Америки», и надеясь заручиться поддержкой Франции во Флориде, Соединенные Штаты ввели торговое эмбарго. По соображениям расовой и дипломатической целесообразности они уступили британцам богатство сахарных островов и моральное лидерство в своём полушарии. В результате упорного сопротивления рабовладельцев первая республика в Западном полушарии за пределами Соединенных Штатов оставалась непризнанной Вашингтоном до 1862 года.[249]

Флоридская дипломатия Джефферсона показывает его в худшем свете. Жажда земли взяла верх над принципами и затуманила его обычно ясное видение. Потеряв Луизиану в результате французского двуличия, Испания не была настроена на щедрый лад. Она была полна решимости удержать свои последние рычаги давления на экспансивную Америку. Время имеет решающее значение в международных переговорах. В данном случае повороты европейской политики работали против Соединенных Штатов. Вначале Наполеон охотно играл с Вашингтоном против Мадрида, чтобы посмотреть, что ему удастся получить, но когда Испания и Франция объединили усилия в 1805 году, он поддержал своего союзника. Между тем, разоблачение возможной взятки Франции вызвало резкую оппозицию со стороны республиканцев старой закалки, таких как виргинец Джон Рэндольф, которые осудили это «низменное унижение национального характера», ослабив тем самым руку Джефферсона. Разочарованный президент выражал праведное негодование по поводу испанского «вероломства и несправедливости», но ему так и не удалось добиться удовлетворения своих амбиций.[250]

Преемник Джефферсона, Джеймс Мэдисон, разделял его привязанность к Флориде и проявил готовность использовать присутствие там американцев и необходимость европейской войны для их захвата. Привлеченные в Западную Флориду дешевой и плодородной землей и легким доступом к Заливу, американские поселенцы к 1810 году составили большинство населения. Они возмущались испанским правлением — таким, каким оно было, — и особенно пошлинами, которые они платили за пользование испанскими портами. Побуждаемые Вашингтоном к созданию «конвенции» в случае падения испанской власти, группа джентльменов-плантаторов, хулиганов и беглецов от испанского и американского правосудия захватила форт в Батон-Руж. Без денег, но с уже разработанным флагом, они провозгласили независимую республику Западная Флорида и попросили Соединенные Штаты об аннексии. Не дожидаясь окончания испанского правления, чтобы провозгласить независимость, повстанцы продвинулись гораздо дальше и быстрее, чем предполагал Мэдисон. С другой стороны, опасаясь, что Франция или Великобритания могут захватить эту территорию, он предпринял упреждающие действия, чтобы поддержать спорные притязания Америки. Отказавшись вести переговоры с повстанцами, законность которых он ставил под сомнение, он приказал оккупировать Западную Флориду до реки Пердидо.[251] В 1811 году он утвердил юрисдикцию США над этой провинцией, а в следующем году включил её в состав штата Луизиана. Используя возможность британского вторжения в качестве предлога, Мэдисон завершил завоевание испанской Западной Флориды в 1813 году, аннексировав Мобил.

Действия администрации в Восточной Флориде в 1812 году представляют собой постыдный эпизод в ранней истории страны, неудачную попытку силой захватить территорию, на которую Соединенные Штаты практически не претендовали. Опасаясь краха испанского владычества, Мэдисон в 1810 году отправил авантюриста Джорджа Мэтьюса в Джорджию, чтобы сообщить жителям Восточной Флориды, что если они отделятся от Испании, то будут приняты в Соединенные Штаты. В следующем году он добился от Конгресса разрешения на применение силы для предотвращения иностранного захвата Восточной Флориды, поручив Мэтьюсу в таком случае оккупировать провинцию или вести переговоры с местными жителями. Впоследствии Мэтьюз добивался полномочий на разжигание там революции. Отсутствие реакции администрации было истолковано им самим — а некоторые историки считают это равносильным молчаливому соучастию в затее. Другие убедительно утверждают, что это была стандартная оперативная процедура и не подразумевала согласия. Как бы то ни было, чрезмерно ретивый Мэтьюс организовал группу местных «патриотов», которые захватили остров Амелия у побережья Джорджии и осадили Сент-Огастин. Жалуясь на то, что «экстравагантность» Мэтьюса поставила администрацию в «самую неприятную дилемму», Мэдисон отрекся от своего безрассудного агента. Однако на пороге войны с Британией и будучи более чем когда-либо обеспокоенным угрозой Восточной Флориде, он разрешил патриотам удерживать захваченные территории.[252] Разъяренный тем, что его бросили, Мэтьюс отправился домой, чтобы разоблачить соучастие администрации. Редкая удача во время президентства Мэдисона избавила его от дальнейших неприятностей, когда Мэтьюс умер в пути.[253]

Укрепляя свой луизианский приз и оказывая давление на Испанию по поводу Флорид, Джефферсон делал первые шаги к созданию американской империи на Тихом океане. В разгар луизианского кризиса он поручил своему помощнику Мериуэзеру Льюису исследовать территорию, которая в то время была испанской. Испанцам он оправдывал свою миссию научными и «литературными» терминами, а конгрессу говорил об использовании прибыльной торговли пушниной, «цивилизации» индейцев и поиске легендарного водного пути в Тихий океан. К тому времени, когда Льюис и Уильям Кларк отправились в путь, Луизиана уже принадлежала Соединенным Штатам, а планы Джефферсона расширились до приобретения всего Запада. Он поручил исследователям вовлечь индейцев в орбиту США, отвоевать у Британии торговлю пушниной и претендовать на тихоокеанский Северо-Запад.[254]

Одно из величайших приключений всех времен и народов, драматическое и трудное путешествие Льюиса и Кларка к реке Колумбия и обратно заняло более семи тысяч миль и более двух лет. Будучи уверенным в том, что индейцы, в отличие от чернокожих, являются «благородными дикарями», которых можно цивилизовать, Джефферсон задумал сохранить Запад в качестве обширной резервации, где уже поселившиеся и перевезенные с Востока племена могли бы быть цивилизованы и со временем ассимилированы. Используя комбинацию угроз и подкупа, которая уже давно наложила отпечаток на политику США в отношении индейцев, Льюис и Кларк вели переговоры с племенами по пути следования, убеждая их признать суверенитет США, заключить мир между собой и принять американских торговцев. Этот первоначальный подход к индейцам равнин имел смешанные результаты для Соединенных Штатов и в основном негативные для индейцев. Представители некоторых племен действительно посетили Вашингтон; были установлены некоторые торговые связи. Однако Льюис и Кларк не стремились подружиться с враждебными сиу и блэкфитами, и им не удалось заключить мир между другими племенами. Самое важное в долгосрочной перспективе то, что сообщения об экспедиции побудили трапперов и, в конечном счете, поселенцев отправиться на Запад, со временем повторив там и с теми же результатами войны на истребление, которые уже велись на востоке.[255]

Экспедиция Льюиса и Кларка, 1803–1806 гг.

Исследователи не обнаружили водного пути в Тихий океан, что разрушило давние географические предположения, а их отчеты подчеркнули огромные препятствия на пути заселения Запада через Миссисипи. Однако экспедиция принесла бесценные географические и научные открытия и в значительной степени способствовала экспансии США в Тихий океан. Воодушевленный предложением Джефферсона о «любом разумном [правительственном] покровительстве», нью-йоркский коммерсант Джон Джейкоб Астор немедленно приступил к захвату пушной торговли, построив ряд постов от реки Миссури до реки Колумбия. В 1811 году он основал форт в устье Колумбии, заложив первые серьёзные американские права на территорию Орегона. Во время войны 1812 года Астор одолжил почти обанкротившимся Соединенным Штатам 2,5 миллиона долларов в обмен на обещания защитить Асторию, которые они не смогли выполнить. Продвижение к Тихому океану задерживалось из-за географии и войн, но концепция Джефферсона о континентальной империи была с готовностью подхвачена его преемниками.[256]

IV

Амьенский мир, в лучшем случае являвшийся вооруженным перемирием, был разорван в 1803 году, и европейская война вступила в ещё более ожесточенную фазу, отчаянную борьбу за выживание, которая не была разрешена до поражения Наполеона при Ватерлоо в 1815 году. На протяжении большей части этого времени основные участники войны находились в состоянии противостояния: Франция доминировала на европейском континенте, Британия властвовала на морях. Сочетая с потрясающей эффективностью свой гений маневрирования на поле боя и новую военную концепцию массовых армий, пропитанных патриотическим рвением, Наполеон разгромил Австрию и Пруссию и быстро примирился с Россией. Став хозяином Европы, он попытался подчинить себе презираемую им «нацию лавочников» с помощью своей Континентальной системы — сети блокад, изложенных в его Берлинском и Миланском декретах и призванных задушить британскую экономику. Тем временем лорд Нельсон в 1805 году уничтожил французский флот при Трафальгаре, обеспечив Британии неоспоримый контроль над морем и позволив ей размещать и поддерживать войска в любой точке европейского побережья. Не имея возможности бороться друг с другом обычными средствами, державы прибегли к новым и всеохватывающим формам экономической войны, беспечно игнорируя крики нейтралов.[257]

Как и в 1790-х годах, Соединенные Штаты оказались втянуты в борьбу, но на этот раз они не избежали прямого участия. В отличие от Гамильтона и Вашингтона в 1794 году, Джефферсон отказался жертвовать американской торговлей или потворствовать британской морской системе. Его вязкая неприязнь к Англии делала такие шаги неприятными, а то и невозможными. Он упорно пытался использовать европейское соперничество и некоторое время не решался поставить под угрозу своё стремление получить Флориды, враждуя с Наполеоном. Верный республиканской идеологии, он продолжал верить, что экономическое оружие заставит европейцев принять его условия. К несчастью для Джефферсона, конфликт достиг такого накала, что основные воюющие стороны уже не поддавались манипуляциям и угрозам. Ни одна из сторон не могла умиротворить Америку. Как европейская война принесла Джефферсону двойную выгоду — процветание и Луизиану — в первый срок, так она же стала источником его непрекращающегося несчастья во второй. Оказавшись между тем, что он гневно называл «тираном океана» и «бичом земли», он и его преемник Мэдисон в период с 1805 по 1812 год переходили от кризиса к кризису.[258] Отношения с Францией оставались напряженными, но контроль Британии над морями более непосредственно затрагивал интересы США, провоцируя продолжительный и особенно ожесточенный спор, который в итоге привел к войне.

Возобновление войны в Европе выдвинуло на передний план нестабильный вопрос о перевозной торговле. Когда в 1790-х годах Франция и Испания открыли свои колонии для американского судоходства, Британия сослалась на Правило 1756 года, объявив, что торговля, запрещенная в мирное время, является незаконной и во время войны. В рамках более широкого сближения, последовавшего за Договором Джея, две страны достигли неписаного компромисса. Американские грузоотправители обходили британские правила, используя так называемое «ломаное плавание»: они забирали товары во французских или испанских колониях, возвращались в американские порты и соблюдали обычные таможенные процедуры, а затем реэкспортировали грузы в Европу. Стремясь сохранить дружбу с США и будучи уверенным, что неудобства и расходы, связанные с этой процедурой, ограничат масштабы торговли, Лондон согласился на «ломаное плавание». В случае с кораблем «Полли» (1800 г.) адмиралтейский суд даже признал его законность.[259]

Когда война возобновилась, американцы снова бросились в торговлю, и по мере роста прибыли они все менее скрупулезно относились к соблюдению тонкостей прерванного плавания. Акты Конгресса позволили купцам возвращать большую часть импортных пошлин на реэкспортируемые товары. Некоторые грузоотправители вообще не платили пошлин. Во многих случаях они даже не удосуживались разгрузить груз. В ситуации жизни и смерти торговля грозила лишить Британию предполагаемых преимуществ контроля над морями. В деле Эссекса в 1805 году адмиралтейские суды постановили, что конечный пункт назначения груза определяет характер плавания, что делает прерванное плавание незаконным. Ещё до этого Британия начала захватывать американские корабли и конфисковывать грузы. Британские меры поставили под угрозу торговлю, которая к 1805 году превысила 60 миллионов долларов, составляла почти две трети американского экспорта и стала основой американского процветания. Некоторые американцы признавали, что эта торговля была неестественной и временной, а потому не стоила риска войны. Но Джефферсон рассматривал её как способ восполнить неблагоприятный торговый баланс с Британией. Он настаивал на том, что её потеря сделает Соединенные Штаты уязвимыми для британского давления и может привести к нежелательным изменениям во внутренней экономике. Многие американцы осуждали очевидную попытку обнищания своей страны.

Ещё более сложная проблема, британская практика рекрутирования (импрессинга) моряков, предположительно дезертиров, с американских кораблей, возникла, по крайней мере косвенно, из-за распространения торговли грузами. В вопросе об импрессинге обе страны занимали противоречивые правовые позиции по самым элементарным вопросам. Великобритания придерживалась доктрины «нерушимой верности» — принципа, согласно которому человек, родившийся под её флагом, не может законно сменить гражданство. Соединенные Штаты допускали и даже поощряли такие изменения, упрощая процедуру натурализации и предоставляя натурализованным полное гражданство. Таким образом, по законам каждой страны человек мог одновременно быть гражданином обеих. Соединенные Штаты не оспаривали право Великобритании обыскивать свои торговые суда в поисках дезертиров в британских портах. Британия не претендовала на право обыскивать военные корабли в любом месте или американские торговые суда в нейтральных портах. Но Соединенные Штаты выдвинули позицию, не принятую в то время ни одной другой страной, что Великобритания не может обыскивать торговые суда в открытом море, и британцы категорически отвергли это утверждение.

Этот вопрос затрагивал жизненно важные интересы и глубокие эмоции обеих сторон. Выживание Британии зависело от Королевского флота, который, в свою очередь, нуждался в достаточном количестве моряков. Кадров хронически не хватало, и эта проблема усугублялась массовым дезертирством на американские корабли. По мере роста грузоперевозок после 1803 года американский торговый флот значительно увеличился в размерах. Тысячи британских моряков охотно переходили на корабли, где условия труда были намного лучше, а зарплата в пять раз выше. Некоторые капитаны американских кораблей открыто переманивали моряков из Королевского флота. Этому способствовала легкость, с которой можно было получить легальные или поддельные документы о гражданстве. Альберт Галлатин признал, что половина моряков, работавших в торговом флоте США, были англичанами — даже в соответствии с американскими определениями гражданства. К большому раздражению Лондона, американские суда часто отказывались выдавать дезертиров. Британия сочла это недопустимым в период кризиса и решительно отстаивала своё право на возвращение дезертиров.

Каждая сторона решала этот вопрос так, что усугубляла свои разногласия. Если бы Британия проявила некоторую осмотрительность при осуществлении импрессинга, конфликт можно было бы смягчить, но ответственность за это лежала на офицерах Королевского флота, для которых сдержанность не была желательной или даже приемлемой чертой характера. Действуя вдали от дома и отчаянно нуждаясь в моряках, они мало заботились о чувствительности американцев. Британские корабли держались у берегов США, фактически блокируя многие порты, и эта практика раздражала независимый и неуверенный в себе народ. Капитаны кораблей часто не удосуживались выяснить, действительно ли захваченные люди являются дезертирами или даже британскими гражданами. С 1803 по 1812 год на британскую службу было призвано от трех тысяч до шести тысяч ни в чём не повинных американцев. Иногда слишком ретивые капитаны переходили границы, признанные обеими странами, останавливая и обыскивая корабли ВМС США или торговые суда в американских водах. Таким образом, американцы рассматривали импрессинг как оскорбление достоинства свободной нации и грубое посягательство на права человека. Они также понимали, что уступка в этом вопросе может разрушить торговый флот, от которого зависело их процветание. Жесткая позиция, занятая Соединенными Штатами, не оставила Британии возможности вернуть тысячи дезертировавших моряков.

Отношение и эмоции по обе стороны Атлантики делали и без того сложный конфликт интересов неразрешимым. Вовлеченные в отчаянную борьбу с наполеоновской тиранией, британцы считали себя защитниками свобод «свободного мира». Их глубоко возмущало вмешательство США в то, что они считали важнейшими мерами ведения войны. Настаивание Америки на нейтральных правах они считали замаскированной франкофилией или плодом алчного желания нажиться за счет нации, борющейся за свою жизнь. Возмущенные британцы открыто выражали презрение к американцам, которые «менее популярны и уважаемы среди нас, чем низменные и фанатичные португезы или свирепые и невежественные русские», — восклицал один из ведущих журналов. Они преуменьшили угрозу возмездия со стороны «нации, находящейся в трех тысячах миль от нас и редко удерживаемой вместе самым слабым правительством в мире».[260]

Американцы, начиная с Джефферсона, не понимали, в какой степени европейская война доминирует в британской политике, и объясняли жесткие морские меры чистой местью или жадностью. Остатки англофобии, оставшиеся со времен революции, усиливались по мере нарастания кризиса. Возмущенные оскорблениями британской чести, американцы настаивали на требованиях, которые Лондон не мог выполнить, что поставило две страны на путь столкновения.

Инцидент, произошедший у берегов Виргинии в июне 1807 года, поставил две страны на грань войны. Фрегат USS Chesapeake взял на борт несколько британских дезертиров, некоторые из которых щеголяли своим новым статусом перед своими бывшими офицерами на улицах Норфолка. Разгневанный, командующий британским флотом в Америке адмирал сэр Джордж Беркли приказал принять жесткие меры. Когда «Чесапик» вошёл в международные воды по пути к своей станции в Средиземном море, корабль HMS Leopard открыл огонь. Неподготовленный, совершенно ничего не подозревающий американский корабль практически без боя поразил цвета. Британцы взяли четырех человек, один из которых был дезертиром, а остальные — американцами, сбежавшими с британской службы.[261] Гнев американцев превзошел тот, что был вызван «делом XYZ». Массовые митинги в городах приморского побережья осуждали возмущение и требовали удовлетворения. Толпы нападали на британских моряков. В Филадельфии разгневанные граждане едва не уничтожили британский корабль. «Эта страна никогда не находилась в таком возбужденном состоянии со времен битвы при Лексингтоне», — заявил Джефферсон.[262]

В отличие от Адамса десятилетием ранее, президент не разжигал воинственный дух. Он закрыл американские порты для кораблей королевского флота и потребовал не просто репараций, а отказа Великобритании от импрессинга. Но дальше этого он не пошёл. Понимая, что нация не готова к войне, опасаясь за большое количество американских кораблей в море и все ещё надеясь на дипломатическое решение, он довольствовался тихой подготовкой к войне, которая казалась вероятной, если не неизбежной. Нерешительная и даже противоречивая реакция Джефферсона затянула кризис, не предоставив никаких средств для его разрешения. В отсутствие президентского руководства военная лихорадка быстро рассеялась, что затруднило подготовку обороны страны. Жесткая линия в отношениях с Британией исключала возможность дипломатического решения. Спокойная публичная реакция Джефферсона и очевидное молчаливое согласие нации укрепили уверенность британцев в слабости Америки.

Оставшись в Европе в этот момент в одиночестве и терпя неудачу в войне, Лондон не был настроен идти на компромисс. Флот продемонстрировал своё пренебрежение к нейтралитету, подвергнув бомбардировке Копенгаген и захватив весь датский флот. Правительство отозвало Беркли, но отказалось даже рассматривать более важный вопрос о конфискации. Министр иностранных дел Джордж Каннинг провокационно обвинил в инциденте Чесапик-Леопард Соединенные Штаты. Новый приказ совета от ноября 1807 года требовал, чтобы корабли, направляющиеся в Европу, сначала проходили через Британию и получали лицензию. Французы ответили, объявив, что суда, соблюдающие британские правила, будут арестованы. Теперь любые корабли, пытающиеся торговать через Атлантику, могли быть захвачены одной или другой державой.[263]

Не желая идти на компромисс и не имея возможности бороться, Джефферсон прибег к эмбарго на американскую торговлю. Публично он оправдывал этот шаг с точки зрения насущных, практических потребностей. Это позволило бы уберечь корабли и моряков «от опасности» и оградить Соединенные Штаты от воюющих сторон, которые вернулись к «вандализму пятого века». Его личные мотивы были более сложными. По его мнению, если он не сможет разубедить европейцев в том, что Соединенные Штаты придерживаются «квакерских принципов», то они будут подвержены «грабежу всех народов».[264] Он и Мэдисон давно согласились с тем, что зависимость европейцев от американских товаров первой необходимости дает Соединенным Штатам возможность заставить их уважать свои «права». С другой стороны, если американцы будут обходиться без «излишеств и ядов», поставляемых Европой, это будет способствовать развитию отечественной мануфактуры, а значит, независимой и добродетельной республики, о которой мечтали Джефферсон и Мэдисон. Джефферсон надеялся, что его эксперимент по «мирному принуждению» может даже предложить альтернативу войне миролюбивым народам всего мира и заставить европейские державы изменить свои методы ведения войны. Похоже, он понимал, что долгосрочное эмбарго чревато опасностями, но успех его политики зависел от уязвимости Европы и терпимости его собственного народа к жертвам.[265]

Джефферсон просчитался по обоим пунктам. Эмбарго не возымело никакого эффекта во Франции и даже сыграло на руку Наполеону, лишив Великобританию торговли с Соединенными Штатами и усилив англо-американский антагонизм. Открыто насмехаясь над Америкой, Наполеон назначил себя исполнителем эмбарго, приказав захватывать американские корабли, заходящие в европейские порты. В первый год эмбарго вызвало небольшой рост цен и некоторую безработицу в Англии, но не более того. Время было выбрано неудачно. Необычайно большой объем торговли в 1806 году привел к тому, что британские склады были завалены американскими товарами. Революция в латиноамериканских колониях Испании открыла новые рынки, чтобы компенсировать потерю американских покупателей. Краткосрочная боль была недостаточной того, чтобы заставить пошатнувшееся британское министерство, вовлеченное в войну за выживание, капитулировать перед Соединенными Штатами. К тому времени, когда Англия начала ощущать ущемление, поддержка «мирного принуждения» в Соединенных Штатах рассеялась.

Больше всего Джефферсон просчитался в том, что его собственный народ готов терпеть экономические лишения ради принципа. Привыкшие к большим прибылям и нетерпимые к вмешательству государства, ярые индивидуалисты-американцы по собственной воле уклонялись от закона и сопротивлялись суровым мерам, применяемым для его соблюдения. С самого начала лазейки облегчали уклонение от закона. Прибрежная торговля была крайне важна для городов морского побережья. Корабли, получившие лицензию на торговлю в американских портах, передавали грузы британским судам, ожидавшим в море, или, заявив, что их снесло с курса, ускользали в Вест-Индию или приморские провинции Канады. Залог не имел значения, поскольку прибыль от незаконной торговли намного превышала требуемую сумму. Когда администрация затянула лазейки, купцы прибегли к откровенной контрабанде — практике, которую американцы давно довели до совершенства. Сотни судов ускользнули от внимания перегруженных работой портовых чиновников. Большое количество американских продуктов питания, поташа и пиломатериалов отправлялось в Канаду по суше, на лодках или даже на санях зимой. Иногда грузы выкладывали на склонах холмов и перекатывали через границу на север! Британцы поощряли уклонение от уплаты налогов, предлагая высокие цены и защищая контрабандистов от правоохранительных органов. От Великих озер до Атлантики возникли отдельные пограничные общества, где люди с каждой стороны были связаны деловыми, дружескими и семейными узами. Эти сообщества были ближе друг к другу, чем к своим правительствам. Неповиновение граничило с восстанием. Контрабандные товары, изъятые в качестве улик, таинственно исчезали. Федеральные агенты были подкуплены или запуганы, или сами участвовали в грабеже. Присяжные отказывались осуждать контрабандистов.[266]

Джефферсон стремился «узаконить все средства, которые могут быть необходимы для достижения цели», используя армию для обеспечения соблюдения закона, объявляя пограничные районы в состоянии восстания и выставляя ополчение.[267] Принятие в январе 1809 года дополнительных принудительных мер, резко ограничивающих индивидуальные свободы, не остановило контрабанду и вызвало почти восстание в Новой Англии. Разъяренные толпы возродили песни протеста времен революции. Ораторы сравнивали Джефферсона с Георгом III. Законодательные собрания Массачусетса и Коннектикута объявили, что эмбарго не имеет обязательной юридической силы. Открыто заговорили об отделении. За пределами Новой Англии оппозиция была разрозненной и приглушенной, но очевидный провал эмбарго за рубежом и тяготы, которые оно налагало дома, вызывали растущие требования об отмене.[268]

Неудачи Джефферсона в руководстве способствовали бесславному концу его эксперимента. Он так и не смог адекватно объяснить цели эмбарго, оставив поле для критики, которая обвинила его в угнетении и обнищании собственного народа в угоду Наполеону. Он не мог понять природу и глубину оппозиции, считая своих критиков закоренелыми федералистами, англофилами или просто «негодяями». На протяжении всего 1808 года друзья умоляли его пересмотреть свою политику. Уязвленный ожесточенными личными нападками, временами казавшийся парализованным нерешительностью, он упорно придерживался эмбарго и прибегал к ещё более жесткому его соблюдению. После того как Мэдисон был избран его преемником, он фактически отрекся от власти перед растерянным, разделенным, а иногда и паникующим Конгрессом. Джефферсон и Мэдисон надеялись продержать эмбарго до лета, а затем, если бы оно все ещё не увенчалось успехом, отменить его и начать войну. Напуганный призраком восстания в Новой Англии, Конгресс перенес отмену эмбарго на март и отверг любые шаги к войне. Чтобы сохранить лицо, законодатели одобрили неубедительную замену — Акт о невмешательстве, который возобновлял торговлю со всеми странами, кроме Великобритании и Франции, и предлагал восстановить её с любой из воюющих сторон, которая отменит свои неприятные декреты. В день ухода Джефферсона с поста президента срок действия эмбарго истек, что привело к трагически ироничным результатам. Задуманное как замена войне, которая подорвала бы республиканские идеалы, оно породило форму войны внутри страны. Президент, глубоко преданный идее свободы личности, оказался в ловушке репрессивных мер, которые резко нарушали его самые основные убеждения в отношении гражданских свобод.[269]

V

В период с 1809 по 1812 год две страны, имевшие все основания избегать конфликта, неумолимо втягивались в войну, которая могла стать катастрофической для каждой из них, что стало хрестоматийным примером того, как не следует вести дипломатию.

Соединенные Штаты упорно придерживались бесперспективного курса, проложенного Джефферсоном. Мэдисон унаследовал разрушенную политику, расколотую партию и все более непокорный Конгресс — «недовольные» члены Сената даже заблокировали его назначение способного Галлатина на пост государственного секретаря.[270] Невысокий и замкнутый человек, не обладавший властным присутствием и огромным престижем Джефферсона, Мэдисон был склонен отступать в ситуациях, требовавших твёрдого лидерства. Верный принципам до безрассудства, он отказался от уступок в отношении нейтральных «прав». В равной степени опасаясь угрозы, которую война представляла для республиканских институтов, он не решался принять её даже в качестве последнего средства. Он сохранял веру в «мирное принуждение» ещё долго после того, как его пределы стали ощутимы. Так, за «Невмешательством» в мае 1810 года последовал «Билль № 2» Мейкона, который открывал торговлю с Великобританией и Францией, но указывал, что если одна из сторон снимет свои ограничения, то Соединенные Штаты наложат эмбарго на другую. Стремясь к миру, Мэдисон до легкомыслия ухватился за французские и британские предложения, хотя должен был проявить осторожность. Он принял за чистую монету подкрепленное условиями заявление хитрого Наполеона о том, что он отменил Берлинский и Миланский декреты и вновь наложил на Англию режим невмешательства. Этот непродуманный шаг испортил отношения с Великобританией, в то время как Наполеон использовал оговорки о бегстве для преследования американского судоходства. Даже когда Мэдисон наконец пришёл к выводу, что война неизбежна, он действовал так медленно и извилисто, что друзья и враги по обе стороны Атлантики не были уверены, куда он направляется.[271]

Британская дипломатия также была несовершенна. В эти годы европейская война достигла своего апогея. Поглощённые Пенинсульской войной в Испании и Португалии и вторжением Наполеона в Россию, британские чиновники уделяли мало внимания Америке. Будучи уверенными в том, что Соединенные Штаты не вступят в войну, они также отказывались от уступок. Хотя в Чесапикском деле они были явно неправы, они проявили «презрительное безразличие», потратив четыре года на извинения.[272] По иронии судьбы, как раз в тот момент, когда Мэдисон и Конгресс шли к войне, британские промышленные круги лоббировали отмену ограничительных постановлений совета. Но лондонское правительство приняло компромисс так же нерешительно, как Мэдисон принял войну. Направление его политики было не более четким.[273]

В кризисных ситуациях дипломаты могут изменить ситуацию, но в данном случае дипломаты сделали только хуже. Рассматривая Соединенные Штаты как второстепенный театр, Британия сделала ряд неудачных назначений на вашингтонские посты. Молодой, неопытный и чрезмерно энергичный Дэвид Эрскин представил американцам соглашение, которое его правительство отвергло, что привело в ярость обе столицы. Эрскина заменил высокомерный, несносный и грубый Фрэнсис Джеймс Джексон, уже получивший известность и прозвище «Копенгаген» за свою выдающуюся роль в разрушениях, нанесенных нейтральной Дании. Джексон уверенно сообщил Лондону, что Соединенные Штаты не будут воевать: «Собаки, которые лают, не кусаются».[274] Он не пытался замаскировать своё презрение к Америке и американцам, описывая Мэдисона как «простого и довольно убогого человека», а его жену, любезную и очаровательную Долли, как «толстую и сорокалетнюю, но не справедливую». Его поведение вызвало столь сильную враждебность за столь короткое время, что Мэдисон потребовал его отзыва. Лондон подчинился, но откладывал замену в течение нескольких месяцев, оставив вакуум в критический момент. Даже после отзыва Джексон оставался на своём посту ещё дольше, вызывая ещё больший гнев со стороны возмущенных американцев. «Подлый и наглый до крайности», — называли его разъяренные граждане, — «такой мерзкий негодяй». Даже мягкий Мэдисон назвал его «подлым» и «наглым». Его сменщик, плейбой Огастус Джон Фостер, был менее откровенно несносным, но не менее высокомерным. Но он скорее слушал друзей-федералистов, чем пытался уловить изменения настроения в Вашингтоне, подчеркивая уверенность Лондона в том, что Америка не будет сражаться, и укрепляя его самодовольство.[275]

В последние критические месяцы у Соединенных Штатов не было министров в ключевых европейских столицах. Джон Армстронг покинул Париж, а Уильям Пинкни — Лондон в 1811 году. Армстронг, очевидно, чтобы не запятнать себя слабой политикой Мэдисона и продвинуть собственные президентские амбиции, а Пинкни — из чистого разочарования от невыполнимости своего задания. «Премьера моей жизни проходит в бесплодных хлопотах и тревогах», — сетовал дипломат, испытывавший финансовые затруднения.[276] Поверенный в делах США в Лондоне, незадачливый Джонатан Рассел, не чувствовал и, следовательно, не мог информировать Вашингтон о тонких изменениях в британской политике.

Угроза войны с индейцами на границе, в которой американцы также удобно обвиняли Британию, дополняла и без того длинный список недовольства. На самом деле, проблема была вызвана самой собой. Болезни, алкоголь, торговля и неустанное давление экспансии США подвергли традиционную культуру северозападных индейцев полному нападению. Некоторые соглашались, принимая американскую ренту и поставки, а также усилия миссионеров по превращению их в фермеров. Некоторые находили спасение в виски. Другие сопротивлялись. Они нашли лидера в лице шауни и бывшего пьяницы, который, заявив в 1805 году, что ему было видение, взял себе имя Тенскватава и начал возрожденческое движение за спасение коренной американской культуры. Соединив традиционные устои с западными идеями, в том числе заимствованными из христианства, этот человек, которого также называли «пророком», призвал индейцев отказаться от дурных привычек «Длинных ножей» и вернуться к своим древним традициям. По мере того как Джефферсон и Мэдисон заключали все новые договоры, отбирая все новые индейские земли, послание Тенскватавы находило все больше откликов, особенно среди молодёжи. Он привлек до трех тысяч последователей и в 1808 году основал в Индиане деревню под названием Профестаун. Опираясь на возрожденческое движение Тенскватавы, его сводный брат, красноречивый Текумсех, решил объединить южные и северо-западные племена, чтобы противостоять дальнейшим уступкам земель. Следуя по стопам ирокеза Джозефа Бранта, он прошел от Великих озер до территории Миссисипи, стремясь объединить разрозненные племена в пан-индейскую конфедерацию, но в конечном счете безрезультатно. «Они прогнали нас от моря до озер», — предупреждал Текумсех в 1809 году. «Мы не можем идти дальше».[277]

Американцы смотрели на эти события с растущей тревогой. Не понимая и не уважая индейскую культуру, они не смогли понять, что движение Тенскватавы было естественной реакцией народа, ошеломленного переменами. Тогда они были склонны — как и впоследствии историки — отвергать его как шарлатана и фанатика.[278] Британцы действительно реагировали на волнения индейцев с заметной осторожностью, но американцы не могли признать законность недовольства индейцев без признания собственной вины. Они возложили вину за волнения на британцев. Находясь в относительной безопасности в Вашингтоне, Джефферсон и Мэдисон рассчитывали на благосклонность американцев в решении проблемы. Однако, как это часто случалось, командующий на месте событий придерживался совершенно иного подхода. Уверенный, что индейцы понимают только силу, губернатор Уильям Генри Гаррисон стремился изгнать пророка с территории Индианы. Если бы он не сговорился спровоцировать нападение индейцев, результат был бы тот же. Когда Гаррисон занял позицию возле Профестауна, заявив, что хочет провести переговоры, пророк приказал напасть. В битве при Типпеканоэ 7 ноября 1811 года каждая сторона понесла большие потери. Американцы заявили о своей победе, и действительно, Харрисон разрушил Профестаун и дискредитировал Пророка как лидера. Ранее осевшие в одном месте, индейцы теперь рассеялись. Насилие вспыхнуло по всей границе.[279] Американцы все больше опасались всеобщей индейской войны, в которой они винили британцев.

К лету 1812 года гнев и разочарование достигли предела. Ни дипломатия, ни экономические меры возмездия не смогли вырвать у Англии уступок. Американцы, начиная с Мэдисона, все больше признавали необходимость войны. Судя по всему, Мэдисон пришёл к такому выводу ещё в конце 1811 года, но его вялые и неэффективные попытки мобилизовать Конгресс провалились.[280] Значительный блок конгрессменов, так называемые «Ястребы войны» (), уже были настроены на борьбу, но остальные были сильно разделены. Федералистское меньшинство обвиняло в тупике республиканцев. Одна группа республиканцев выступала как против войны, так и против молчаливого согласия; другая колебалась в неопределенности. Убедившись к маю, что урегулирование маловероятно, и учитывая приближение выборов, требующих каких-то действий, Мэдисон представил Конгрессу военное послание. Оно было одобрено 17 июня без энтузиазма и при самом близком голосовании из всех объявлений войны в истории США (79–49 в Палате представителей; 19–13 в Сенате).

По иронии судьбы, в то самое время, когда американцы склонялись к войне, Британия шла на уступки. Годы торговых ограничений в конце концов привели к значительным лишениям, особенно среди растущего класса промышленников, что вызвало растущее давление в пользу изменений в политике. В 1812 году Адмиралтейство приказало флоту избегать столкновений с американскими кораблями и держаться подальше от побережья. В конце июня министерство отменило эти приказы на один год. Но каждый шаг предпринимался от случая к случаю, без огласки и объяснения более масштабных причин, побудивших его сделать. В то время, когда обмен депешами через Атлантику мог занимать до двенадцати недель, сообщения об изменениях в политике одной стороны не успевали повлиять на другую. Британцы узнали о решении американцев начать войну уже после того, как те отозвали приказ. Американцы узнали об отмене приказов только в августе, через два месяца после объявления войны.[281]

Часто высказывается предположение, что более быстрая связь в 1812 году могла бы предотвратить ненужную войну, но это слишком большое предположение. Новое британское министерство, хотя и стало более примирительным, не было готово зайти так далеко, как хотелось бы Мэдисону. Несколько раз после начала войны воюющие стороны или внешние силы, такие как Россия, пытались добиться перемирия. Все попытки заканчивались неудачей из-за сохраняющегося тупика в вопросе импрессинга. Отмена постановлений совета была лишь временной и не удовлетворила Соединенные Штаты. В любом случае, если бы он знал о них, Мэдисон мог бы воспринять британские уступки как признак слабости и продолжить войну.[282]

По крайней мере, с американской стороны вопрос о войне или мире к 1812 году выходил за рамки разногласий по конкретным вопросам. Для многих американцев война давала возможность реализовать давние экспансионистские замыслы в отношении Флориды и Канады. Ястребы войны Юга, такие как Генри Клей из Кентукки и Феликс Грюнди из Теннесси, положили глаз на Восточную Флориду. Огромная по площади, слабо защищенная, с небольшим населением и сомнительной лояльностью к короне, Канада также казалась неудержимо созревшей для ощипывания. «Я искренне верю, — хвастался Клей Мэдисону, — что ополчение Кентукки в одиночку способно положить Верхнюю Канаду к вашим ногам».[283] Что ещё более важно, Канада была единственным местом, где могущественная Британия казалась уязвимой. Её завоевание заткнуло бы главную брешь в эмбарго и устранило бы альтернативный способ снабжения британской Вест-Индии, тем самым сделав торговые ограничения США более эффективными и дав Соединенным Штатам возможность вырвать у Великобритании уступки. Ликвидация основного средства поддержки помогла бы подавить угрозу со стороны индейцев и открыть Северо-Запад для американской экспансии. В более широком смысле устранение британской власти из Северной Америки укрепило бы безопасность США.[284] Независимо от того, была ли американская экспансия по сути оборонительной, завоевание Канады отвечало насущным национальным потребностям. Манифест Судьбы станет «призывным кличем следующего поколения, — писал Роберт Ратленд, — но как политическая сила он был впервые высвобожден ястребами войны 1812 года».[285]

Голосование 1812 года проходило по строгому партийному принципу, и для республиканцев к этому времени война также казалась единственным средством защиты чести, принципов и партии. Республиканцы во всех партиях испытывали глубокое чувство унижения от того, что так долго терпели оскорбления американского суверенитета. С Соединенными Штатами обращались так, как будто войны за независимость никогда не было. Для восстановления самоуважения необходимо было искупить вину в той или иной форме. «Войной мы должны быть очищены, как огнём», — сказал Мэдисону республиканец из Массачусетса Элбридж Джерри.[286] Для многих республиканцев это был не только вопрос чести, но и защиты своих принципов и своей партии. Республиканская политическая экономика зависела от права на экспорт. К 1812 году, перед лицом сокрушительных угроз из-за рубежа, война казалась единственным способом сохранить идеалы республиканской политической экономии.[287] Рассматривая Американскую революцию как уникальный эксперимент по построению общества, основанного на принципах индивидуальной свободы, а свою партию — как гаранта этих принципов, республиканцы считали, что этот эксперимент находится под угрозой со стороны великих держав за рубежом и федералистов внутри страны. Если бы правительство не смогло противостоять этому двойному вызову, оно бы непременно рухнуло, продемонстрировав несостоятельность республиканских принципов. Республиканцы приняли войну как единственный способ сохранить партию и наследие революции. Молодые американцы, не участвовавшие в революции, чувствовали это с особой остротой. Они должны показать «всему миру, — провозгласил ястреб войны Джон К. Кэлхун из Южной Каролины, — что мы не только унаследовали свободу, которую дали нам наши отцы, но также волю и силу, чтобы сохранить её».[288]

VI

Мэдисон согласился на войну 1812 года, будучи уверенным, что она будет относительно короткой, недорогой и бескровной — больше разговоров, чем борьбы, — и что Соединенные Штаты смогут достичь своих целей без особого труда. На самом деле война 1812 года длилась два с половиной года и стоила более двух тысяч жизней американцев и 158 миллиардов долларов.[289] Для Британии война была военным и дипломатическим побочным шоу к главному представлению в Европе; для Соединенных Штатов она стала борьбой за выживание.

Американцы надеялись быстро завоевать Канаду и использовать её для получения уступок от Британии по вопросам нейтральных прав и индейцев. Опасаясь, что промедление позволит Британии укрепить свою колонию, Мэдисон отверг предложения Лондона о перемирии и призвал к активному ведению войны. «Как только меч будет извлечен, должно свершиться полное правосудие, — громогласно заявлял Джефферсон из Монтичелло. „Компенсация за прошлое и безопасность для будущего“ — должно быть начертано на наших знаменах».[290]

Как и в предыдущие кризисы, цели республиканской стратегии превышали доступные средства для их достижения. Канада была плохо защищена, а Британия была занята Европой, но Соединенные Штаты не могли использовать эти преимущества. В результате бережливости республиканцев армия пришла в упадок. Меры по обеспечению готовности, запоздало принятые Конгрессом после принятия декларации, мало что сделали для исправления недостатков. Администрация Мэдисона предприняла уникальный эксперимент — отправила на войну армию без какой-либо штабной организации. На начальном этапе армия насчитывала всего семь тысяч человек (офицеров было больше, чем солдат), плохо обученных и оснащенных, под командованием сверхсрочнослужащих и некомпетентных командиров. Процент дезертирства был настолько высок (часто это объяснялось недостатком продовольствия и жалованья), что Мэдисон помиловал дезертиров, чтобы пополнить списки. Либеральная раздача спиртного и щедрые щедроты не смогли обеспечить достаточное количество призывников. Хваленое ополчение оказалось неорганизованным и даже трусливым. Некоторые части просто отказались пересекать границу с Канадой.[291]

Недостаточно укомплектованная и плохо продуманная, много раз обсуждавшаяся «праздничная кампания» в Канаду обернулась катастрофой. Британские регулярные войска при поддержке индейцев Текумсеха отбили вторжение в Детройт в июле 1812 года, устранив любую угрозу для Канады и оставив американский Северо-Запад уязвимым. Более поздний штурм у реки Ниагара постигла та же участь. Мечты о легком успехе быстро развеялись, и Соединенные Штаты оказались в обороне.

В течение первых полутора лет войны ни одна из воюющих сторон не могла одержать верх. Некоторые офицеры Королевского флота называли несколько кораблей «укомплектованными горсткой ублюдков и вне закона», однако в отдельных столкновениях с британскими военными моряками американский флот показал себя с лучшей стороны. Американские каперы наносили дорогостоящие потери вражескому торговому флоту.[292] Но Королевский флот установил жесткую блокаду побережья США, что усугубило экономические проблемы. Рейдовые партии сеяли хаос среди населения побережья. На канадской границе силы американского флота под командованием Оливера Хазарда Перри одержали крупную победу на озере Эри в сентябре 1813 года. В октябре Гаррисон нанес сокрушительное поражение англичанам и индейцам в битве при Темзе на северном берегу озера Эри. Эти две победы в сочетании с гибелью Текумсеха в бою ослабили угрозу Старому Северо-Западу и даже позволили скромное вторжение американцев в Канаду. Тем временем американское вторжение в Монреаль было отбито с двух сторон.

Боевые действия были совсем не похожи на причудливую войну восемнадцатого века, которую предвидел Мэдисон. Действия на Темзе были столь же жестокими, как и в особенно жестокой Пенинсульской войне в Испании и Португалии. По словам британского моряка, видевшего и то, и другое, пожар на озере Эри по сравнению с ним показался Трафальгаром «просто блошиным куском».[293] Ополченцы из Кентукки были одеты в военную форму и носили с собой ножи для снятия скальпов — и пользовались ими. Британский солдат назвал их «жалкими… способными на самые большие злодеяния». Когда американцы жаловались, что использование британцами индейцев приводит к зверствам, британцы отвечали, что, в конце концов, американцы используют кентуккийцев.[294]

В 1814 году положение Америки заметно ухудшилось. Вместо того чтобы облегчить проблемы нации, зашедшая в тупик война усугубила их. По крайней мере, до Вьетнама война 1812 года была самым непопулярным конфликтом в истории США, и Мэдисон столкнулся с огромными трудностями в мобилизации своего народа. Британская блокада лишила Соединенные Штаты доступа к военным материалам из-за рубежа. Создание отечественной промышленности практически с нуля ставило почти непреодолимые проблемы. Не найдя покупателей на свои облигации и не желая по политическим причинам повышать налоги, правительство к 1814 году оказалось практически на грани банкротства. Контрабанда, начатая во время эмбарго, сохранилась и в военное время в виде торговли с врагом. «Самодержавие, великий правящий принцип, [имеет] большую силу у янки, чем любой другой народ, который я когда-либо видел», — усмехался один британский офицер.[295] Многие части нации относились к войне с явной апатией. Открытое недовольство в федералистской Новой Англии было гораздо серьезнее. Губернаторы отказывались выставлять ополчение за пределы штата. Конгрессмены пытались блокировать военные меры администрации. Экстремисты открыто говорили об отделении и создании независимого государства, тесно связанного с Англией.

События за рубежом были ещё более зловещими. В апреле Наполеон отрекся от престола, и скорое окончание войны в Европе позволило Британии перенести ресурсы в Северную Америку. Чтобы отомстить Соединенным Штатам, защитить Канаду и улучшить свои стратегические позиции и позиции на переговорах, Британия разработала наступление по трем направлениям: отвлекающий удар в районе Чесапикского залива, вторжение через озеро Шамплейн, чтобы изолировать недовольные северо-восточные штаты, и атака на Новый Орлеан, чтобы получить контроль над долиной Миссисипи. «Наказать дикарей», — громогласно заявляла лондонская «Таймс».[296]

К трудностям Мэдисона добавилось то, что официальные англо-американские мирные переговоры должны были начаться как раз в тот момент, когда британцы начали своё наступление. К тому времени, когда в августе 1814 года в контролируемом британцами фламандском городе Генте собрались мирные комиссары, Британия получила военное превосходство. Её жесткие требования отражали изменения в судьбе. Чтобы отблагодарить своих союзников и защитить Канаду от США, британцы потребовали создания буферного индейского государства площадью 250 000 квадратных миль (около 15 процентов территории США) между рекой Огайо и Великими озерами. Они также настаивали на неограниченном доступе к Миссисипи, северо-восточной границе, дающей Канаде значительный кусок штата Мэн, изгнании американских судов с Великих озер и исключении американцев из рыболовных угодий у Новой Шотландии. Лондон стремился отменить основные результаты Парижского договора 1783 года.

В этом тяжелейшем кризисе дипломатия спасла для Соединенных Штатов то, что невозможно было завоевать на поле боя. Мэдисон уже отказался от требований, чтобы Британия приняла его позицию по нейтральным правам и импрессингу. Окончание европейской войны, казалось, делало эти вопросы неактуальными. Британия согласилась бы на урегулирование только на основе utipossidetis, что означало, что территория, занимаемая на момент окончания войны, перейдет к оккупанту. Американская делегация, возглавляемая Клеем, Галлатином и Джоном Куинси Адамсом, была, возможно, самой способной из всех, когда-либо собранных нацией. Мастер карточных игр — в Генте он часто ложился спать как раз в то время, когда Адамс поднимался на молитву, — Клей почувствовал, что британцы блефуют, и убедил своих коллег тянуть время. Таким образом, делегация проигнорировала указания Вашингтона прервать переговоры.[297]

Азартная игра Клея с высокими ставками окупилась с лихвой. В последние месяцы 1814 года положение США кардинально изменилось. В одном из самых значительных сражений войны силы американского флота под командованием капитана Томаса Макдоноу уничтожили вражеский флот на озере Шамплейн (11 сентября 1814 года), обеспечив США контроль над озером и сорвав северовосточную кампанию Великобритании. Британская экспедиция в Чесапикский залив имела первоначальный успех. Ополченцы, защищавшие временную столицу в Бладенсбурге, бежали так быстро, что их не смогли захватить. Британские войска вошли в Вашингтон и сожгли его, что стало одним из самых унизительных событий в истории страны.[298] Мародерство было предоставлено американским хулиганам. А пока поэт Фрэнсис Скотт Ки наблюдал, размышлял и сочинял то, что впоследствии станет национальным гимном, британская атака на жизненно важный торговый город Балтимор была отбита. Захватчики отступили на свои корабли.

Удача вновь улыбнулась Соединенным Штатам. Неминуемый срыв мирных переговоров в Вене и политические беспорядки во Франции угрожали возобновлением европейской войны. Столкнувшись с необходимостью отказаться от своих раздутых военных целей в Америке или вести затяжную и дорогостоящую войну, в которой, по словам премьер-министра, Британия «вряд ли добьется какой-либо славы или известности, соизмеримых с неудобствами, которые она причинит», Лондон выбрал лучшее из доблестей.[299] Участники переговоров подписали договор в канун Рождества. На следующий день они отпраздновали это событие говядиной, сливовым пудингом и тостами за маловероятный дуэт Георга III и Джеймса Мэдисона.

Гентский мир, названный циничным французским дипломатом «договором умолчаний», точно отражал тупиковую ситуацию на поле боя. В нём ничего не говорилось об импрессинге и других вопросах, из-за которых Соединенные Штаты вступили в войну. Британия отказалась от своей мстительной и экспансивной войны в пользу status quo ante bellum. Договор устанавливал северную границу Соединенных Штатов от Лесного озера до Скалистых гор по 49-й параллели и передавал спорную северо-восточную границу на рассмотрение арбитража. Американская делегация разделилась во мнениях по поводу требований Великобритании относительно реки Миссисипи и рыболовства. Новоангличанин Адамс был готов обменять британский доступ к Миссисипи на рыбные промыслы; Клей же категорически возражал против того, чтобы жертвовать западными интересами. Уже не в первый раз выступая в роли посредника между своими спорящими коллегами, уроженец Швейцарии Галлатин предложил отложить обсуждение этих вопросов на будущее, что, как оказалось, было мудрым решением. Британцы согласились.

Несмотря на неокончательный исход, война 1812 года оказала огромное влияние на будущее Северной Америки. Соединенные Штаты вступили в войну 1812 года, как и в 1775 году, будучи уверенными в сомнительной лояльности британских североамериканцев и даже надеясь, что они смогут сплотиться под призывами сбросить британскую «тиранию и угнетение». По иронии судьбы, усилия США по освобождению Британии от её провинций и ожесточенные бои на границе помогли пробудить в разрозненном населении Канады чувство сплоченности и даже зарождающийся национализм. Бывшие лоялисты Верхней Канады, в частности, испытывали огромную гордость за отпор захватчикам-янки, что способствовало росту антиамериканизма, сохранившегося в будущем. Война дала канадцам ощущение своей собственной истории и помогла создать «национальную идею».[300]

Война 1812 года также предопределила трагическую судьбу коренных американцев — окончательных проигравших в зашедшем в тупик конфликте. Битва при Темзе открыла Северо-Запад для экспансии США. Смерть Текумсеха разрушила хрупкие мечты об индейской конфедерации. На Юге конфликт между теми криками, которые стремились к согласию с Соединенными Штатами, и теми, кто выбрал сопротивление, перерос в июле 1813 года в войну. Американцы вторглись в страну криков с трех сторон, разрушая деревни и нанося большие потери. В марте 1814 года у Подковообразного изгиба ополченцы Эндрю Джексона разгромили криков и их союзников чероки, убив около тысячи храбрецов, что заставило даже закаленных индейских бойцов признать, что «резня была ужасной». Всего было убито около трех тысяч криков, 15 процентов населения. «Моего народа больше нет!» — сетовал вождь полукровок Уильям Уэзерфорд.[301] В последующем Договоре Форт-Джексона, навязанном аккомодационно настроенным крикам после яростных возражений, индейцы сдали без какой-либо компенсации двадцать пять миллионов акров, примерно половину своих земель, и отказались от любых будущих контактов с англичанами и испанцами. Гентский договор должен был восстановить status quo ante bellum в делах индейцев и мог быть истолкован как аннулирующий предыдущий договор в Форт-Джексоне, но на самом деле оба договора были ратифицированы в один день. В результате войны 1812 года иностранные государства больше никогда не будут вступать в переговоры с индейцами, лишив их того небольшого влияния, которое у них было. Индейцы больше никогда не будут угрожать экспансии США. С этого момента Соединенные Штаты навязывали им свою волю. Советы больше не были делом суверенных наций, ведущих переговоры на основе грубого равенства. В силу событий, если не закона и справедливости, дела индейцев стали для Соединенных Штатов вопросом внутренней политики, а не внешних отношений. Война 1812 года открыла путь к выселению индейцев и их уничтожению как народа.[302]

Хотя Соединенные Штаты не достигли ни одной из своих целей и едва избежали катастрофы, война стала важным шагом в их развитии. С установлением мира в Европе вопросы, приведшие к войне, утратили своё значение. Пройдет ещё пятьдесят лет, и роли поменяются местами, прежде чем вопросы о правах нейтралитета вновь возникнут. Соединенные Штаты выдержали серьёзное испытание без внешней помощи, продемонстрировав скептически настроенной Европе, что надежды на их скорый крах были беспочвенны. Впредь европейцы будут относиться к новой нации с большим уважением.

Вероятно, самым важным было воздействие на национальную психику. С 1783 по 1814 год европейцы неоднократно подвергали Соединенные Штаты оскорблениям и ставили под сомнение их существование как независимой нации. Внутри страны федералисты ставили под сомнение обоснованность принципов правительства и бросали вызов его власти. Многие республиканцы сами начали сомневаться в том, что такое правительство, как их, сможет выжить во враждебном мире. Продемонстрированная нацией способность выдержать испытание войной ослабила растущие сомнения в собственных силах. Двадцать шесть делегатов-федералистов из штатов Новой Англии собрались в Хартфорде, штат Коннектикут, в декабре 1814 года, чтобы рассмотреть требования, предъявляемые к национальному правительству. Новости из Гента и Нового Орлеана лишили Хартфордский съезд актуальности и сделали его объектом национальных насмешек. Партия федералистов была дискредитирована, и ей уже не суждено было оправиться. Республиканская партия вышла из войны более окрепшей, её престиж значительно вырос. Укрепилось национальное единство. «Они больше американцы, — заметил Галлатин о своих соотечественниках, — они чувствуют и действуют как единая нация».[303] Благодаря тому удивительному процессу, в результате которого память становится историей, повторяющиеся конфузы и близкие к катастрофе события, которыми была отмечена война, были забыты. Победы над величайшей державой мира отомстили за старые обиды и вернули национальную уверенность в себе. В частности, решающая победа странного отряда Джексона из пограничников, пиратов, свободных негров, креолов и индейцев над восемью тысячами опытных британских ветеранов в многомесячной битве при Новом Орлеане была воспринята как подтверждение превосходства добродетельных республиканских ополченцев над европейскими призывниками. Американцы узнали о Новом Орлеане и Гентском договоре примерно в одно и то же время, и этот неожиданный поворот событий оказал огромное психологическое воздействие. «Никогда ещё страна не занимала столь возвышенного положения», — с безудержной гиперболизацией восклицал республиканец из Массачусетса и судья Верховного суда Джозеф Стори. «Мы в одиночку противостояли завоевателю Европы».[304] «Каково наше нынешнее положение?» спросил Клей, ликуя. «Респектабельность и характер за рубежом, безопасность и уверенность дома…»

«Наш характер и Конституция стоят на прочном фундаменте, который никогда не будет поколеблен».[305] Таким образом, война 1812 года «вошла в историю не как бесполезная и дорогостоящая борьба, в которой Соединенные Штаты едва избежали расчленения и воссоединения [с метрополией], а как славный триумф, в котором нация в одиночку победила Наполеона-завоевателя и Владычицу морей».[306] Теперь, опираясь на прочный фундамент, Соединенные Штаты были готовы к завоеванию континента.

4. «Оставьте остальное нам»:

Ассертивная республика, 1815–1837 гг.

Во время напряженного разговора 27 января 1821 года государственный секретарь Джон Куинси Адамс и британский министр в Соединенных Штатах Стратфорд Каннинг обсуждали будущее Северной Америки. Подчеркивая экстравагантность мировых притязаний Британии, Адамс остроумно заметил: «Я не знаю, на что вы претендуете и на что вы не претендуете. Вы претендуете на Индию, вы претендуете на Африку, вы претендуете…» «Возможно, — саркастически заметил Каннинг, — на кусочек Луны». Адамс признал, что не знает о заинтересованности Британии в приобретении Луны, но, продолжил он, «на этом пригодном для жизни земном шаре нет ни одного места, на которое, как я могу утверждать, вы не претендуете». Когда он отверг право Британии на владение Орегоном, подразумевая сомнения в отношении всех её владений в Северной Америке, встревоженный Каннинг поинтересовался, не ставят ли Соединенные Штаты под сомнение позиции его страны в Канаде. Нет, — ответил Адамс. «Оставьте себе то, что принадлежит вам, а остальную часть континента предоставьте нам».[307]

То, что американский дипломат обратился к представителю самой могущественной страны мира в таких тонах, говорит о том, как далеко продвинулись Соединенные Штаты с 1789 года, когда Великобритания отказалась даже прислать министра в свою бывшую колонию. Заявление Адамса также выражало дух эпохи и подтверждало её главную внешнеполитическую цель. Благодаря индивидуальной инициативе и действиям правительства американцы после войны 1812 года стали ещё более настойчивыми во внешней политике. Они бросили вызов европейской торговой системе и стремились преодолеть торговые барьеры. Прежде всего, они нацелились на установление контроля над Северной Америкой и использовали любую возможность, чтобы устранить любые препятствия. Только могущественным англичанам они уступали право «держать своё». Испанцам, индейцам и мексиканцам они не давали такого права.

I

Стремление к созданию континентальной империи происходило в международной обстановке, весьма благоприятной для Соединенных Штатов. Благодаря системе баланса сил европейцы поддерживали шаткую стабильность в течение почти столетия после Ватерлоо. Отсутствие крупной войны ослабило угрозу иностранной интервенции, которая ставила под угрозу само существование Соединенных Штатов в первые годы их существования. Имперское стремление Европы не ослабевало, и с 1800 по 1878 год площадь контролируемой ею территории увеличилась почти вдвое.[308] Но акцент сместился с Северной и Южной Америки на Азию и Африку. Европейцы вновь обрели уважение к Соединенным Штатам, хотя и с недоверием. Британия и, в меньшей степени, Франция питали смутные надежды на сдерживание американской экспансии, но не прилагали для этого особых усилий. Периодические европейские кризисы отвлекали их от Северной Америки. Уязвимость Канады и растущая важность американского сырья и рынков для промышленной революции Великобритании сдерживали её вмешательство. В то время как американцы продолжали нервно опасаться английской угрозы, Королевский флот защищал полушарие от внешнего вмешательства, освобождая США от союзов и крупного военного ведомства. Нация наслаждалась редким периодом «свободной» безопасности, в котором она могла развиваться без серьёзных внешних угроз.[309]

Революции в Южной Америке во время и после наполеоновских войн открывали перед Соединенными Штатами возможности и таили в себе опасности. На континенте уже давно кипели настроения в пользу независимости. Когда в 1808 году Наполеон захватил контроль над Испанией и Португалией, вспыхнуло восстание. В Буэнос-Айресе возникла новая республика. Революционные лидеры Симон Боливар и Франсиско де Миранда возглавили восстания в Колумбии и Венесуэле, образовав недолговечную республику Новая Гранада. После 1815 года революции вспыхнули в Чили, Мексике, Бразилии, Гран-Колумбии и Центральной Америке. Многие североамериканцы симпатизировали революциям. Спикер Палаты представителей Генри Клей приветствовал «славное зрелище восемнадцати миллионов народов, борющихся за то, чтобы разорвать свои цепи и стать свободными».[310] Некоторые увидели возможности для прибыльной торговли. Озабоченные собственными кризисами и стремясь заполучить испанские территории, Соединенные Штаты сохраняли нейтралитет, но так, чтобы это было выгодно восставшим колониям. Мэдисон и Монро осторожно воздерживались от признания. Американские чиновники опасались, что Испания может попытаться вернуть свои колонии, а Британия — приобрести их, что грозило новым витком европейской интервенции.

Постколониальная Америка

После 1815 года Соединенные Штаты поднялись до уровня державы второго ранга. К 1840 году большая часть территории до реки Миссисипи была заселена; число первоначальных тринадцати штатов удвоилось до двадцати шести. В результате иммиграции и высокой рождаемости, которую националисты с восторгом называли «американской таблицей умножения», население удвоилось между 1789 и 1815 годами и удвоилась ещё раз между 1820 и 1840 годами. Несмотря на крупные депрессии 1819 и 1837 годов, в стране наблюдался феноменальный экономический рост. Предприимчивый торговый флот монополизировал прибрежную торговлю и бросил вызов превосходству Британии в международной торговле. На Северо-Западе развивалось производство пшеницы и кукурузы. Хлопок вытеснил табак как основную культуру Юга и главный экспорт страны. Хлопковый бум реанимировал заглохший институт рабства и усилил давление на территориальную экспансию. Действительно, рабство и экспансия слились воедино в затяжном политическом кризисе, связанном с принятием Миссури в Союз в 1819 году — «ночной пожарный колокол» Томаса Джефферсона, который в более зловещей форме поднял старую угрозу воссоединения. Кризис был разрешен, а воссоединение, возможно, предотвращено Миссурийским компромиссом 1820 года, который принял Мэн в качестве свободного штата, а Миссури — в качестве рабовладельческого штата и запретил рабство на территории Луизианской покупки к северу от 36°30′.

В период с 1820 по 1840 год экономика США начала развиваться. Строительство дорог и каналов объединило разрозненные общины и, наряду с пароходом, сократило расстояния. Эти инновации кардинально изменили преимущественно сельскохозяйственную, натуральную экономику времен Джефферсона. Американцы все больше гордились своей политической обособленностью от Европы, но Соединенные Штаты были неотъемлемой частью международной экономики, ориентированной на Атлантику. Европейский капитал и технологии способствовали экономическому росту США. В частности, в сельском хозяйстве страна производила гораздо больше, чем могла потребить у себя дома. Торговля с Европой оставалась важнейшим условием процветания страны.[311]

Целеустремленные лидеры, активно использующие организованную мощь национального правительства, подталкивали этот процесс. Республиканская идеология была смягчена обстоятельствами войны. Нехватка важнейших товаров заставила даже Джефферсона признать необходимость мануфактур. Клей пошёл дальше, продвигая «американскую систему», которая была направлена на достижение национальной самодостаточности путем развития отечественного производства и расширения внутреннего рынка с помощью таких федералистских мер, как защитные тарифы, национальный банк и финансируемые из федерального бюджета внутренние улучшения. Некоторые республиканцы придерживались джефферсоновского видения добродетельной республики мелких фермеров. Но после рыночной революции новые национальные республиканцы мечтали о национальном богатстве и могуществе, основанном на коммерческой и территориальной экспансии. Как и Клей, они придерживались неомеркантилистского подхода, направленного на расширение экспорта сельскохозяйственной и сырьевой продукции и защиту отечественного производства с помощью тарифов.[312]

Война 1812 года дала огромный толчок развитию национализма. Американцы вступили в послевоенную эпоху с большим оптимизмом, чем когда-либо. Их вера в себя и судьбу своей нации не знала границ. Их хвастливая гордость за собственные институты часто раздражала гостей. «Иностранец охотно согласится похвалить многое в своей стране, — сетовал проницательный француз Алексис де Токвиль, — но стоит ему разрешить что-то покритиковать, как ему тут же отказывают». «Я люблю национальную славу», — ликовал один конгрессмен.[313] Американские горизонты расширялись. Даже оптимистично настроенный Джефферсон мог представить себе не более чем ряд независимых республик в Северной Америке. Его преемник на посту архитектора экспансии США Джон Куинси Адамс предвидел единую нацию, простирающуюся от Атлантики до Тихого океана. Будучи государственным секретарем и президентом, он неустанно работал над реализацией этого предназначения.

В послевоенное время качество американского государственного управления оставалось высоким. Большинство политиков приобрели практический опыт в школе дипломатического мастерства. Космополитичные представители все ещё провинциальной республики, они, как правило, проявляли себя с лучшей стороны. Джеймс Монро — последний из Виргинской династии — был опытным и способным дипломатом. Современники описывали его как «простого человека» с «добрым сердцем и приятным нравом». Он был трудолюбив, проницательно разбирался в людях и проблемах и прекрасно умел заставить волевых людей работать вместе.[314] Государственный секретарь Монро, Джон Куинси Адамс, возвышался над своими современниками и считается одним из самых эффективных среди всех, кто занимал этот пост. Сын дипломата и президента, Адамс принёс на свой пост богатый опыт и необыкновенные способности. Он знал шесть европейских языков. Семнадцать лет, проведенных за границей, дали ему беспрецедентные знания о работе европейской дипломатии. Будучи человеком невероятной работоспособности, он с помощью восьми клерков контролировал работу Государственного департамента, сам писал большинство депеш и создал систему делопроизводства, которая использовалась до 1915 года. Он регулярно вставал перед рассветом, чтобы помолиться. Его утренние заплывы в Потомаке в зелёных очках и тюбетейке вошли в легенды Вашингтона. Невысокий, плотный, лысеющий, с блуждающим взглядом — его частый противник Стрэтфорд Каннинг называл его «Сквинти» — Адамс мог быть холодным и строгим. Всю свою жизнь он боролся за то, чтобы оправдать высокие ожидания, которые возлагали на него его знаменитые родители, Джон и Эбигейл. Его преследовали сомнения в себе и страх неудачи, но он неустанно гнал себя. Он гордился тем, что недоброжелатели считали его «необщительным дикарем». Благодаря силе интеллекта и мастерскому владению деталями он был дипломатом огромного мастерства.[315]

Адамс также был ярым экспансионистом, чье видение американской судьбы намного опередило своё время. Будучи глубоко религиозным человеком, он считал Соединенные Штаты инструментом Божьей воли, а себя — её проводником. Чувствуя потребности судоходства и меркантильных интересов своей родной Новой Англии, он рассматривал свободную торговлю как основу нового мирового экономического порядка. Он упорно боролся за разрушение меркантилистских барьеров. Его видение простиралось буквально до края земли. В 1820 году он предвкушал возможность конфронтации с Британией из-за недавно открытой Земли Грэма на северо-западном побережье Антарктиды — региона, который, по его мнению, представлял собой «нечто среднее между Скалой и Айсбергом».[316]

В центре внимания Адамса была Северная Америка. Ещё в 1811 году он предвидел время, когда весь континент станет «одной нацией, говорящей на одном языке, исповедующей одну общую систему религиозных и политических принципов и привыкшей к одному общему укладу и обычаям». По его мнению, то, что Соединенные Штаты со временем приобретут Канаду и Техас, было «таким же законом природы, как то, что Миссисипи должна впадать в море». В 1822 году он заявил кабинету министров, что «мир должен ознакомиться с идеей считать нашим владением весь континент Северной Америки». Будучи государственным секретарем, он предпринял гигантские шаги к достижению этой цели. Будучи президентом с 1825 по 1829 год, он вместе со своим госсекретарем Клеем продолжал добиваться этой цели.[317]

Монро внес важные изменения в дипломатическую практику США. В соответствии с республиканскими принципами он велел своим посланникам «уважительно, но решительно» отказываться от подарков, которые были смазкой для европейской дипломатии. Адамс рекомендовал лицам, прослужившим за границей более шести лет, возвращаться на родину для «нового закаливания».[318] В то же время Монро на протяжении своей дипломатической карьеры не раз терпел оскорбления рук великих держав, и ему очень хотелось заслужить их уважение. Убежденный в том, что «протокол» Джефферсона снизил престиж Америки среди европейцев, он вернулся к более формальной практике Вашингтона, принимая иностранных посланников по предварительной записи и в полном дипломатическом облачении. Американские дипломаты носили «униформу» — синий суконный фрак с шелковой подкладкой и золотой или серебряной вышивкой, а также шляпу с плюмажем. Когда Монро вступил в должность, в столице все ещё виднелись шрамы от британского вторжения. Когда он уехал, внешний вид и светская жизнь города уже начали соперничать с европейскими столицами, достигнув «великолепия, которое действительно поражает», по словам одного американского участника. Как стиль Джефферсона символизировал республиканскую простоту прежней эпохи, так и стиль Монро знаменовал собой подъем Соединенных Штатов к новому богатству и могуществу.[319]

Формулирование политики мало изменилось при Монро и Адамсе. Монро использовал вашингтонскую систему кабинетов, представляя основные вопросы внешней политики на всестороннее рассмотрение глав департаментов. В результате падения федерализма после 1815 года на следующее десятилетие осталась только одна партия, но внешняя политика оставалась областью острой политической борьбы. Так называемая Эпоха добрых чувств не была чем-то особенным. На протяжении всех администраций Монро и Адамса амбициозные члены кабинета использовали вопросы внешней политики, чтобы получить преимущество перед потенциальными соперниками. По мере расширения и диверсификации экономики заинтересованные группы выдвигали свои требования к правительству. В 1820-х годах внешняя политика, как и все остальное, оказалась втянута в ожесточенную междоусобную борьбу за рабство. К 1824 году партизанская политика вернулась с новой силой, поскольку последователи героя войны Эндрю Джексона бросили вызов республиканцам.

II

Администрации Монро и Адамса поставили коммерческую экспансию в качестве первостепенной цели и использовали множество явно нереспубликанских мер для её достижения. Отказавшись от презрения Джефферсона к дипломатам, они увеличили число американских представительств за рубежом. В период с 1820 по 1830 год они почти удвоили число консулов, многие из которых были назначены в новые независимые правительства Латинской Америки. Эти люди выполняли многочисленные и порой сложные задачи, заботясь об интересах американских граждан и особенно купцов, заключая торговые договоры и изыскивая коммерческие возможности. Например, когда в 1826 году пожар опустошил Гавану (Cuba), консул Томас Родни обратил внимание американцев на вновь возникший рынок строительных материалов.[320] Национальные республиканцы также отбросили традиционные страхи перед военно-морским флотом, сохранив после войны 1812 года внушительный флот и используя его для защиты и развития торговли США. Эскадры небольших быстроходных боевых кораблей были направлены в Средиземное море, Вест-Индию, Африку и Тихий океан, где они защищали американские суда от пиратов и каперов, следили за незаконной работорговлей и искали новые коммерческие возможности. Во время плавания по Тихому океану в 1820-х годах Томас ап Кейтсби Джонс, командир корабля USS Peacock, заключил торговые договоры с Таити и Гавайскими островами.[321]

Монро и Адамс также настаивали на выплате претензий за разграбление американской торговли, причём не только из-за денег, но и из принципиальных соображений. Выплата таких претензий означала бы, по крайней мере, одобрение позиции США в отношении свободной торговли и прав нейтралитета. Соединенные Штаты потребовали от Франции выплаты более 6 миллионов долларов за конфискацию судов и грузов по наполеоновским декретам и предъявили дополнительные претензии к более мелким европейским государствам, действовавшим под французской властью. Они пытались взыскать деньги с России и, особенно во время президентства Адамса, с правительств стран Латинской Америки, большинство претензий которых вытекало из каперства и других предполагаемых нарушений нейтральных прав правительствами или повстанцами или в спорах между правительствами во время войн за независимость. Дипломаты Соединенных Штатов энергично защищали интересы страны. Прежде чем потребовать у него паспорта (дипломатическая практика, свидетельствующая о крайнем неудовольствии и часто предшествующая разрыву отношений), цветной консул в Рио-де-Жанейро Конди Рагет заявил, что если американские корабли захотят прорвать бразильскую блокаду Рио-де-ла-Платы, они не будут спрашивать разрешения и будут остановлены только «силой балов».[322]

Монро и Адамс использовали взаимность как главное оружие коммерческой экспансии. В последние дни своего правления администрация Мэдисона начала тотальную атаку на ограничительную торговую политику европейских держав. В ответ на призыв президента обеспечить Соединенным Штатам «справедливую долю в мировом судоходстве», Конгресс в 1815 году принял закон о взаимности, который узаконил программу дискриминации, за которую Джефферсон и Мэдисон выступали с 1789 года. Принятая в атмосфере буйного национализма, эта мера ставила отмену дискриминационных пошлин и сборов за морские перевозки в зависимость от аналогичных уступок со стороны других стран. Взаимность была призвана укрепить руки американских дипломатов на переговорах с европейскими державами. В отличие от принципа наибольшего благоприятствования, лежавшего в основе предыдущих договоров, он предусматривал, по словам Клэя, «простое и знакомое правило» для двух подписавших его сторон, не осложненное сделками с другими странами, что снижало вероятность недопонимания и конфликтов.[323] Взаимность также прояснила готовность США к ответным мерам. Американцы и европейцы все чаще признавали — причём последние иногда к своему огорчению — что взаимность не всегда одинаково действует на все стороны. Превосходство торгового флота и меркантильности США было настолько велико, что зачастую, как заметил один дипломат, американские грузоотправители могли обеспечить себе монополию на торговлю «всякий раз, когда нам предлагали хоть что-то похожее на справедливые и равные условия».[324] В 1820-х годах Соединенные Штаты использовали взаимность для преодоления европейских торговых ограничений и получения доступа на выгодных условиях к вновь открытым рынкам в Латинской Америке и других частях света.

Несмотря на затраченные усилия, торговое наступление Монро-Адамса дало ограниченные результаты. Соединенные Штаты урегулировали небольшой спор с Россией, но не более того. Переговоры с Францией вызвали неприятную дипломатическую размолвку. Соединенные Штаты настойчиво отстаивали эти претензии, в какой-то момент даже обсуждая возможность военно-морского возмездия. Их казна была истощена годами войны, и французы полагали, что если они заплатят Соединенным Штатам, другие претенденты встанут в очередь. Поэтому они тянули время, напоминая американским чиновникам, что займы, сделанные французскими гражданами во время Американской революции, так и остались неоплаченными. Этот вопрос сохранялся и в администрации Джексона, отравляя отношения между бывшими союзниками.[325]

В общей сложности Монро и Адамс заключили двенадцать коммерческих соглашений. Им удалось добиться взаимности с Великобританией в прямой торговле, что дало Соединенным Штатам огромное преимущество в североатлантической грузовой торговле. В 1824 году они заключили договор о режиме наибольшего благоприятствования с Россией и соглашения о взаимности с несколькими малыми европейскими государствами. С другой стороны, поддержка США греческой революции помешала переговорам с Турцией. Особенно неудачными были переговоры с Францией. Соединенные Штаты пытались ослабить торговые ограничения Франции путем введения дискриминационных пошлин, что спровоцировало короткую, но ожесточенную торговую войну. Ограниченный торговый договор, заключенный в 1822 году, оставил большинство основных вопросов нерешенными.[326]

Адамс и Клей возлагали большие надежды на торговлю с Латинской Америкой и приложили много сил к переговорам с этим регионом, но они мало чего добились. По расовым и политическим, а не экономическим причинам южане продолжали блокировать торговлю с Гаити. Провокационное поведение Рагуэ погубило договор с Бразилией, а с Буэнос-Айресом, Чили и Перу не было заключено ни одного договора. Вопиющее вмешательство министра Джоэля Пойнсетта в мексиканскую политику, а также серьёзные разногласия по вопросам взаимности привели к тому, что договор, заключенный в 1826 году, ограничился статусом наибольшего благоприятствования. Он был ратифицирован лишь много позже. Клей заключил договор с Центральноамериканской федерацией, политической группой из пяти государств региона, что он считал своим величайшим достижением на посту госсекретаря и моделью новой мировой торговой системы. Однако федерация распалась в течение короткого времени, и мечты Клэя умерли вместе с ней.[327] Наибольшее разочарование вызвала неспособность США открыть британскую Вест-Индию. Со времен революции американцы стремились получить доступ к прибыльной трехсторонней торговле с островными колониями Великобритании. Лондон упорно придерживался ограничительной политики. Согласно торговой конвенции 1815 года, Британия ограничила американский импорт небольшим количеством определенных товаров и потребовала, чтобы они перевозились на британских судах. Поскольку большое количество собственных судов гнило в доках, Соединенные Штаты приняли ответные меры. Навигационный закон 1817 года ограничил импорт из Вест-Индии американскими судами. В следующем году Конгресс закрыл порты Америки для кораблей из любой колонии, куда не допускались их суда. Стремясь получить доступ к Вест-Индии через Канаду, Соединенные Штаты в 1820 году наложили на североамериканские колонии Британии виртуальный режим невмешательства. Этот вопрос приобретал все большее эмоциональное значение. Американцы протестовали против попыток Великобритании добиться «господства над каждой нацией на всех рынках мира».[328]

Британцы боялись за свой торговый флот и опасались проникновения США в империю. Даже обычно примирительный премьер-министр лорд Каслриг настаивал на том, что он скорее позволит Вест-Индии голодать, чем откажется от колониальной системы.

В основном из-за неуступчивости США конфликт зашел в тупик. Под давлением вест-индских плантаторов и нарождающегося промышленного класса Великобритания в 1822 году открыла ряд вест-индских портов, установив лишь скромные пошлины. Три года спустя она предложила открыть двери ещё шире, если Соединенные Штаты снимут пошлины с британских судов, заходящих в её порты. Будучи государственным секретарем и президентом, Адамс упорно пытался положить конец британской системе имперских привилегий, возможно, полагая, как выразился один из его избирателей из Новой Англии, что при полной взаимности Соединенные Штаты смогут «успешно конкурировать с любой нацией на земле».[329] Даже британский свободный торговец Уильям Хаскинсон осудил позицию США как «притязание, неслыханное в торговых отношениях независимых государств».[330] Когда Соединенные Штаты отказались отменить свои пошлины, британцы закрыли свои вест-индские порты. В этот момент вопрос оказался втянутым в президентскую политику. Сторонники Джексона в Конгрессе сорвали попытки администрации возобновить переговоры, в результате чего Адамсу не оставалось ничего другого, как вновь ввести ограничения для Британии. Джексонианцы высмеивали «нашего дипломатичного президента», который, по их словам, разрушил «колониальные отношения с Великобританией».[331] К этому времени практическое значение вест-индской торговли снизилось, но она оставалась главным символом столкновения империй. Ни одна из них не хотела уступать.

III

Хотя после войны 1812 года Соединенные Штаты стали намного сильнее, они по-прежнему сталкивались с угрозами по всему периметру. Политическая ситуация в Европе была потенциально взрывоопасной. Латиноамериканские революции несли в себе как опасности, так и возможные преимущества. Величайшая мировая держава по-прежнему находилась в Канаде с протяженной границей, оспариваемой в различных точках. Американцы продолжали опасаться вторжения Великобритании на Тихоокеанский северо-запад и в Центральную Америку. Границы огромной территории Луизианы были предметом горячих споров. В течение многих лет Испания отказывалась признать законность покупки. Даже уступив в этом вопросе, она стремилась ограничить Соединенные Штаты к востоку от Миссисипи. После приобретения Луизианы Соединенные Штаты претендовали на Флориду, Техас и даже на территорию Орегона. В 1813 году Мэдисон вернул Испании Восточную Флориду. Дальнейшее присутствие там Испании и враждебных индейских племен угрожало югу Соединенных Штатов. В 1815 году американцы все ещё с трепетом смотрели на внешний мир. Откладывая некоторые споры в надежде, что промедление пойдёт им на пользу, американские лидеры продолжали добиваться безопасности путем экспансии. В случае с Испанией Монро и Адамс добились предсказуемого успеха, под дулом пистолета заключив договор, закрепляющий не только Флориды, но и испанские претензии на тихоокеанский северо-запад.

Война 1812 года подчеркнула важность Флориды, усилила жажду США и укрепила и без того выгодное положение страны. Военное вторжение Британии в Западную Флориду, её союзы с юго-западными индейцами и слухи о планах подстрекательства к восстанию рабов на юге США — все это подчеркивало, насколько важно было получить землю, которую часто сравнивали с пистолетом, направленным в сердце нации. Испания была ещё больше ослаблена наполеоновскими войнами. Американцы верили, что долгожданная территория может быть отторгнута с относительной легкостью.[332]

Даже когда результат очевиден, переговоры могут быть трудными. Условия, на которых Флориды перейдут к Соединенным Штатам, были важны для обеих стран. Испания была готова отказаться от колонии, которую не могла защитить, но она надеялась защитить свои территории в Техасе и Калифорнии от наступающих американцев и наивно рассчитывала на поддержку Великобритании. Когда в начале 1818 года начались переговоры, опытный испанский министр Дон Луис де Онис предложил установить западную границу Соединенных Штатов по реке Миссисипи. Он также добивался от США обещания не признавать новые латиноамериканские республики. Монро и Адамс настаивали на том, чтобы граница проходила по реке Колорадо на территории нынешнего северного Техаса, а оттуда на север по 104-й параллели до Скалистых гор. Соединенные Штаты были готовы отложить признание Латинской Америки, полагая, что это может осложнить приобретение Флорид или даже подтолкнуть европейскую интервенцию к восстановлению монархических правительств. С другой стороны, публичное обещание непризнания могло бы разозлить новые страны, с которыми Соединенные Штаты надеялись наладить процветающую торговлю, и разозлить людей вроде Клея, симпатизировавших латиноамериканцам. Переговоры быстро зашли в тупик.[333]

В этот момент Соединенные Штаты начали оказывать не слишком тонкое давление на незадачливое мадридское правительство. Под небрежным управлением Испании Флориды превратились в нестабильную ничейную землю, центр международных интриг и незаконной коммерческой деятельности, убежище для тех, кто бежал от угнетения и правосудия. В этом районе, как утверждали американские чиновники, было более чем достаточно пиратов, ренегатов и преступников, но он также привлекал и других людей, многие из которых имели законные претензии к Соединенным Штатам.

Флориды

Латиноамериканские повстанцы использовали порты Атлантического океана и побережья Залива для проведения военных операций против испанских войск. Беглые рабы стремились вырваться из рабства. После заключения в 1814 году договора в Форт-Джексоне изгнанные со своих земель крики бежали во Флориду, некоторые надеялись отомстить Соединенным Штатам. Возмущенные тем, что Соединенные Штаты выкупили у криков земли, на которые они претендовали, а затем насильно выселили их, семинолы развязали кровопролитную войну. Конфликт, таким образом, бушевал вдоль границы Флориды. Американцы рисовали картину, как разбойники нападают на невинных поселенцев. На самом же деле все стороны внесли свой вклад в это побоище.[334] Под сильным давлением нервных поселенцев на Юго-Западе и земельных спекулянтов, опасавшихся за свои инвестиции, администрация Монро организовала военные экспедиции для подавления насилия, которое также могло быть использовано в качестве рычага на переговорах с Испанией. В декабре 1817 года президент санкционировал захват острова Амелия у латиноамериканских повстанцев, чье присутствие угрожало в конечном итоге контролю США. Вскоре после этого он уполномочил генерала Эндрю Джексона вторгнуться во Флориду и «умиротворить» семинолов.

Характер инструкций Джексона вызвал ожесточенные споры. В письме Монро генерал указал, что, если ему дадут добро, он сможет захватить Флориду в течение шестидесяти дней. Когда позже его поведение вызвало возмущение в стране и за рубежом, он настаивал на том, что получил такие полномочия. Монро категорически отрицал, что отдавал Джексону такие приказы, а критики обвиняли генерала в том, что он действовал импульсивно и незаконно. Хотя Монро, похоже, не послал требуемого сигнала, он предоставил генералу «все полномочия вести войну так, как он сочтет нужным». Президент давно выступал за насильственное вытеснение Испании из Флориды. Он достаточно хорошо знал Джексона, чтобы предсказать, что тот может сделать, если его развязать. Поэтому, хотя он и не посылал прямых указаний, он дал генералу практически карт-бланш и оставил за собой право отказать Джексону, если тот зайдет слишком далеко.[335]

Какими бы ни были его инструкции, этот «Наполеон де Буа», как называли его испанцы, действовал с решительностью, которая, вероятно, шокировала Монро. Будучи пожизненным бойцом с индейцами, чей кодекс умиротворения гласил: «Око за око, тута за тута, скальп за скальп», Джексон ненавидел испанцев даже больше, чем коренных жителей. Он долгое время считал, что безопасность США требует, чтобы «волк был поражен в своём логове». На самом деле он предпочитал просто захватить Флориду.[336] С отрядом из трех тысяч регулярных войск и ополченцев штата, а также с несколькими тысячами союзников из племени криков, он двинулся через границу. Не сумев вызвать семинолов на бой, он разрушил их деревни, захватил скот и запасы продовольствия, подавив их сопротивление. Заявив, что действует по «непреложному принципу самообороны», он занял испанские форты в Сент-Марксе и Пенсаколе. В Сент-Марксе он захватил добродушного шотландского торговца Александра Арбутнота, главным проступком которого было то, что он подружился с семинолами, и британского солдата удачи Ричарда Армбристера, который помогал семинолам оказывать сопротивление Соединенным Штатам. Джексон давно считал, что такие нарушители спокойствия «должны почувствовать остроту скальпирующего ножа, который они вызывают». Он поклялся расправиться с ними «с наибольшей жестокостью, известной цивилизованной войне».[337] Обвинив обоих мужчин в «нечестии, разврате и варварстве, от которых тошнит сердце», он судил их и казнил на месте. Арбутнот был повешен на ярме своего собственного корабля, получившего соответствующее название Chance. Наспех собранный военный суд поначалу уклонился от вынесения смертного приговора Армбристеру. Джексон восстановил его. Этот процесс над двумя британскими подданными перед американским военным судом на испанской территории стал беспрецедентным примером пограничного правосудия в действии. «Я разрушил Вавилон Юга», — взволнованно писал Джексон своей жене. С подкреплением, сообщал он Вашингтону, он сможет взять Сент-Огастин и «через несколько дней я обеспечу вам Кубу».[338]

Эскапада Джексона вызвала громкие крики. Испания требовала его наказания, выплаты репараций и возвращения захваченной собственности. Разгневанные британские граждане требовали расправы за казнь Арбутнота и Армбристера. Клей предложил наказать Джексона за нарушение внутреннего и международного права. Паникующие члены кабинета давили на Монро, требуя отречься от своего генерала.

На самом деле Монро и особенно Адамс умело использовали то, что Адамс назвал «магией Джексона», чтобы вырвать у Испании выгодный договор. Адамс правильно предположил, что протесты испанцев были в основном блефом. Чтобы позволить им отступить с честью, Монро согласился вернуть захваченные форты. Но Соединенные Штаты также потребовали, чтобы Испания быстро заключила соглашение, иначе она рискует потерять все, не получив ничего взамен. Соединенные Штаты также пригрозили признать латиноамериканские государства. В серии мощных государственных документов Адамс энергично защищал поведение Джексона на том основании, что неспособность Испании поддерживать порядок вынудила Соединенные Штаты сделать это. Он предупредил британцев, что если они рассчитывают на то, что их граждане избегут участи Арбутнота и Армбристера, они должны предотвратить их участие во враждебных Соединенным Штатам действиях. Пылкая защита Джексона, которую Адамс дал, играя с фактами, стала классическим примером, часто повторяющимся в истории страны, оправдания акта агрессии с точки зрения морали, национальной миссии и судьбы. Это было целесообразное действие со стороны человека, известного своей принципиальностью. Он способствовал распространению рабства и выселению индейцев — двух зол, с которыми Адамс будет бороться всю свою последующую жизнь.[339] Он также оказал желаемое воздействие, сломив хребет внутренней оппозиции, предотвратив вмешательство Великобритании и убедив Испанию пойти на соглашение.

В феврале 1819 года между двумя странами было достигнуто соглашение. Монро отказался от своего требования о Техасе, посчитав, что его приобретение усугубит и без того опасный внутренний кризис, связанный с рабством на территории Миссури. Вместо этого, по предложению Адамса, Соединенные Штаты потребовали от Испании претензий на тихоокеанский северо-запад — территорию, на которую также претендовали Великобритания и Россия. Поначалу Онис колебался. Но перед лицом непреклонности США и без поддержки Великобритании он отступил. Так называемый Трансконтинентальный договор оставил Техас в руках Испании, но передал Соединенным Штатам неоспоримые права на все Флориды и испанские претензии на Тихоокеанский Северо-Запад.

Соединенные Штаты согласились выплатить около 5 миллионов долларов американским гражданам, которые, по их мнению, были должны испанскому правительству. Сердцевина Соединенных Штатов наконец-то была защищена от иностранной угрозы. Слабые притязания США на Тихоокеанский Северо-Запад были значительно усилены по сравнению с более сильными притязаниями Великобритании за счет приобретения испанских интересов, наиболее весомых из трех. Ещё до того, как американцы привыкли думать о республике к западу от Миссисипи, Адамс добился от Испании признания государства, простирающегося до Тихого океана, и сделал первый шаг к получению доли в торговле Восточной Азии.[340] Оправданно гордясь своей работой, он приветствовал в своём дневнике «великую эпоху в нашей истории» и выразил «горячую благодарность Дарителю всех благ».[341] Он мог бы также поблагодарить Эндрю Джексона.

Соединенные Штаты также активно противостояли британским и российским притязаниям на Тихоокеанском Северо-Западе. Англо-американские отношения заметно улучшились после войны 1812 года. Признавая растущую общность экономических и политических интересов, бывшие враги заключили ограниченное торговое соглашение, начали трудный процесс установления канадской границы и, благодаря соглашению Раш-Багот 1817 года, предусматривающему сокращение вооружений на Великих озерах, предотвратили потенциально опасную гонку военно-морских вооружений. Неизменно бдительный Адамс также добился от Британии принятия альтернативы (alternat) — дипломатической практики, предусматривавшей чередование названий двух стран при их совместном использовании в тексте договоров, что было немаловажным символическим достижением.[342]

Идя на сближение, устоявшаяся имперская держава и её начинающий конкурент одновременно соперничали за первенство на Тихоокеанском Северо-Западе. Многие наблюдатели считали гористую страну Орегон с её скалистым, продуваемым ветрами побережьем мрачной и негостеприимной. Другие, в том числе и Адамс, считали порты Пьюджет-Саунд и обитающих там морских выдр ключом к захвату сказочной восточноазиатской торговли. По настоянию торгового князя Джона Джейкоба Астора Соединенные Штаты после войны 1812 года подтвердили свои претензии на устье реки Колумбия, оставленное во время войны 1812 года. Агрессивный Адамс также стремился продвинуть интересы США, расширив границу с Канадой по 49-й параллели до Тихого океана, что оставило бы Пьюджет-Саунд, бассейн реки Колумбия и страну Орегон в руках США. Британия не пошла бы так далеко. Она также не хотела вступать в конфронтацию с Соединенными Штатами. В англо-американской конвенции 1818 года обе страны договорились оставить страну Орегон открытой для обеих стран на десять лет, молчаливо признав законность претензий США. Убежденный в том, что Америка готова распространить свою «цивилизацию и законы на западные пределы континента», военный министр и в то время ярый националист Джон К. Кэлхун в 1817 году разработал планы размещения ряда фортов, простирающихся до устья реки Йеллоустон. Снова под видом научной и литературной экспедиции администрация в 1819 году направила Стивена Лонга для обследования Великих равнин и Скалистых гор. Он также должен был взять под контроль торговлю пушниной и ослабить британское влияние.[343]

Трансконтинентальная договорная линия 1819 года

Англо-американское соперничество обострилось после 1818 года. Компания Гудзонова залива выкупила старую Северо-Западную компанию и под бдительным оком Королевского флота начала планомерно осваивать территорию к югу от реки Колумбия, надеясь отбить у американцев желание селиться там. Планы Астора так и не были реализованы. Хотя Адамс не решался бросить прямой вызов Британии, члены Конгресса, такие как доктор Джон Флойд из Вирджинии и Томас Харт Бентон из Миссури, все чаще предупреждали о британской угрозе и призывали к заселению страны Орегон. Давление Конгресса подталкивало Соединенные Штаты к конфронтации с Британией, когда Россия добавила третью сторону в треугольник.[344]

IV

Вызов России на Северо-Западе, а также революция в Греции и угроза европейской интервенции для восстановления монархических правительств в Латинской Америке привели к тому, что в декабре 1823 года была принята «Доктрина Монро» — одно из самых значительных и знаковых заявлений о принципах внешней политики США и звонкое подтверждение главенства США в Западном полушарии и особенно в Северной Америке.[345]

Указ царя Александра 1821 года часто рассматривается как типичное проявление извечной склонности России к амбициозности, но на самом деле все было гораздо хуже. На основании проведенных исследований Россия претендовала на тихоокеанское побережье Северной Америки. Царь предоставил Российско-Американской компании монополию на торговлю вплоть до 55° северной широты. Компания основала разрозненные торговые посты вдоль побережья Аляски, но не имела государственной поддержки и столкнулась с растущей конкуренцией со стороны США. Торговцы и браконьеры из Новой Англии захватили большую часть морских выдр и начали снабжать коренное население оружием и виски. Встревоженная разговорами об американских поселениях на северо-западе, Российско-Американская компания заручилась помощью Александра. Недолго думая, 4 сентября 1821 года он издал очередной указ, предоставлявший русским исключительные права на торговлю, китобойный промысел и рыболовство в районе Аляски и Берингова моря и к югу вдоль побережья до 51° (далеко к югу от главного российского поселения близ нынешнего города Ситка, Аляска). Под угрозой конфискации и захвата указ также запрещал иностранным кораблям приближаться ближе 100 итальянских миль (115 английских миль) к российским владениям.[346]

Указ вызвал серьёзную озабоченность в Соединенных Штатах. Территориальные устремления России не представляли прямой угрозы, поскольку Соединенные Штаты никогда не претендовали на территорию выше 49°. Враждебная реакция отражала скорее притязания США, чем России. Но прибрежные ограничения бросали вызов принципу свободы морей и угрожали одному из самых прибыльных предприятий избирателей Адамса из Новой Англии. Конгрессмены ратовали за заселение бассейна Колумбии и призывали Монро защищать интересы США. Царь как раз в это время рассматривал англо-американский спор о рабах, увезенных во время войны 1812 года, поэтому Монро и Адамс действовали осторожно. Однако при первой же возможности Адамс сообщил российскому министру, «что мы должны оспаривать право России на какие-либо территориальные образования на этом континенте и что мы должны четко придерживаться принципа, что американские континенты больше не являются объектом для каких-либо новых колониальных образований».[347]

Вспышка революции в Греции поставила не менее важный и не совсем обычный вопрос о приверженности Америки республиканским принципам и о том, какую роль она должна играть в поддержке освободительных движений за рубежом. Весной 1821 года греки подняли восстание против турецкого владычества. В начале следующего года различные группы сопротивления объединились, выпустили декларацию независимости в американском стиле и обратились за помощью к миру — и особенно к «согражданам Пенна, Вашингтона и Франклина».

Греция, широко признанная родиной современной демократии, стала главным поводом для гордости эпохи. «Греческая лихорадка» охватила Соединенные Штаты. Американцы рассматривали революцию как своё детище, а турок — как худшую форму варваров и неверных. Во многих городах проходили прогреческие митинги, ораторы призывали к пожертвованиям и добровольцам. В одном из самых известных обращений профессор Гарварда Эдвард Эверетт призвал американцев выполнить «великую и славную роль, которую эта страна должна сыграть в политическом возрождении мира».[348]

Этот вопрос разделил правительство США. Всегда скептик, Адамс отнесся к увлечению греков как к «простому сентименту» и опасался, что поддержка повстанцев поставит под угрозу торговые переговоры с Турцией. С другой стороны, министр во Франции Галлатин призывал задействовать против турок средиземноморскую эскадру американского флота. Бывший президент Мэдисон выступал за публичное заявление в пользу независимости Греции. Конгрессмены Клей и Дэниел Вебстер из Массачусетса использовали своё знаменитое красноречие, чтобы настоять на отправке официального агента в Грецию. Клей возмущенно протестовал против того, что поддержка США свободы ставится под угрозу из-за «жалкого счета за фиги и опиум». Монро склонялся к признанию, когда более насущная проблема заставила администрацию занять публичную позицию по нескольким вопросам, с которыми она столкнулась.[349]

Возможность европейской интервенции для подавления революций в Латинской Америке была самой серьёзной угрозой, с которой столкнулись Соединенные Штаты со времен войны 1812 года. После наполеоновских войн царь Александр взял на себя инициативу по мобилизации континентальных держав для сдерживания сил революции. Религиозный фанатик, чья склонность к молитвам, как говорят, вызывала мозоли на коленях, Александр впоследствии стал одержим страхом перед революцией и все больше ассоциировал оппозицию с благочестием. По государственным соображениям он отказался помогать туркам подавлять греков. Однако на Веронском конгрессе в ноябре 1822 года он заручился обязательством союзников восстановить павшую монархию в Испании.

Впоследствии французские войска выполнили эту миссию. После восстановления испанской монархии по Европе поползли разговоры о том, что союзники собираются восстановить латиноамериканские колонии Испании или создать в Латинской Америке независимые монархии.[350]

Соединенные Штаты с осторожностью отреагировали на революции в Латинской Америке. Адамс был рад дальнейшему распаду европейского колониализма и надеялся в конечном итоге получить торговые преимущества от независимой Латинской Америки. В то же время он считал, что испанское и католическое влияние было слишком сильным, чтобы допустить рост республиканизма среди новых народов. Он не разделял энтузиазма Клея и других, предвидевших появление группы латиноамериканских наций, тесно связанных с Соединенными Штатами и способных создать институты, напоминающие североамериканские. Он также не хотел враждовать с Испанией, пока вопрос о Флориде оставался нерешенным, а угроза признания давала ему рычаги влияния на Ониса. Несмотря на протесты Клея и других, администрация отложила признание до 1822 года и попыталась установить «беспристрастный нейтралитет». Однако позиция Клея пользовалась популярностью, и подпольные организации в портах Восточного побережья поставляли оружие, припасы и наемников для повстанцев. Лазейки в законах о нейтралитете позволили оборудовать в американских портах каперы, которые охотились на испанское судоходство.[351]

Как бы ни относились Соединенные Штаты к Латинской Америке, они могли лишь с тревогой воспринимать возможность европейской интервенции. Эта угроза воскрешала воспоминания о тех первых годах, когда вездесущая реальность иностранного вторжения ставила под угрозу само выживание новой республики. Она могла закрыть коммерческие возможности, которые теперь казались открытыми в полушарии.

Любопытно, что в свете прошлых противостояний именно старый янкифоб, британский министр иностранных дел Джордж Каннинг, выдвинул вопрос о европейской интервенции на передний план. Во время беседы с шокированным американским министром Ричардом Рашем летом 1823 года Каннинг предложил выступить с совместным заявлением против европейской интервенции для восстановления испанских колоний и откреститься от американских и британских планов в отношении новых государств. Мотивы этого весьма необычного предложения остаются предметом спекуляций. Возможно, Каннинг уже высказался за признание латиноамериканских наций и искал поддержки США в борьбе с критиками внутри страны и за рубежом. Многие американцы, в том числе и Адамс, подозревали, что это хитрая британская уловка, чтобы не допустить попадания Кубы в руки США.[352]

Как бы то ни было, «великий флирт» Каннинга вызвал длительные дебаты в Вашингтоне. По своему обыкновению, Монро проконсультировался со своими знаменитыми виргинскими предшественниками, прежде чем отправиться в кабинет министров. Джефферсон и Мэдисон проглотили свою англофобию и посоветовали пойти на поводу у Каннинга. Убежденный в том, что европейская интервенция вероятна, если не сказать — неминуема, Кэлхун согласился.[353] Адамс не согласился, и по большинству вопросов он одержал верх. Он проницательно и правильно минимизировал вероятность европейской интервенции. Будучи государственным секретарем и претендентом на пост президента, он, возможно, опасался, что союз с Британией сделает его уязвимым для обвинений в слишком тесных отношениях со старым врагом.[354] Он также осознавал преимущества самостоятельных действий. Принятие предложения Каннинга могло в краткосрочной перспективе поставить под угрозу шансы на получение Кубы или Техаса. Независимая позиция могла бы улучшить перспективы торговли с латиноамериканскими странами. «Было бы более откровенно и более достойно, — советовал он кабинету, — открыто заявить о своих принципах России и Франции, чем плыть в качестве шлюпки вслед за британским военным кораблем».[355] Подтверждая своё давнее мнение о том, что политические интересы США лежат прежде всего на североамериканском континенте, и предостерегая от ненужного оскорбления европейских держав, Адамс уговорил Монро не признавать Грецию. Президент принял решение своего госсекретаря только в отношении формы заявления, включив его в своё ежегодное послание Конгрессу, а не в дипломатические депеши, которые Адамс предпочел бы (так как это принесло бы ему больше доверия).

То, что гораздо позже стало называться доктриной Монро, в формулировании которой Адамс сыграл решающую роль, содержалось в отдельных частях послания президента Конгрессу от 2 декабря 1823 года. Утверждая доктрину двух сфер, которая имела некоторые прецеденты в европейских договорах, он провел резкое различие между политическими системами Старого и Нового Света и заявил, что они не должны влиять друг на друга. Далее он провозгласил «принцип неколонизации» — смелое и претенциозное публичное повторение позиции, которую Адамс занял в частной беседе с российским и британским министрами: Американские континенты «в силу свободных и независимых условий, которые они приняли и сохраняют, впредь не должны рассматриваться как объекты колонизации какой-либо европейской державы». Далее Монро заявил, что в целом и в конкретном случае с Грецией Соединенные Штаты не будут вмешиваться во «внутренние дела» Европы. По самому насущному вопросу он изложил принцип невмешательства, предупредив Священных союзников и Францию, что Соединенные Штаты будут рассматривать как «опасные» для их «мира и безопасности» любые попытки европейцев «распространить свою систему на любую часть полушария».[356]

Заявление Монро вызвало столько же вопросов, сколько и ответов. Оно оставляло неясным, применяется ли принцип отказа от колонизации в равной степени ко всей Северной и Южной Америке и что — если вообще что-либо — могут сделать Соединенные Штаты для защиты независимости Латинской Америки. Греческий вопрос был решен, когда Конгресс впоследствии внес на рассмотрение резолюцию, призывающую к признанию, но заявление Монро не закрыло полностью дверь для участия США в делах Европы. Оно даже не стало окончательной формулировкой американской политики. Администрация, в том числе и Адамс, была готова рассмотреть возможность создания англоамериканского альянса, если угроза европейской интервенции материализуется.[357] Немедленная реакция не дала никаких признаков того, что заявления Монро обретут статус священного писания. Американцы бурно приветствовали, а затем по большей части забыли о звонком подтверждении независимости Америки от Европы. Реакция европейцев варьировалась от откровенной враждебности до недоумения по поводу претенциозности столь сильных слов, произнесенных столь слабой нацией. Первосвященник старого порядка, австрийский принц Меттерних, в частном порядке осудил заявление как «новый акт бунта» и предупредил, что оно «поставит алтарь против алтаря» и придаст «новые силы апостолам смуты и оживит мужество каждого заговорщика».[358] Когда Каннинг понял, что его перехитрили, он опубликовал заявление, переданное ему французским правительством, в котором ясно говорилось, что Британия была ответственна за сдерживание европейской интервенции. Многие латиноамериканцы с самого начала преуменьшали угрозу европейской интервенции. Те, кто воспринимал её всерьез, считали, что её предотвратила Британия, а не Соединенные Штаты. Латиноамериканские лидеры стремились убедиться в том, что очевидное предложение Монро о поддержке имело под собой основание, но они также опасались североамериканской угрозы своей независимости. Практические последствия «доктрины» также были ограниченными. Действительно, в течение многих лет Соединенные Штаты стояли в стороне, пока Британия нарушала её ключевые положения.

Доктрина Монро ни в коем случае не была пустым заявлением. В ней были четко сформулированы и публично выражены цели, которые Монро и Адамс активно преследовали с 1817 года. То, что она вообще была опубликована, отражало амбиции Америки на Тихоокеанском Северо-Западе и её новую озабоченность своей безопасностью. То, что он был издан отдельно от Британии, отражало острую заинтересованность страны в приобретении Техаса и Кубы и её коммерческие устремления в Латинской Америке. Оно выражало дух эпохи и служило звонким, хотя и преждевременным, заявлением о главенстве США в полушарии. В нём публично подтверждалось видение континента, которым Адамс уже поделился в частном порядке с британцами и русскими: «Оставьте себе то, что принадлежит вам, а остальную часть континента предоставьте нам».

Монро, Адамс и Клей продолжали следовать этому видению, неустанно противодействуя иностранным позициям на Северо-Западе и Юго-Западе. Энергичные протесты Адамса против указов и послания Монро были услышаны в Санкт-Петербурге. На этот раз, прислушавшись к своим советникам по внешней политике, а не к Российско-американской компании, царь пошёл на крупные уступки в договорах 1824 и 1825 годов, разделив российские и американские «владения» на 54°40′, открыв порты и побережье Тихого океана для американских кораблей и оставив незаселенные участки Тихоокеанского Северо-Запада открытыми для американских торговцев при условии, что они не будут продавать огнестрельное оружие и виски коренному населению.[359]

Избранный Палатой представителей президентом после жарких споров на выборах 1824 года, Адамс немедленно усилил давление на Британию. Он отправил в Лондон дипломата-ветерана Галлатина с указаниями расширить границу по 49-й параллели до Тихого океана. Каннинг, по-прежнему решительно настроенный на защиту британских интересов в стране Орегон, настаивал на проведении границы по реке Колумбия. Когда стало очевидно, что ни одна из наций не отступит, они договорились в 1827 году оставить территорию открытой на неопределенный срок для граждан каждой из них. Адамс счел целесообразным медлить, а не рисковать конфликтом в то время, когда позиции США были ещё слабы.

Соединенные Штаты также пытались свернуть границы Мексики на Юго-Западе. Клей ожесточенно нападал на Монро и Адамса за отказ от Техаса в 1819 году. Будучи государственным секретарем Адамса, он сетовал на то, что техасская граница «подошла к нашему великому западному Марту [Новому Орлеану] ближе, чем можно было бы пожелать».[360] С благословения президента он подтолкнул новое независимое и все ещё хрупкое правительство Мексики к тому, чтобы расстаться с территорией, на которую уже стекалось большое количество американских граждан. Он уполномочил своего министра в Мексике, южнокаролинца Джоэла Пойнсетта, провести переговоры о границе по реке Бразос или даже по Рио-Гранде, аргументируя это прозрачно корыстной логикой, что отделение Техаса приведет к тому, что столица Мехико окажется ближе к центру страны, что облегчит управление ею. Неудивительно, что Мексика отвергла предложения Пойнсетта и логику Клея. Ярко выраженный сторонник республиканского стиля США, энергичный дипломат (более известный тем, что дал своё имя яркому рождественскому цветку, произрастающему в Центральной Америке) получил от Клея указание представить мексиканцам «очень большие преимущества» (североамериканской) системы. Пуансетт отнесся к поручению слишком серьёзно, открыто выражая своё презрение к мексиканским институтам и примкнув к политической оппозиции. Триумф группы, которую он поддерживал, ничего не изменил. Новое правительство воспротивилось предложениям назойливого министра в 1 миллион долларов за границу Рио-Гранде и в 1829 году потребовало его отзыва. Как и в случае с Великобританией на Северо-Западе, Адамс и Клей отказались настаивать на решении этого вопроса, будучи уверенными, что со временем Техас перейдет в руки США.[361]

V

В доктрине Монро было заложено обязательство распространить идеологию и институты Соединенных Штатов, что было ключевым вопросом на протяжении большей части середины 1820-х годов. Греческая и латиноамериканская революции сделали её практической и осязаемой. Маркиз де Лафайет посвятил свою жизнь либеральным делам. Его триумфальное паломничество по Соединенным Штатам в 1825 году вызвало целую оргию речей и торжеств, напомнив американцам о славе их революции и вызвав симпатию к делу свободы в других странах. Пятидесятая годовщина Декларации независимости, отмечавшаяся 4 июля 1826 года, также вызвала разговоры о новом посвящении свободе. Удивительная, совпавшая по времени смерть Томаса Джефферсона и Джона Адамса в тот же день показалась президенту Джону Куинси Адамсу «видимым и ощутимым» знаком «Божественной благосклонности», напоминанием об особой роли Америки в мире.[362]

Инициатива распространения американских идеалов исходила в основном от отдельных людей, и стимул был в основном религиозным. Вдохновленная Американской революцией и пробуждением, охватившим страну в 1820-х годах (Второе Великое пробуждение), обеспокоенная безудержным материализмом, сопровождавшим бешеный экономический рост, небольшая группа миссионеров из Новой Англии отправилась евангелизировать мир. Возникшие в основном в морских портах и часто поддерживаемые ведущими купцами, они видели, что религия, патриотизм и торговля работают рука об руку. Они придерживались мнения конгрегационалистского священника Сэмюэля Хопкинса о том, что распространение христианства приведет к «самому счастливому состоянию общественного общества, которое только может быть на земле».[363] Вначале американские евангелисты сотрудничали с британцами. Первый миссионер отправился в Индию в 1812 году. В 1820-х годах они начали действовать самостоятельно. Они не искали и не ждали поддержки от правительства. Уверенные в том, что наступило тысячелетие — предполагаемая дата была 1866 год, — они придавали своей работе особую срочность и верили, что задача может быть выполнена за одно поколение. В 1823 году миссия отправилась в Латинскую Америку, чтобы изучить перспективы освобождения этого континента от католицизма и монархии. «Если одна часть этой новой национальной семьи вернётся к монархическому строю, это событие должно угрожать, если не привести, к разрушению оставшейся части».[364] Два афроамериканских баптистских священника были одними из первых американцев, отправившихся в Африку.

Основным направлением был Ближний Восток. В 1819 году бесстрашная группа миссионеров отправилась в Иерусалим, чтобы освободить место зарождения христианства от «номинальных» христиан, «исламского фанатизма» и «католического суеверия». Оказавшись в смертоносном водовороте ближневосточной религии и политики, миссия перебралась в Бейрут и едва выжила. Но она заложила основу для всемирного движения, которое будет играть важную роль во внешних отношениях США до конца века.[365]

Концепция миссии заняла важное место во внешней политике Адамса и Клея. Ревностный и романтичный кентукиец всегда отстаивал идею свободы, часто приводя в замешательство Монро и Адамса. Будучи государственным секретарем, Адамс отверг предложения Клея поддержать греческую и латиноамериканскую революции — Соединенные Штаты должны быть «доброжелателем свободы и независимости всех… но защитником и защитницей только своей собственной», — провозгласил он в часто цитируемой речи, произнесенной 4 июля 1821 года в ответ Клею.[366] Но как президент он двигался именно в этом направлении. Вскоре после визита Лафайета он направил секретного агента, чтобы тот выразил сочувствие США грекам и оценил их способность «поддерживать независимое правительство». Рассматривал ли Адамс это как предварительный шаг к признанию, неясно. Это стало неважно. Агент умер в пути. В апреле 1826 года греки потерпели сокрушительное поражение, что, по-видимому, дало ответ на вопрос, который он был послан задать. Тем не менее Адамс выразил симпатию к ним в последующих речах. Он приветствовал начало войны между Россией и Турцией в 1828 году как дающее им новую надежду.[367]

Ближе к дому Адамс и Клей стремились поощрять республиканство в Латинской Америке. На протяжении многих лет Клей горячо отстаивал независимость Латинской Америки. Будучи государственным секретарем, он стремился объединить страны полушария в свободную ассоциацию, основанную на политических и торговых принципах США. Адамс, хотя и скептически настроенный, тоже пришёл к мысли о том, что Соединенные Штаты будут играть ведущую роль в полушарии в тех «основополагающих принципах, которые мы с самого начала провозглашали и частично сумели ввести в кодекс национального права». Они опасались, что латиноамериканские республики могут вновь оказаться под властью Европы или как независимые государства будут соперничать друг с другом и с Соединенными Штатами, угрожая американским интересам. Лучшим решением представлялось перестроить их в соответствии с североамериканскими республиканскими принципами и институтами.[368]

Существует тонкая грань между поощрением перемен в странах и вмешательством в их внутренние дела, и Адамс, Клей и их дипломаты часто переступали её. Рагуэ публично выражал презрение к бразильской монархии и коррупции и безнравственности, которые, по его словам, неизбежно сопровождали её. Пуансетт использовал организацию масонов для разжигания оппозиции правительству Мексики. Американский поверенный активно вмешивался в дебаты чилийцев о принципах правления.[369] Во время революции против Испании североамериканцы прославляли Симона Боливара как Джорджа Вашингтона Латинской Америки. Но его поддержка пожизненного президентства в Боливии и Колумбии вызвала подозрения в британском влиянии и опасения поворота к монархии. Клей в частном порядке посоветовал Освободителю предпочесть «истинную славу нашего бессмертного Вашингтона бесславной славе разрушителей свободы». Поверенный США в Перу осуждал Боливара как узурпатора и «безумца» и поддерживал его противников. Министр в Колумбии Уильям Генри Харрисон открыто общался с врагами Боливара, и его попросили уйти. Поклонник Соединенных Штатов, «Освободитель» заметил, что этот богатый и могущественный северный сосед, «казалось, был предназначен Провидением для того, чтобы причинять Америке мучения во имя свободы».[370]

Адамс и Клей не позволяли делу свободы мешать более важным интересам. Они были готовы признать бразильскую монархию, лишь бы порты Бразилии были открыты для американской торговли. Когда угроза европейской интервенции заставила латиноамериканских лидеров поинтересоваться, как Соединенные Штаты могут отреагировать, они получили лишь расплывчатые ответы. Заявление Монро не содержало «никаких обещаний или обязательств, исполнения которых иностранные государства имели бы право требовать», — утверждал Клей. Соединенные Штаты категорически отвергли предложения Колумбии и Бразилии о заключении союзов. Когда войны или слухи о войне между самими латинскими странами угрожали стабильности в полушарии, Клей и Адамс придерживались политики «строгого и беспристрастного нейтралитета».[371]

В случае с Гаити и Кубой раса, коммерция и целесообразность диктовали поддержку статус-кво. Клей был склонен признать Гаити, но южане, такие как Кэлхун, беспокоились о «социальных отношениях» с чернокожим дипломатом и участии его детей «в обществе наших дочерей и сыновей». Адамс выступал против признания до тех пор, пока чернокожая республика будет предоставлять исключительные торговые привилегии Франции и проявлять «мало уважения» к «расам, отличным от африканской».[372] Соединенные Штаты предпочитали уверенность в сохранении испанского контроля над Кубой риску независимости. На протяжении 1820-х годов её правление находилось под угрозой восстания изнутри и возможного британского захвата или мексиканского или колумбийского вторжения извне, Испания в лучшем случае сохраняла шаткую власть над своей островной колонией. Официальные лица Соединенных Штатов, напротив, рассматривали Кубу как естественный придаток своей страны, будучи уверенными, по словам Адамса, что, подобно «яблоку, сорванному бурей с родного дерева», Куба, отделившись от Испании, может «тяготеть только к Североамериканскому союзу». На данный момент их устраивал статус-кво. Преждевременный шаг к приобретению Кубы мог спровоцировать вмешательство Великобритании. «Моральное состояние и противоречивый характер» преимущественно чёрного населения Кубы вызывали призрак «самых шокирующих эксцессов» гаитянской революции. Таким образом, Клей и Адамс отвергли предложенные кубинскими плантаторами планы аннексии США и отклонили британские предложения о многостороннем обязательстве самоотречения. Они предостерегли Мексику и Колумбию, заявив, что если Куба станет зависимой от какой-либо страны, то «невозможно не признать, что закон её положения гласит, что она должна быть присоединена к Соединенным Штатам». Они ничего не делали для поощрения независимости Кубы, предпочитая статус-кво, пока остров открыт для американской торговли.[373]

Усилия Адамса и Клея по налаживанию более тесных отношений с соседями по полушарию посредством участия в межамериканской конференции в Панаме безнадежно запутались в ожесточенной партийной политике, которая поразила их в последние годы правления. Боливар задумал идею межамериканского конгресса для установления более тесных связей между новыми странами, чтобы противостоять европейской интервенции и, возможно, поддержать свои собственные амбиции на лидерство в полушарии. Некоторые латиноамериканские лидеры рассматривали приглашение Соединенных Штатов как средство заручиться обещаниями поддержки, которые Вашингтон не желал давать на двусторонней основе. Адамс и Клей не были готовы зайти так далеко, но они были готовы участвовать, Клей — чтобы реализовать свои мечты об американской системе, Адамс, который, по мнению критиков, заразился «испано-американской лихорадкой» от своего госсекретаря, — чтобы продвигать американскую торговлю и демонстрировать добрую волю. Их миссионерский порыв проявился в инструкциях Клея для делегатов. Они не должны были вести активную прозелитическую деятельность, но должны были быть готовы ответить на вопросы о системе правления США и «многочисленных благах», которыми пользуется народ при ней.[374]

Панамский конгресс стал политическим громоотводом, вызывая все более яростные нападки со стороны сторонников претендентов на пост президента — бывшего министра финансов Уильяма Кроуфорда, вице-президента Кэлхуна и особенно Эндрю Джексона. Критики зловеще предупреждали, что участие в конференции нарушит требования Вашингтона о недопустимости альянсов и продаст свободу действий США «огромной конфедерации, в которой Соединенные Штаты имеют всего один голос». Южане протестовали против сотрудничества с государствами, чья экономика была конкурентоспособной, выражали опасения, что конгресс может стремиться отменить рабство, и возражали против сотрудничества с гаитянскими дипломатами. Сенатор от Джорджии грозно предостерегал от встреч с «эмансипированным рабом, руки которого ещё обагрены кровью его хозяев». Язвительный конгрессмен от Вирджинии Джон Рэндольф из Роанока выступил против «кентуккийского кукушкиного яйца, снесенного в испано-американское гнездо». Осуждая политическую «сделку», которая якобы дала Адамсу президентство и сделала Клея государственным секретарем, он с усмешкой говорил о союзе «пуританина с черноногим», о «коалиции Блифила и Чёрного Джорджа» (отсылка к особо неприглядным персонажам из романа Генри Филдинга «Том Джонс»). Обвинения Рэндольфа спровоцировали дуэль с Клеем, скорее комичную, чем опасную для жизни, единственной жертвой которой стало пальто виргинца.[375]

Участие Соединенных Штатов так и не состоялось. Враждебно настроенный Сенат месяцами откладывал голосование по кандидатурам Адамса. К тому времени, когда они были окончательно утверждены, один из них отказался ехать в Панаму в «сезон болезней», а другой умер, так и не получив своих инструкций. Когда в июне 1826 года после неоднократных задержек конгресс наконец собрался, в нём не было ни одного представителя США. После ряда заседаний он распустился, не планируя собираться вновь. Адамс продолжал упорствовать, назначив нового представителя, но конгресс так и не собрался официально. Сенат отказался даже опубликовать инструкции администрации для своих делегатов, написав подходящую эпитафию к комедии ошибок. В первый раз, но далеко не в последний, крупная внешнеполитическая инициатива стала жертвой партийной политики.[376]

Фиаско Панамского конгресса стало типичным примером неудач президентства Адамса. Возможно, самый успешный госсекретарь страны, он встретил разочарование и неудачу на высшем посту.[377] Хотя он пришёл в Белый дом с самым ограниченным мандатом, он ставил перед собой амбициозные цели. Он и Клей добились некоторых важных достижений, особенно в строительстве дорог и каналов и принятии весьма спорного защитного тарифа в 1828 году. В большинстве же областей они потерпели неудачу. Возмущенные поражением на выборах, на которых они получили большинство голосов избирателей, Джексон и его сторонники создали активную политическую организацию и препятствовали инициативам администрации. Застигнутый врасплох оппозицией, Адамс часто казался неспособным к эффективному руководству. Возможно, как и Джефферсон, а также из-за гордыни, он тоже перегнул палку, отказавшись поступиться принципами в торговых переговорах с Англией, и сильно ошибся в оценке готовности слабых стран, таких как Мексика, поддаться давлению США.

При этом эпоха Монро и Адамса была богата на внешнеполитические свершения. Благодаря Трансконтинентальному договору Соединенные Штаты обезопасили свою южную границу, получили неоспоримый контроль над Миссисипи и закрепились на тихоокеанском северо-западе. Угроза европейского вмешательства заметно уменьшилась. Британия по-прежнему оставалась главной державой в Западном полушарии, но Соединенные Штаты за относительно короткое время превратились в грозного соперника, уже превосходящего по размерам все европейские государства, за исключением России. В 1817 году над США все ещё нависали разнообразные опасности, но к 1824 году континентальная империя США была прочно установлена. В последние месяцы своего пребывания на посту государственного секретаря Адамс мог с полным основанием сказать, что за все время существования нашей нации «никогда не было периода более спокойного положения внутри страны и за рубежом, чем то, которое царит сейчас».[378]

VI

Избрание Эндрю Джексона в 1828 году вызвало тревогу у некоторых американцев и многих европейцев, особенно в сфере внешней политики. Первый западный человек, занявший Белый дом, Джексон, в отличие от своих предшественников, не служил за границей и не был государственным секретарем. Его послужной список как солдата, особенно во время вторжения во Флориду, вызывал обоснованные опасения, что он будет импульсивен, даже безрассуден, при осуществлении власти.

Джексон внес важные институциональные изменения. Его кабинет собирался редко и редко обсуждал внешнюю политику. За восемь лет он сменил четырех государственных секретарей, большую часть времени отводя себе главную роль в выработке политики. Он провел первую крупную реформу Государственного департамента, создав восемь бюро и повысив главного секретаря до статуса, примерно соответствующего современному заместителю министра. Он расширил консульскую службу и попытался реформировать её, выплачивая зарплату, что уменьшило бы вероятность коррупции, но жадный Конгресс отверг его предложение и попытался сократить представительство США за рубежом. С большим шумом он институционализировал принцип ротации должностей — систему порчи, как называли её критики. Он использовал дипломатическую службу в политических целях. Министры Уильям Кейбелл Ривес, Луис Маклейн, Мартин Ван Бюрен и Джеймс Бьюкенен отличились в европейских столицах, но они были одним из главных исключений из общей слабой группы дипломатических назначенцев. Эксцентричный Джон Рэндольф, отправленный в Сент-Питерсбург, чтобы вытащить его из Вашингтона, уехал через двадцать девять дней, обнаружив, что русская погода невыносимо холодна даже в августе. Джексоновский закадычный друг и негодяй мирового класса Энтони Батлер был худшим из многих назначений в Латинскую Америку.[379]

В соответствии с демократическим духом того времени Джексон изменил форму одежды дипломатического корпуса. Его сторонники из Демократической партии обвиняли Монро и Адамса в попытке «подражать великолепию… монархических правительств»; сам Джексон считал вычурную дипломатическую форму «чрезвычайно показной» и слишком дорогой. Он ввел наряд, более соответствующий «чистым республиканским принципам»: простое чёрное пальто с золотыми звездами на воротнике и треугольную шляпу.[380]

Изменения Джексона были скорее стилем и методом, чем сутью. Трупного вида, с поразительно седыми волосами, стоящими дыбом, хронически больной, все ещё носящий шрамы от многочисленных военных кампаний и носящий в своём теле две пули от дуэлей, грубоватый, но удивительно утонченный герой Нового Орлеана воплощал в себе дух новой республики. Его риторика напоминала о республиканских добродетелях более простого времени, но он был одновременно продуктом и ярым пропагандистом зарождающегося капиталистического общества. Внутренняя борьба, такая как спор о нуллификации и банковская война, занимала центральное место во время президентства Джексона. Крупных внешнеполитических кризисов не было. В то же время Джексон считал внешнюю политику важной для внутреннего благосостояния и придавал ей первостепенное значение. Он был меньше озабочен продвижением республиканизма за рубежом, чем завоеванием уважения к Соединенным Штатам. Он с готовностью принял глобальную судьбу восходящей нации. Больше, чем его предшественники, он стремился проецировать мощь США на отдалённые территории. Он энергично преследовал основные цели, поставленные Монро, Адамсом и презираемым Клеем: расширить и защитить торговлю, от которой зависело процветание Америки; ликвидировать или хотя бы свернуть чужеземные поселения, которые угрожали её безопасности или блокировали её расширение.[381]

Методы Джексона представляли собой комбинацию пограничного хамства и пограничной практичности. В своей первой инаугурации он поклялся «не спрашивать ничего, кроме того, что правильно, и не разрешать ничего, что неправильно». Ему не удалось соответствовать этим высоким стандартам, но он создал свой собственный стиль. Как Монро и Адамс, он испытал глубокое влияние угрожающего и иногда унизительного опыта становления республики. Он был чрезвычайно чувствителен к оскорблениям национальной чести и угрозам национальной безопасности. Он утверждал, что стоит на принципах. Он настаивал на том, чтобы другие страны «болезненно ощущали» последствия своих действий; он был готов пригрозить или применить силу, если считал, что его страну обидели. Однако в реальных переговорах он проявлял примирительность и гибкость. Если иногда он поднимал относительно незначительные вопросы до уровня кризисов, он также решал путем компромисса проблемы, которые разочаровывали Адамса, человека, славившегося дипломатическим мастерством. Его любезные манеры и народное обаяние покорили иностранцев, которые ожидали найти его оскорбительным.[382]

Как Монро и Адамс до него, Джексон придавал большое значение расширению американской торговли. Будучи выходцем с юго-западного фронтира, он понимал важность рынков для американского экспорта. Несмотря на усилия его предшественников, в 1820-х годах торговля находилась в застое, а излишки хлопка, табака, зерна и рыбы угрожали дальнейшему развитию сельского хозяйства, торговли и производства. Поэтому он энергично взялся за разрешение неурегулированных споров о претензиях, разрушение старых торговых барьеров и открытие новых рынков.[383]

Джексон полагал, что обеспечение выплат по неурегулированным претензиям привяжет к нему благодарных купцов, стимулирует экономику и будет способствовать заключению новых торговых соглашений. Благодаря терпеливым переговорам и своевременному задействованию военно-морской мощи он добился от Неаполитанского королевства выплаты 2 миллионов долларов. Угроза торговой войны помогла получить 650 000 долларов от Дании. Урегулирование давнего спора о претензиях Франции стало крупным успехом его первой администрации и многое говорит о его методах работы. Он придавал большое значение переговорам, полагая, что другие страны воспримут неудачу как признак слабости. Получив от министра Ривеса информацию о том, что Франция не будет платить, если «её не заставят поверить, что её интересы… требуют этого», Джексон занял твёрдую позицию. Но после нескольких месяцев кропотливых переговоров, когда хрупкое новое правительство Луи Филиппа предложило уложиться в 5 миллионов долларов, он с готовностью согласился, признав, что хотя эта сумма и меньше требований США, она справедлива. Соединенные Штаты пообещали выплатить 1 500 000 франков для удовлетворения французских претензий времен Американской революции.[384]

Джексон едва не сорвал свой успех, слишком настойчиво требуя оплаты. Не потрудившись определить срок выплаты первого взноса и не уведомив французское правительство, он приказал выставить тратту на французское казначейство. Он был возвращен неоплаченным, и Палата депутатов впоследствии отклонила ассигнования на урегулирование. В этот момент разгневанный Джексон импульсивно пригрозил конфисковать французскую собственность. «Я знаю этих французов», — воскликнул он. «Они не будут платить, пока их не заставят».[385] Палата ассигновала средства, но отказалась платить, пока Джексон не принесёт извинения. Спор быстро обострился. Французы отозвали своего министра из Вашингтона, попросили Ривеса покинуть Париж и направили военно-морские силы в Вест-Индию. Джексон составил воинственное послание и приказал флоту готовиться к войне. Совершенно ненужный конфликт из-за относительно незначительной суммы был предотвращен, когда неожиданно примирительный Джексон в своём послании Конгрессу в декабре 1835 года отказался извиняться, но настаивал на том, что не хотел обидеть. Париж счел извинения, которые не были извинениями, достаточными и оплатил претензии.[386]

Джексон также вышел из давнего и часто ожесточенного тупика, связанного с доступом к британской Вест-Индии. Уход Адамса и смерть Каннинга в 1827 году значительно облегчили решение, казалось бы, неразрешимого вопроса. Южные и западные избиратели Джексона, которых больше интересовали рынки, чем судоходство, использовали промахи Адамса в кампании 1828 года. Чтобы доказать свою состоятельность как дипломата, Джексон стремился преуспеть там, где его предшественник потерпел неудачу. Британские плантаторы и промышленники уже давно требовали от правительства решения этого вопроса. По крайней мере, на данный момент нестабильность на континенте делала хорошие отношения с Соединенными Штатами особенно важными.[387]

Таким образом, две страны продвинулись к решению вопроса, который раздирал отношения со времен Американской революции. Убедившись, что жесткость Адамса сорвала предыдущие переговоры, Джексон отказался от настойчивых требований своего предшественника, чтобы Британия отказалась от имперских привилегий. Он продолжал говорить жестко, в какой-то момент пригрозив прекратить торговлю с «Канади». Но когда в 1830 году Маклейн посоветовал ему, что вопрос может быть решен легче путем действий, чем переговоров, он отменил ответные меры, запрещающие заход в американские порты кораблей из британской Вест-Индии. В ответ Лондон открыл Вест-Индию для прямой торговли. Вопрос, который приобрел символическое значение и одновременно уменьшился в практической значимости, наконец-то был решен, устранив основное препятствие для дружественных отношений. Британцы особенно опасались прихода к власти якобы англофобского Джексона, палача Арбутнота и Армбристера. Его поведение на этих переговорах снискало ему уважение в Лондоне, которого не было ни у одного из его предшественников, и вызвало решимость, по словам короля Вильгельма IV, «поддерживать хорошие отношения с Соединенными Штатами».[388]

Джексон также энергично добивался заключения новых торговых соглашений. Неудачная деятельность Джеймса Бьюкенена в качестве президента впоследствии заслонила его значительные способности в качестве министра в России. Он переносил петербургскую погоду и постоянную слежку за иностранцами. Он заискивал перед двором, рассказывая истории и танцуя, и даже льстил царю. Он заключил договор, предусматривающий взаимность в прямой торговле и доступ к Чёрному морю.[389]

Соединенным Штатам также удалось заключить договор с Турцией, которого они добивались в течение тридцати лет. Уничтожение турецкого флота объединенным европейским флотом у Наварино в 1827 году убедило султана в полезности более тесных отношений с Соединенными Штатами. В обмен на «отдельное и секретное» обещание США оказать помощь в восстановлении военно-морского флота Турция согласилась установить дипломатические и консульские отношения, торговать на условиях наибольшего благоприятствования и допускать американские корабли в Чёрное море. Хотя Сенат отклонил секретную статью, американцы без официальной санкции помогали проектировать корабли и обучать моряков для турецкого флота. Торговый договор не оправдал ожиданий, лишь обмен рома и хлопчатобумажных изделий в Смирне на опиум, фрукты и орехи оказался значительным, но вместе с миссионерами в Бейруте он заложил основу для участия США на Ближнем Востоке.[390]

Джексон стремился наладить торговлю с Азией. В январе 1832 года он назначил купца из Новой Англии и моряка-ветерана Эдмунда Робертса специальным агентом для ведения переговоров о заключении договоров с Маскатом, Сиамом (Таиландом) и Кочинским Китаем (южным Вьетнамом). Чтобы сохранить миссию в тайне, Робертс получил «мнимую работу» в качестве клерка командира шлюпа «Павлин». Эта первая встреча Соединенных Штатов с Вьетнамом не была счастливой. В январе 1833 года корабль высадился на берег недалеко от современного города Куи Нхон. Последовавшие за этим переговоры представляли собой классическое межкультурное упражнение в бесполезности. Низкопоставленные вьетнамские чиновники задавали вопросы, которые Робертс назвал «дерзкими», а именно: привезли ли гости обязательные подарки для короля. Будучи сам властной фигурой и, как и большинство американцев того времени, сильно националистически настроенным, Робертс упорно отказывался использовать «подневольные формы обращения», которых требовали вьетнамцы в общении с императором. Они не соглашались на меньшее, настаивая на том, что раз президент США был избран, то он явно уступает королю. Робертс сильно невзлюбил своих хозяев, назвав их не заслуживающими доверия и «без исключения самыми грязными людьми в мире». Самое главное, он отказался подчиниться «любому виду деградации» — в частности, сложному ритуалу, известному как «ко-тау», — чтобы «получить коммерческую выгоду». После месяца непродуктивных обсуждений «Павлин» отплыл.

Разочарование Робертса по поводу Вьетнама продолжалось. Павлин отправился в островную Юго-Восточную Азию, где заключил договоры с правителями Сиама и Маската, первый из которых был образцом коммерческой либеральности. Джексон был настолько доволен, что попросил своего посланника вернуться в Кочинский Китай, а затем отправиться в Японию, прагматично попросив его на этот раз подчиниться местным обычаям, «какими бы абсурдными они ни были». Накормленный и напоенный обедами правителей всего мира, предприимчивый Робертс пережил кораблекрушения, пиратов и болезни. На этот раз удача покинула его. В пути он заразился холерой. В мае 1836 года его корабль причалил в Дананге, но после недели бесполезных переговоров, на этот раз затрудненных его болезнью, он отплыл в Макао, где умер, не завершив свою миссию. Император Минг-Манг подвел итог пережитому в стихотворении:

Мы не противились их приходу,

мы не преследовали их при уходе,

мы вели себя в соответствии с нравами цивилизованного народа,

что толку нам жаловаться на иноземных варваров.[391]

Опираясь на фундамент Адамса и Клея, Джексон заключил в общей сложности десять торговых договоров. За два срока его правления экспорт вырос почти вдвое. Большая часть прироста пришлась на Европу, по-прежнему остававшуюся главным рынком сбыта США, но новые договоры заложили основу для будущих коммерческих интересов на Ближнем Востоке и в Восточной Азии.

В гораздо большей степени, чем его предшественники, Джексон мыслил глобальными категориями, и он стремился распространить американское влияние на отдалённые территории. Он одобрил план исследования Южного полюса, согласившись с его автором, что важно показать флаг «каждой части земного шара, чтобы дать цивилизованным и диким людям справедливое представление о силе, которой мы обладаем».[392]

Он модернизировал военно-морской флот и использовал его для защиты коммерческих интересов страны и поддержания её чести. В течение многих лет американцы ловили рыбу и занимались тюленьим промыслом в серой и ледяной Южной Атлантике и сушили тюленьи шкуры на берегах бесплодных Фолклендских/Мальвинских островов. В начале 1820-х годов новая республика Буэнос-Айрес предъявила права на острова, основала крошечное поселение гаучо и бывших заключенных и запретила иностранцам заниматься рыболовством и тюленеводством. Когда в 1831 году американские моряки нарушили эти предписания, местные власти захватили три американских корабля. Недавно прибывший в этот район мощный корабль USS Lexington направился к Фолклендским/Мальвинским островам, руководствуясь общими инструкциями по защите коммерческих интересов США. Превысив более конкретные приказы, отданные дипломатом в Буэнос-Айресе, не имеющим ни полномочий, ни инструкций, и подняв французский флаг в целях обмана, капитан Сайлас Дункан нейтрализовал аргентинскую оборону, объявил острова без правительства, арестовал поселенцев и взял несколько заложников. Джексон не только не отверг действия Дункана, но и одобрил их. Новый министр США в Буэнос-Айресе защищал капитана вплоть до того, что потребовал у него паспорт для возвращения домой.[393] Более серьёзный инцидент произошел в 1831 году на «перечном побережье» современной Индонезии. Малайские пираты напали на американский торговый корабль (по иронии судьбы названный «Дружба») в западносуматранском порту Куалла-Батту, убили нескольких моряков, забрали 12 000 долларов в специях и 8000 долларов в опиуме, а также добавили оскорбление к оскорблению, насмехаясь над капитаном и его командой: «Кто теперь больше, малайцы или американцы?». Возмущенный этим оскорблением и убежденный, что «пиратские преступники» находятся в «таком состоянии общества, что обычный порядок действий между цивилизованными нациями не может быть использован», Джексон направил пятидесятипушечный корабль USS Potomac в Ост-Индию, поручил капитану Джону Даунсу потребовать возмещения ущерба и возврата украденного имущества и уполномочил его применить силу, если удовлетворение не будет получено. Прибыв на место происшествия в начале 1832 года, импульсивный капитан решил сначала стрелять, а потом говорить. Он высадил десант на Куалла-Батту, разграбил порт и сжег город, убив до двухсот малайцев, включая женщин и детей. Раздражённый тем, что Даунс превысил свои полномочия, Джексон поручил ему завершить карьеру на сайте в качестве инспектора маяков. Но он публично защитил капитана, осудив малайцев как «банду беззаконных пиратов» и признав, что его целью было «нанести наказание, которое удержало бы их от подобных агрессий».[394]

Канонерская дипломатия Джексона многое раскрывает о внешней политике США в 1830-х годах. Она наглядно демонстрирует презрение нации к «меньшим» народам, её стремление добиться уважения как великой державы и убежденность в том, что военная сила может быть использована для изменения поведения других. Политические противники Джексона осуждали его за то, что он был вспыльчив и кровожаден, а также за то, что он узурпировал полномочия по ведению войны, по праву принадлежащие Конгрессу. Его защитники, в свою очередь, отвергали как «немужское» представление о том, что президент не может наказывать «пиратов» без акта Конгресса. Американцы в целом приветствовали его действия как «необходимый урок, который следует преподать невежественным дикарям, нарушающим права молодой республики, которой предстоит выполнить свою мировую судьбу».[395] Соединенные Штаты были оправданы, защищая свои интересы, но в каждом случае морские офицеры превысили свои приказы и, в частности на Суматре, нанесли разрушения, далеко не пропорциональные понесенным потерям. Более того, преподанные уроки, похоже, не были усвоены теми, кому они предназначались. Многочисленные инциденты на побережье Пеппа ясно показали, что репрессии Даунса не остановили «подобную агрессию». По иронии судьбы, в результате эскапады Дункана Фолклендские/Мальвинские острова остались незанятыми. Когда Британия заполнила вакуум, захватив острова в начале 1833 года, Аргентина обратилась за поддержкой к США в соответствии с доктриной Монро. Конечно, одно дело — Аргентина, совсем другое — Великобритания, и Соединенные Штаты ничего не предприняли. Действия Джексона и последующее бездействие подтвердили подозрения латиноамериканцев и особенно аргентинцев в отношении Соединенных Штатов.

Его «дипломатия на канонерской лодке» поставила Соединенные Штаты в самое русло западного империализма, а не за его пределы, как хвастались американцы, опровергая заявления нации о своей исключительности.

Подобно Монро и Адамсу, Джексон энергично взялся за устранение препятствий на пути экспансии США на североамериканском континенте. Это включало, с одной стороны, выселение индейцев на незанятые земли к западу от Миссисипи, а с другой — усилия по приобретению Техаса у Мексики путем покупки или переговоров. Инаугурационное обещание Джексона не требовать ничего «несомненно правильного» и «не допускать ничего неправильного» в этих случаях не действовало.

Поражение в войне 1812 года подорвало сопротивление индейцев экспансии белых, и после неё Соединенные Штаты приступили к решению индейской «проблемы». Это было решение, разработанное белыми для коренных американцев. Индейцы «фактически не являются и не должны рассматриваться как независимые нации», — заметил Кэлхун в 1818 году. «Ими должны управлять наши взгляды на их интересы, а не их собственные».[396] Это мнение стало основой для удаления. Монро одобрил эту политику ещё в 1817 году. Хлопковый бум на Юге и обнаружение золота в Джорджии побудили жаждущих земли поселенцев в Джорджии, Алабаме и Миссисипи выступить за выселение юго-восточных индейцев к западу от Миссисипи. По иронии судьбы, основные объекты выселения, так называемые Пять цивилизованных племен, сделали наибольшие шаги в направлении ассимиляции, но к тому времени эта концепция стала неактуальной. Некоторые американцы рассматривали вырождение, которое «цивилизация» принесла индейцам, как доказательство того, что ассимиляция не удалась. Большинство же вернулось к вопиюще расистской и вполне целесообразной позиции, согласно которой индейцы — неполноценный народ, не подлежащий искуплению. Даже Клей, чьи взгляды были относительно гуманными, утверждал, что индейцы «не являются импровизированной породой, и их исчезновение из человеческой семьи не будет большой потерей для мира».[397]

В такой атмосфере радикальные изменения в индейской политике были неизбежны. Джексон был избран штатами, жаждущими удаления индейцев. Он пришёл к выводу, что индейцы не могут остаться — невозможно, чтобы отдельные народы сосуществовали в рамках одной нации. Поэтому, несмотря на то, что Соединенные Штаты подписали множество договоров с различными племенами, он отверг их притязания на суверенитет. Он рационализировал выселение как способ спасения индейской цивилизации — единственную альтернативу уничтожению, — хотя должен был предвидеть, что со временем то же давление может вытеснить их с земель, на которые они переселялись.[398]

Одна из величайших трагедий истории США развернулась в годы правления Джексона. Нарушив ранее взятые на себя договорные обязательства, Конгресс в 1830 году с очень небольшим перевесом принял законопроект об удалении. Теоретически он был добровольным. Джексон настаивал на том, что не будет принудительно удалять индейцев, подчиняющихся законам штата, но чиновники штата игнорировали его оговорки и применяли закон к индейцам дискриминационным и репрессивным образом. Выселение осуществлялось силой, подкупом, мошенничеством и грубейшей эксплуатацией. Сам Джексон предупреждал непокорных вождей, что если они откажутся от удаления, то не взывать к «великому отцу, который в будущем избавит вас от ваших бед». Когда его старые противники, крики и чероки, оказали сопротивление и подали в суд на Соединенные Штаты, он дал понять, что должен оставить эти «бедные заблуждающиеся» племена «на произвол судьбы и уничтожение».[399]

Заявления Джексона о том, что его политика в отношении «красных детей» была «справедливой и гуманной», звучат пусто. Возможно, выселение действительно было неизбежным, но он мог бы сделать больше, чтобы защитить права тех, кто решил остаться, и сделать процесс выселения более гуманным. Правительство приобрело 100 миллионов акров индейских земель за 70 миллионов долларов плюс 30 миллионов акров на Западе. В условиях ужасных страданий более сорока шести тысяч индейцев были вынуждены покинуть земли своих предков и переселиться в дикую местность за Миссисипи. Людские потери были неисчислимы. Члены племен были разобщены между собой. Усилия по выселению семинолов привели к войне, которая длилась семь лет и стоила миллионов долларов и тысяч жизней. Холодная зима 1831–32 годов, эпидемия холеры и отказ Конгресса выделить достаточные средства усугубили страдания переселенцев. Дольше всех сопротивлялись чероки. Их согнали в лагеря для заключенных и в конце концов вывезли силой, что при преемнике Джексона, Мартине Ван Бюрене, привело к печально известной «Тропе слез». Политика выселения Джексона предрекла гибель американских индейцев. «Что такое история, как не некролог наций», — вздыхал один конгрессмен, выступавший за выселение.[400]

Без особых угрызений совести, но с гораздо меньшим успехом, администрация также пыталась отодвинуть границы Мексики. Как и другие южане, Джексон считал исключение Техаса из договора с Испанией огромной ошибкой. Он опасался, что иностранная держава оставит под контролем нижние рукава Миссисипи. Он рассудил, что национальная безопасность и хорошие отношения с Мексикой требуют естественной границы. «Бог Вселенной задумал, чтобы эта великая долина принадлежала одной нации», — восклицал он. «Я буду следить за этим объектом и при первой же благоприятной возможности предприму попытку вернуть себе территорию к югу и западу от великой пустыни».[401]

Джексон не очень беспокоился по поводу используемых средств. В августе 1829 года он уполномочил Пойнсетта предложить до 5 миллионов долларов за границу на Рио-Гранде. Министр уже был дискредитирован своим вмешательством в мексиканскую политику. Когда Мексика потребовала его отзыва, Джексон усугубил ситуацию, заменив его старым приятелем, полковником Энтони Батлером из Миссисипи. Колесный дилер и отъявленный негодяй, Батлер также спекулировал техасскими землями. Джексон, вероятно, поощрял его агрессивность и беспринципность, советуя ему: «Я почти никогда не знал испанца, который не был бы рабом скупости, и… эта слабость может стоить нам многого в данном случае».[402] Прибыв на место, Батлер дал понять, что презирает мексиканцев и намерен заполучить Техас честным или нечестным путем. Попеременно напористый и ленивый, счастливо не знающий и нечувствительный к своим хозяевам, Батлер совершенно не понял своего противника на переговорах, умного и искушенного министра иностранных дел Лукаса Аламана, который не собирался продавать Техас. Уверенный в успехе, Батлер пообещал своему шефу, что получит желаемое или «лишится головы». Сначала он попытался купить вожделенную территорию. Если это не удалось, он предложил Джексону занять стратегически важные районы Техаса, а затем начать переговоры. Когда Джексон отклонил это предложение, он предложил подкупить «гнусного лицемера и самого беспринципного человека», мексиканского лидера Антонио Лопеса де Санта-Анну. Это было слишком даже для Джексона. «А. Батлер. Какой негодяй!» — прорычал президент, приказав отозвать своего министра. Без Техаса, все ещё сохраняя голову и не довольствуясь уже нанесенным ущербом, Батлер задержался на два года, среди прочего вызвав на дуэль мексиканского военного министра и пригрозив ему тростью и плетью на публике. Также утверждается, что он приставал к мексиканским женщинам. Когда ему приказали покинуть страну, у него хватило наглости — как и здравого смысла — попросить вооруженную охрану сопроводить его до границы.[403]

Миссия Батлера представляет собой низшую точку джексоновской дипломатии. Президент послал, возможно, худшего из возможных людей на очень деликатную миссию, поощрял его плохое поведение, разделяя его собственную негативную оценку мексиканцев, и отказался отозвать своего агента, когда его поведение требовало этого. Батлер не смог выполнить свою миссию. Его высокомерие и грубость ещё больше отравили мексикано-американские отношения, и без того напряженные из-за вмешательства Пойнсетта, создав атмосферу гнева и недоверия, способствующую войне.

Тем временем революция среди американцев в Техасе создала новый набор проблем и возможностей. Соединенные Штаты не подстрекали революцию; администрация Джексона также не сделала ничего, чтобы остановить её. Президент провозгласил нейтралитет США, но не стал строго придерживаться его. Когда техасцы завоевали независимость после битвы при Сан-Хасинто в апреле 1836 года и потребовали признания и аннексии, Джексон отказался, опасаясь, что взрывоопасный вопрос о расширении рабства разорвет его Демократическую партию и будет стоить его преемнику Ван Бюрену победы на выборах. Даже после победы Ван Бюрена больной, уходящий президент отказался от решительных действий, переложив ответственность на Конгресс. После того как в марте 1837 года столь же нерешительное законодательное собрание наконец приняло резолюцию в пользу признания, Джексон одним из своих последних актов признал Республику Техас, оставив аннексию на потом.

Несмотря на свою приверженность империи и значительные достижения во внешней политике, Джексон не смог выполнить главную задачу по расширению континента, которую не успели решить Монро и Адамс. В данном случае политические соображения взяли верх над его приверженностью экспансионистским целям. Аннексия Техаса станет, пожалуй, определяющим событием в эпоху Манифеста Судьбы, спровоцировав войну с Мексикой, которая, в свою очередь, приведет к завершению континентальной экспансии США и разжиганию внутренних противоречий, которые приведут к Гражданской войне.

5. Доза мышьяка:

Рабство, экспансия и путь к воссоединению, 1837–1861 гг.

«Соединенные Штаты завоюют Мексику, — предсказывал философ Ральф Уолдо Эмерсон в начале войны в мае 1846 года, — но это произойдет, как если бы человек проглотил мышьяк, который в свою очередь сгубил бы его. Мексика отравит нас».[404] Эмерсон правильно предсказал, что первая крупная внешняя война Америки будет иметь катастрофические последствия, но он ошибся в том, какими они будут. Предположения об англосаксонском превосходстве, которые он разделял со своими соотечественниками, заставили его опасаться, что поглощение Мексики чужеземцами запятнает чистоту населения Америки и прочность её институтов. На самом деле, именно раковая опухоль рабства в американском обществе, связанная с распоряжением территорией, отнятой у Мексики, отравила политическое тело, спровоцировав неудержимый кризис, который в конечном итоге разрушил Союз.

Действительно, на протяжении 1840-х и 1850-х годов рабство и экспансия шли рука об руку. Уверенный в превосходстве своих институтов и величии своей нации, непоседливый народ продолжал сопротивляться слабым ограничениям, которые его сковывали. Путем переговоров и завоеваний они увеличили территорию страны более чем в два раза к 1848 году. Однако ко времени Мексиканоамериканской войны будущее «своеобразного института» Юга вызывало страстные споры. Ещё до войны рабство стало для южан движущей силой экспансионизма, а для аболиционистов — причиной противодействия приобретению новых территорий. Завоевание обширных новых земель в ходе войны с Мексикой выдвинуло на первый план острый вопрос о создании новых рабовладельческих штатов — вопрос, который разорвет Союз на части. Опасения дальнейшего распространения рабства и поглощения чуждых рас, в свою очередь, сдерживали усилия южан в 1850-х годах по приобретению дополнительных территорий в Карибском бассейне и Центральной Америке. Во внешней политике, как и во внутренней, рабство доминировало над политикой эпохи антебеллумов.

I

Середина XIX века стала переходным этапом между постнаполеоновской международной системой и неравновесием, приведшим к Первой мировой войне. Европейские великие державы поддерживали всеобщий мир, прерываемый лишь ограниченными региональными войнами. Англия укрепила свои позиции в качестве гегемонистской державы. Королевский флот контролировал моря; к 1860 году Британия производила 20 % мировой продукции и доминировала в мировых финансах. Промышленная революция вызвала радикальные экономические изменения, которые привели к глубоким политическим и социальным потрясениям. Революции во Франции и Центральной Европе в 1848 году на мгновение поколебали устоявшийся порядок и пригрозили всеобщей войной. Две страны, которые на тот момент предотвратили войну, — Великобритания и Россия — в 1854 году вступили в войну друг с другом. Крымская война, в свою очередь, вызвала «ревизионистские» амбиции по всей Европе и усилила британский изоляционизм, положив начало в 1850-х годах периоду нарастающей нестабильности. Избежав крупной войны, европейские державы использовали «разрыв в силе», созданный новыми технологиями, для дальнейшего вторжения в незападный мир. В частности, открытие Китая и Японии для западного влияния имело огромные долгосрочные последствия для мировой политики.[405]

Положение Америки в мире существенно изменилось. Соединенные Штаты предприняли шаги к превращению в тихоокеанскую державу, отстаивая свои интересы на Гавайях, участвуя в квазиколониальной системе, которую европейские державы навязали Китаю, и взяв на себя инициативу по открытию Японии. Отношения с Европой были более важными и более сложными. Экономически Соединенные Штаты были неотъемлемой частью атлантического торгового сообщества. В политическом плане они оставались отстраненным и внешне незаинтересованным наблюдателем европейской внутренней политики и внешних маневров. Американцы наиболее серьёзно относились к интересам Европы в Западном полушарии. Все ещё номинально приверженные сдерживанию экспансии США, Британия и Франция пытались освоить Техас и Калифорнию. Британцы спокойно расширялись в Центральной Америке. На самом деле державы были заняты внутренними проблемами и континентальным соперничеством, а европейские амбиции в Западном полушарии отступали. Тем не менее американские политики использовали европейскую угрозу, чтобы заручиться поддержкой экспансии. Все более параноидальные рабовладельцы видели зловещую силу аболиционизма за появлением каждой британской канонерской лодки и махинациями каждого британского дипломата.

В 1840-х и 1850-х годах Соединенные Штаты стремительно росли. В результате высокой рождаемости и массовой иммиграции немцев и ирландских католиков численность населения снова почти удвоилась и к 1860 году достигла 31,5 миллиона человек. Было принято восемь новых штатов, в результате чего общее число жителей достигло тридцати трех. Иностранные гости с удивлением описывали американцев как «людей в движении», и они начали переселяться в Техас и Орегон ещё до того, как регион между рекой Миссисипи и Скалистыми горами был заселен. Технологии помогли связать эту огромную территорию воедино. К 1840 году в Соединенных Штатах было в два раза больше железных дорог, чем во всей Европе. Вскоре заговорили о строительстве трансконтинентальной железной дороги. Изобретение телеграфа и рост пенни-пресса позволили быстрее распространять информацию среди широкой читающей публики, что дало возможность, по словам издателя Джеймса Гордона Беннета, «смешать в одну однородную массу… все население Республики». Эпоха антебеллумов была веком морского величия США. Изящные клиперы все ещё правили морями, но в 1840 году было начато пароходное сообщение с Англией, что сократило путь до десяти дней и ускорило темпы дипломатии.[406]

После Паники 1837 года экономика росла в геометрической прогрессии. Освободившись от зависимости от Британии благодаря развитию внутреннего рынка, Америка перестала быть колониальной экономикой. В сельском хозяйстве королем по-прежнему оставался хлопок, но западные фермеры с помощью новых технологий начали вторую сельскохозяйственную революцию, бросив вызов России как ведущему мировому производителю продовольствия. Горнодобывающая и обрабатывающая промышленность стали жизненно важными сегментами все более диверсифицированной экономики. Соединенные Штаты были самодостаточны в большинстве областей, но экспорт мог сделать разницу между процветанием и рецессией; экспорт США, в основном хлопка, вырос с 70 миллионов долларов в среднем в 1815–20 годах до 249 миллионов долларов в десятилетие перед Гражданской войной.[407]

Американские подходы к миру выглядели противоречивыми. С одной стороны, технологии сокращали земной шар. Соединенные Штаты становились частью более широкого мирового сообщества. Крупнейшие столичные газеты направили корреспондентов в Лондон и Париж. Правительство отправляло экспедиции для исследования Антарктиды и Тихого океана, внутренних районов Африки и Южной Америки, а также экзотического Ближнего Востока. Любопытные читатели поглощали их отчеты. По собственной инициативе купцы и миссионеры во все возрастающем количестве отправлялись распространять евангелие американизма. Каждая группа выходила за рамки своих ближайших задач и стремилась к более широкой цели — возвышению других народов. «Не следует забывать, — писал лондонский корреспондент New York Tribune Карл Маркс, — что Америка — самый молодой и самый энергичный выразитель западной цивилизации».[408]

Американцы с большим интересом наблюдали за внешним миром. Они жаждали «увидеть дальние страны», — заметил писатель Джеймс Фенимор Купер, — посмотреть на «особенности наций» и различия «между чужаками и нами».[409] Некоторые способствовали развитию других стран. Отец художника Джеймса Макнилла Уистлера курировал строительство железной дороги между Москвой и Санкт-Петербургом. Все большее число людей отправлялось за границу, многие — в Европу. Эти туристы несли с собой свой патриотизм и находили в кажущейся неполноценности других наций подтверждение собственного величия. Тем, кто недоволен Америкой, стоит отправиться в путешествие по Старому Свету, писал один житель Теннесси, и они «вернутся домой с национальными идеями, национальной любовью и национальной верностью».[410]

С другой стороны, американские политики и дипломаты, некогда опытные и космополитичные, становились все более прихотливыми, иногда дилетантскими, и часто гордились этим. Президентское доминирование во внешней политике, институционализированное Джексоном, сохранялось и при Полке. Из глав правительств, занимавших свои посты в эти годы, только Джеймс Бьюкенен имел дипломатический опыт. Отражая зарождающуюся мировую роль, штат государственного секретаря к 1850-м годам состоял из сорока трех человек; двадцать семь дипломатов и восемьдесят восемь консулов были направлены за границу. Реформы ограничили назначение консулов гражданами США и ограничили их возможность заниматься частным бизнесом.[411] Дипломатический корпус все больше состоял из политиков и коммерсантов. Некоторые из них служили с отличием, а другие создавали Энтони Батлеру хорошую репутацию.

Американцы носили свой республиканизм на рукавах и даже закрепили его в протоколе. Полк проявлял «американское высокомерие» по отношению к дипломатам, которые обращались к нему не на английском языке, и называл «нелепыми» неоднократные церемониальные визиты русского министра, чтобы объявить о таких мелочах, как женитьба сына царя.[412] «Циркуляр о форме одежды» государственного секретаря Уильяма Марси от 1853 года вышел далеко за рамки республиканизма Джексона, потребовав от дипломатов являться в суд в простой чёрной вечерней одежде, «простой одежде американского гражданина». Парижане презрительно окрестили американского министра «чёрным вороном». Американцы аплодировали. Человек, представляющий свою страну за рубежом, должен «выглядеть как американец, говорить как американец и быть американским примером», — провозгласила газета New York Post.[413] Поведение выходцев из Нового Света иногда подтачивало дипломатов из Старого Света. Русский Эдуард Стоекл женился на американке и во время пребывания в Вашингтоне служил в пожарной роте, где, по его словам, «бегал с фонарем».[414]

II

Выражение «Manifest Destiny» («Манифест Судьбы») подводило итог экспансионистским настроениям эпохи, предшествовавшей Гражданской войне. Придуманная в 1845 году журналистом Демократической партии Джоном Л. О’Салливаном для оправдания аннексии Техаса, Орегона и Калифорнии, эта фраза означала, по простому определению, что Бог предначертал расширение Соединенных Штатов до Тихого океана или даже дальше. Эта концепция выражала буйный национализм и наглое высокомерие той эпохи. Божественная санкция, по мнению многих американцев, давала им преимущество перед любым соперником и придавала экспансии атмосферу неизбежности. Manifest Destiny объединила в мощную идеологию понятия, восходящие к истокам республики и выходящие за пределы континента: американский народ и его институты были уникально добродетельны, а значит, на них возлагалась данная Богом миссия переделать мир по своему образу и подобию.[415]

Многие американцы приняли риторику Manifest Destiny за чистую монету, считая континентальную экспансию своей страны неизбежной и альтруистичной, результатом непреодолимой силы, порожденной добродетельным народом. Смысл и значение Manifest Destiny, некогда рассматривавшегося как великое национальное движение, выражение американского оптимизма и идеализма, а также движущая сила экспансии 1840-х годов, в последние годы подверглись существенному пересмотру.[416]

Для некоторых американцев, несомненно, эта риторика выражала идеалистические настроения. Приобретение новых земель и принятие в Союз новых народов расширяло благословения свободы. Территориальная экспансия давала убежище тем, кто бежал от угнетения в других странах. Некоторые американцы даже считали, что их страна обязана поднимать и возрождать такие «отсталые» народы, как мексиканцы.

Чаще всего Манифест Судьбы прикрывал и пытался узаконить эгоистические мотивы. Южане искали новые земли, чтобы увековечить экономическую и социальную систему, основанную на хлопке и рабстве, и новые рабовладельческие штаты, чтобы сохранить свою власть в Конгрессе. Люди из всех слоев общества, заинтересованные в экспортной торговле, стремились к великолепным портам страны Орегон и Калифорнии как к перевалочным пунктам для захвата богатой торговли Восточной Азии. Беспокойные, жаждущие земли жители Запада стремились к территории ради неё самой. Некоторые американцы утверждали, что если Соединенные Штаты не возьмут Техас и Калифорнию, то это сделают англичане и французы. По крайней мере, они могли бы попытаться создать независимые республики, которые могли бы угрожать безопасности Соединенных Штатов.

Manifest Destiny также был сильно окрашен расизмом. Во время революции и в течение многих лет после неё некоторые американцы искренне верили, что смогут научить другие народы разделять блага республиканства. Однако поразительные успехи нации все чаще превращали оптимизм в высокомерие, а постоянные столкновения с индейцами и мексиканцами порождали потребность в оправдании эксплуатации более слабых народов. Так в XIX веке появились «научные» теории о высших и низших расах, чтобы рационализировать экспансию США. Считалось, что низшие расы не используют землю должным образом и препятствуют прогрессу. Они должны уступить место высшим расам: одни, как афроамериканцы, обречены на вечное подчинение, другие, как индейцы, — на ассимиляцию или вымирание.[417] Манифест Судьбы был скорее секционным, чем национальным явлением, его поддержка была наиболее сильной на Северо-Востоке и Северо-Западе и слабой на Юге, который поддерживал только аннексию Техаса. Кроме того, она была крайне партийной. Вторая американская партийная система возникла в 1840-х годах с появлением двух различных политических образований, примерно равных по силе, которые определяли повестку дня национальной политики и занимали четко определенные позиции по основным вопросам. Демократы, прямые потомки республиканцев Джефферсона, объединились вокруг политики харизматичного героя Эндрю Джексона. Уиги, прямое ответвление Национальных республиканцев вместе с некоторыми недовольными демократами, сформировались в оппозиции к тому, что их последователи считали опасной консолидацией исполнительной власти «короля Андрея I». Генри Клей был ведущей национальной фигурой.[418]

Обе партии резко расходились во мнениях по важнейшему вопросу экспансии. Заглядывая в прошлое, в идиллическое сельскохозяйственное общество, демократы, как и Джефферсон, горячо верили, что сохранение традиционных республиканских ценностей зависит от коммерческой и территориальной экспансии. Паника 1837 года и растущий избыток сельскохозяйственной продукции вызвали их беспокойство. Глубоко встревоженные ростом индустриализации, урбанизации и классовых конфликтов на северо-востоке — тех самых зол, о которых предупреждал Джефферсон, — они рассматривали экспансию как решение проблем модернизации. Доступность новых земель на Западе и приобретение новых рынков сбыта для фермерской продукции сохранит сельскохозяйственную экономику, от которой зависел республиканизм. Расширяющаяся граница защитит американцев от бедности, концентрации населения, истощения земли и наемного рабства промышленного капитализма. Разросшиеся национальные владения сохранили бы свободу, а не угрожали ей. К счастью, новые технологии, такие как железная дорога и телеграф, уничтожившие расстояния, позволили бы управлять огромной империей. Экспансия была основой американского характера, настаивали демократы. Сам процесс движения на запад породил те особые качества, которые сделали американцев исключительными.[419]

Более осторожные и консервативные, виги питали глубокие опасения по поводу неконтролируемой экспансии. Изменения должны быть упорядоченными, настаивали они; существующий Союз должен быть консолидирован, прежде чем нация приобретет новые территории. Чем быстрее и обширнее будет расти Союз, тем сложнее будет им управлять и тем больше он будет подвергаться опасности. Восток может опустеть и обезлюдеть, а напряженность между сектами усилится. Виги приветствовали индустриализм. В отличие от демократов, которые выступали за активную роль правительства во внешних делах, они считали, что главная задача правительства — способствовать экономическому росту и распределению благосостояния и капитала таким образом, чтобы предотвратить внутренние конфликты, улучшить положение человека и обогатить общество. Правительство должно отстаивать интересы всей нации, чтобы обеспечить гармонию и равновесие, ослабить междоусобные и классовые противоречия, а также способствовать миру. Как и демократы, виги говорили о расширении свободы, но их подход был скорее пассивным, чем активным. «На нас смотрят глаза всего мира, — утверждал Эдвард Эверетт, — и наш пример, вероятно, будет решающим для дела человеческой свободы».[420]

Все более ожесточенные споры о рабстве обострили конфликт по поводу экспансии. Уже в 1830-х годах аболиционисты начали выступать против доминирования рабовладельцев в политической системе, создав одну из первых групп влияния на внешнюю политику США. Все ещё нестабильный вопрос о Гаити стал для них поводом для гордости. Аболиционисты, такие как Лидия Мария Чайлд и их частый сторонник Джон Куинси Адамс, осуждали тех, кто выступал против признания чёрной республики, потому что «цветной посол был бы так неприятен для наших предрассудков». Они выступали за признание в принципе и в интересах торговли. Они настаивали на открытии британского рынка для кукурузы и пшеницы, чтобы стимулировать процветание на Северо-Западе и разрушить удушающий контроль «рабовладельцев» над национальным правительством. Призывая Соединенные Штаты присоединиться к Британии в международных усилиях по контролю за работорговлей и отмене рабства, они страстно выступали против приобретения новых рабовладельческих штатов.[421]

С другой стороны, все более параноидальные рабовладельцы предупреждали, что огромный заговор аболиционистов угрожает их своеобразному институту и всей стране. Гаити также имело для них огромное символическое значение: кровопролитие, политический хаос и экономическое бедствие там предвещали неизбежные результаты освобождения в других странах. Они рассматривали аболиционизм как международное движение с центром в Лондоне, за филантропическими притязаниями которого скрывались зловещие империалистические замыслы. Отменив рабство, британцы смогут сократить производство основных продуктов питания на юге, разрушить экономику США и занять доминирующее положение в мировой торговле и производстве. Они осуждали британскую жестокость в борьбе с работорговлей. Они распускали между собой нездоровые слухи о гнусных британских заговорах с целью разжечь революцию среди рабов на Кубе, подстрекать мексиканцев и индейцев против США и вторгнуться на Юг с армиями свободных негров. Они рисовали графические образы убийства всего белого населения, за исключением молодых и красивых женщин, предназначенных для «африканской похоти». Они осуждали федеральное правительство за то, что оно не защищает их права от «иностранного зла». Они открыто говорили о том, что возьмут на себя бремя защиты рабства и даже о сецессии. Они яростно выступали за присоединение новых рабовладельческих штатов. Потворствуя расовым страхам северных демократов, они полагали, что распространение рабства на такие районы, как Техас, приведет к оттоку чернокожего населения на юг, даже в Центральную Америку, что положит конец естественным процессам и избавит северные штаты и Верхний Юг от скопления свободных негров.[422]

Американский экспансионизм 1840-х годов не был ни провидческим, ни невинным. Он был скорее результатом замысла, чем судьбы, тщательно просчитанных усилий целеустремленных демократических лидеров по достижению конкретных целей, отвечавших главным интересам США. Риторика Manifest Destiny была националистической, идеалистической и самоуверенной, но за ней скрывались глубокие и порой болезненные опасения за безопасность Америки от внутреннего разложения и внешней опасности. Экспансионизм демонстрировал скудное отношение к «неполноценным» народам, которые стояли на пути. В сочетании с нестабильным вопросом о рабстве он разжигал все более ожесточенный конфликт между секциями и партиями.[423]

III

Манифест Судьбы имел свои пределы, прежде всего на северной границе с Британской Канадой. Англофобия и уважение к Британии нелегко уживались в предбеллумские годы. Американцы по-прежнему считали бывшую родину главной угрозой своей безопасности и процветанию и возмущались её отказом оказывать им должное уважение. Во время выборов американские политики привычно крутили львиным хвостом, чтобы заручиться поддержкой населения. Американцы из высшего класса, напротив, восхищались британскими достижениями и институтами. Ответственные граждане понимали важность экономических связей между двумя странами. Здоровое уважение к британской мощи и растущее чувство англосаксонского единства и общей цели — их «особые и священные отношения к делу цивилизации и свободы», как назвал это О’Салливан, — привели к совершенно разным отношениям и подходам к Британии и Мексике. Американцы продолжали рассматривать Канаду как базу, с которой Британия может нанести удар по Соединенным Штатам, но все больше сомневались, что она будет использована. Они также смирились с присутствием своего северного соседа и проявили готовность жить с ним в мире. Даже фанатик О’Салливан признал, что Манифест Судьбы остановился на канадской границе. Он рассматривал канадцев как возможных младших партнеров в процессе Manifest Destiny, но не настаивал на аннексии, когда представилась такая возможность, представляя себе мирную эволюцию к возможному слиянию в какое-то неопределенное будущее время.[424] Восстания в Канаде в 1837–38 годах подняли угрозу третьей англо-американской войны, но у большинства американцев они вызвали в целом сдержанную реакцию. Поначалу, конечно, некоторые рассматривали канадские восстания, а также события в Техасе как часть дальнейшего марша республиканизма. Вдоль границы некоторые американцы предлагали повстанцам убежище и поддержку. Такие инциденты, как сожжение канадскими солдатами американского судна «Каролина» на территории США в декабре 1837 года, привели к обострению напряженности. По мере того как становилось ясно, что восстания не были республиканскими по происхождению и намерениям, напряжение спадало. Приграничные общины, где процветала легальная и нелегальная торговля, опасались потенциальных издержек войны. Президент Мартин Ван Бюрен объявил о нейтралитете США, а после инцидента в Каролине направил для его обеспечения героя войны 1812 года генерала Уинфилда Скотта. Путешествуя по приграничной стране на санях при прохладной температуре, часто в одиночку, Скотт ревностно выполнял свои приказы, выражая возмущение уничтожением «Каролины» и обещая защищать территорию США от нападения британцев, но предостерегая своих соотечественников от провокационных действий. В одном случае он предупредил горячих голов, что «кроме как через моё тело, вы не пройдете через эту линию». В другой раз, в качестве превентивной меры, он выкупил у сторонников мятежников корабль, который, как он подозревал, должен был использоваться для враждебных действий. Вмешательство Скотта помогло ослабить напряженность на границе. Что касается «Манифеста Судьбы», то американцы продолжали верить, что канадцы выберут республиканство, но они уважали принцип самоопределения, а не стремились навязать свои взгляды силой.[425]

Конфликт вокруг давно оспариваемой границы между штатами Мэн и Нью-Брансуик также вызвал враждебность и сдержанность англо-американцев. Местные интересы с обеих сторон создавали непреодолимые препятствия для урегулирования. В течение многих лет Мэн срывал попытки федеральных властей провести переговоры. Вашингтон ничего не предпринимал, когда правительство штата или его граждане нарушали федеральный закон или международные соглашения. Когда в конце 1838 года канадские лесорубы заготовили древесину в спорной долине реки Арустук, вспыхнуло напряжение, что вызвало угрозу войны. Неутомимый и странствующий Скотт поспешил в штат Мэн, чтобы успокоить его жителей и побудить местных чиновников к компромиссу. Как и в случае с канадскими мятежами, более холодные головы возобладали. Так называемая Арустукская война оказалась не более чем дракой в баре, главными жертвами которой стали окровавленные носы и сломанные руки. Но территориальные споры продолжали угрожать миру.[426]

Конфликт вокруг работорговли придал англо-американской напряженности ещё большее измерение. В 1830-х годах Великобритания начала тотальный крестовый поход против этой жестокой и гнусной торговли людьми. Соединенные Штаты объявили международную работорговлю вне закона в 1808 году, но из-за сопротивления южан мало что сделали для её прекращения. Одинокие среди стран, они отказались участвовать в многосторонних усилиях. Таким образом, работорговцы использовали флаг США для прикрытия своей деятельности. Ещё свежа в памяти война 1812 года, и очень чувствительные к оскорблениям своей чести, американцы Юга и Севера громко протестовали, когда британские корабли начали останавливать и досматривать суда под звездно-полосатым флагом. Инцидент, произошедший в ноябре 1841 года, поднял кипящий спор до уровня кризиса. Во главе с поваром по имени Мэдисон Вашингтон рабы на борту корабля «Креол», направлявшегося из Виргинии в Новый Орлеан, подняли мятеж, захватили корабль, убили работорговца и уплыли на Багамы. Под давлением местного населения британские власти отпустили всех 135 рабов, поскольку они высадились на свободной территории. Разгневанные вмешательством Великобритании во внутреннюю работорговлю и более чем когда-либо убежденные в зловещем заговоре с целью уничтожения рабства в США, южане потребовали вернуть их собственность и выплатить компенсацию. Но у Соединенных Штатов не было договора об экстрадиции с Великобританией, и они не могли ничего сделать, чтобы поддержать требования своих граждан.[427]

Вебстер-Ашбертонский договор 1842 года разрешил несколько острых вопросов и подтвердил границы Манифест Судьбы. К этому времени обе стороны стремились ослабить напряженность. Государственный секретарь Дэниел Уэбстер, будучи ярым англофилом, считал торговлю с Англией необходимым условием процветания США. Новое британское правительство сэра Роберта Пиля было настроено дружелюбно по отношению к Соединенным Штатам и искало передышки от напряженности, чтобы провести внутренние реформы и решить более насущные европейские проблемы. Отправив специальную миссию в Соединенные Штаты, Пиль вызвал отклик у неуверенных в себе американцев — «необычная снисходительность» для «надменной» Англии, признал житель Нью-Йорка Филип Хоун.[428] Назначение Александра Бэринга, лорда Эшбертона, для выполнения миссии подтвердило добрые намерения Лондона. Глава одного из ведущих мировых банковских домов, Эшбертон был женат на американке, владел землей в штате Мэн и имел обширные инвестиции в Соединенных Штатах. Он считал, что хорошие отношения необходимы для «нравственного совершенствования и прогрессивной цивилизации мира». Эшбертон подготовился к суровой жизни в «колониях», взяв с собой трех секретарей, пять слуг, трех лошадей и карету. Они с Уэбстером роскошно развлекались. Старые друзья, они договорились обойтись без обычных дипломатических условностей и работать неформально. Уэбстер даже пригласил представителей штатов Мэн и Массачусетс принять участие в дискуссиях, заставив Эшбертона удивляться, как «эта масса неуправляемой и неуправляемой анархии» функционирует так хорошо, как она функционирует.[429]

Спор о границе штата Мэн

Начинающие дипломаты использовали нетрадиционные методы для урегулирования серьёзных разногласий. В самом сложном вопросе — о границе между штатами Мэн и Нью-Брансуик — они выработали компромисс, который удовлетворил горячих голов с обеих сторон, а затем использовали хитроумные способы, чтобы продать его. Каждая из сторон использовала различные карты, чтобы доказать скептически настроенным избирателям, что их сторона получила больше выгоды от сделки — или, по крайней мере, избежала больших потерь. Уэбстеру было сложнее договориться с Мэном, чем со своим британским коллегой. Он использовал 12 000 долларов из секретного президентского фонда, чтобы убедить своих соотечественников из Новой Англии принять договор. Развязав этот узел, двое мужчин с относительной легкостью установили границу между озером Верхнее и Лесным озером. Они разрядили все ещё щекотливый вопрос о Каролине и договорились о договоре об экстрадиции, чтобы помочь в решении вопросов, подобных креольскому. Сложнее всего было урегулировать разногласия по вопросу работорговли. В конце концов, договор предусматривал создание совместной эскадры, но Соединенные Штаты, что вполне предсказуемо, не поддержали это соглашение. Договор Уэбстера и Эшбертона свидетельствовал об англо-американском здравом смысле, когда это качество, казалось, было в дефиците. Он подтвердил согласие США на раздел Северной Америки с британскими канадцами. Он разрешил многочисленные проблемы, которые могли спровоцировать войну, и положил начало сближению двух стран. Угроза войны на северо-востоке ослабла, и Соединенные Штаты могли обратить своё внимание на тихоокеанский северо-запад и юго-запад.[430]

Орегон стал большим исключением из зарождающегося англо-американского соглашения. К середине 1840-х годов совместная оккупация изжила свою полезность. Тихоокеанский Северо-Запад стал центром опасного конфликта, разгоревшегося во многом из-за неумелой дипломатии и усугубленного внутренней политикой обеих стран, и особенно вторжением в сферу национальной чести. Орегонский кризис высветил старые подозрения и ненависть, едва не спровоцировав ненужную и дорогостоящую войну.

В 1840-х годах оживился давно затихший конфликт на Тихоокеанском Северо-Западе. Британские интересы оставались в основном коммерческими и усилились с открытием Китая по Нанкинскому договору 1842 года. Порты Орегона и мексиканской Калифорнии были идеально расположены для использования торговли Восточной Азии, и купцы и морские капитаны настаивали на том, чтобы правительство завладело ими. Американцы тоже увидели связь со сказочной торговлей Востока, но их основной интерес к Орегону сменился на поселенческий. Миссионеры сначала отправились туда для прозелитизма среди индейцев, а затем основали постоянные поселения, которые стали основой для оккупации США. Вынужденные покинуть свои дома из-за депрессии 1837 года и соблазненные рассказами о пышных фермерских угодьях, тысячи беспокойных американцев отправились в тяжелый, дорогостоящий и опасный шестимесячный поход из Сент-Луиса по Орегонской тропе длиной в две тысячи миль. Возвращение Великой исследовательской экспедиции Соединенных Штатов в июне 1842 года после кругосветного путешествия длиной в восемьдесят семь тысяч миль взбудоражило американское воображение и привлекло особое внимание к Орегону, «кладовой богатств в его лесах, мехах и рыбных промыслах», настоящему Эдему на Тихом океане.[431] Орегонская «лихорадка» приобрела характер эпидемии. К 1845 году в регионе проживало около пяти тысяч американцев, создавших правительство, которому платила налоги даже некогда могущественная Компания Гудзонова залива. Они заговорили о вступлении в Союз, что стало прямым вызовом соглашению с Великобританией, заключенному в 1827 году. «Те же причины, которые привели наше население… в долину Миссисипи, побудят его с нарастающей силой двигаться дальше… в долину Колумбии», — сообщил британскому министру в 1844 году государственный секретарь Джон К. Кэлхун. «Весь регион… будет заселен нами».[432]

Наряду с Техасом, Орегон стал одним из самых острых вопросов в ходе президентской кампании 1844 года. Западные экспансионисты выдвигали возмутительные претензии вплоть до 54°40′, линии, согласованной с Россией в 1824 году, но далеко за пределами точки, когда-либо оспариваемой с Великобританией. Напыщенный сенатор Томас Харт Бентон из Миссури даже пригрозил войной, заявив, что «30–40 000 винтовок — наши лучшие переговорщики». Демократы, выступающие за экспансию, пытались связать Техас с Орегоном, обменивая голоса южан за Орегон на голоса запада за Техас. Таким образом, платформа демократов утверждала «явные и неоспоримые» притязания на весь Орегон. Кандидат «тёмной лошадки», ярый сторонник экспансии Джеймс К. Полк из Теннесси, вел кампанию под сомнительным лозунгом «повторной аннексии Техаса» и «повторной оккупации Орегона».[433]

Через несколько месяцев после вступления Полка в должность разразился кризис. Сорокадевятилетний житель Теннесси был невысоким, худым и несколько скучным человеком с печальным взглядом, глубокими пронзительными глазами и кислым нравом. Тщеславный и целеустремленный, он ставил перед своей администрацией грандиозные экспансионистские цели и, пообещав не добиваться переизбрания, сам наложил ограничения на свои возможности их достижения. Он был интровертом, лишённым чувства юмора и трудоголиком. Его проницательность и способность оценивать друзей и соперников сослужили ему хорошую службу в грубой и шумной политике в глубинке, и у него был особенно острый глаз на детали. Но он мог быть холодным и отстраненным. Прихотливый и крайне националистичный, он был нетерпим к тонкостям дипломатии и не понимал и не воспринимал другие страны и народы.[434]

Первоначальные попытки Полка заключить сделку привели к кризису. Несмотря на свою грозную риторику, он понял, что Соединенные Штаты никогда не претендовали на территорию за 49-й параллелью. Поэтому, продолжая публично претендовать на весь Орегон, он признал себя связанным актами своих предшественников. В частном порядке он предложил «щедрое» поселение на 49-й параллели со свободными портами на южной оконечности острова Ванкувер. Опытный и искусный дипломат, британский министр Ричард Пакенхем мог бы не обращать внимания на позы Полка, но и он позволил националистической гордости помешать дипломатии. Разгневанный великодушными претензиями Полка, он отказался передать предложение в Лондон. Министерство иностранных дел впоследствии не одобрило действия Пакенхема, но вред был нанесен. Уязвленный отказом от предложений, которые он считал щедрыми, Полк, вероятно, почувствовал облегчение от того, что Пакенхем снял его с крючка. Он демонстративно отказался от «компромисса», отверг британские предложения об арбитраже, подтвердил свои претензии на весь Орегон и попросил Конгресс отменить положение о совместной оккупации, содержащееся в договоре 1827 года. «Единственный способ справиться с Джоном Буллом — это посмотреть ему прямо в глаза», — позже сообщил делегации конгрессменов жестко настроенный житель Теннесси.[435]

Непродуманная попытка Полка поставить под удар величайшую державу мира едва не обернулась провалом. В Соединенных Штатах, по крайней мере на мгновение, развал дипломатии оставил поле боя горячим головам. «54–40 или бой», — кричали они, и О’Салливан придумал фразу, которая ознаменовала целую эпоху, провозгласив, что право США на Орегон — это «право нашей явной судьбы на освоение и обладание всем континентом, который Провидение дало нам для развития великого эксперимента Свободы». Забыв о своей прежней готовности к компромиссу, конгрессмен от Массачусетса Джон Куинси Адамс теперь нашел в Книге Бытия подтверждение права на владение всем Орегоном.[436]

Правительство Пиля, будущее которого оказалось под угрозой из-за внутренних разногласий по поводу торговой политики, хотело урегулировать орегонский вопрос, но не ценой национальной чести. Американские притязания вызвали ярость в Лондоне. Министр иностранных дел лорд Абердин ответил, по выражению самого Полка, что права Великобритании на Орегон «ясны и неоспоримы». Пиль провозгласил, что «мы полны решимости и готовы сохранить их».[437] Отвечая непосредственно Адамсу, лондонская газета «Таймс» с усмешкой заявила, что «демократия, опьяненная тем, что она принимает за религию, — это самое грозное явление, которое может испугать мир».[438] Горячие головы требовали войны. Армия и флот готовились к действиям. Некоторые фанатики приветствовали войну с Соединенными Штатами как предоставленную небесами возможность уничтожить рабство. Виги были готовы использовать любой признак слабости Тори. В начале 1846 года правительство подчеркнуло, что его терпение истощилось. Обнародование планов по отправке в Канаду до тридцати военных кораблей подчеркнуло это предупреждение.

В середине 1846 года две страны успокоились, как раз когда они стояли на пороге войны. Полк понимал, что его шумиха скорее разозлила, чем запугала британцев, и что дальнейшие действия могут привести к войне. Дебаты в Конгрессе в начале 1846 года ясно показали, что, несмотря на политическую шумиху, война за весь Орегон не получит широкой поддержки. Кроме того, находясь на грани войны с Мексикой, Соединенные Штаты не были готовы воевать с одним врагом, тем более с двумя. Поэтому Полк решил смягчить кризис, который он сам спровоцировал, выдвинув условия, которые он мог бы предложить раньше. Вскоре после того, как Конгресс принял резолюцию, уведомляющую об аннулировании договора 1827 года, он тихо сообщил Лондону о своей готовности пойти на компромисс. Сообщения из Орегона о том, что американские поселенцы прочно укрепились и что Британия должна покончить с потерями, подкрепили готовность Пиля к урегулированию. В ответ Лондон выдвинул условия, почти идентичные тем, которые ранее изложили Соединенные Штаты. Будучи всегда осторожным, Полк предпринял экстраординарный шаг — заручился одобрением Сената, прежде чем приступить к действиям. Уже находясь в состоянии войны с Мексикой, Соединенные Штаты одобрили договор в том виде, в каком он был составлен в Лондоне, причём с момента его передачи в Государственный департамент до ратификации прошло всего девять дней. «Теперь мы можем на досуге приводить Мексику в приличное состояние», — восклицала газета New York Herald.[439] Орегонское соглашение вполне соответствовало специфическим интересам каждой из подписавших его сторон. Оно расширяло границу по 49-й параллели от Скалистых гор до побережья, оставляя остров Ванкувер в руках Великобритании, а пролив Хуан-де-Фука открытым для обеих стран. Вопреки желанию Полка, договор также разрешал Компании Гудзонова залива судоходство по реке Колумбия. У Соединенных Штатов не было поселений к северу от 49-й параллели, и до 1840-х годов они никогда не претендовали на эту территорию. Несмотря на порой жаркую риторику, мало кто из американцев считал, что за Орегон стоит воевать. Британия давно стремилась провести границу по реке Колумбия, но торговля пушниной на спорной территории была практически исчерпана. Владение островом Ванкувер и выход к проливу Хуан-де-Фука вполне удовлетворяли её морские потребности.

В каждой стране другие кризисы откладывали урегулирование. Война с Мексикой и отказ Британии вмешиваться в неё сделали мир для Соединенных Штатов срочным и целесообразным. Напряженные отношения с Францией, проблемы в Ирландии и надвигающийся политический кризис внутри страны делали урегулирование с Соединенными Штатами желательным, если не абсолютно необходимым, для британцев. Обе стороны признавали важность коммерческих связей и общей культуры и наследия. В Соединенных Штатах уважение к британскому могуществу и нежелание по расовым соображениям воевать с англосаксонскими собратьями делали войну немыслимой. Самое главное, обе стороны осознавали глупость войны. Полка часто хвалят за его дипломатию, но он заслуживает похвалы главным образом за здравый смысл, проявленный при выводе нации из кризиса, который он сам же и спровоцировал.[440]

Орегонский вопрос

Орегонский договор позволил Соединенным Штатам переключить своё внимание на юг. Он также обеспечил столь желанный выход к Тихому океану, а также дал право собственности на богатую территорию, включающую все будущие штаты Вашингтон, Орегон, Айдахо, а также части Монтаны и Вайоминга. Наряду с договором Уэбстера и Эшбертона, этот договор смягчил конфликт, который был фактом жизни со времен революции. Американцы в целом согласились с тем, что их «Манифест Судьбы» не включает Канаду. Сдерживая экспансию США на Севере, Британия все больше училась жить с восставшей республикой.

Конфликты будут продолжаться, но только во время Гражданской войны в Америке они примут опасные масштабы. Две нации все чаще обнаруживали, что их больше объединяет, чем разделяет. Несмотря на риторику о «Манифесте Судьбы», Соединенные Штаты и Великобритания достигли соглашения о разделе Северной Америки.[441]

IV

«Ни один случай возвеличивания или жажды территории не запятнал наши анналы», — хвастался О’Салливан в 1844 году, выражая один из самых заветных и долговечных мифов нации.[442] Сомнительное на момент написания, утверждение О’Салливана вскоре оказалось совершенно неверным. Мексикано-американский конфликт 1846–48 годов был в значительной степени войной вожделений и возвеличивания. Соединенные Штаты давно мечтали о Техасе. В 1840-х годах объектами их вожделения стали также Калифорния и Нью-Мексико. С характерной для него целеустремленностью Полк нацелился на все эти территории. Он применил тот же метод запугивания, что и в отношении британцев, на этот раз не отступая, спровоцировав войну, которая имела бы важные последствия для обеих стран.

Правительство Соединенных Штатов не организовывало хитроумный заговор с целью украсть Техас, как обвиняли мексиканцы, но результат был тот же. Заманив в «новое Эль-Дорадо» обещанием дешевой хлопковой земли, тридцать пять тысяч американцев с пятью тысячами рабов хлынули в Техас к 1835 году. Встревоженное иммиграцией, которую оно когда-то приветствовало, новое независимое правительство Мексики попыталось установить свою власть над приезжими и отменить рабство. Чтобы защитить свои права и рабов, техасцы взялись за оружие. После сокрушительного поражения при Аламо, ставшего предметом патриотического фольклора, они одержали решающую победу при Сан-Хасинто в апреле 1836 года.

Независимый Техас открывал заманчивые возможности и ставил сложные проблемы. Американцы проявляли живой интерес к революции. Несмотря на номинальный нейтралитет — и в отличие от строгого соблюдения законов о нейтралитете на канадской границе — они помогали повстанцам деньгами, оружием и добровольцами. Многие американцы и техасцы предполагали, что «братская республика» присоединится к Соединенным Штатам. Однако с самого начала Техас оказался втянут во взрывоопасную проблему рабства. Политики решали его осторожно. Джексон отказывался признавать новую нацию до тех пор, пока не будет благополучно избран его преемник Ван Бюрен. Стремясь к переизбранию, Ван Бюрен с опаской отклонил предложения Техаса об аннексии.

К 1844 году Техас стал центром слухов, заговоров и контрзаговоров, дипломатических интриг и ожесточенных политических конфликтов. Многие техасцы выступали за аннексию, другие — за независимость, третьи — за «забор». Не желая рисковать войной с Соединенными Штатами, Великобритания и Франция стремились к независимости Техаса и призывали Мексику признать новое государство, чтобы оно не попало в руки США. Настроенные на тревогу южане подпитывали страхи друг друга громкими рассказами о зловещих британских планах отменить рабство в Техасе, подстрекать к восстанию рабов на Кубе и нанести «смертельный удар» по рабству в США, спровоцировав расовую войну «самого смертоносного и опустошительного характера». По мнению некоторых южан, истинной целью Британии было создание «железной цепи» вокруг Соединенных Штатов, чтобы получить «контроль над торговлей, навигацией и промышленностью всего мира» и низвести свои бывшие колонии до уровня экономического «вассалитета».[443]

Для американцев всех политических убеждений будущее Союза зависело от поглощения Техаса. Виги протестовали против того, что аннексия нарушит принципы, в которые американцы давно верили, и может спровоцировать войну с Мексикой.[444] Аболиционисты предупреждали о заговоре рабовладельцев с целью сохранения контроля над правительством и увековечивания зла человеческого рабства.[445] От аннексии Техаса «зависит само существование наших южных институтов», — предупреждал Кэлхуна житель Южной Каролины Джеймс Гадсден, — «и если мы, южане, окажемся непокорными, то нам придётся довольствоваться тем, что мы будем дровами и водой для наших северных братьев».[446]

В 1844 году, когда создание независимого Техаса стало очевидной возможностью, виргинец и рабовладелец Джон Тайлер, ставший президентом в 1841 году после смерти Уильяма Генри Гаррисона, принял вызов, от которого уклонились Джексон и Ван Бюрен. Тайлер, убежденный джефферсонец, часто воспринимается как сторонник прав штатов, который стремился приобрести Техас главным образом для защиты института рабства. На самом деле он был убежденным националистом, продвигавшим широкую программу торговой и территориальной экспансии в надежде объединить нацию, исполнить её Божье предназначение и добиться переизбрания.[447] Стремясь привлечь на свою сторону демократов или создать собственную партию, он энергично настаивал на аннексии Техаса по адресу. Договор мог бы пройти через Сенат в 1844 году, если бы Кэлхун не усилил оппозицию, публично выступив в защиту рабства. Как только выборы 1844 года закончились, «хромая утка» Тайлер снова предложил присоединение. Вместо договора об аннексии, который потребовал бы двух третей голосов в Сенате, он предложил принять совместную резолюцию о принятии в штат, требующую простого большинства голосов, на сомнительном конституционном основании, что новые штаты могут быть приняты по акту Конгресса. Резолюция прошла после жарких дебатов и затяжных маневров, получив в Сенате всего два голоса. Техас согласился с предложениями, начав процесс аннексии.[448]

Мексика считала аннексию актом войны. Родившись в 1821 году, эта страна возлагала большие надежды на свои размеры и богатство природных ресурсов, но во время войны за независимость пережила экономическое опустошение. Бегство капитала за границу в первые годы существования страны привело её к банкротству. Кроме того, страна страдала от глубоких классовых, религиозных и политических противоречий. Центральное правительство осуществляло лишь номинальную власть над обширными внешними провинциями. Политическая нестабильность была образом жизни. Соперничающие масонские ложи боролись за власть, что парадоксально в преимущественно католической стране. Переворот следовал за переворотом, и с 1837 по 1851 год у власти находились шестнадцать президентов. «Вулканический гений» Антонио Лопес де Санта Анна олицетворял собой хаос мексиканской политической жизни. Блестящий, но непостоянный, умеющий мобилизовать население, но скучающий от деталей управления, он одиннадцать раз занимал пост президента. Мастер заговора, он с легкостью менял стороны и, как говорят, даже интриговал против самого себя. Известный своей эпатажностью, он с полными воинскими почестями похоронил ногу, которую потерял в бою. Когда впоследствии от него отреклись, его враги выкопали ногу и торжественно протащили её по улицам.[449]

Слишком гордые, чтобы сдать Техас, но слишком слабые и разобщенные, чтобы вернуть его силой, мексиканцы обоснованно (и правильно) опасались, что согласие на аннексию может запустить эффект домино, который будет стоить им дополнительных территорий. По их мнению, Соединенные Штаты поощряли своих граждан проникать в Техас, подстрекали и поддерживали их революцию, а затем двинулись на поглощение штата-отступника. Они осудили действия США как «самое скандальное нарушение права наций», «самое прямое растрачивание, которое наблюдалось в течение многих веков».[450] Когда резолюция об аннексии прошла через Конгресс, Мексика разорвала дипломатические отношения.

Спор о границах Техаса усугубил мексикано-американский конфликт. Во времена испанского и мексиканского владычества провинция никогда не простиралась к югу от реки Нуэсес; Техас никогда не устанавливал свою власть и не имел даже поселения за этой точкой. Основываясь лишь на акте собственного конгресса и на том факте, что мексиканские войска отступили к югу от Рио-Гранде после СанХасинто, Техас претендовал на территорию до Рио-Гранде. Несмотря на сомнительность притязаний и неопределенную ценность бесплодных земель, Полк решительно поддержал техасцев. Он приказал генералу Закари Тейлору отправиться в этот район, чтобы сдержать возможное нападение мексиканцев, а затем велел ему занять позицию так близко к Рио-Гранде, как «подскажет благоразумие».[451]

Полк также вознамерился приобрести Калифорнию. Там проживало всего шесть тысяч мексиканцев. Мексика разместила в своей самой северной провинции армию численностью менее шестисот человек, чтобы контролировать огромную территорию. В октябре 1842 года, поддавшись слухам о войне с Мексикой, капитан Томас ап Кейтсби Джонс отплыл в Калифорнию. Томас Кейтсби Джонс приплыл в Монтерей, захватил местные власти и поднял американский флаг. Узнав, что войны нет, он спустил флаг, устроил банкет с извинениями для своих пленников и уплыл.[452] Американцев все больше тянуло в Калифорнию. Морские капитаны и исследователи с удивлением рассказывали о пышных сельскохозяйственных угодьях и благоприятном климате этой земли неограниченной щедрости и «вечной весны», «одной из лучших стран мира», по словам консула Томаса Ларкина. «Безопасные и вместительные гавани, которыми усеян её западный берег, — добавил конгрессмен из Алабамы, — приглашают в свои лона богатую торговлю Востока».[453] Американская эмиграция в Калифорнию неуклонно росла, что повышало вероятность повторения техасской игры. Признаки британского интереса усиливали привлекательность Калифорнии и чувство срочности в Вашингтоне. Полк заранее заявил о своей приверженности её приобретению, предупредил американцев в этом районе о возможности войны и приказал своим агентам препятствовать иностранным приобретениям.

Полк также использовал «дипломатическую дубинку» против Мексики, предъявив миллионные претензии американских граждан к её народу и правительству. Многие из этих претензий были завышенными, некоторые — откровенно несправедливыми, а большинство — результатом наживы за счет Мексики. Они были основаны на новом международном «праве», навязанном ведущими капиталистическими державами, которое обеспечивало их гражданам те же права собственности в других странах, которые они имели у себя дома.[454] Комиссия уменьшила сумму претензий до 2,5 миллиона долларов. Мексика произвела несколько выплат, но в 1843 году обанкротившаяся казна вынуждена была приостановить выплаты. Американцы обвинили Мексику в недобросовестности. Мексика осудила претензии как «дань», которую она «обязана платить в знак признания мощи США».[455]

Подход Полка к Мексике был продиктован откровенно расистскими взглядами, которые он разделял с большинством своих соотечественников. Уверенные в превосходстве англосаксов, американцы презирали мексиканцев как смешанную породу, стоящую даже ниже свободных негров и индейцев, «неразумную, паскудную расу людей… непригодную для управления судьбами этой прекрасной страны», «плутоватую вероломную расу», «банду пиратов и разбойников».[456] Действительно, им не составило труда оправдать как часть Божьей воли отъем плодородных земель у «праздного, бесхозяйственного народа». Они полагали, что Мексику можно заставить подчиниться или, если у неё хватит глупости сражаться, легко победить. «Пусть к её лаю относятся с презрением, а её маленький укус, если она попытается его нанести, [будет] быстро отброшен одним ударом лапы», — восклицал О’Салливан.[457] Некоторые американцы даже предполагали, что мексиканцы примут их как освободителей от своего собственного развращенного правительства.

Учитывая неразрешимость проблем и отношение к ним обеих сторон, урегулирование было бы затруднено при любых обстоятельствах, но жесткая дипломатия Полка обеспечила войну. Нет никаких доказательств, подтверждающих обвинения в том, что он замышлял спровоцировать Мексику на первый выстрел.[458] Скорее, он надеялся, что с помощью подкупа и запугивания сможет получить желаемое без войны, и рассчитывал, что если война все же начнётся, она будет короткой, легкой и недорогой. Осенью 1845 года его чувство срочности усилилось из-за новых и преувеличенных сообщений о британских замыслах в отношении Калифорнии, и он затянул петлю. В декабре 1845 года он возродил доктрину Монро, предостерегая Великобританию и Францию от попыток блокировать американскую экспансию. Он развернул военно-морские силы у мексиканского порта Веракрус и приказал Тейлору отправиться на Рио-Гранде. Он отправил агентов в Санта-Фе, чтобы подкупить провинциальные власти территории Нью-Мексико и убедить её жителей в преимуществах американского правления. Он отправил секретные приказы Тихоокеанской эскадре ВМС и Ларкину о том, что в случае начала войны или открытых действий Великобритании по захвату Калифорнии они должны занять основные порты и подтолкнуть местное население к восстанию. Возможно, он также тайно приказал авантюристу и известному смутьяну Джону Чарльзу Фремонту отправиться в Калифорнию. Как бы то ни было, весной 1846 года Фремонт резко повернул на юг из экспедиции в Орегон и начал разжигать революцию в Калифорнии.[459]

Окружив Мексику американской военной мощью и начав отжимать у неё окраинные провинции, Полк решил заключить сделку. Ошибочно решив, что Мексика согласилась принять посланника, он отправил в Мехико луизианца Джона Слайделла. Из инструкций президента ясно, какого рода «переговоров» он добивался. Слайделл должен был восстановить хорошие отношения с Мексикой, но при этом потребовать от неё капитуляции по границе Рио-Гранде и отказа от Калифорнии — задача не из легких. Соединенные Штаты должны были выплатить Мексике 30 миллионов долларов и удовлетворить претензии её граждан.

Предсказуемый провал миссии Слайделла напрямую привел к войне. Мексика согласилась лишь принять уполномоченного для обсуждения вопроса о возобновлении дипломатических отношений. Само присутствие Слайделла дестабилизировало и без того шаткое правительство. Когда же он двинулся к столице, нарушив четкие инструкции мексиканских чиновников, его миссия была обречена.[460] После того как Мексика отказалась принять его, он посоветовал Полку, что Соединенные Штаты не должны иметь с ними никаких дел, пока не «устроят им хорошую взбучку».[461] Полк согласился. Узнав о возвращении Слайделла, он начал составлять военное послание. Тем временем Тейлор занял провокационную позицию к северу от Рио-Гранде, его артиллерия была нацелена на город Матаморос. Не успев закончить работу над военным посланием, Вашингтон узнал, что мексиканские войска напали на один из патрулей Тейлора. На американской земле пролилась американская кровь, — без преувеличения воскликнул Полк. Администрация быстро добилась объявления войны.

Мексикано-американская война стала результатом нетерпения и агрессивности США и слабости Мексики. Полк и многие его соотечественники были полны решимости получить Техас до Рио-Гранде и всю Калифорнию на своих условиях. Они могли бы подождать, пока яблоки упадут с дерева, если воспользоваться кубинской метафорой Джона Куинси Адамса, но терпение не входило в число их достоинств. По всей видимости, Полк не собирался провоцировать Мексику на то, что можно было бы использовать в качестве завоевательной войны. Скорее, презирая своих предположительно более низких противников, он полагал, что сможет запугать их, чтобы они дали ему то, что он хотел. Слабость и внутренние разногласия Мексики способствовали его агрессивности. Более сильная или единая Мексика могла бы сдержать Соединенные Штаты или согласиться на аннексию Техаса, чтобы избежать войны, как призывал британский министр и бывший министр иностранных дел Мексики Лукас Аламан. Однако к этому времени янкифобия была на грани войны. Мексиканцы были глубоко возмущены кражей Техаса и очевидными планами США в отношении Калифорнии. Они рассматривали Соединенные Штаты как «русскую угрозу» Новому Свету. Возмущенные расистскими взглядами своих северных соседей, они боялись культурного вымирания. Газеты предупреждали, что если не остановить североамериканцев в Техасе, то мексиканцам будет навязан протестантизм, а сами они будут «проданы как звери».[462] Страх, гнев и гордость не позволяли смириться с американской агрессией. Мексика предпочла войну капитуляции.

Стратегия Полка в борьбе с Мексикой отражала расистские взгляды, из-за которых он ввязался в войну. Уверенный в том, что неполноценный народ не сможет противостоять американцам, он предполагал, что война продлится три-четыре месяца. Соединенные Штаты должны были получить контроль над северными провинциями Мексики и использовать их, чтобы заставить принять границу по Рио-Гранде и уступить Калифорнию и Нью-Мексико.

В военном смысле оценка Полка оказалась верной. Используя артиллерию с разрушительным эффектом, Тейлор отбросил мексиканцев назад через Рио-Гранде. В течение следующих десяти месяцев он разгромил более крупные армии при Монтеррее и Буэна-Висте, подогревая народное волнение, сделав себя национальным героем и получив контроль над большей частью северной Мексики. Тем временем командующий Роберт Стоктон и Фремонт, в свою очередь, разжигали народное волнение, сделав себя национальным героем и получив контроль над большей частью северной Мексики. Роберт Стоктон и Фремонт поддержали так называемое восстание американцев под Медвежьим флагом в окрестностях Сакраменто и провозгласили Калифорнию частью Соединенных Штатов. Войска полковника Стивена Кирни без сопротивления заняли Нью-Мексико. Чтобы облегчить переговоры, Полк разрешил изгнанному Санта-Анне вернуться в Мексику, где он должен был договориться об урегулировании.

Однако война никогда не бывает такой простой, как её планируют, и, несмотря на ошеломительные военные успехи, Полк не смог навязать мир. Мексика оказалась «уродливым врагом», по словам Дэниела Уэбстера. «Она не будет сражаться и не будет лечить».[463] Несмотря на сокрушительные поражения, мексиканцы отказались вести переговоры на американских условиях. Они вели против захватчиков дорогостоящую и безуспешную партизанскую войну, «едва ли… законную систему ведения войны», — огрызались американцы с сайта, что служило дополнительным доказательством (если таковое вообще требовалось) обесценивания Мексики.[464] Санта-Анна поступил лучше Полка, использовав Соединенные Штаты для возвращения домой, а затем мобилизовав яростное сопротивление захватчикам. «Соединенные Штаты могут одержать победу, — вызывающе провозглашала одна мексиканская газета, — но их приз, как и приз стервятника, будет лежать в озере крови».[465]

К середине 1847 года Соединенные Штаты столкнулись с мрачной перспективой долгой и дорогостоящей войны. Раздосадованный тем, что Тейлор не предпринял более решительных действий, и встревоженный тем, что боевые подвиги генерала могли сделать его грозным политическим соперником, яростно пристрастный Полк изменил свою стратегию на юг, разработав совместную атаку армии и флота на Веракрус, сильнейшую крепость в Западном полушарии, под командованием генерала Уинфилда Скотта с последующим наступлением на Мехико по суше. Демонстрируя зарождающийся профессионализм американских войск, Скотт в марте 1847 года начал первую в истории страны крупномасштабную десантную операцию. После осады, длившейся несколько недель, он взял Веракрус. В апреле он разбил вездесущего Санта-Анну при Серро-Гордо и начал медленное, кровавое продвижение к Мехико. В августе, в пяти милях от города, он согласился на перемирие.

Даже этот сокрушительный успех не положил конец конфликту. Опасаясь Скотта как потенциального политического соперника, Полк отказал ему в роли миротворца, отправив на переговоры с Мексикой второстепенную фигуру, клерка Государственного департамента Николаса Триста. Вскоре после прибытия Трист вступил в детскую и неприятную перепалку со Скоттом, после чего оба отказались разговаривать друг с другом. Эта несвоевременная вражда, возможно, упустила возможность положить конец войне. Более важно то, что, несмотря на непосредственную угрозу их столице, мексиканцы упорно держались, настаивая на том, чтобы Соединенные Штаты отказались от всех оккупированных территорий, признали границу по Нуэсу и оплатили расходы на войну. Санта-Анна воспользовался перемирием, чтобы укрепить оборону столицы. После срыва переговоров Полк в гневе отозвал Триста, расторг перемирие и приказал Скотту идти на Мехико.

Основные кампании американо-мексиканской войны 1846–1847 гг.

Мексикано-американская война стала первым крупным военным вмешательством нации за рубежом и её первым опытом оккупации другой страны. Американцы привнесли в эту авантюру этику эпохи, четко сформулированные представления о собственном превосходстве и убежденность в том, что они «пионеры цивилизации», как выразился современный историк Уильям Х. Прескотт, принесли изгнанному народу благословения республиканства. Учитывая сокрушительное препятствие в виде расизма, которое они также принесли с собой, и трудности жизни в другом климате и иногда враждебном окружении, американские войска вели себя достаточно хорошо. Конечно, не обошлось без жестокостей, и администрация Полка наложила тяжелое бремя на побежденный народ, заставив его платить налоги для финансирования оккупации. Однако из соображений военной целесообразности и для того, чтобы вести себя так, как, по их мнению, должны вести себя граждане республики, американцы старались примирить население в большинстве районов, через которые они проходили. Для навязывания республиканского строя было сделано немного, и влияние американской интервенции на Мексику, судя по всему, было незначительным. Оккупированные районы были ненадолго американизированы, и некоторые элементы американской культуры сохранились в Мексике, но смешение народов было в лучшем случае поверхностным, и пропасть между ними оставалась большой. По иронии судьбы, последствия интервенции могли оказаться сильнее для оккупантов, проявившись в таких вещах, как мужская мода и прически и включение испанских слов и выражений в язык и в американские географические названия. Опыт ведения боевых действий на чужой территории приобщал американцев к чужой культуре, бросая вызов их парохиализму и способствуя росту национального самосознания.[466]

Война ожесточенно разделила Соединенные Штаты. Граждане отреагировали на её начало с энтузиазмом, граничащим с истерией. Перспектива сражаться в экзотической чужой стране привлекала их романтический дух и чувство приключений. Война позволяла отвлечься от нарастающего межнационального конфликта и служила противоядием от материализма эпохи. В глазах некоторых она была испытанием для республиканского эксперимента, способом вернуть нацию к её первым принципам. Боевой клич «Хо, за залы Монтесумы», а призыв к добровольцам вызвал такой отклик, что тысячам пришлось отказать. Это была первая война США, которая опиралась на народную основу. Захватывающие отчеты о сражениях, которые корреспонденты, находившиеся на месте событий, предоставляли заядлым читателям через грошовую прессу, стимулировали огромное народное волнение.[467]

Как и большинство американских войн, этот конфликт также вызвал противодействие. Религиозные лидеры, представители интеллигенции и некоторые политики осудили его как «незаконный, неправедный и проклятый» и обвинили Полка в нарушении «всех принципов международного права и моральной справедливости».[468] Аболиционисты утверждали, что эта «пиратская война» ведется «исключительно ради отвратительной и ужасной цели продления и увековечивания американского рабства».[469] Движения вигов стремились использовать «войну мистера Полка». Молодой конгрессмен Авраам Линкольн представил свою знаменитую «точечную резолюцию», требуя точно знать, где, по мнению Полка, пролилась американская кровь на американской земле. Сенатор Том Корвин из Огайо заявил, что если бы он был мексиканцем, то приветствовал бы захватчиков «с окровавленными руками» и пригласил бы их в «гостеприимные могилы». Демократическая партия самого Полка все больше разделялась: против него выступали последователи Кэлхуна и Ван Бюрена. Противодействие мексиканской войне было не таким ожесточенным, как во время войны 1812 года.

Антивоенные силы были ослаблены экстремизмом таких людей, как Корвин, и их собственной двойственностью. Многие, кто горячо выступал против войны, не видели иного выбора, кроме как поддержать американские войска на поле боя. Противники войны также признавали, что нация в целом поддерживала войну. Помня о судьбе федералистов, виги в Конгрессе смягчили свою оппозицию. В любом случае, им не хватало голосов, чтобы блокировать меры администрации. До тех пор, пока на выборах 1846 года виги не получили контроль над Палатой представителей, они могли лишь протестовать и усложнять жизнь Полку.[470] Ущемленные экономически из-за растущих расходов на войну и разочарованные тем, что непрерывная череда военных успехов не привела к миру, американцы к 1848 году стали проявлять нетерпение. Обострились разногласия в обеих партиях. Когда в августе 1846 года в Конгресс было внесено положение Уилмота, запрещающее рабство на любой территории, приобретенной у Мексики, это вывело на поверхность этот взрывоопасный вопрос. Возмущенные постоянным неповиновением Мексики и возбужденные рассказами об огромных богатствах полезных ископаемых, демократы из партии «Вся Мексика» настаивали на аннексии всей страны. С другой стороны, критики призывали к импичменту Полка «в качестве компенсации американскому народу за потерю 15 000 жизней… в Мексике».[471]

Мирное урегулирование возникло почти случайно. После двух недель тяжелых боев армия Скотта заставила капитулировать сильно обороняемую столицу. «Думаю, если бы мы разместили наши батареи в аду, проклятые янки отняли бы их у нас», — заметил ошеломленный Санта-Анна после падения якобы неприступной крепости Чапультепек.[472] Опасаясь затяжной войны, Трист проигнорировал приказ Полка вернуться домой. Действуя без полномочий, он заключил договор, который отвечал первоначальным требованиям президента. Мексика признала границу по Рио-Гранде и уступила верхнюю Калифорнию и Нью-Мексико. Соединенные Штаты должны были выплатить 15 миллионов долларов плюс американские претензии к Мексике.

Возмущенный неповиновением Триста, Полк хотел бы захватить больше территорий, чтобы наказать Мексику за дерзость. По иронии судьбы, тот самый расизм, который привел Соединенные Штаты в Мексику, ограничил их завоевания. «Мы можем объединиться с её народом не больше, чем с неграми», — заметил племянник и однофамилец бывшего президента Эндрю Джексон Донельсон. «Испанская кровь не будет хорошо сочетаться с янки», — добавил Прескотт.[473] Беспокойство по поводу поглощения чужеземного населения и перспективы мира выпустили пар из движения «Вся Мексика». Столкнувшись с обострением разногласий внутри страны, Полк был вынужден принять договор, заключенный этим «дерзким и безоговорочным негодяем». Некоторые виги выступали против договора, потому что он давал Соединенным Штатам слишком много территории, другие — потому что цена была слишком высока. В конечном счете, мир казался предпочтительнее большего кровопролития. Договор был принят Сенатом 10 марта 1848 года двухпартийным голосованием 36 против 14. Договор Гваделупе-Идальго, по меткому выражению Филипа Хоуна, был «заключен неуполномоченным агентом, с непризнанным правительством, представлен случайным президентом недовольному Сенату».[474]

Для Триста, дипломата, взявшего мир в свои руки, наградой стали оскорбления со стороны мстительного начальника. Его уволили с должности в Государственном департаменте и не выплатили вознаграждение за службу лишь спустя двадцать пять лет, незадолго до смерти.

Для Мексики война стала сокрушительным ударом по оптимизму, которым было отмечено её рождение, и, возможно, высшей трагедией в её истории. Когда СантаАнне показали карты его страны, впервые наглядно продемонстрировав огромные потери, он открыто заплакал. Мексика все глубже погружалась в долги. Половина территории страны исчезла, в Юкатане бушевала война, аграрные восстания охватили центральную часть страны, а на севере бушевали индейцы, и казалось, что страна вот-вот распадется на части. Военное поражение привело в отчаяние руководящие группы. Либералы сомневались в способности Мексики к государственности. Консерваторы пришли к выводу, что республиканизм равносилен анархии и что за образцами следует обратиться к Европе, даже к монархии. Это была «самая несправедливая война в истории», — сетовал Аламан, — «спровоцированная амбициями не абсолютной монархии, а республики, претендующей на передовые позиции в цивилизации XIX века».[475]

Территория, приобретенная у Мексики, 1845–1853 гг.

Для Соединенных Штатов война принесла огромную выгоду: 529 000 квадратных миль национальных владений, желанные выходы к Тихому океану и неожиданное богатство — калифорнийское золото. Если добавить Техас, то общая площадь добычи составит около 1,2 миллиона квадратных миль — треть нынешней территории страны. И все это за тринадцать тысяч погибших, примерно 97 миллионов долларов расходов на войну и 15 миллионов долларов, выплаченных Мексике. Североамериканцы рассматривали войну как великое событие в своей и мировой истории. Успех против Мексики продемонстрировал, как утверждал Полк, «способность республиканских правительств успешно вести справедливую и необходимую внешнюю войну со всей энергией, которую обычно приписывают более произвольным формам правления».[476] Для народа, все ещё не уверенного в правильности своего смелого эксперимента, война подтвердила их веру в республиканизм и, казалось, завоевала новое уважение за рубежом. Некоторые американцы даже рассматривали европейские революции 1848 года как продолжение великого испытания между монархией и республиканством, которое началось на полях сражений в Мексике. «Весь цивилизованный мир созвучен американским мнениям и американским принципам», — заявил спикер Палаты представителей Роберт Уинтроп в победной речи 4 июля 1848 года.[477]

Празднование победы лишь на мгновение заслонило мрачные последствия войны. Она вызвала у латиноамериканцев растущий страх перед тем, что уже было принято называть «колоссом Севера». А главное, приобретение огромной новой территории открыло настоящий ящик Пандоры для проблем внутри страны. От Уилмотского провизо до форта Самтер, взрывоопасный вопрос о распространении рабства на территории доминировал на политическом ландшафте, положив начало горькому и в конечном итоге непримиримому конфликту. Таким образом, победа Полка досталась огромной ценой, поставив нацию на путь гражданской войны.[478]

V

Возвышаясь с каждым словом до новых высот, государственный секретарь Дэниел Уэбстер провозгласил в 1851 году, что судьба Америки — «командовать океанами, обоими океанами, всеми океанами».[479] Некоторые из тех же сил, что двигали Соединенные Штаты по континенту в 1840-х годах, привели их в Тихий океан и Восточную Азию. Торговля, конечно, была одним из главных факторов. Паника 1837 года и растущая озабоченность избыточной производительностью сельского хозяйства повысили важность поиска новых рынков. Виги, такие как Уэбстер, считали торговую экспансию необходимым условием внутреннего благосостояния и международной стабильности. Демократы считали, что она необходима для поддержания сельскохозяйственного производства, которое защитит нацию от угроз мануфактуры, экономического кризиса и монополии. Приманка восточноазиатской торговли сыграла решающую роль в борьбе за Орегон и Калифорнию; их приобретение, в свою очередь, усилило интерес к Тихоокеанскому региону и Восточной Азии. «Благодаря нашим недавним приобретениям в Тихом океане, — провозгласил в 1848 году министр финансов Роберт Уокер, — Азия внезапно стала нашим соседом, а спокойный промежуточный океан приглашает наши пароходы к торговле, которая превосходит всю Европу вместе взятую».[480] Не случайно в 1840-х годах Соединенные Штаты начали формулировать четкую политику в отношении Тихоокеанского региона.

Тихий океан был центром международного соперничества в середине XIX века, и Соединенные Штаты были его активным участником. Американские купцы начали торговать в Китае ещё до 1800 года. С первых лет века морские капитаны и торговцы плавали вдоль и поперек западного побережья американских континентов и далеко в Тихом океане. Американцы доминировали в китобойном промысле, преследуя свою прибыльную добычу от Северного Ледовитого океана до Антарктиды и от Калифорнии до Тасманова моря. Американцы первыми ступили на землю Антарктиды. Во время своего драматического четырехлетнего кругосветного путешествия Великая исследовательская экспедиция Соединенных Штатов под командованием капитана Чарльза Уилкса нанесла на карту острова, гавани и береговые линии Тихого океана. Военно-морской флот США взял на себя роль констебля, поддерживая предприимчивых американцев в отдалённых районах. Граждане Соединенных Штатов по собственной инициативе определяли свои интересы и подталкивали правительство к их защите.[481]

Особенно это касалось Гавайев, где к середине века преобладали американцы. Миссионеры и торговцы начали стекаться туда уже в 1820 году, а к 1840-м стали играть важную роль в жизни островов. Торговля Соединенных Штатов значительно превосходила торговлю ближайшего конкурента — Великобритании. Миссионеры-конгрегационалисты из Новой Англии открыли школы и типографии и добились необычайно высоких показателей конверсии. Как и в других регионах, западные болезни опустошали коренное население, а западная культура посягала на местные обычаи. Но миссионеры также помогли Гавайям справиться с толчками вестернизации, не поддавшись им полностью. Американцы помогали гавайским правителям адаптировать западные формы управления и защищать свой суверенитет. По совету миссионера Уильяма Ричардса король Камехамеха II в 1840-х годах предпринял дипломатическое наступление, чтобы избавить свой народ от европейского господства, и тем самым подтолкнул Гавайи к американской орбите.[482]

Результатом стала так называемая «Доктрина Тайлера» 1842 года, положившая конец безразличию официальных властей к Гавайям. Протестантские миссионеры также убедили гавайцев дискриминировать французских католиков. Когда французское правительство пригрозило ответными мерами, нервный и оппортунистичный Камехамеха добился от США, Великобритании и Франции трехсторонней гарантии независимости Гавайев. Чтобы добиться действий от Вашингтона, Ричардс даже намекнул на готовность Гавайев принять британский протекторат. Уэбстер и «тихоокеански настроенный» Тайлер понимали важность Гавайев как «Мальты Тихого океана», жизненно важного звена в «великой цепи», соединяющей Соединенные Штаты с Восточной Азией. Не желая брать на себя рискованные обязательства, они отвергли трехстороннюю гарантию и отказались даже признать суверенитет Гавайев. Однако «Доктрина Тайлера» утверждала особые интересы США на Гавайях, основанные на близости и торговле. В ней четко указывалось, что если другие державы будут угрожать независимости Гавайев, то Соединенные Штаты будут вправе «заявить решительный протест». Стремясь защитить интересы США с минимальными затратами, доктрина объявила Гавайи сферой влияния США и решительно поддержала их независимость, установив политику, которая продлится вплоть до аннексии.[483]

Став государственным секретарем при Милларде Филлморе, Уэбстер в 1851 году сделал ещё один шаг вперёд. В соответствии с «Доктриной Тайлера» интересы США значительно расширились. По культуре и институтам Гавайи напоминали «тихоокеанскую Новую Англию».[484] Развитие океанского парового судоходства повысило значение Гавайев как возможной коалиционной станции. Вновь оказавшись под угрозой французской канонерской дипломатии, Камехамеха II в 1851 году подписал секретный документ о передаче суверенитета Соединенным Штатам в случае войны. Уэбстер и Филлмор избегали аннексии и предостерегали миссионеров от провоцирования конфликта с Францией. В то же время, в резком послании от 14 июля 1851 года госсекретарь утверждал, что Соединенные Штаты не допустят никаких посягательств на суверенитет Гавайев и в случае необходимости применят силу. Готовность Уэбстера зайти так далеко отражала возросшее значение Гавайских островов в связи с приобретением Орегона и Калифорнии и растущим интересом США к Восточной Азии. Его угрозы привели французов в ярость, но они добились от них четкого заявления об уважении суверенитета Гавайев.[485]

Забота Соединенных Штатов о Гавайях была связана с открытием Китая. До 1840-х годов Восточная Азия оставалась в значительной степени закрытой для Запада из-за политики, которую неукоснительно проводили как Китай, так и Япония. Изоляционистская политика Китая отражала набор крайне этноцентричных идей, согласно которым Поднебесная считалась центром Вселенной, а другие народы — «варварами». Понятие равноправных отношений между суверенными государствами не имело места в этой схеме вещей. Связи с другими народами допускались только на «даннической» основе. Иностранные представители должны были платить дань императору с помощью различных ритуалов, в том числе сложной серии поклонов, известной как «ко-тоу». В 1790-х годах Китай начал разрешать ограниченную торговлю, чтобы, по словам его чиновников, сделать доступными для варваров такие необходимые товары, как чай и ревень, но она была ограничена по объему и жестко регулировалась китайскими купцами. Японское отчуждение было менее идеологическим, но более жестким. Рассматривая чужаков и особенно миссионеров как угрозу внутренней стабильности, они не допускали к себе всех, кроме горстки голландских торговцев, которые работали только на острове в гавани Нагасаки. Японцы настолько боялись заражения, что запрещали своим людям выезжать за границу, а тем, кто это делал, запрещали возвращаться.[486]

К 1840-м годам европейские державы значительно превзошли изолированных азиатов в экономической и военной мощи. Жаждущие расширения торговли и возможностей для миссионерской деятельности, они бросили вызов китайским и японским ограничениям. В Соединенных Штатах производители хлопка и табака предвкушали огромные прибыли от доступа к многомиллионному Китаю. Некоторые американцы даже представляли себе свою страну в качестве центра глобальной торговли, где европейские товары будут импортироваться, переправляться через весь континент, а затем отправляться из Сан-Франциско в порты Восточной Азии на пароходах.

Миссионерский импульс подкреплял коммерческие побуждения. 1840-е годы стали периодом интенсивного религиозного брожения в Соединенных Штатах, и многочисленные протестантские секты активизировали евангелизационную деятельность по всему миру. Китай и Япония, казавшиеся особенно упадническими и варварскими, представляли собой, пожалуй, самый большой вызов. Китайская империя была «такой огромной, такой густонаселенной и такой идолопоклоннической», — восклицал один миссионер, — «что христиане не могут упоминать о ней, не вызывая глубочайшего беспокойства». Горстка американских миссионеров, уже побывавших в Китае, ставила под сомнение право его правителей делать «большую часть земной поверхности… непроходимой». Они также подчеркивали слабость Китая и настаивали на его открытии, если потребуется, силой.[487]

Британия взяла на себя инициативу. Чтобы восстановить торговый баланс, хронически благоприятствовавший Китаю, западные купцы, в том числе американцы, занялись незаконной и прибыльной продажей опиума. Китайские чиновники возражали против этого по экономическим соображениям, а также из-за пагубного влияния на их народ. Когда они попытались остановить торговлю, британцы ответили силой и использовали своё поражение в так называемой Опиумной войне в качестве рычага, чтобы заставить Китай отказаться от торговли. Нанкинский договор (1842), навязанный Китаю англичанами, положил конец китайской изоляции, введя в действие систему откровенно дискриминационных неравноправных договоров, которые перевернули традиционный уклад Китая в отношениях с другими странами. Китайцы открыли пять портов для торговли с Британией, отменили некоторые из наиболее неприятных правил, наложенных на британских купцов, и открыли свои тарифы для переговоров. Они также уступили Гонконг и согласились на так называемую экстерриториальность, согласно которой британских граждан в Китае судили по их собственным законам, а не по китайским. Благодаря тому, что стало известно как «автостопный империализм», Соединенные Штаты воспользовались достижениями Великобритании. Вскоре после заключения Нанкинского договора Тайлер отправил массачусетского купца Калеба Кушинга на переговоры с Китаем. Две нации сближались через зияющую географическую и культурную пропасть. Презрев китайские претензии на превосходство, администрация поручила своей делегации взять с собой глобус (если таковой удастся найти), чтобы «небожители могли убедиться, что они не являются Центральным королевством». Кушинг должен был использовать религию как предлог для того, чтобы не совершать ко-тау.[488] Китайцы рассматривали Соединенные Штаты как «самую отдалённую и наименее цивилизованную» из западных стран — «изолированное место за пределами бледности». Их главный переговорщик проинструктировал императора использовать «простой и прямой стиль», чтобы его смысл был понятен. Надеясь разыграть варваров друг против друга, китайцы были готовы к сделке. В Вань-сяском договоре (1844 г.) они предоставили Соединенным Штатам те же торговые уступки, что и Великобритании. Самое главное, они согласились с пунктом о режиме наибольшего благоприятствования, который автоматически уступал Соединенным Штатам условия, предоставленные любой другой стране.[489]

В 1850-х годах Запад ещё больше укрепился, внедряя все более эксплуататорскую форму квазиколониализма. Воспользовавшись затяжной и кровопролитной гражданской войной в Китае — так называемое восстание тайпинов длилось пятнадцать лет и унесло до сорока миллионов жизней — и вознаграждая его неуступчивость и оскорбления жесткой рукой, европейцы под дулом пистолета заключили договоры, которые открыли дополнительные порты, разрешили навигацию во внутренние районы страны, заставили терпеть миссионеров, узаконили торговлю опиумом и, установив максимальный тариф в 5 %, лишили Китай контроля над его собственной экономикой.

Американцы и тогда, и позже считали, что в отношениях с Китаем они отличаются от европейцев, и в какой-то степени так оно и было. По крайней мере, до конца века Соединенные Штаты оставались второстепенным игроком. Торговля с Китаем значительно увеличилась, но оставалась лишь малой частью торговли Китая с Западом. Американские миссионеры были немногочисленны и малоэффективны. «Нашу проповедь слушают немногие, над ней смеются многие, а большинство пренебрегает ею», — сетовал один миссионер.[490] Американцы, как правило, воздерживались от применения силы. Некоторые, как, например, священник Джон Уорд, посланный ратифицировать Тяньцинские договоры 1858 года, соблюдали китайские традиции; Уорд даже ехал в повозке с мулом, традиционно заслуженным для данников, заслужив презрение европейских коллег и похвалу соотечественников за практичность янки.[491]

Разногласия были скорее по форме, чем по существу. Соединенные Штаты иногда участвовали в дипломатии на канонерских лодках и регулярно использовали положение о режиме наибольшего благоприятствования, чтобы добиться уступок, которые европейцы вымогали под дулом пушки. Как и европейцы, американцы в целом смотрели на китайцев свысока — один дипломат описал «китайца» как «несомненно, самое гротескное животное».[492] Некоторые китайцы заметили тонкую разницу и попытались использовать её, но в целом они не делали особых различий. «Коварство английских варваров многообразно, их гордая тирания не поддается контролю», — заметил один китайский чиновник. «Американцы только и делают, что следуют их примеру».[493]

Соединенные Штаты взяли на себя инициативу по открытию Японии. Воодушевленный успехом Британии в Китае и рассматривая Японию как важнейшую коалиционную станцию на пути к Поднебесной — последнему звену «великой цепи» Уэбстера, Филлмор в 1852 году назначил коммандера Мэтью Перри главой миссии в Японию. Мэтью Перри возглавить миссию в Японии. Считая японцев «слабым и полуварварским народом», Перри решил расправиться с ними насильно. В июле 1853 года он дерзко вошёл в залив Эдо (позднее Токио) с флотом из четырех очень больших кораблей с чёрным корпусом, шестьюдесятью одной пушкой и командой из почти тысячи человек. Он провел свои корабли ближе к городу, чем кто-либо из иностранцев до этого. Японцы сначала отреагировали на «горящие корабли» паникой, а затем официальным бездействием. Опасаясь, что они могут просто подождать, пока его запасы провизии иссякнут, Перри после предварительных переговоров с чиновниками низшего звена отплыл в Китай, сообщив им, что вернётся в следующем году для переговоров.

Перри вернулся в марте 1854 года с большим флотом, пригрозив на этот раз, что если Япония не заключит с ним договор, её может постигнуть участь Мексики. Получив указание от Государственного департамента «сделать все, чтобы произвести впечатление» на японцев «справедливым чувством силы и величия» Соединенных Штатов, он привёз с собой большое количество шампанского и марочного бурбона из Кентукки, чтобы смазать колеса дипломатии, пару шестизарядных пистолетов Сэма Кольта и масштабную модель поезда, чтобы продемонстрировать технологический прогресс США, и историю Мексиканской войны, чтобы подтвердить своё военное превосходство. Он использовал китайских кули и афроамериканцев в своём окружении, чтобы подчеркнуть власть белых над цветными народами. Он использовал униформу, конкурсы и музыку — даже шоу менестрелей с чёрным лицом — как проявления культурного превосходства Запада. Скорее всего, неохотно соглашавшиеся с Перри хозяева вели переговоры скорее вопреки, чем благодаря его решительной манере поведения и культурным символам. Зная о технологическом прогрессе Запада, они не соглашались с тем, что делать: сопротивляться или приспосабливаться и изучать эту новую угрозу. Встревоженные событиями в Китае, они решили иметь дело с Соединенными Штатами, а не с Великобританией, и пойти на ограниченные уступки, а не навязывать им более эксплуататорские соглашения. Так, в договоре Канагавы они открыли два относительно изолированных и труднодоступных порта и согласились предоставить убежище экипажам потерпевших крушение американских кораблей. Благодаря этому договору американцы получили возможность войти в страну.[494] Таунсенду Харрису, дипломату с незаурядными способностями, не имевшему в своём распоряжении никаких сил, предстояло заложить основу для отношений Японии с Западом на всю оставшуюся часть века. Прибыв в 1856 году в качестве первого консула США, он был отправлен в маленькую и труднодоступную деревню Симода правительством, которое предпочло бы, чтобы он остался дома. Он был вынужден жить в полуразрушенном храме с крысами, летучими мышами и огромными пауками. Иногда месяцами не получая вестей из Вашингтона, Харрис по праву считал себя «самым изолированным американским чиновником в мире». Разочарованный японским обструкционизмом, он в то же время восхищался японским народом и ценил его культуру, возможно, под влиянием любовницы, которую ему выделило правительство и которая, возможно, стала вдохновением для оперы Джакомо Пуччини «Мадам Баттерфляй». Уверенный, что с помощью терпения Запад сможет поднять Японию до «наших стандартов цивилизации», Харрис упорствовал, неоднократно предупреждая своих хозяев, что лучше иметь мирные отношения с Соединенными Штатами, чем рисковать судьбой Китая, попавшего в руки европейцев. В конце концов, он одержал верх. В 1858 году японцы согласились разрешить торговлю, открыли пять новых портов, установили дипломатические отношения и признали экстерриториальность. В течение десятилетия договор Харриса должен был вызвать революцию в Японии, но непосредственным результатом стало ещё большее сопротивление. Будучи первым американским министром в этой стране, он столкнулся с постоянными препятствиями и тем, что его британский коллега назвал «вечной угрозой резни» — за восемнадцать месяцев было убито семь иностранных дипломатов (включая переводчика Харриса), некоторые из них были разорваны на куски бандами убийц с мечами. По иронии судьбы, по мере того как в Японию прибывали другие страны, влияние США ослабевало. К 1861 году, когда Харрис уехал, США, как и в Китае, были младшим партнером британцев.[495] Хотя Соединенные Штаты были второстепенной державой в Восточной Азии, они создали значительные интересы и выработали последовательную политику, основанную на принципе равенства коммерческих возможностей, заложив основу для более активной и влиятельной роли в будущем.

VI

«В 1850-х годах американская судьба не казалась такой явной», — писал историк Реджинальд Стюарт.[496] В эти годы американцы оставались агрессивной, алчной, конкурентоспособной породой, уверенной в собственной правоте и злобности своих врагов.[497] Победив в войне и увеличив численность своей нации более чем в два раза, они стали рассматривать себя как зарождающуюся мировую державу, даже как соперника Великобритании. Экспансионистские настроения не угасали. Некоторые демократы рассматривали агрессивную внешнюю политику как способ отвлечь нацию от растущих внутренних разногласий и удержать ослабленный Союз. Сочетая ярый национализм с откровенным расизмом, движение «Молодая Америка» во имя продвижения республиканизма надеялось спроецировать силу нации за границу. Южане искали спасения в экспансии. Они считали, что приобретение новых рабовладельческих штатов необходимо для поддержания баланса сил в Сенате. Расширение рабства также привело бы к рассеиванию чернокожего населения и тем самым помогло бы решить расовую проблему нации. «Безопасность Юга должна быть найдена только в расширении его особых институтов, — восклицал ДеБоу в своём обзоре, — а безопасность Союза — в безопасности Юга».[498]

В период расцвета так называемых филибастеров экспансия США развернулась на юг и приняла ещё более агрессивные формы. Название «филибастеры» произошло во французском и испанском языках от голландского слова, означающего пирата или вольного разбойника. Эти явно незаконные, организованные и финансируемые частными лицами военные экспедиции против чужих территорий стали неотъемлемой частью жизни американцев в 1850-х годах. В руководство входили такие известные авантюристы, как харизматичный венесуэлец и бывший офицер испанской армии Нарсисо Лопес, герой Мексиканской войны и губернатор Миссисипи Джон Куитман, а также, что особенно заметно, бывший врач и потенциальный правитель Никарагуа Уильям Уокер. В ряды организации вступали демобилизованные солдаты мексиканской войны, беспокойные молодые люди, искавшие общения, приключений и воинской славы, городские безработные, включая недавних иммигрантов и беженцев от неудавшихся европейских революций, южане, надеявшиеся на расширение рабства, и масоны, стремившиеся к расширению свободы и ограничению католицизма. Прославленные в популярной прессе, сценических постановках и песнях, филистеры отразили романтический дух эпохи. Мексика стала объектом бесчисленных нападений, большинство из которых были направлены на отторжение её северных провинций. Куба и Канада также привлекали внимание. Были экспедиции против Гондураса, Никарагуа и даже Эквадора. Запланированное «вторжение» на Гавайи было отменено. Британские чиновники, не без оснований, беспокоились о возможном нападении на Ирландию. Американцы шутили об экспедициях на Северный полюс.[499]

В отличие от предыдущего десятилетия, в 1850-х годах экспансионизм не принёс особых результатов. Администрация Франклина Пирса посредством «Гадсденской покупки» 1853 года выторговала у Санта-Анны, вновь оказавшегося у власти, тридцать девять миллионов дополнительных акров мексиканской территории, чтобы обеспечить южный маршрут для трансконтинентальной железной дороги. Кроме того, за богатые залежи гуано, широко используемого в качестве удобрения, был захвачен остров Паркер в южной части Тихого океана — первая приобретенная территория, не имеющая границ.[500] Но других аннексий не последовало. Нахальная самоуверенность была сдержана обострением межнациональных противоречий. Компромисс 1850 года, признавший Калифорнию свободным штатом, скорее усугубил, чем разрешил внутренний конфликт. От агонии «обескровленного Канзаса» до стрельбы по форту Самтер нация разрывалась на части из-за расширения рабства. Решимость южан распространить этот своеобразный институт на новые территории вызывала страстное сопротивление на Севере. Недовольство Севера планами южан, в свою очередь, спровоцировало сепаратистские настроения на Юге. Экспансионизм, таким образом, разорвал нацию на части, вместо того чтобы сплотить её, и превратил в насмешку грандиозные притязания Манифеста Судьбы.

При всём том волнении, которое они вызвали, филибастеры ничего не добились. Частным лицам было трудно собрать необходимые средства, организовать и провести сложные, часто морские военные операции. Хотя администрации Пирса и Бьюкенена в частном порядке симпатизировали целям филибастеров, они неукоснительно соблюдали законы о нейтралитете, сдерживая, затрудняя, а иногда и останавливая экспансионистские планы. Ни в одном случае местное население не поднялось, чтобы приветствовать американских захватчиков как освободителей, как наивно ожидали филибастеры. Оказавшись в стране, чужаки страдали от холеры и других смертельных болезней. Многие, кто искал приключений, были ранены или убиты в бою. Некоторые были схвачены и казнены. За исключением Уокера в Никарагуа, ни один из экспансионистских планов не принёс даже кратковременного успеха.[501]

В том, что касается продвижения республиканских принципов за рубежом, Соединенные Штаты сохраняли должную осторожность. К этому времени страна прочно утвердилась в качестве центра мировой демократической революции. Европейские реформаторы признавали превосходство Старого Света в области эстетики, но превозносили политические свободы, религиозную терпимость, отсутствие бедности и технологическое превосходство Америки. Они обращались к Новому Свету за вдохновением и поддержкой. Американцы, в свою очередь, приветствовали европейские революции 1848 года как продолжение своих собственных. Южане, как всегда озабоченные в первую очередь проблемой рабства, опасались прецедентов, которые могут быть обращены против них. «Если мы разрешим вмешательство, мы будем первыми, кто подвергнется вмешательству», — предупреждала одна из газет Нового Орлеана.[502] Однако другие с энтузиазмом одобряли европейские революции и даже призывали активно поддерживать их.

Американцы с особым энтузиазмом откликнулись на восстание Венгрии против австрийского владычества. Эпатажный венгерский лидер Луи Кошут сознательно создал свою декларацию независимости по образцу декларации Соединенных Штатов и стал народным героем. Некоторые американцы даже призывали активно поддерживать «благородного мадьяра». Правительство США обращалось с Кошутом очень осторожно. Придерживаясь давних традиций европейской дипломатии, президент Закари Тейлор отказался от признания до тех пор, пока не убедится, что венгры смогут самостоятельно поддерживать независимое правительство. Когда Австрия с помощью России подавила революцию, Уэбстер назвал угнетателя «всего лишь пятном на поверхности земли» и дал понять, что Америка симпатизирует людям, стремящимся к самоопределению.[503] Соединенные Штаты помогли Кошуту выбраться из турецкой тюрьмы и радушно приняли его на своих берегах. Филлмор открыто сочувствовал борьбе венгров. Уэбстер воскликнул, что он «был бы рад увидеть нашу американскую модель на нижнем Дунае и на горах Венгрии». Но Соединенные Штаты предложили не более чем словесную поддержку. Отклонив просьбу Кошута о помощи, Филлмор осторожно заявил, что истинная миссия Америки заключается в том, чтобы «научить своим примером и показать своими успехами, умеренностью и справедливостью благословения самоуправления и преимущества наших свободных институтов».[504]

Соединенные Штаты отвергали возможности новых аннексий, даже если они предлагались на блюдечке с голубой каемочкой. В случае с Юкатаном расовая принадлежность оказалась камнем преткновения. На этом стратегически важном полуострове, являющемся воротами в Мексиканский залив, в 1847 году разразилась необычайно жестокая война каст: индейцы подняли восстание против своих испанских правителей. Некоторые американцы хотели спасти белых от истребления. Другие предупреждали, что британцы могут попытаться установить контроль над стратегически важным районом. В начале 1848 года Соединенные Штаты предприняли демонстрацию силы в поддержку правителей Юкатана, но отклонили их предложения об аннексии. Американцы все больше разочаровывались в юкатанских белых, которые казались им «трусливыми» и недостойными своей расы. Более того, они не были склонны рисковать заражением, поглощая «нецивилизованных, вероломных» индейцев, которые, по словам Кэлхуна, «были слишком невежественны, чтобы оценить свободу или воспользоваться правами, если бы они были предоставлены».[505] Аналогичным образом Пирс отверг предложения гавайцев об аннексии, обусловленные принятием островов в качестве государства и предоставлением их жителям полного гражданства.[506]

Настойчивые попытки приобрести Кубу натолкнулись на взрывоопасный вопрос о рабстве. Рабовладельцы рассматривали создание там новых рабовладельческих штатов как средство исправить баланс в Конгрессе, который был нарушен против них. Они опасались, что Британия может приобрести Кубу и отменить рабство или подтолкнуть испанцев к отмене рабства. Особенно их беспокоило то, что они зловеще называли «африканизацией», — восстание кубинских рабов, как на Гаити, которое может распространить ужасы расовой войны на Соединенные Штаты. Куба приобрела дополнительное стратегическое значение в связи с разговорами о строительстве канала через Центральноамериканский перешеек.

На протяжении 1850-х годов Куба была объектом различных планов по её приобретению. Администрации от Полка до Бьюкенена пытались выкупить её у Испании. В период с 1849 по 1851 год Нарсисо Лопес организовал четыре филистерские экспедиции, призывая южан «продвигать дело цивилизации и человечности» и захватить остров, «пока нынешнее состояние её рабов остается нетронутым».[507] Проюжная администрация Пирса и Бьюкенена придавали приобретению острова первостепенное значение. Пьер Суле, министр в Испании и дипломат, печально известный отсутствием дипломатических навыков, сделал Кубу своей личной навязчивой идеей и пытался заполучить её честными и, в основном, нечестными способами. Он сотрудничал с испанскими повстанцами, чтобы свергнуть монархию в надежде получить более покладистое правительство, и при этом беззастенчиво льстил королеве, чтобы она выполняла его просьбы. В 1854 году он и другие проюжные американские дипломаты в Европе выпустили так называемый Остендский манифест (на самом деле выпущенный в Экс-ла-Шапель без одобрения Вашингтона и, следовательно, не имеющий официального статуса), в котором утверждалось, что Куба необходима Соединенным Штатам и институту рабства. Если Испания откажется продать её, Соединенные Штаты «по всем законам человеческим и божественным» будут «оправданы в том, чтобы отнять её у Испании».[508] Когда в 1859 году казалось, что Великобритания и Франция могут вступить в войну, южане призывали использовать эту возможность для захвата Кубы. Англию можно было заставить замолчать, сохраняя «вызывающее отношение к Франции».[509]

Все усилия не увенчались успехом. Испанские чиновники упорно твердили, что предпочли бы видеть Кубу под океаном, а не в составе Соединенных Штатов. Тейлор и Филлмор неукоснительно соблюдали законы о нейтралитете, ограничивая американскую поддержку злополучных экспедиций Лопеса. Народные восстания, на которые рассчитывал авантюрист, так и не произошли. Во время своей последней миссии он и некоторые из его разношерстной группы «борцов за свободу», включая американцев, были схвачены и казнены. Остендский манифест оказался слишком сильным даже для сочувствующего Пирса, который не видел иного выхода, кроме как отречься от своих безрассудных ставленников. Куба стала столь же эмоциональным вопросом для противников рабства, как и для южан. Свободные почвенники, решительно выступавшие против распространения рабства, блокировали усилия Бьюкенена по выделению средств на её покупку. Некоторые южане скептически относились к приобретению территории, заполненной чужеродными расами. Неудача с приобретением Кубы подтолкнула других к сецессии.

Центральная Америка привлекала внимание США больше, чем Куба. Некоторые североамериканцы уже давно рассматривали этот регион как выход для рабства и возможное решение расовой проблемы страны. Создание торговых интересов в Азии, приобретение Калифорнии и Орегона, а также золотая лихорадка 1849 года усилили интерес к проходу через перешеек. Генри Клей мечтал о канале, чтобы сократить расстояние между Атлантикой и Тихим океаном. К 1850-м годам мечта Клея стала национальным приоритетом. «Центральной Америке суждено занять влиятельное место в семье наций, — провозглашала газета New York Times в 1854 году, — если её преимущества расположения, климата и почвы будут использованы расой „северян“, которые вытеснят испорченную, беспородную и разлагающуюся расу, занимающую этот регион в настоящее время».[510]

Центральная Америка в 1850-х годах была уникальным нестабильным регионом. Федерация Боливара уже давно распалась, уступив место пяти отдельным, небезопасным и враждующим между собой государствам. Споры между странами о границах и ресурсах превышали конфликты внутри них. Хроническая нестабильность и неожиданная важность региона привлекали иностранных предпринимателей, авантюристов и флибастеров. Британия имела давние стратегические и экономические интересы в этом регионе. Когда Соединенные Штаты начали заявлять о себе, англо-американские противоречия резко обострились. Договор Клейтона-Булвера 1850 года, предусматривавший совместное строительство и контроль над каналом, был заключен с целью ослабления напряженности, но его расплывчатые формулировки фактически спровоцировали новые конфликты.

С конца 1840-х годов Соединенные Штаты неуклонно расширяли свою роль в Центральной Америке. По отдельным договорам с Колумбией и Никарагуа они получили права на строительство канала через перешеек. По договору с Колумбией они получили фактический протекторат над самой северной провинцией Панамы. Североамериканцы скупали земли Центральной Америки и разрабатывали её рудники. Предприниматели, такие как отважный Корнелиус Вандербильт, строили сухопутные и водные пути через перешеек. В 1855 году американцы завершили строительство сорока восьмимильной железной дороги через Панаму — триумф мастерства янки и «чудо» эпохи, полной удивительных технологических достижений.[511]

Какую бы пользу они ни приносили Центральной Америке, «северяне», которых прославляла New York Times, были ещё и заносчивыми и агрессивными. Даже в золотой век дипломатии канонерских лодок министр в Никарагуа Солон Борланд создал дипломатам дурную славу. Врач, ставший политиком, бывший сенатор от Арканзаса и заядлый экспансионист, Борланд провозгласил, что его «величайшей амбицией» было «увидеть государство Никарагуа яркой звездой на флаге Соединенных Штатов». Ему удалось превратить относительно пустяковый инцидент в войну с Великобританией. Стремясь защитить гражданина США, разыскиваемого за убийство, он заявил о дипломатическом иммунитете, когда местные власти попытались арестовать обвиняемого и его самого за вмешательство. Получив удар по лицу случайно брошенной бутылкой, он потребовал официальных извинений. Судно ВМС США было направлено для получения репараций за ущерб, нанесенный американской собственности, и за обращение с Борландом. Когда официальные лица предсказуемо отвергли требования США, капитан, превысив свои инструкции, подверг бомбардировке контролируемый британцами порт Грейтаун и отправил морских пехотинцев на берег, чтобы сжечь все, что осталось, нанеся ущерб, оцениваемый в 3 миллиона долларов. Некоторые американцы выразили протест против такого чрезмерного применения силы. Опытные в таких делах британцы осудили это как беспрецедентное возмущение и могли бы нанести ответный удар, если бы не были связаны Крымской войной. Смущенная, но не желающая извиняться, администрация Пирса неуклюже пыталась переложить вину на других.[512] Небезызвестный Уильям Уокер посрамил Борланда. Тоже бывший врач и адвокат, журналист и золотоискатель, этот стофунтовый «сероглазый человек судьбы» с головой окунулся в водоворот никарагуанской политики. Привязавшись к отстраненной от власти группировке, он вместе с группой авантюристов, которых он назвал «Бессмертными», высадился в Никарагуа в июне 1855 года, навязал мир группе, удерживающей власть, и создал марионеточное правительство, передав Уокеру управление. Впоследствии Уокер «завоевал» президентское кресло путем фиктивных выборов, восстановил рабство и ввел английский язык в качестве второго. Откровенный расист, считавший местную элиту «дребеденью», он мечтал о создании Центральноамериканского союза, основанного на рабстве и управляемого белыми людьми, с собой во главе и тесной связью с южными штатами. Со временем он переусердствовал. Не имея возможности сотрудничать, центральноамериканские нации объединились в то, что до сих пор гордо именуется «Национальной войной», чтобы вышвырнуть янки-захватчика. Они получили решающую поддержку от Вандербильта, чьи интересы Уокер оспаривал, и от британцев, которые видели в нём инструмент американских замыслов. Уокеру удалось бежать, и он вернулся в Новый Орлеан героем. В 1859 году военно-морской флот США сорвал вторую экспедицию. В следующем году, во время третьей попытки вернуть власть, он был схвачен в Гондурасе, предан суду и казнен.[513]

Вмешательство Соединенных Штатов в дела Центральной Америки принесло значительные результаты. Новая территория не была аннексирована, но интересы и участие США значительно расширились. Страна получила права на основные маршруты каналов, усилила своё политическое влияние и установила военно-морское присутствие. Североамериканские компании контролировали существующие маршруты через перешеек. Самое важное, что по мере того, как Соединенные Штаты утверждали своё превосходство, Великобритания начала отступать. Озабоченные событиями в Европе, официальные лица отказывались, как выразился лорд Джон Рассел, позволить «жалким государствам в Центральной Америке» спровоцировать ненужную войну. Возможно, они даже испытывали определенное восхищение своим детищем как империалистическим «обломком старого блока».[514] Они рассудили, что контроль США может быть целесообразен политически и выгоден экономически. Таким образом, Великобритания начала постепенный уход из региона, в котором она когда-то доминировала.[515]

Для жителей Центральной Америки вторжение США было в лучшем случае смешанным благословением. Соединенные Штаты способствовали их экономическому развитию. В некоторых случаях жители Центральной Америки использовали присутствие США в своих интересах. Но североамериканский расизм и экспансионизм оставили горькое наследие. После «дела Уокера» Коста-Рика и Никарагуа объявили себя под защитой Великобритании, Франции и Сардинии от «варваров из Соединенных Штатов».[516] Хотя Уокер остался предметом забавы для последующих поколений американцев и даже был назван «доблестным идеалистом», его интервенция в Никарагуа остается одним из главных событий в истории Центральной Америки, ярким символом амбиций и агрессивности колосса на севере.[517]

Президентство Бьюкенена — типичный пример противоречий американского экспансионизма 1850-х годов. Опытный и успешный дипломат, Бьюкенен, как и его наставник Полк, был сам себе государственным секретарем. Нерешительный и даже робкий в решении все более насущных внутренних проблем страны, он был воинственно настроен по отношению к другим государствам и реализовывал многочисленные экспансионистские планы. Как и Полк, он смотрел Джону Буллу прямо в глаза. Он защищал Уокера, выходя за рамки приличий. Он направил военно-морской флот из девятнадцати кораблей, чтобы отомстить крошечному Парагваю за убийство одного американского моряка. Чтобы добиться выплаты по сомнительным финансовым претензиям к Мексике, он попросил у Конгресса полномочий на отделение её северных провинций, а затем на вторжение. Он энергично добивался приобретения Кубы. Предвосхищая руководителей двадцатого века, он добивался и почти добился от Конгресса резолюции, дающей ему право на применение военной силы в Латинской Америке. Захваченный кризисом сецессии, озабоченный Конгресс благоразумно отверг более дикие планы Бьюкенена, предрешив судьбу экспансии.[518]

В ЭПОХУ МАНИФЕСТА СУДЬБЫ Соединенные Штаты значительно расширили свою территорию и приобрели огромные природные богатства, раздувая национальную гордость и закладывая основу для своего будущего статуса величайшей мировой державы. Если верить популярным мифам, внешняя политика занимала центральное место в национальном опыте в добеллумскую эпоху. Даже в 1850-х годах, когда было присоединено мало территорий, американцы продолжали действовать по всему миру. Соединенные Штаты расширяли своё участие и интересы в таких странах, как Восточная Азия и Центральная Америка.

С точки зрения решения насущных проблем страны экспансия не оправдала возложенных на неё надежд. Азиатский рынок не оправдал ожиданий и не поглотил излишки сельскохозяйственной продукции страны. Торговая и территориальная экспансия не предотвратила индустриализацию и урбанизацию, как надеялись джефферсоновцы. Экспансионизм 1850-х годов имел в целом негативные результаты. Конечно, агрессивность американского правительства, а также филистеры помогли подтолкнуть Британию к уходу из Центральной Америки — региона, который считался все более важным для Соединенных Штатов. «Янки» были такими «изобретательными мошенниками», — жаловался премьер-министр лорд Пальмерстон, — что они добились своего в Центральной Америке через «косвенное агентство» таких людей, как Уокер — «Техас заново». Уход Великобритании, в свою очередь, обеспечил в конечном итоге доминирование США в регионе. С другой стороны, филистерские экспедиции вызвали стойкое противодействие Мексики и Кубы продаже территорий Соединенным Штатам. Наряду с неустанными усилиями США по приобретению территорий на юге, филибустеры вызывали страх и ненависть к Соединенным Штатам в Центральной и Южной Америке. Даже чилийцы боялись, что «нация янки» ждет возможности «поглотить их». Некоторые латиноамериканцы обратились к Европе за защитой от своего хищного северного соседа. По крайней мере, в краткосрочной перспективе филистерство замедлило коммерческую экспансию США в Центральной Америке.[519]

Самое главное — экспансия скорее усугубила, чем решила самую насущную проблему нации. Усилия южан по сохранению своего образа жизни путем экспансии вызывали растущее противодействие на Севере. Разочарование северян в их замыслах подорвало уверенность южан в том, что они смогут выжить в рамках федерального союза, что вызвало сепаратистские настроения. Появление к 1856 году Республиканской партии — политического объединения, выступающего за прекращение экспансии рабства, — свидетельствует о том, что вопрос о судьбе человечества превратился в межнациональную проблему. Отклонение лидерами обеих сторон компромисса Криттендена 1860 года, который расширил бы линию Миссурийского компромисса до Тихого океана и, возможно, дальше, сделало очевидным, что вопрос не может быть решен. Внешняя политика была важна для расчетов каждой из сторон. Южане опасались, что потеря контроля над внешней политикой США обрекает их на неполноценный статус в Союзе. С другой стороны, для республиканцев рабство мешало Соединенным Штатам выполнять свою высшую мировую миссию. Оно «лишает наш республиканский пример его справедливого влияния в мире», — утверждал Авраам Линкольн в 1854 году; оно «позволяет врагам свободных институтов насмехаться над нами как над лицемерами».[520] Неудержимый конфликт вокруг экспансии и рабства привел прямиком к форту Самтер. Нация проглотила дозу мышьяка Эмерсона.

6. «Последняя надежда»:

Союз, Конфедерация и дипломатия Гражданской войны, 1861–1877 гг.

Гражданская война в США была событием огромного международного значения.[521]

Лидеры Союза и Конфедерации понимали, что их успех или неудача могут зависеть от действий, предпринятых или непринятых европейскими великими державами. Европейские лидеры, в свою очередь, видели в разгорающемся по ту сторону Атлантики конфликте заманчивые возможности и серьёзные угрозы. Для европейцев Гражданская война также имела важные идеологические последствия. Консерваторы приветствовали распад Союза, который некоторые давно предсказывали, надеясь, что он устранит угрозу демократии американского типа во всём мире. С другой стороны, либералы вместе с президентом Авраамом Линкольном рассматривали Союз как «последнюю надежду земли», соглашаясь с тем, что от его выживания зависит будущее республиканства для «всей семьи людей».[522] Триумф Союза, как, по-видимому, понимал Линкольн, гарантировал, что в течение короткого времени Соединенные Штаты превратятся в крупнейшую мировую державу.

I

Гражданская война была частью всемирного расцвета государственного строительства середины XIX века, когда народы по всему миру стремились утвердить, часто силой оружия, свою национальную идентичность. В Европе венгры и поляки подняли безуспешные восстания против Австрии и России. В Италии и Германии современные государства формировались путем военных завоеваний. После короткой войны швейцарцы создали федеральный союз, объединивший кантоны, ранее разделенные по религиозному признаку. В Китае долгие годы бушевало «восстание тайпинов», которое обошлось в огромную сумму; Реставрация Мэйдзи 1868 года превратила Японию из феодального образования в современное национальное государство. Поиск национальной идентичности распространился и на Северную Америку. При косвенной поддержке США мексиканцы сорвали попытку Франции восстановить американскую империю. Угроза аннексии США во время Гражданской войны заставила Британию укрепить уязвимость Канады, что привело в 1867 году к созданию единой нации на основе федеральной конституции с централизованным правительством.

Война также имела огромные глобальные последствия. В Соединенных Штатах до 1861 года союз был неполным понятием, особенно на Юге. Поэтому Гражданскую войну можно рассматривать как попытку создать ещё не до конца сформировавшуюся нацию. Как и в других странах, это было достигнуто силой оружия. Победа Союза также ознаменовала поворот международной тенденции в пользу национализма, закрепив всемирную тенденцию к созданию национальных государств. Что ещё более важно, Гражданская война объединила национализм с либерализмом, придав национализму важное моральное значение, обеспечив возможность выживания народного правительства и возродив надежду среди либералов по всему миру.[523] Пароходство, телеграф и торговля сближали страны в то самое время, когда национализм подчеркивал различия и провоцировал конфликты. Другие страны внимательно следили за внутренней борьбой в США. Американцы были более осведомлены о событиях в других странах благодаря росту иммиграции, более быстрой и дешевой связи, росту грамотности и массовым тиражам газет.[524]

Все ещё цепляясь за мечты об имперской славе в Западном полушарии, европейцы пытались использовать поглощенность Америки внутренней борьбой. Испания вторглась в Санто-Доминго в марте 1861 года. Весной 1863 года Наполеон III из Франции направил войска в Мексику. Однако сама Европа в эти годы была охвачена конфликтами, что заставляло её проявлять осторожность в отношении американской войны. В 1862 году разразился кризис, вызванный итальянским Рисорджименто и конфликтом Австрии с Пруссией. В 1863 году польское восстание против России угрожало всеобщей европейской войной. Разделив великие державы между собой, эти события сделали менее вероятной любую форму вмешательства в дела США. Усиливая проблемы Франции в Европе, объединение Германии и Италии повлияло на окончательный уход Наполеона из Мексики.[525] Как для Союза, так и для Конфедерации дипломатия была жизненно необходима. Если европейцы признают воинственность и, в конечном счете, независимость Юга, предложат экономическую и военную помощь, возможно, даже направят военные силы, они смогут обеспечить его выживание и окончательную независимость. С другой стороны, их нейтралитет и отказ от вмешательства помогли бы Союзу и, возможно, даже закрепили бы гибель Конфедерации. В этой связи американцы с обеих сторон помнили, что вмешательство Франции в 1778 году обеспечило успех их революции.[526]

Дипломатия Конфедерации была основана на наивности и иллюзиях. Столкнувшись с огромным недостатком таких важнейших элементов войны, как население, природные ресурсы и промышленный потенциал, Юг мог бы искать за границей, чтобы восполнить этот недостаток. На самом же деле южане были странно амбивалентны по отношению к внешнему миру. Они считали себя искушенными и поддерживали связь с европейской элитой. Но они были совершенно не в ладах с господствующими в Европе течениями либерального национализма.[527] Уверенные в своей правоте и непобедимости, они неверно истолковали отношение европейцев к своему делу и собственную потребность в помощи извне. Особенно в первые годы существования Конфедерации они недооценивали важность дипломатии. Президент Джефферсон Дэвис назначал некомпетентных людей на жизненно важный пост государственного секретаря. Он и его советники не стремились активно добиваться иностранного признания и помощи. Если признание не было получено, высокомерно рассуждали некоторые лидеры, то что с того? «Суверенный штат Миссисипи может обойтись без Англии гораздо лучше, чем Англия без него», — смело и безрассудно заявлял его губернатор.[528]

В течение многих лет южане считали, что у них есть козырь. Его называли «Король Хлопок», и он основывался на фундаментальном — и в конечном итоге ошибочном — предположении, что Европа в целом и Британия в частности настолько зависят от южного хлопка, что должны обеспечить его постоянный импорт. По крайней мере, в теории это имело смысл. Когда началась Гражданская война, примерно пятая часть населения Великобритании зарабатывала на жизнь производством хлопка, 80 процентов которого поступало с американского Юга. Франция импортировала 90 % своего хлопка с Юга; на её текстильных фабриках работало 250 000 человек. Теория гласила, что если прекратить поставки хлопка, то европейские державы окажутся в состоянии экономического краха и под угрозой революции. Таким образом, южане пришли к выводу, что если Союз предпримет попытку блокады, чего они вполне ожидали, Британии и Франции придётся вмешаться, чтобы обеспечить своё собственное выживание. Чтобы подчеркнуть это, в начале войны они сожгли около 2,5 миллионов тюков.[529]

Архитектором дипломатической стратегии Союза и человеком, в основном ответственным за её реализацию, был государственный секретарь Уильям Генри Сьюард. Сьюард был во многом странным человеком: «Я загадка даже для самого себя», — заметил он однажды. Человек огромной энергии, неряшливый на вид, он был также радушным хозяином, любителем прекрасных сигар и бренди, великолепным рассказчиком, обладал таким магнетизмом, что, по словам Генри Адамса, мог «очаровать корову, чтобы она стала государственным деятелем». Будучи человеком с большим кругозором и утонченностью, он также был приземленным и совершенно политическим животным. Он был наглым, импульсивным и вспыльчивым, склонным к крикливости и угрозам. Но наиболее опасен он был, по словам соратников, «когда притворялся, что согласен с вами».[530] Более чем тщеславный, он с самого начала воображал себя премьер-министром более молодого и менее опытного Линкольна и придумывал схемы, граничащие со странностью. Например, в День апрельских дураков 1861 года он предложил предотвратить кризис сецессии, если Соединенные Штаты объявят войну Франции и Испании одновременно. Предполагалось, что это предложение «охватить весь мир огнём» позволит удержать Союз за счет разжигания внешней войны. Линкольну хватило здравого смысла отклонить его.

После такого неблагоприятного начала Сьюард повзрослел и стал вести союзную дипломатию с отличием, проницательно маневрируя в ряде кризисов. Проводя политику сдерживаемого гнева, он неоднократно подчеркивал европейским державам опасность сунуть свой нос в американские проблемы. Не раз он демонстрировал редчайший и самый необходимый из дипломатических навыков: он говорил достаточно жестко, чтобы удовлетворить своих внутренних избирателей и заставить противника задуматься, но при этом шёл на компромисс, когда этого требовала ситуация. Он тщательно культивировал образ безумца, побуждая другие страны верить в его безрассудство. Он часто напоминал Великобритании и Франции об опасности вмешательства в дела США, предупреждая, что победа Союза будет означать высокую цену, которую придётся заплатить позже. Он стал горячим защитником Союза и республиканских принципов, на которых он был основан. Когда-то Сьюарда помнили не более чем за покупку Аляски, которую, конечно же, назвали его «глупостью», теперь он входит в число лучших государственных секретарей страны.

Линкольн оказался идеальным дополнением к своему блестящему и порой непостоянному советнику. Президент не привнес в Белый дом никакого дипломатического опыта. Он побывал только в Канаде, не знал иностранных языков и даже по американским стандартам XIX века считался бы провинциалом. Но на ключевые посты он назначал способных людей. Он был мастером управления сильными людьми, которые работали с ним. Прирожденный политик, он инстинктивно чувствовал дипломатическое искусство. Соперники в борьбе за президентское кресло, он и Сьюард создали то, что личный секретарь Линкольна Джон Хэй назвал «официальной связью, освященной столь абсолютной и искренней дружбой» — настоящая редкость в правительстве. Линкольн находил облегчение от давления войны в уютном салоне Сьюарда на Лафайет-сквер. По большей части он оставлял госсекретарю свободу действий, лишь изредка сдерживая его излишества. Прежде всего, Линкольн был квинтэссенцией американского практического идеализма. По мере того как шла война, он красноречиво говорил о важности победы Союза для всемирного дела свободы и проницательно лавировал между порой противоречивыми внутренними и внешними давлениями, чтобы воплотить в жизнь проповедуемые им идеалы.[531] В начале Гражданской войны из всех европейских держав только царская Россия выступала на стороне Союза. Эта любопытная антанта между самодержавной Россией и ведущей демократией мира имела глубокие корни в недавней истории. В 1840-х годах эти две страны следовали несовместимыми экспансионистскими курсами. Каждая из них видела в другой потенциальную защиту от Британии. Американцы сыграли важную роль в экономическом развитии России, особенно в области транспорта и связи. Между двумя странами возникла удивительная культурная близость. Во время Крымской войны Соединенные Штаты, по словам государственного секретаря Уильяма Марси, «значительно русифицировались», сохраняя благожелательный нейтралитет, граничащий с альянсом, который американцы исповедовали как отвратительный. Соединенные Штаты продавали России большое количество угля, хлопка и военных материалов. Американские добровольцы воевали с Россией, а американские врачи служили в её армии. После войны контакты между двумя странами расширились, а подъем аболиционизма в обеих странах в 1850-х годах стал ещё одним важным связующим звеном.[532]

С началом Гражданской войны русские опасались, что Соединенные Штаты не смогут уравновесить Великобританию в период нестабильности в Европе. Они были полны решимости отплатить США за поддержку во время Крымской войны. В июне 1861 года царь Александр принял в Санкт-Петербурге союзного министра Кассиуса Клея из Кентукки, приветствуя две нации, «связанные общей симпатией в общем деле освобождения». На протяжении четырех лет кровавых войн в Америке и неспокойной обстановки в Европе его страна ни разу не отступила от этой позиции.[533]

Другие крупные державы, Франция и Англия, резко разделились во взглядах на Гражданскую войну в Америке. В Англии поднимающиеся силы либерализма презирали рабство и видели в Соединенных Штатах маяк демократии в консервативном мире. Несмотря на оговорки по поводу рабства, более консервативные британцы, да и европейские правящие классы в целом считали распад «американского колосса» «добрым избавлением от ночной кобылы».[534] Они чувствовали родство со стабильностью, порядком и благородством южной социальной системы, в отличие от жадной до денег плутократии и опасной мафиозности, которые, по их мнению, были характерны для Союза.

Европейцы, ответственные за ведение дипломатии, политики баланса сил в великую эпоху европейской реальной политики, видели преимущества в разделенной Америке по сравнению с Соединенными Штатами. Некоторые британцы, в частности, пришли к выводу, что Канада и другие жизненно важные интересы в Западном полушарии могут быть в большей безопасности при балансе сил в Северной Америке, а не при гегемонии США. Стремясь подражать своему знаменитому дяде и разжечь национальную гордость Франции с помощью иностранных авантюр, Наполеон III глубоко презирал Соединенные Штаты и рассматривал доктрину Монро как главное препятствие на пути реализации своего грандиозного плана по восстановлению национальной славы и сдерживанию республиканизма путем воссоздания в Америке французской империи с центром в Мексике.

Наконец, для некоторых европейцев принцип самоопределения, проявившийся в южном сецессионизме, имел притягательную силу. Яростно поддерживающая Конфедерацию лондонская газета Times, несомненно, с блеском в глазах, нашла «точную аналогию между правительством в Вашингтоне и правительством Георга III, а также Югом и тринадцатью восставшими провинциями».[535] Недооценив решимость США восстановить Союз и приняв за чистую монету ранние предостережения Линкольна по поводу рабства, некоторые британские лидеры рассматривали войну как «бессмысленную кровавую баню». Они надеялись на мир и рассматривали отделение как приемлемое средство для достижения этой цели. Хотя европейские лидеры и симпатизировали Югу и идее отделения, они не были склонны вмешиваться. Авантюризм, вызвавший надежды южан на поддержку, на самом деле привел к тому, что Франция оказалась в состоянии перенапряжения. Осторожный Наполеон все больше доверял британскому руководству. Британские лидеры видели преимущества в разделении и испытывали некоторое желание закончить войну по гуманитарным соображениям, но они отказывались идти на риск. Они прислушивались к предупреждениям Сьюарда и тщательно избегали шагов, которые могли бы спровоцировать войну с Соединенными Штатами. Они признавали важность американской торговли для своей экономики и отказывались ставить её под угрозу. Подобно Соединенным Штатам в наполеоновскую эпоху, они хотели избежать втягивания в войну и торговать с обеими сторонами. Нейтралитет, таким образом, был очевидным выбором. Они стремились проложить тонкий курс между двумя воюющими сторонами, защищая свои интересы и удерживая собственный народ от вовлечения в войну. Прежде всего, они стремились остаться в стороне от войны и обеспечить, чтобы Франция сделала то же самое.

II

Сами комбатанты спровоцировали первый международный кризис Гражданской войны. Администрация Линкольна категорически настаивала на том, что столкнулась не более чем с мятежом, но при этом использовала средства, соответствующие полномасштабной войне. Стремясь задушить Конфедерацию в момент её рождения, она объявила блокаду, хотя технически блокада — это акт войны, а практически у неё не было достаточно кораблей, чтобы перекрыть трехтысячемильную береговую линию. Конфедерация отправила в Европу трех комиссаров с просьбой о признании. Используя прецеденты, созданные Соединенными Штатами, она разрешила использовать каперы — «морское ополчение» — в качестве «эффективного и достойного восхищения инструмента оборонительной войны». Союз пригрозил, что будет относиться к каперам как к пиратам.[536]

В ответ 13 мая 1861 года Великобритания объявила о своём нейтралитете. В какой-то степени эта декларация отражала растущую враждебность к Соединенным Штатам. Британцы возмущались защитным тарифом, принятым республиканским Конгрессом в 1861 году, и блокадой Союза. Возможно, они действовали слишком быстро. Они объявили о своём нейтралитете, не посоветовавшись с Вашингтоном. Лидеры Союза сочли этот шаг в лучшем случае преждевременным, а в худшем — откровенно враждебным. Тем не менее, действия, предпринятые воюющими сторонами, особенно блокада, не оставляли выбора. Британские лидеры увидели в восстании то, чем оно было — войну. Они ловко воспользовались прецедентом, созданным Джорджем Вашингтоном в 1793 году.

Британцы корректно настаивали на том, что они не занимают чью-либо сторону, но их действия, как оказалось, были в пользу Юга. Декларация о нейтралитете автоматически уступала Конфедерации статус воюющей стороны. И на Севере, и на Юге её рассматривали (как оказалось, ошибочно) как предвестник признания независимости и, возможно, даже помощи. Министр иностранных дел лорд Джон Рассел ещё больше разозлил Союз, приняв комиссаров Конфедерации в неформальной обстановке и объявив, что Великобритания и Франция будут действовать согласованно в вопросах, касающихся войны.

«Будь они прокляты!» прорычал в ответ Сьюард. Его знаменитая депеша № 10 от 21 мая 1861 года, хотя и была смягчена Линкольном, все же угрожала разрывом отношений, если Великобритания продолжит встречаться с представителями Юга и иным образом приблизится к признанию независимости Конфедерации.[537] Он потребовал соблюдения блокады Союза. Когда британский и французский министры посетили его вместе, он настоял на том, чтобы встретиться с ними отдельно. Министр США в Англии Чарльз Фрэнсис Адамс подчеркнул предостережения секретаря. Прибыв на свой пост как раз в тот момент, когда разразился кризис нейтралитета, Адамс постарался не антагонизировать своих хозяев, явившись ко двору в традиционных чулках и кружевах, а не в чёрном республиканском одеянии, как того требовал циркуляр Марси о форме одежды 1854 года. Вторя предостережениям Сьюарда, он пригрозил покинуть страну ещё до начала своей миссии, если Британия ещё больше утешит врага.

Внимая протестам и предупреждениям Союза, британцы сохраняли правильный нейтралитет, обижая обе стороны, но все больше склоняясь к Союзу. Понимая будущую ценность прецедентов, созданных Вашингтоном, они не стали оспаривать блокаду, несмотря на её сомнительную законность. К разочарованию южан, Рассел больше не принимал комиссаров Конфедерации. Британия отказалась пускать каперы в свои порты, лишив Конфедерацию предполагаемых преимуществ «морского ополчения». Британские лидеры не хотели, чтобы казалось, что они поддерживают рабство. Они прекрасно понимали долгосрочную угрозу сокращения импорта хлопка, но из-за большого урожая в 1860 году их склады были переполнены, и они могли смириться с краткосрочными потерями, а не провоцировать Союз. На данный момент они заняли выжидательную позицию, позволив американской пыли осесть, прежде чем действовать. Иногда в дипломатии «самой мудрой стратегией было ничего не делать», объяснял Рассел. «Те, кто в ссорах вмешивается, часто получают кровь из носа», — остроумно напомнил своим коллегам премьер-министр лорд Пальмерстон, непревзойденный реалист.[538] Даже победа Конфедерации при Первом Булл-Ране в июле 1861 года, которая на мгновение воодушевила Юг и деморализовала Север, не смогла заставить Британию отказаться от своей стратегии. Теперь Конфедерация протестовала против британской «уступчивости» «высокомерным требованиям» Сьюарда и согласия на «так называемую блокаду».

Все внезапно изменилось в ноябре 1861 года, когда инцидент на море поставил Соединенные Штаты и Великобританию на грань войны. Дело Трента было делом рук блестящего и эксцентричного капитана Чарльза Уилкса. Опытный ученый и морской офицер, Уилкс возглавлял Великую исследовательскую экспедицию Соединенных Штатов в её кругосветном путешествии в 1840-х годах.[539] Высокомерный, властный и параноидальный, как легендарный капитан Уильям Блай, он был также импульсивен и амбициозен — однажды, находясь в море, он присвоил себе звание капитана и демонстративно надел мундир, который он припас для этого случая. Его действия в 1861 году наглядно показали, как импульсивный человек может спровоцировать серьёзный кризис.[540] Узнав, что недавно назначенные дипломаты Юга Джеймс Мейсон и Джон Слайделл находятся на борту британского судна «Трент», направляющегося из Гаваны в Европу через Сент-Томас, Уилкс по собственной инициативе остановил и поднялся на борт нейтрального корабля. Взяв на себя роль международного адвоката и судьи призового суда, он захватил Мейсона и Слайделла. Не обыскивая корабль и не передавая его в призовой суд, он отправил его в путь. На самом деле нейтральное судно перевозило южные депеши, которые обычно считаются контрабандой, но, не соблюдая надлежащих правил обыска и ареста, Уилкс сделал свои действия незаконными.

Захват Мейсона и Слайделла перевернул традиционные роли Америки и Британии в морских спорах и вызвал гнев по всей Атлантике. Британцы были в ярости; ходило много разговоров о войне.[541] Кабинет министров был по понятным причинам возмущен и потребовал, чтобы Соединенные Штаты отказались от действий Уилкса, освободили Мейсона и Слайделла и принесли извинения. Умирающий принц Альберт, ближайший советник королевы Виктории, смягчил тон ультиматума кабинета, дав дипломатии шанс сработать, но британские лидеры все ещё были готовы к разрыву отношений, последнему шагу перед войной. Нация начала мобилизацию и приняла меры по укреплению обороны Канады. Франция поддержала Британию и даже предложила совместное вмешательство в Гражданскую войну, от чего Лондон быстро и мудро отказался. Весь «мир отвращен наглостью Американской республики», — воскликнул Рассел.[542]

Реакция США была неоднозначной. Для нации, изголодавшейся по победам, захват двух дипломатов Конфедерации был приятной новостью, тем более что Мейсон и Слайделл были одними из самых ярых южных дезунионистов. Северяне приветствовали смелость Уилкса. Некоторые горячие головы ответили на британскую военную лихорадку своими воинственными речами. Другие признавали, что Уилкс нарушил традиционную позицию нации в отношении свободы морей. Со временем даже самые горячие головы осознали сложность одновременной победы над Британией и Конфедерацией и поняли, что война с Британией может обеспечить независимость Юга. Поначалу благодушно настроенные Линкольн и Сьюард постепенно осознали, какое осиное гнездо разворошил Уилкс. Почти паника в финансовых кругах подстегивала их стремление к компромиссу. В данном случае Линкольн продолжал жестко разговаривать со своей внутренней аудиторией, позволяя Сьюарду найти компромисс, спасающий лицо. Секретарь с готовностью согласился на требования британцев выдать двух дипломатов. Поскольку они были контрабандой, настаивал он, их захват был законным, но несоблюдение правил Уилксом вынудило их освободить. Он также оправдывал свой поступок тем, что Америка давно поддерживает свободу морей и выступает против принудительных работ.

Дело Трента было одновременно зловещим и полезным: оно заставило Соединенные Штаты и Великобританию на ранней стадии столкнуться с рисками и возможными издержками войны. Устранив вполне реальную угрозу конфликта с Британией, оно позволило Союзу сосредоточиться на победе над Конфедерацией. Но это не устранило возможность признания независимости Юга или вмешательства Великобритании. Британские лидеры, судя по всему, сделали вывод из этого опыта, что лучший способ вести дела с Соединенными Штатами — это занять жесткую позицию.[543]

III

После Трентского кризиса, пока армии Союза и Конфедерации продолжали кровопролитную борьбу, дипломаты обеих сторон боролись за преимущества, которые могли бы определить исход войны. Дипломатия Юга никогда не могла подняться выше своих значительных пределов. Особенно сложные проблемы возникали с коммуникациями. Блокада и отсутствие доступа к кабелю крайне затрудняли передачу инструкций и получение депеш. Чиновникам Конфедерации часто приходилось получать новости из северной прессы. Депеши терялись или захватывались и иногда появлялись в газетах Союза.[544] В отношениях с карибскими странами южанам приходилось объяснять своё агрессивное прошлое, что они и пытались сделать — правда, с ограниченным успехом, — ссылаясь на то, что стремились получить дополнительные территории только для того, чтобы сохранить «баланс сил в правительстве, доминирующее большинство которого они боялись угнетать и обижать».[545] Конфедерация столкнулась с огромной проблемой — убедить Британию и Францию сделать то, что угрожало войной с Союзом. Самое главное, она никогда не смогла бы преодолеть клеймо рабства.

По иронии судьбы, хотя Конфедерация унаследовала от национальной Демократической партии корпус опытных дипломатов, она сделала крайне неудачные назначения. Первые комиссары, отправленные в Англию, представляли собой ничем не выделяющуюся группу, плохо приспособленную к выполнению сложного задания. Уильям Лоундес Янси, их представитель, защищал рабство с такой страстью, что быстро стал непопулярен в Англии.[546] Слайделл и Мейсон были опытными дипломатами, но они не отличались особой эффективностью. Мейсон был умным человеком, но его хамское поведение, ошибочная цель с табачным соком и репутация апологета рабства ограничивали его усилия в Англии. Слайделл был проницательным и опытным человеком и, предположительно, был близок к французам благодаря своему происхождению из Луизианы и свободному владению языком, но он так и не понял, что движет французскими чиновниками и как работает правительство. Историк Чарльз Роланд язвительно заметил, что эти двое принесли больше пользы своему делу, находясь в заключении в северной тюрьме, чем когда они действительно заняли свои посты. Признание Мексики могло бы стать огромным благом для Конфедерации, но Джон Пикетт из Кентукки был таким же неудачным выбором для этой страны, как Джоэл Пойнсетт и Энтони Батлер. Подобно этим двум печально известным предшественникам, он блеял, угрожал и демонстрировал открытое презрение к мексиканской нации и народу. Его личное поведение было достойно осуждения — он попал в тюрьму за нападение на другого американца в Мехико и в конце концов вырвался на свободу с помощью взятки. В целом южные дипломаты были провинциалами, которые даже по стандартам того времени проявляли огромную невосприимчивость к чужим культурам. Они были гораздо менее проницательны, чем их коллеги из Союза, когда речь шла о мировых делах.[547]

Внешняя политика Юга была плохо продумана. Лидеры Конфедерации с самого начала не придавали дипломатии первостепенного значения и не уделяли ей должного внимания. К тому времени, когда они осознали её важность, было уже слишком поздно. Уверенные в победе, они не искали ни союзов, ни даже иностранной помощи. Необъяснимо, но Конфедерация не пыталась наладить связи с Россией, несмотря на её размеры и важность экспорта хлопка. Она назначила миссию только в конце 1862 года; уполномоченный так и не добрался до Санкт-Петербурга.[548] Юг понимал важность союза с Мексикой для обеспечения доступа к внешнему миру через свои порты, но преследовал эту важную цель неуклюже. Во многом по примеру Батлера Пикетт пытался подкупить Мексику, чтобы она признала его. Потерпев неудачу, он, как и Пойнсетт, поддержал политическую оппозицию. Когда Мейсон неофициально встретился с Расселом, он не стал настаивать на признании и помощи, возможно, единственной надежде Юга на выживание, позволив Британии сорваться с крючка.

Даже там, где южная дипломатия достигала определенных успехов, она была ограничена жесткими рамками. Проявив редкую проницательность, вызванную, возможно, необходимостью, Конфедерация заключила в 1861 году договоры с пятью цивилизованными племенами, проживавшими на Индейской территории в Оклахоме, и даже обязалась, что индейцы не будут «беспокоить или беспокоиться» со стороны отдельных лиц или штатов. Ключевым положением для индейцев была защита от Союза; в ответ они поклялись в верности Югу и даже пообещали воевать.

Однако когда Конфедерация больше не могла обеспечивать такую защиту, а это произошло уже весной 1862 года, союз распался. Индейцы не были склонны помогать Конфедерации, которая ничего не могла для них сделать.[549]

Пропаганда Конфедерации также обнаружила свои недостатки. Ключевой фигурой стал Генри Хотце, журналист из Мобиле швейцарского происхождения, который в мае 1862 года самостоятельно запустил еженедельную газету «Индекс», отстаивавшую точку зрения южан. Со временем правительство Ричмонда стало субсидировать работу Хотце. Оно также спонсировало пропагандистские усилия во Франции. В конце 1863 года Конфедерация способствовала основанию Общества содействия прекращению военных действий, проюжной организации, которая использовала фактологические бюллетени, листовки и лекции, чтобы склонить британское мнение к признанию. Пропаганда Конфедерации отличалась некоторой изощренностью, что свидетельствовало о растущей зрелости южных внешних отношений. Пропагандисты проницательно сосредоточились на наиболее пострадавших районах Британии, где, как они полагали, их послание будет воспринято лучше всего. Однако они признавали, что не могли донести свою точку зрения даже в этих районах из-за яростной оппозиции рабочего класса к рабству.[550] Юг продолжал полагаться на короля Хлопка. Добровольное эмбарго, введенное по требованию правительства Конфедерации, оказалось на удивление эффективным, гораздо более эффективным, чем усилия Джефферсона, страдавшего от утечек информации до 1812 года, и продемонстрировало силу южного национализма. К весне 1862 года нехватка хлопка начала оказывать значительное влияние на Европу. Барон Ротшильд говорил о том, что «весь континент охвачен судорогами». В 1862 году закрылись многие британские фабрики, цены резко взлетели, а безработица неуклонно росла.

Какими бы ни были последствия, хлопковое эмбарго не оправдало возложенных на него надежд. Экономические санкции требуют времени, чтобы подействовать, а время было не на стороне Конфедерации. Кроме того, это был вопрос стратегии. Юг пытался использовать эмбарго как «рычаг», чтобы заставить Европу признать его. Возможно, лучше было бы договориться о поставках хлопка в обмен на признание и помощь. Британцы обвинили в нехватке хлопка Юг, а не Союз. Фактическое эмбарго на поставки хлопка подорвало его ценность как дипломатического оружия.[551]

Время также работало против короля хлопка. Когда в 1861 году разразилась война, на складах Англии был огромный избыток хлопка, во многом благодаря небывалому урожаю 1860 года и рекордному импорту. Также был избыток хлопчатобумажных изделий, настолько большой, что многие владельцы фабрик закрыли или резко сократили производство, чтобы удержать цены от резкого падения. Несмотря на эффективность добровольного эмбарго, жадность не удалось искоренить, и некоторое количество хлопка проникало через эмбарго и блокаду Союза. Позднее, во время войны, потери южного хлопка были компенсированы новыми источниками в Египте и Британской Индии. Когда Союз начал оккупировать часть Юга, он позаботился о том, чтобы доставить как можно больше хлопка в Англию.

Другие факторы ограничивали предполагаемое влияние короля Хлопка. Как бы ни был важен южный хлопок для экономики страны, Британия также имела жизненно важные экономические связи с Севером. Неурожаи на родине во время войны вынудили её обратиться за зерном к Соединенным Штатам. Таким образом, король пшеницы оказался не менее важен, чем король хлопка. Британские граждане также вкладывали значительные средства в американские каналы, железные дороги и банки, и эти крупные инвестиции могли оказаться под угрозой, если бы Британия слишком сблизилась с Конфедерацией. Наконец, и, возможно, по иронии судьбы, Гражданская война стимулировала экономический бум в Англии в различных отраслях промышленности, что с лихвой компенсировало потерю хлопка. Возможно, «Королевский хлопок» сработал так хорошо, как никогда не срабатывали экономические санкции, но этого все равно было недостаточно. Не в первый и не в последний раз нация или, в данном случае, претендент на нацию, стала жертвой химеры того, что Джефферсон называл «мирным принуждением».

Конечно, главная задача северной дипломатии была проще: удержать британцев и французов на осторожном пути, к которому они уже были предрасположены, а не убедить их предпринять радикальные шаги. Будучи новой политической партией, республиканцы не обладали богатым дипломатическим опытом, но их дипломаты на ключевых постах работали эффективно, а в некоторых случаях просто замечательно. Сьюард быстро повзрослел. Он усердно работал над поддержанием гармонии в англо-американских отношениях, возникшей после «дела Трента». Он пытался использовать военные успехи Союза для сдерживания любого европейского шага к интервенции и обратить хлопок против Юга, открыв захваченные южные порты для европейских кораблей в качестве жеста доброй воли.[552] Уильям Дейтон из Нью-Джерси, хотя и не знал языка и не был обучен дипломатии, оказался компетентным министром в Париже, установив хорошие отношения с Наполеоном III и прилагая все усилия, чтобы предотвратить французскую интервенцию.[553] Номинально занимавший пост министра в Бельгии, богатый Генри Сэнфорд из Коннектикута сделал гораздо больше. Изобретательный, неутомимый, часто вредный в глазах коллег, Сэнфорд был дипломатическим разрушителем в одном лице: он организовал ряд пропагандистских инициатив Союза, создал «спрутоподобную» сеть секретных служб из частных детективов и платных информаторов для отслеживания деятельности Конфедерации на континенте, контролировал и иногда финансировал на свои деньги упреждающие закупки, чтобы важнейшие военные поставки не попали в руки Конфедерации. Один из коллег без преувеличения назвал Сэнфорда «легацией на колесах».[554]

Кассиус Клей из Кентукки заслужил в России и дурную славу, и определенное отличие. Клей был одним из тех радикалов, выступавших против рабства, которых Чарльз Фрэнсис Адамс называл «шумными ослами», и его воинственность беспокоила Линкольна. Его отправили в Санкт-Петербург, потому что, как считалось, там он не сможет причинить вреда, а главное — это избавит его от Вашингтона. Клей носил ослепительный набор ножей Боуи и принёс на свой пост свою печально известную тонкую кожу и склонность к дуэлям. Его танцы в стиле «голубиное крыло» развлекали придворных. Несмотря на характерное для него эксцентричное поведение — а может быть, отчасти и благодаря ему, — он оказался хорошим выбором. Он полюбил русский народ и стал считать Россию «нашим искренним другом» и «самым могущественным союзником». Будучи на удивление искушенным дипломатом с тонким пониманием политики баланса сил, он не сделал ничего, что могло бы повредить существующей дружбе. Во многих отношениях он её активно укреплял.[555]

Чарльз Фрэнсис Адамс в Лондоне был ещё более эффективным и гораздо более значимым. Как и его прославленный отец и даже дед, он был «бульдогом среди спаниелей», неустанно доводя до сведения британцев предполагаемые нарушения нейтралитета и предупреждая о подводных камнях интервенции. Менее боевой, чем его выдающиеся предшественники, даже Рассел характеризовал его как «спокойного и рассудительного», он также использовал дружеское убеждение, чтобы смягчить и усилить угрозы Сьюарда. Адамса принято считать одним из самых искусных дипломатов, служивших своей стране, человеком, который изменил ситуацию в критический период.

Исходя из соображений целесообразности, Союз на время отложил свои экспансионистские амбиции. Линкольн был в духе вигов, считая, что миссию Америки лучше всего выполнять, демонстрируя «перед восхищенным миром… способность народа управлять собой».[556] Сьюард, напротив, был ярым экспансионистом, чье видение империи превосходило видение Джона Куинси Адамса. Но он понимал, что подобные амбиции должны быть отложены в сторону, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией. В начале войны Линкольн и Сьюард рассматривали планы колонизации как средство решения внутренних проблем и расширения влияния США за рубежом. Отправка освобожденных рабов в Центральную Америку и Мексику, рассуждали они, не только ослабит расовую напряженность дома, но и поможет обеспечить контроль США над сырьем, гаванями и транзитными узлами в жизненно важном регионе. Аргумент национальной безопасности приобрел силу после вмешательства европейцев в дела Мексики и Центральной Америки. В 1862 году Конгресс выделил средства на программу колонизации. Однако афроамериканцы и аболиционисты выступили против этой идеи. Когда жители Центральной Америки выразили опасения по поводу «африканизации» и особенно вторжения нации, которая уже показала своё истинное лицо «в агрессии Уокера», Сьюард и Линкольн отступили.[557]

В значительной степени для достижения дипломатических целей США Линкольн медленно и с величайшей осторожностью захватывал высоту морали. В 1862 году Соединенные Штаты признали Гаити и Либерию. Все ещё опасаясь мер, к которым давно призывали аболиционисты и против которых выступали южане, президент предпринял необычный шаг — попросил Конгресс одобрить этот шаг. Первый представитель США на Гаити занимал относительно низкий пост комиссара. Также в 1862 году Соединенные Штаты и Великобритания заключили договор, предусматривающий взаимные поиски для прекращения работорговли. «Если я не сделал ничего другого, достойного самовосхваления, — хвастался Сьюард, — я считаю этот договор достойным того, чтобы ради него жить».[558] В феврале 1863 года первый американец был казнен за участие в этой незаконной деятельности. По крайней мере, по сравнению с теми временами, когда южане контролировали Конгресс, американская дипломатия становилась все более бесцветной.[559] Вопрос о рабстве имел огромные внутренние и международные последствия, и Линкольн решал его с особой тщательностью. В молодости он считал этот институт морально порочным, но принял его защиту Конституцией. Он решительно выступал против расширения рабства, но, как и его кумир Генри Клей, рассматривал колонизацию как возможное решение расовых проблем Америки. Принятый в 1854 году закон Канзаса-Небраски подтолкнул его к более жесткой линии. Заявив, что он «поражен и ошеломлен» мерой, вдохнувшей новую жизнь в бездействующий институт, он выступил против дальнейшего расширения рабства с большой моральной силой. Он настаивал, что уничтожение этой «чудовищной несправедливости» необходимо для сохранения Соединенных Штатов в качестве маяка свободы во всём мире. Когда началась война, он был достаточно обеспокоен лояльностью пограничных штатов, таких как Кентукки, Миссури и Мэриленд, и поддержкой умеренных сторонников Севера и Юга, чтобы преуменьшить значение рабства, сосредоточившись на сохранении Союза. К июлю 1862 года, перед лицом поражения на поле боя и возможной европейской интервенции, он пришёл к выводу, что эмансипация является военной необходимостью. Освобождение рабов на территории, удерживаемой Конфедерацией, могло подорвать военные усилия южан. Оно могло бы предотвратить вмешательство Великобритании и Франции. Это позволило бы сохранить и усовершенствовать Союз, обеспечив обещания свободы, провозглашенные в Декларации независимости. «Я не сдам игру, оставив ни одну карту не разыгранной», — утверждал Линкольн.[560] По совету Сьюарда, чтобы избежать видимости отчаяния, он отложил любой шаг до тех пор, пока Союз не добьется успеха на поле боя.

Как и Конфедерация, Союз вел активную пропагандистскую войну за Атлантикой. Сьюард направил бывшего редактора New York Evening Post Джона Бигелоу, чтобы тот повлиял на французскую прессу в пользу Союза. Бигелоу и республиканский политик Турлоу Вид тщательно обрабатывали европейских журналистов и рассылали письма редакторам крупных газет. Сэнфорд предоставлял материалы дружественным газетам по всей Европе и использовал свой денежный фонд для найма европейских журналистов для написания благоприятных статей. Важную роль сыграли и афроамериканцы. Беглые и освобожденные рабы, в том числе бывший кучер Джефферсона Дэвиса Эндрю Джексон, выступали с речами об ужасах рабства в том виде, в котором они его пережили, чтобы вызвать поддержку Союза и противодействие Конфедерации. Выступления в районах, где работали мельницы, в частности, помогли сфокусировать дебаты на вопросе свободы, когда они могли бы свестись к хлопку. Сторонники Юга, как говорили, «вздохнули с облегчением», когда Джексон вернулся в Соединенные Штаты в конце 1863 года.[561]

IV

Летом и осенью 1862 года Гражданская война в США была ближе всего к тому, чтобы стать мировой войной, «самым кризисом нашей судьбы», по словам Чарльза Фрэнсиса Адамса.[562] Пока армии Союза и Конфедерации сражались в долине Миссисипи и особенно в кровавом коридоре между Ричмондом и Вашингтоном, европейские великие державы и особенно Великобритания стояли на пороге интервенции. Коттон дает этому частичное объяснение. К лету 1862 года половина текстильщиков Британии была безработной, треть фабрик закрылась, а запасы сокращались. Трансатлантическая торговля, жизненно важная для британской экономики, переживала серьёзные потрясения. Доходы правительства сократились. Встревоженные промышленники требовали от кабинета министров что-то предпринять. Во Франции экономический кризис был ещё более серьёзным. «У нас почти закончился хлопок, а хлопок мы должны иметь», — сказал Сэнфорду в апреле министр иностранных дел Франции.[563]

Для многих европейцев окончание войны по геополитическим и гуманитарным причинам становилось все более насущным. Чем дольше затягивался конфликт, чем сильнее он влиял на Старый Свет, тем больше европейцы стремились прекратить его до того, как пожар распространится. Для викторианцев кровавая бойня в Америке, вызванная использованием современных технологий в военных действиях, стала глубоким потрясением, спровоцировав растущие крики о необходимости прекратить то, что британцы назвали «кровавой и бесцельной войной», «самоубийственным безумием».[564] Неудача генерала Джорджа Макклеллана при взятии Ричмонда в ходе Кампании на полуострове 1862 года и ослепительные маневры его противника Роберта Э. Ли убедили многих европейцев в том, что Союз не сможет победить. Война может затянуться на неопределенный срок. Когда в августе 1862 года армии Ли двинулись на север, чтобы нанести нокаутирующий удар, европейцы ожидали, что очередное поражение Союза может послужить поводом для вмешательства.

Несмотря на растущее желание что-то предпринять, британские лидеры сохраняли осторожность. Предупреждения Сьюарда о том, что Гражданская война может превратиться в «войну мировую», нельзя было игнорировать. Британские лидеры были не склонны рисковать войной с Союзом, оспаривая блокаду, пока независимость Конфедерации, как выразился Палмерстон, не станет «правдой и фактом».[565] Однако к концу лета 1862 года британские лидеры все больше склонялись к посредничеству в американской борьбе как к способу прекратить кровопускание, облегчить экономические проблемы Европы и, возможно, даже уничтожить рабство, остановив его экспансию. Все ещё не понимая непоколебимой решимости Линкольна сохранить Союз, британские лидеры предполагали, что европейское посредничество приведет к перемирию, прекращению блокады и принятию двух отдельных правительств.

Военная победа Союза осенью 1862 года дала Линкольну возможность взять на себя инициативу в вопросе эмансипации. 17 сентября наступающие армии Ли встретились с войсками Союза у ручья Антиетам близ Шарпсбурга, штат Мэриленд. В самый страшный день войны обе стороны потеряли пять тысяч убитыми и понесли двадцать четыре тысячи ранеными. В лучшем случае битва завершилась вничью, но отступление Ли в Виргинию позволило Союзу заявить о своей победе. Антиетам остановил наступление конфедератов на Север и обеспечил столь необходимый подъем морального духа Союза. Пять дней спустя Линкольн издал предварительную Прокламацию об эмансипации. Приказ вступил в силу только 1 января 1863 года. Отражая постоянную заботу президента о пограничных штатах, он распространялся только на территории, удерживаемые Конфедерацией. Прозаический по тону, он разочаровал аболиционистов. С другой стороны, он ещё больше укрепил дух северян и подстегнул призыв чернокожих в армию Союза. В своём ежегодном послании Конгрессу 1 декабря 1862 года Линкольн по-прежнему осторожно высказывался о рабстве, снова говоря о колонизации и освобождении с компенсацией. Он также красноречиво отстаивал высокие моральные принципы. Предупреждая, что «догмы спокойного прошлого неадекватны бурному настоящему», и призывая американцев «думать по-новому и действовать по-новому», он настаивал на том, что только искоренив рабство, Соединенные Штаты смогут сохранить верность своим принципам. «Давая свободу рабам, — провозгласил он на сайте, — мы обеспечиваем свободу свободным». Он рассматривал освобождение в глобальных терминах. В то время, когда республиканизм, казалось, проигрывал во всём мире, а угроза европейской интервенции все ещё нависала над Америкой, он настаивал на том, что нация должна уничтожить пятно рабства, чтобы она оставалась «последней лучшей надеждой земли».[566] Прокламация об эмансипации стала решающим моментом в войне. Она положила начало процессу ликвидации рабства. Она сместила военные цели США с простого сохранения Союза на его улучшение, сделав нацию верной идеалам, провозглашенным в Декларации независимости.[567]

Антиетам и Прокламация об освобождении в краткосрочной перспективе усилили давление на Британию и Францию, чтобы те что-то предприняли. Кровавая бойня в Мэриленде и отсутствие решающей победы лишь подтвердили европейским государственным деятелям, что без вмешательства извне обе воюющие стороны могут продолжать сражаться бесконечно и с ужасающими издержками. Линкольн издал Прокламацию об эмансипации отчасти для того, чтобы заручиться поддержкой иностранцев в деле Союза, но многие британцы поначалу восприняли её как акт отчаяния. Рассматривая эмансипацию через призму англосаксонского расизма середины XIX века, они также опасались, что она может привести к восстанию рабов на Юге и даже развязать расовую войну, которая может выйти за пределы Соединенных Штатов. Поэтому британские лидеры стали более склонны к вмешательству. Рассел обсудил с Францией возможность совместной интервенции с целью заключения перемирия. Если Союз отвергнет такие предложения, то, по их мнению, можно будет признать независимость Юга. Драматическая речь лидера либералов Уильяма Эварта Гладстона 7 октября 1862 года, в которой он заявил, что лидеры южан «создали армию; они создают, похоже, флот; и они создали то, что больше, чем что-либо ещё, они создали нацию», казалось, предвещала признание независимости Конфедерации.

Осторожность снова взяла верх. Речь Гладстона не была санкционирована. Она не отражала взглядов правительства или даже проюжных взглядов с его стороны. Его главной задачей было положить конец кровавой бойне. Она вызвала негативную реакцию во всей Англии и заставила кабинет министров изучить последствия вмешательства. Рассел был наиболее склонен к действиям, но в итоге победило благоразумие. Решительные слова Сьюарда помогли убедить британских лидеров в том, что ни одна из сторон не пойдёт на компромисс. Интервенция несла в себе разнообразные и значительные опасности, особенно угрозу войны с Соединенными Штатами. Поэтому, как сказал военный министр Корнуолл Льюис, цитируя Гамлета, лучше «терпеть те беды, которые у нас есть, чем бежать к другим, о которых мы не знаем». До этого момента Франция была более склонна к вмешательству, чем Британия, но кризис в Италии и беспорядки внутри французского правительства отвлекли внимание от Америки в критический момент, сделали Наполеона более осторожным и разделили Францию и Британию. Янкифоб, но вечно осторожный Пальмерстон согласился, что с отступлением Ли в Виргинию «драчуны должны провести ещё несколько раундов, прежде чем зрители решат, что штат должен быть разделен между ними».[568] Как это часто бывает в моменты принятия судьбоносных решений, ничего не предпринимать казалось лучшим выходом.[569]

В октябре последовал ещё один кризис, в значительной степени вызванный Наполеоном III. Интервенционизм французского императора был отчасти мотивирован спросом на хлопок, но его корни уходили гораздо глубже. Получив власть в результате выборов после революции 1848 года, амбициозный и переменчивый Наполеон со временем принял титул императора и вознамерился подражать своему более знаменитому дяде и тезке, восстановив имперскую славу Франции. Он бросил вызов британскому господству в Средиземноморье и Южной Азии. Он задумал создать Американскую империю, которую мимолетно преследовал его дядя. Воспользовавшись гражданскими беспорядками и хронической задолженностью Мексики, он надеялся создать там базу для укрепления экономического и политического могущества Франции на американском континенте. Он думал о строительстве канала через Центральноамериканский перешеек. Французская гегемония в Мексике представлялась ему оплотом против экспансии США и плацдармом для восстановления монархии в других латиноамериканских государствах, что, по словам одного из его советников, позволит предотвратить «деградацию латинской расы по ту сторону океана» и сдержать наступление республиканизма.

В конце 1861 года Наполеон направил французские войска в Мексику, якобы для взыскания долгов, а на самом деле для создания имперского плацдарма. Независимая Конфедерация стала бы бесценным буфером против Соединенных Штатов, рассуждал он. Он все больше склонялся к тому, чтобы признать правительство Ричмонда для осуществления своего великого замысла. Разочарованный нерешительностью британцев, Наполеон в октябре 1862 года предложил совместное посредничество Франции, Великобритании и России, призывающее к шестимесячному перемирию и снятию блокады Союза. Если администрация Линкольна откажется, сказал он Слайделлу, державы могут признать независимость Юга и, возможно, даже оказать военную помощь, чтобы заставить прекратить военные действия. Таким образом, начало ноября 1862 года стало самым опасным временем для Союза.[570]

Вновь оказавшись на грани интервенции, европейцы отступили. Россия стремилась закончить войну, но не хотела враждовать с Вашингтоном. Её противодействие помогло замять предложение Наполеона. Рассел был склонен действовать, но его коллеги сохраняли осторожность. Льюис оставался главным выразителем сдержанности, предупреждая, что Британии следует подождать, пока независимость Юга не будет прочно установлена или Север не придёт к выводу, что на поле боя ему не победить. Наполеон не стал бы действовать без поддержки Британии. Его предложение умерло. Хотя в то время это было неясно, вместе с ним исчезла и любая возможность европейского вмешательства.

Не желая полностью сдаваться, Наполеон при посредничестве назойливого и неумелого британского члена парламента предпринял последнюю попытку летом 1863 года. Решив получить хлопок и защитить своё мексиканское предприятие, обеспечив баланс сил в Северной Америке, он предложил стороннику Конфедерации Дж. А. Робуку заверения в том, что будет сотрудничать с Британией в деле признания Юга. Неуклюжий Ройбак оказался неудачным выбором. Его неосторожное заявление о том, что французы опасаются двойного обмана со стороны Англии, привело англичан в ярость, углубив их и без того значительные и вполне обоснованные подозрения в отношении Наполеона. Он ещё больше дискредитировал себя, преувеличив готовность французов к действиям. Его ожесточенные нападки на Соединенные Штаты как на «беспорядочную» демократию и «великого мирового хулигана» разозлили сторонников Союза и вызвали опасения даже у энтузиастов Юга по поводу подводных камней интервенции. Будучи настроенными на то, чтобы сделать что-то, чтобы остановить кровопускание, большинство британских лидеров пришли к выводу, что никакая внешняя сила не сможет остановить войну, кроме как с большим риском и ценой для себя. Британской поддержки просто не было. Слайделл не смог убедить Наполеона организовать континентальные державы, чтобы действовать без Британии. Неудачная интервенция могла нанести больший ущерб его мексиканским амбициям, чем отсутствие таковой вообще. Поэтому Наполеон пришёл к выводу, что лучше ничего не предпринимать и надеяться, что Конфедерация сможет каким-то образом обеспечить свою независимость.[571] Кризис вокруг Польши летом 1863 года положил конец и без того туманным перспективам европейской интервенции. Когда в начале года поляки восстали против России, Франция, Британия и Австрия потребовали урегулирования на основе амнистии и независимости Польши. Очевидная европейская поддержка концепции самоопределения, казалось, давала надежду Конфедерации, но видимость была обманчива. Угроза войны в Европе отвлекала внимание от Северной Америки в особенно критический момент. Наполеон не смог удержаться от вмешательства в польский кризис. Его действия вызвали подозрения Великобритании и России, закрыв возможность согласованных действий в Америке. Самое главное, что европейская поддержка самоопределения оказалась слабой. Когда Россия отвергла предложение держав и силой подавила восстание, они ничего не предприняли. Национальные интересы взяли верх над заботой о поляках и приверженностью идеалу.[572]

Польский кризис также закрепил зарождающуюся антанту между Союзом и Россией, дав ещё одну причину для европейской осторожности. Соединенные Штаты традиционно оказывали словесную поддержку самоопределению. Тысячи поляков бежали в Америку после неудачных восстаний в 1830–1840-х годах; двадцать пять сотен поляков сражались за Союз в Гражданской войне. Администрация Линкольна могла бы также обменять поддержку поляков на французское обещание о невмешательстве. Но, оказавшись между своими идеалами и собственными интересами, Союз повел себя как европейцы. Американские официальные лица были довольны, отмечал Адамс, что польский кризис «хоть как-то снял с нас континентальное давление». Из соображений целесообразности Сьюард отклонил предложение Франции присоединиться к протесту, выразив удовлетворение тем, что оставил поляков на милость царя. Сближение позиций России и США в отношении Польши усилило опасения европейцев относительно «нечестивого союза» между двумя поднимающимися державами, который, как предполагал французский писатель Алексис де Токвиль и другие, может привести к серьёзным изменениям в балансе сил. Этот призрак усиливал нежелание великих держав действовать как в Центральной Европе, так и в Америке.[573]

В то время как Европа опасалась русско-американского союза, появление в сентябре 1863 года в нью-йоркской гавани русского «флота» из шести военных кораблей произвело сенсацию в Америке и за её пределами. В то время благодарные американцы приветствовали этот визит как открытое проявление российской поддержки их дела, резко противопоставляя его британскому и французскому вероломству. Более циничные современники и последующие историки утверждали, что русские действовали из корыстных побуждений: чтобы их флот не оказался запертым в балтийских портах, если начнётся война за Польшу. На самом деле мотивы русских были гораздо сложнее. Флот проводил обычные учения и покинул бы порт тем летом, если бы не угроза войны. Русские офицеры хотели понаблюдать за новыми боевыми действиями броненосцев в Америке и продемонстрировать растущий военно-морской потенциал своей страны. Кроме того, они везли с собой двойные экипажи в надежде приобрести у США дополнительные корабли. Как только угроза войны в Европе ослабнет, они смогут достичь этих практических целей, одновременно укрепляя и без того прочные связи с Соединенными Штатами.

Каковы бы ни были причины, русское «вторжение» в Нью-Йорк стало важным моментом в Гражданской войне. В течение двух месяцев три тысячи русских гостей посещали парады, балы и ужины, в то время как американские оркестры играли «Боже, храни царя», а тамады приветствовали Линкольна и Александра II. Этот визит поднял моральный дух северян и оказал негативное влияние на Юг. Он вызвал дальнейшее беспокойство Европы по поводу союза, исключающего любую возможность вмешательства в дела Северной Америки.[574]

В значительной степени, как полагал в то время Хорас Грили, Союз был избавлен от иностранного вмешательства благодаря «беспринципному эгоизму, который является душой европейской дипломатии».[575] Хотя державы быстро признали воинственность Юга, они осторожно воздерживались от признания до тех пор, пока Конфедерация не докажет, что может стоять на своём. После успехов южан на полях сражений в 1862 году они осторожно склонялись к вмешательству. Но победа Союза при Антиетаме и более решительные победы при Виксбурге и Геттисберге летом 1863 года лишили Конфедерацию реальных перспектив на выживание. Каждый раз, когда британцы всерьез задумывались о действиях, они приходили к выводу, что возможные выгоды от войны с Союзом не стоят риска. Наполеон, несмотря на всю свою громогласность и безрассудство, последовал примеру Лондона. Союзу повезло ещё и в том, что Гражданская война разразилась, когда в Европе было так нестабильно, как никогда со времен Ватерлоо. Отвлекающие факторы, вызванные внутренним конфликтом и возникшими разногласиями между великими державами, сделали вмешательство менее вероятным.

Идеология, а также реальная политика объясняли невмешательство Европы. Гражданская война в США вызвала страстные чувства в Европе. Британское и французское правительства, хотя и далеко не демократические, не могли игнорировать внутреннее мнение. Рабство, конечно, было решающим вопросом. Британский философ Джон Стюарт Милль предупреждал, что успех Конфедерации станет «победой сил зла, которая придаст смелости врагам прогресса и погубит дух его друзей во всём цивилизованном мире». Пока Север боролся только за объединение, иностранцы не видели особой разницы между двумя воюющими сторонами. Но прокламация Линкольна об эмансипации со временем вызвала мощную просоюзническую реакцию в Британии, особенно среди либералов и рабочего класса, которая заглушила голоса в пользу Конфедерации и повлияла, если не определила, на политику правительства. Его твёрдая позиция против рабства также облегчила бывшим британским сторонникам вмешательства оправдание бездействия. Один французский гражданин прямо заявил Слайделлу, что «пока вы поддерживаете и поддерживаете рабство, мы не можем предложить вам союз. Напротив, мы верим и ожидаем, что вы потерпите поражение».[576]

V

Гражданская война также велась в открытом море, и здесь великие державы, особенно Великобритания, оказались вовлечены в неё, поменяв традиционные роли местами. Нападения Союза на нейтральное судоходство вызвали возмущение в Британии, угрожая войной через боковую дверь. Британские судостроители строили для Конфедерации торговые рейдеры, которые опустошали торговый флот США, провоцируя угрозы войны со стороны Сьюарда и Адамса. Как и в случае с «Трентом», осторожность и здравый смысл возобладали. Сьюард говорил громко, но действовал тихо, чтобы смягчить конфликт с Англией. Британцы позволили Союзу расширить права воюющей стороны таким образом, чтобы это могло пригодиться в будущей войне.

К 1863 году вмешательство Союза в британское судоходство стало серьёзной проблемой. Развивалась процветающая торговля, в которой хлопок обменивался на контрабанду. Нейтральные корабли сдавали товары, предназначенные для Конфедерации, в порты на Багамах, Бермудах и Кубе. Там они загружались на борт блокадных кораблей, часто отправлялись в Матаморос, Мексика, а затем по суше доставлялись в Конфедерацию. Чтобы пресечь или ликвидировать эту торговлю, военные корабли Союза преследовали нейтральное судоходство между Гаваной и Матаморосом. Назначенный в этот регион со своей Летучей эскадрильей, неукротимый Уилкс завис у вест-индских портов, установив фактическую блокаду Нассау и Бермудских островов, грабя нейтральные суда и, как в случае с «Трентом», толкуя международное право в своих интересах. Чтобы оправдать свои действия, Вашингтон вновь обрушился на британцев с презрением к доктрине непрерывного плавания, даже превзошел британский прецедент, объявив, что сухопутная торговля в порту противника делает товары подлежащими конфискации. Британия кричала о свободе морей и незаконных обысках и арестах и осуждала «плохо информированного и жестокого морского офицера» Уилкса.[577]

Обе стороны проявляли сдержанность. Не отказываясь от мер, которые считал необходимыми, Союз предпринял шаги для смягчения конфликта с Англией. Он перевел вспыльчивого Уилкса туда, где он мог причинить меньше вреда, и приказал американским морским офицерам соблюдать надлежащие правила обыска и ареста. Поддерживая своих судовладельцев, британское правительство согласилось с действиями американцев и решениями судов и приказало военным кораблям в Вест-Индии не препятствовать захвату кораблей Союза за пределами территориальных вод.

Со временем Британия также уступила требованиям Союза запретить частным судостроителям строить корабли для Конфедерации. Кораблестроительная программа стала одним из немногих крупных успехов дипломатии Конфедерации. В начале войны агент Конфедерации Джеймс Буллок договорился о строительстве в Британии небольшого флота быстроходных крейсеров с винтовым двигателем для нападения на вражеские суда. Считалось, что торговые рейды могут помешать логистике Союза, повысить стоимость перевозок и страховки, а также вынудить торговать с нейтральными перевозчиками. Первые продукты этой программы, «Флорида» и «Алабама», вышли в море в 1862 году. Поскольку оба корабля вышли из порта без вооружения, они не нарушали британских законов о нейтралитете. Весной 1862 года «Флорида» отправилась в Нассау, где была вооружена и начала атаковать корабли Союза. Под громкие протесты Союза «Алабама» также вышла из порта, отправилась к Азорским островам и обзавелась вооружением. За почти два года пребывания в море она уничтожила или захватила шестьдесят кораблей северян. Тем временем Буллок заключил контракт с британскими судостроителями на строительство новых торговых рейдеров, а также фрегатов и броненосцев для прорыва блокады.[578]

В самом деле, Конфедерация стала жертвой своего успеха. По мере того как «Алабама» набирала ход, протесты Союза становились все громче. Рейдеры Конфедерации вызывали тревогу по всему восточному побережью. Страховые тарифы взлетели до небес, и торговля перешла к нейтральным перевозчикам. Представители Союза особенно опасались, что тараны железных кораблей могут разнести в щепки хлипкие деревянные суда, охранявшие блокаду. Соединенные Штаты, конечно, были одними из главных нейтральных спекулянтов во время наполеоновских войн, но в качестве воюющей стороны они смотрели на вещи совсем по-другому. Представители Союза потребовали от британского правительства прекратить строительство кораблей для Конфедерации, угрожая направить каперы против британских судов и потребовать возмещения ущерба. Редактор газеты New York Herald Джеймс Гордон Беннетт громогласно заявил, что Соединенные Штаты захватят Канаду в обмен на «злодейское вероломство» Британии и будут удерживать её до тех пор, пока «не будет осуществлено полное и удовлетворительное возмездие».[579]

Британцы постепенно уступали требованиям Союза. С самого начала юристы Министерства иностранных дел настаивали на задержании кораблей, но министерство придерживалось более узких требований внутреннего законодательства. Со временем оно одумалось. Агенты Союза шныряли по британским верфям и нанимали частных детективов, чтобы подтвердить, что корабли предназначались для Конфедерации. Адамс делал строгие предупреждения, иногда даже угрожая войной. По мере того как ход сражений менялся в пользу Юга, а вероятность европейского вмешательства уменьшалась, британское правительство становилось все более осторожным. Предупреждения Адамса возымели действие. Возможно, более важным было то, что британцы все больше беспокоились о создании прецедентов, которые Соединенные Штаты или другие нейтральные страны могли бы использовать в какой-нибудь будущей войне для строительства кораблей для своих врагов, лишив их исторического преимущества — контроля над морями.

Так, весной и летом 1863 года правительство приняло меры, чтобы не допустить выхода в море дополнительных судов. В апреле чиновники конфисковали «Александру» по подозрению в намерениях, что свидетельствует о серьёзном изменении позиции. Что ещё более важно, летом 1863 года Британия сначала задержала, затем конфисковала, а в итоге купила, чтобы избавить судостроителя от финансовых потерь, первый из таранов Лэрда — корабль, якобы построенный для паши Египта. С понятной семейной гордостью и преувеличением сын министра Адамса Генри назвал это событие «вторым Виксбургом… венцом нашей дипломатии».[580]

Для Конфедерации это стало последней каплей. Озадаченный Джефферсон Дэвис горько протестовал против предвзятого британского нейтралитета, сетуя на то, что, принимая враждебные Конфедерации меры, Британия, пренебрегая правом наций, позволила тысячам своих ирландских подданных прибыть в Америку на своих кораблях и сражаться за Союз. Без этих «армий из чужих стран», утверждал он, «захватчики уже были бы изгнаны с нашей земли». В августе 1863 года Мейсон покинул все более враждебные окрестности Лондона и отправился в Париж. Правительство Ричмонда выслало британских консульских работников.[581]

Тон Дэвиса свидетельствовал об отчаянии его правительства, и в начале 1865 года Конфедерация попыталась предпринять последний дипломатический гамбит, чтобы добиться иностранного признания. Потерпев военное поражение на всех фронтах: Атланта пала, а генерал Улисс С. Грант наступал на Ричмонд, Дэвис поручил конгрессмену от Луизианы Дункану Кеннеру тайно отправиться в Европу и предложить эмансипацию рабов в обмен на признание. Это было слишком мало и слишком поздно. Кеннер проскользнул через блокаду, но европейцы не купились. Наполеон подтвердил то, что уже было очевидно — Франция последует примеру Англии. Британия заявила, что ни при каких обстоятельствах не признает Юг. Миссия прояснила, на что готова пойти Конфедерация, оказавшаяся на грани поражения, чтобы хоть как-то спасти свою независимость. Она ещё раз подтвердила нежелание Европы вмешиваться.

Капитуляция Конфедерации в Аппоматтоксе 9 апреля 1865 года спасла Союз и уничтожила рабство, решив силой оружия два великих вопроса, которые разделяли американцев на протяжении всего XIX века. Установив, что Соединенные Штаты действительно будут объединены с экономической системой фриланса, она ответила на великий вопрос об американской нации. Это гарантировало, что нация станет великой державой.[582] То, что Союз выдержал кровавое испытание войной, придало огромный импульс национальной гордости и вызвало возрождение уверенности в себе и оптимизма. Американцы восхищались своей мощью, самой большой армией в мире, флотом из 671 корабля и огромной промышленной базой. «Мы станем величайшей державой на земле», — ликовал генерал Джозеф Хукер.[583] Европейские монархи воспользовались внутренним конфликтом в Америке, чтобы вновь вторгнуться в Западное полушарие, но вскоре они уже были в полном бегстве. Испания покинула Доминиканскую Республику после окончания войны; Франция и Россия не отставали. «Один за другим они отступали… — провозгласил сенатор от Массачусетса Чарльз Самнер, — уступая место всепоглощающему Единству, провозглашенному в национальном девизе „E pluribus unum“». Выражая идеи, которые горячо разделяли многие американцы, Самнер предвидел недалёкое время, когда через несколько этапов «республиканские принципы под главенством Соединенных Штатов должны охватить весь континент».[584]

Гражданская война также вернула веру в жизнеспособность этих принципов и уверенность в дальнейшей судьбе республики. Победа Союза подтвердила слова Линкольна, столь красноречиво провозглашенные в его Геттисбергской речи, о том, что «правительство народа, от народа, для народа» не «исчезнет с лица земли». Отмена рабства очистила американский республиканизм, вызвав «новое рождение свободы». Убийство Линкольна всего через пять дней после Аппоматтокса придало мученическую силу делу, которое он так благородно отстаивал и так усердно продолжал. Таким образом, американцы вышли из войны с возрожденной традиционной верой в превосходство своих идеалов и институтов. 21 апреля 1865 года Грант в частной беседе приветствовал Соединенные Штаты, «которые теперь начинают возвышаться над всеми другими странами, современными или древними. Какое это будет зрелище — увидеть страну, способную… вывести на поле боя полмиллиона солдат… Эта нация, объединившись, — добавил он, — будет обладать силой, которая позволит ей диктовать всем остальным, [чтобы они] следовали справедливости и праву».[585]

VI

Вспышка национализма и возрождение «Манифеста Судьбы», сопровождавшие победу Союза, не вызвали новой волны экспансионизма. Некоторые лидеры республиканцев придерживались уиггистских взглядов, что у Америки достаточно земли. Дальнейшая экспансия помешает эффективному управлению. Нация может лучше всего продвигать свои идеалы своим примером. Усталость от войны, безусловно, сыграла свою роль, как и огромный военный долг и колоссальные проблемы Реконструкции: воссоединение побежденного, но все ещё непокорного Юга и консолидация обширных западных территорий, приобретенных до войны. Особенно ожесточенная борьба между преемником Линкольна, вицепрезидентом Эндрю Джонсоном из Теннесси, и радикальными республиканцами по поводу политики реконструкции перекинулась на внешнеполитические вопросы. В случае с Мексикой, Центральной Америкой и Карибским бассейном американцы по-прежнему не желали приобретать территории, населенные чужими расами. Таким образом, несмотря на открывающиеся возможности, покупка Аляски Сьюардом стала единственным крупным приобретением во время Реконструкции.[586]

Это не значит, что экспансионистских настроений не существовало или что внешняя политика не имела значения в эти годы. Напротив, Гражданская война во многом подтвердила важность внешней политики для выживания республики. Экспансионистские взгляды сохранялись, особенно в лице Сьюарда и его преемника Гамильтона Фиша. Если новых приобретений было немного, Сьюард и Фиш, тем не менее, возобновили начатое в 1840–1850-х годах продвижение в Карибский и Тихоокеанский регионы, наметив курс новой империи и сделав первые шаги к её реализации. Те историки, которые рассматривают послевоенные годы как большой перерыв между двумя эпохами экспансии, упускают из виду существенную непрерывность внешней экспансии Америки.

По отношению к своим южным и северным соседям, Мексике и Канаде, Соединенные Штаты проявили удивительную сдержанность во время и сразу после войны, признав постоянными границы, установленные в добеллумский период. Во исполнение великого замысла Наполеона французские войска в июне 1863 года заняли Мехико. Позже, в том же году, Наполеон поставил правителем Мексики благонамеренного, но туповатого эрцгерцога Максимилиана, брата императора Австрии Франца-Иосифа. Максимилиан и его столь же наивная жена Карлотта с энтузиазмом взялись за «святое дело» — спасти мексиканцев от их собственной безрассудности, стабилизировать обстановку в стране и противостоять наступлению республиканизма в Западном полушарии.[587] Участники Гражданской войны понимали, какие опасности и возможности таят в себе эти события, и соответственно реагировали на них. Несмотря на исповедуемую приверженность принципу самоопределения, Конфедерация стремилась пойти навстречу новому мексиканскому правительству, чтобы задобрить Наполеона и, возможно, добиться признания. Опасаясь разозлить Союз, Наполеон вежливо отклонил предложения южан. В ответ Сьюард стал проводить политику «осторожной умеренности». Он отказался признать марионеточное правительство и предупредил, что в будущем Соединенные Штаты могут устранить его силой. С другой стороны, он также отказался помогать мексиканским силам сопротивления Бенито Хуареса. Соединенные Штаты будут придерживаться в отношении Мексики «невмешательства, которое они требуют от всех иностранных держав соблюдать в отношении Соединенных Штатов», — сообщил он европейцам.[588] Чтобы вывести Наполеона из равновесия, он оставил неясным, что Соединенные Штаты могут предпринять в будущем.

Когда Гражданская война закончилась, усилилось давление, требующее что-то предпринять. Конгресс и пресса осуждали иностранное вмешательство. По всей стране возникли организации «Защитников доктрины Монро». Нарушая законы о нейтралитете, американцы начали оказывать Хуаресу значительную тайную помощь.[589] Прежде чем сменить Линкольна, вице-президент Джонсон говорил о войне с Мексикой как об «отдыхе» для солдат Союза.[590] «Теперь за Мексику!» воскликнул генерал Грант на следующий день после Аппоматтокса. Как и Джонсон, Грант и другие генералы рассматривали мексиканскую операцию как средство удержать большую и все более беспокойную армию. Предупреждая, что создание монархического правительства в Мексике является «враждебным актом» против Соединенных Штатов и может стать убежищем для конфедератов, что приведет к «долгой, дорогой и кровавой войне», Грант предложил Джонсону возможные военные действия или, по крайней мере, избавиться от огромных излишков оружия в Америке, продав оружие мексиканским силам сопротивления.[591]

Увязнув в борьбе с Конгрессом из-за неразрешимых проблем Реконструкции, Джонсон оставил дипломатию в надежных руках Сьюарда. Госсекретарь повел себя с Мексикой так, что его репутация безрассудства оказалась подпорченной. Он видел в ненужной войне угрозу для и без того ослабленной администрации и для своих затянувшихся президентских амбиций. Грант расположил пятидесятитысячную армию вдоль Рио-Гранде. Их командующий, лихой кавалерист генерал Филип Шеридан, объявил значительные запасы оружия излишними и разместил их вдоль границы, сообщив мексиканцам об их местонахождении. Однако Сьюард блокировал более агрессивные предложения Гранта, довольствуясь усилением дипломатического давления на Наполеона и Австрию. В ноябре 1865 года он предупредил, что неспособность вывести европейские войска может означать войну. Он отправил генерала Джона Шофилда в Париж с инструкциями «подставить ноги под красное дерево Наполеона и сказать ему, что он должен убраться из Мексики».[592] Когда Австрия оказалась на грани отправки войск для поддержки Максимилиана, Сьюард предупредил, что будет рассматривать это как акт войны, и Соединенные Штаты не могут оставаться «молчаливым или нейтральным зрителем». Зная, что Австрия уже глубоко увязла в кризисе с Пруссией, Сьюард воспользовался её уязвимостью. Его предупреждение послужило сигналом для Франции ускорить свой выход. Возможно, Сьюард также надеялся с помощью дипломатической твердости спасти пошатнувшуюся администрацию.[593]

Давление со стороны Соединенных Штатов было не единственной и, возможно, даже не самой важной причиной отступления Наполеона. Войска Хуареса вели смертоносную партизанскую войну против захватчиков. Неумелый Максимилиан так и не смог заручиться поддержкой мексиканцев, а его власть не распространялась дальше присутствия французских войск. Все больше поглощаясь европейскими проблемами, непредсказуемый Наполеон быстро потерял интерес к Мексике и начал искать выход, не показавшись капитулянтом перед Соединенными Штатами. Лишившись поддержки Франции и столкнувшись с кризисом в Европе, Австрия отказалась проверять искренность угроз Сьюарда. Оба правительства оставили незадачливого Максимилиана на произвол судьбы. Он был отстранен от власти и казнен мексиканской расстрельной командой в июне 1867 года. Не уступая более воинственным голосам внутри и вне правительства, Сьюард дал понять европейцам, что временная приостановка действия доктрины Монро в результате Гражданской войны закончилась.[594]

Будучи очагом интриг и конфликтов во время и сразу после Гражданской войны, Канада также представляла собой потенциально взрывоопасную проблему. Легкий доступ через границу сделал северного соседа прибежищем для уклоняющихся от призыва, прыгунов с головами и антивоенных копперхедов, а значит, и источником сильного недовольства для стойких юнионистов. Канада также служила базой для партизан Конфедерации, включая легендарного Джона Ханта Моргана. После 1864 года правительство Конфедерации предприняло отчаянную попытку открыть второй фронт в Канаде, втянув Союз в конфликт с Великобританией. Серия трансграничных рейдов была разработана для преследования территории Союза и провоцирования конфликта с Канадой. Нападения были не более чем булавочными уколами и временами переходили в комическую оперу, за исключением налета кентуккийцев на вермонтский город Сент-Олбанс в октябре 1864 года. Налетчики ограбили банк, перестреляли, разграбили и сожгли город, а затем бежали обратно через границу. Местные власти и федеральные войска преследовали их, угрожая столкновением. Отказ Канады выдать налетчиков или выплатить компенсацию в кратчайшие сроки привел Союз в ярость. Американцы, естественно, возмущались использованием канадской земли во враждебных целях и угрожали добиться реституции, захватив её после войны или получив её в качестве компенсации за ущерб, нанесенный «Алабамой». Чувствуя уязвимость Канады, британцы серьёзно относились к угрозам Союза, опасаясь, что победивший или побежденный Союз может попытаться отомстить, напав на Канаду.

Напряженность сохранялась и после Аппоматтокса. Горячие головы требовали уступить Канаду в качестве платы за претензии Алабамы и другие предполагаемые нарушения британцами нейтралитета. Восстания в западных провинциях Канады и аннексионистские настроения на границе Британской Колумбии после покупки США Аляски создавали возможности для американских смутьянов и вызывали нервозность в Канаде. Самым спорным послевоенным вопросом стала серия налетов на Канаду так называемых фениев — ирландских эмигрантов, некоторые из которых были ветеранами Союза, действовавших с баз в Соединенных Штатах. Ни Джонсон, ни Сьюард поначалу не воспринимали фениев всерьез. Возможно, они получали тайное удовольствие от того, что Канада была в замешательстве, когда на неё наступали. Их неспособность быстро и эффективно обеспечить соблюдение законов о нейтралитете вызвала гнев и недовольство в Канаде.

Несмотря на постоянные провокации, официальные лица с обеих сторон сдерживали напряженность. Британцы были полны решимости не допустить выхода пограничных конфликтов из-под контроля. Канадские чиновники предпринимали серьёзные, хотя и не всегда эффективные усилия по соблюдению законов о нейтралитете и после первых колебаний предложили реституцию за набег на Сент-Олбанс. Житель Нью-Йорка, Сьюард знал и понимал приграничных соседей и не поощрял тех, кто призывал поддержать восстания в Канаде или даже аннексировать её в качестве компенсации. Грант и Фиш действовали более эффективно, чем Джонсон и Сьюард, чтобы обеспечить соблюдение законов о нейтралитете и обуздать фениев.

Отчасти в ответ на предполагаемую американскую угрозу Великобритания создала федеральный союз в Канаде, приняв Акт о Британской Северной Америке 1867 года. Большинство граждан США спокойно согласились с этим, хотя слово «доминион» в названии нового зависимого государства заставило некоторые республиканские души задуматься. Как британцы в 1776 году были уверены, что новые Соединенные Штаты не являются жизнеспособным образованием, так и американцы верили, что новый доминион Канада распадется. Они приняли в качестве статьи веры то, что было названо теорией конвергенции, — веру в то, что, поскольку идеология, торговля и культура США были так важны для народа, столь похожего на них самих, две нации сойдутся, и Канада присоединится к Соединенным Штатам. Статус доминиона был переходным этапом. Не было необходимости добиваться аннексии.[595]

Вашингтонский договор 1871 года помог ослабить обострившуюся после Гражданской войны напряженность и заложил основу для растущего англоамериканского согласия. Договор чаще всего упоминается как соглашение об арбитражном разбирательстве особенно спорного спора о претензиях Алабамы и как решение давних разногласий по поводу американо-канадских границ и доступа к рыболовству. Это соглашение потребовало от обеих сторон весьма необычных уступок: извинений Великобритании за ущерб, нанесенный рейдерами Конфедерации, и окончательного отказа США от непомерных «косвенных» претензий к Великобритании за ущерб от Гражданской войны, что было вызвано в значительной степени отчаянной потребностью США в британском капитале для финансирования своего огромного военного долга.[596] Вашингтонский договор, представлявший собой сложные трехсторонние переговоры между Соединенными Штатами, Великобританией и доминионом Канада, также имел серьёзные последствия для Северной Америки. Значительная часть времени была потрачена на решение канадских вопросов. Результатом стало молчаливое признание США нового статуса Канады.[597]

Умеренность Сьюарда в отношении Мексики и Канады отражала его принятие теории конвергенции, которая была неотъемлемой частью его более широкой концепции судьбы Америки. Историки активно спорят о том, был ли его экспансионизм оппортунистическим и ситуативным или отражал более широкий замысел.[598] Четкая схема его целей и целенаправленность его действий убедительно свидетельствуют в пользу последнего. Но никто не спорит с тем, что он был ключевой фигурой экспансии середины XIX века, связующим звеном между движением Manifest Destiny 1840-х годов и зарубежным экспансионизмом 1890-х годов. С точки зрения его видения судьбы нации, он был логическим преемником Джефферсона и Джона Куинси Адамса, последнего из которых он называл «покровителем, проводником, советчиком и другом».[599] Его горизонты простирались далеко за пределы континентальности его знаменитых предшественников, охватывая Карибский и Тихоокеанский регионы.

Как и экспансионисты 1840-х годов, Сьюард объединил коммерческие и территориальные цели и сделал шаг за их пределы, выступая за приобретение заморских территорий. Он добавил к взглядам Генри Клея на экономическое развитие конкретные новые проблемы, возникшие в связи с промышленным ростом и технологическим прогрессом страны. Он решительно поддержал республиканскую программу экономического развития: национальная банковская система; федеральная поддержка внутренних улучшений, таких как трансконтинентальная железная дорога и кабель, связывающий западные территории с Союзом; тариф для защиты зарождающейся промышленности. Кроме того, он активно продвигал инвестиции и рынки за рубежом. Выйдя за пределы своих виговских корней, он разработал различные экспансионистские планы по созданию баз и угольных станций для военно-морского флота с паровым двигателем в Карибском и Тихом океанах. Эта военно-морская мощь, в свою очередь, защитила бы существующие рынки и помогла бы расширить новые. Таким образом, Сьюард также является важнейшим связующим звеном между внешней политикой США в XIX веке и в XX.

Никогда не довольствуясь «малой политикой», по словам Генри Адамса, госсекретарь осуществлял множество проектов, чтобы воплотить в жизнь своё экспансивное видение судьбы нации. Он считал, что центр империи неуклонно перемещается на запад, и борьба за мировую власть будет происходить в Азии. Он не видел необходимости в колониях или завоевательных войнах. Территории достанутся Соединенным Штатам естественным путем и должны быть приобретены, как выразился Эндрю Джонсон, «мирным и законным путем, не причиняя вреда другим государствам и не угрожая им».[600] Перспективы Сьюарда простирались от Карибского бассейна и Мексиканского залива до Северного полюса и Восточной Азии (то, что он этноцентрично называл «Дальним Западом»). Он давно представлял себе Карибский бассейн как американскую территорию. Сложность преследования рейдеров Конфедерации «с наших собственных далёких берегов» во время Гражданской войны подчеркнула настоятельную необходимость контроля со стороны США. В январе 1866 года, якобы по состоянию здоровья, он совершил поездку по региону в поисках мест для размещения военно-морских баз и угольных станций в Карибском бассейне и Мексиканском заливе. Он заключил договоры о приобретении Виргинских островов и Датской Вест-Индии, а также о создании военно-морской базы в бухте Самана в Доминиканской Республике. Он рассматривал возможность приобретения Кубы, Пуэрто-Рико, Гаити и острова Тигр у побережья Гондураса. Заложив основу для осуществления мечты, заложенной ещё Клеем, он заключил с Колумбией договор о предоставлении права на строительство канала через Панамский перешеек. Его видение распространялось на Северную Атлантику, где он рассматривал возможность приобретения Исландии и Гренландии, и на Тихий океан, где он рассматривал возможность приобретения Гавайских островов и острова Фиджи, предлагал создать военно-морскую базу на острове Формоза и начал подготовку к экспедиции, чтобы открыть «королевство-отшельника» Корею для торговли и западного влияния. Его коллега по кабинету и давний враг министр военно-морского флота Гидеон Уэллс назвал его «мономаньяком» в вопросах экспансии. Если бы ему удалось прожить ещё тридцать лет, хвастался Сьюард, он бы добился для Соединенных Штатов «владения американским континентом и контроля над всем миром».[601]

Возможности Сьюарда превышали возможности нации или, по крайней мере, представления его современников. Некоторые из его планов стали жертвой событий за рубежом или сил природы. Колумбийский сенат отказался ратифицировать договор о канале; революция в Санто-Доминго обрекла на провал сделку по заливу Самана. Ураган, разрушивший датскую Вест-Индию, и противодействие генерала Гранта помешали приобретению этих островов. Некоторые из его проектов погибли из-за отсутствия интереса или поддержки. Большинство натолкнулось на бурную политику того времени. Пока Сьюард пытался расширить горизонты нации, Джонсон был парализован конфликтом внутри собственной партии, который привел к его импичменту. Враждебно настроенный Сенат отложил договор о взаимности с Гавайями и сорвал другие проекты Сьюарда. «Как печально, что наши внутренние беспорядки деморализуют национальные амбиции», — сетовал секретарь в октябре 1868 года.[602]

Ощутимые достижения Сьюарда были ограниченными, но значительными. В 1867 году военно-морской флот захватил остров Мидуэй в Тихом океане в соответствии с «законом о гуано» 1850-х годов, который позволял приобретать необитаемые острова Тихого океана. Стратеги были разочарованы, когда остров оказался непригодным для строительства глубоководного порта. Лишь много лет спустя его стратегическое значение было осознано как взлетно-посадочной полосы.

Гораздо важнее было приобретение Аляски в том же году. Сьюард уже давно рассматривал это российское владение как потенциально жизненно важную станцию на пути к господству в восточноазиатской торговле. Опустошительные нападения конфедератов на судоходство Союза в районе Алеутских островов в 1865 году укрепили его уверенность в стратегическом значении этой территории в северной части Тихого океана. Аляска также рассматривалась как способ оказать давление на Канаду, чтобы заставить её присоединиться к Соединенным Штатам. Тем временем для России эта огромная замерзшая территория превратилась в финансовую и стратегическую обузу. Некоторые русские не без оснований опасались, что экспансивные Соединенные Штаты просто захватят Аляску, и считали, что лучше урвать что-то, пока есть возможность. Усилия Российско-американской компании ослабевали. Отпустить её было легче, поскольку Россия приобретала новые, более защищенные территории в Центральной и Восточной Азии. Некоторые русские также считали, что продажа Аляски станет хорошим способом укрепить дружбу с Соединенными Штатами, достойным завершением периода хороших отношений.[603]

Презираемая многими в то время, эта покупка стала величайшим триумфом Сьюарда. Стремясь хоть чем-то компенсировать внутренние неудачи администрации, он ухватился за возможность приобрести Аляску. Цена в 7,2 миллиона долларов была на 2 миллиона долларов больше, чем он хотел заплатить, и на 2 миллиона долларов больше, чем первоначально требовали русские, но министр торопился заключить сделку; он и русский министр Эдуард Стоекл работали до четырех часов утра, чтобы составить договор. Критики называли Аляску «высосанным апельсином», «глупостью Сьюарда» или «садом белых медведей» Джонсона. Редактор Гораций Грили назвал её «Валруссией». Противники покупки обвиняли Джонсона и Сьюарда в попытке отвлечь внимание от неудач дома. Однако Сьюард яростно и эффективно лоббировал, подчеркивая коммерческий и стратегический потенциал земли и важность оказания помощи таким хорошим друзьям, как русские. Конгресс к тому времени полностью восстал против Джонсона, и Палата представителей в порыве гнева пригрозила не выделять средства. Жалуясь на «совершенно исключительные» трудности ведения дипломатии в американской демократической системе, Стоукль, которому предстояло извлечь из сделки немалую выгоду, подкупил ключевых конгрессменов. На момент покупки основным продуктом «ледохранилища Сьюарда» действительно был лёд, продававшийся в больших количествах в шумные населенные пункты Западного побережья. Прогноз министра оправдался быстрее, чем кто-либо мог себе представить: его призовое приобретение, как и Калифорния ранее, принесло дополнительный бонус в виде золота.[604]

Как и Сьюард, государственный секретарь Гранта, Гамильтон Фиш, был жителем Нью-Йорка. В отличие от своего эпатажного предшественника, богатый и известный в обществе Фиш был степенным и степенным. Если Сьюард жаждал получить пост в кабинете министров как ступеньку к президентству, то Фиш отверг эту должность как ту, «к которой у меня нет ни вкуса, ни пригодности». Несмотря на вкус и пригодность, он относится к лучшим государственным секретарям страны, в значительной степени благодаря тому, что урегулировал спор с Великобританией о претензиях на Алабаму. Не обладая воображением и несколько ригидным мышлением, он был человеком здравого смысла и отличился в администрации, не отличавшейся честностью и достижениями своих высших чиновников. Он прослужил дольше, чем любой другой человек, занимавший этот пост в XIX веке.

Наряду с преемником Джонсона, героем войны генералом Грантом, который инстинктивно стремился к проецированию американской мощи за границу, Фиш был духовным наследником экспансионизма Сьюарда.[605] В Латинской Америке Фиш и Грант стремились заменить европейское влияние влиянием Соединенных Штатов. Государственный секретарь представлял себе время, когда, по его словам, «Америка будет полностью американской», когда «выдающееся положение» Соединенных Штатов на континенте даст им право на «ведущий голос» и наложит на них «обязанности права и чести в отношении американских вопросов, независимо от того, касаются ли эти вопросы освобожденных колоний или колоний, все ещё находящихся под европейским господством».[606] Чтобы расширить влияние США, они привязали к доктрине Монро принцип «непередачи», впервые сформулированный Джефферсоном в 1808 году и недвусмысленно провозгласивший, что «впредь ни одна территория на этом континенте не будет рассматриваться как подлежащая передаче какой-либо европейской державе».[607] Они ожидали, что ослабление европейского могущества приведет к росту торгового и политического влияния США. Они продвигали планы строительства Истмийского канала.[608] Когда Колумбия заблокировала очередной договор, Грант приказал изучить альтернативные маршруты канала и выработал рекомендацию о строительстве через Никарагуа, которая стала общепринятой политикой вплоть до начала века.

Острова Испаньола и Куба давно вызывали у американцев особое беспокойство. Сьюард положил глаз на залив Самана, великолепную естественную гавань в Доминиканской Республике, которая могла бы защитить восточные подходы к каналу и коммерческие и стратегические интересы США в Карибском бассейне. В Доминиканской Республике, как и в других местах, внутреннее соперничество создало возможности для экспансии США, и объект американских желаний взял инициативу в свои руки. После ухода Испании соперничающие группировки больше не могли играть против Соединенных Штатов на стороне европейцев и поэтому могли лишь добиваться от американцев денег и оружия, чтобы оставаться у власти и сдерживать угрозу со стороны враждебного Гаити. В период с 1869 по 1873 год различные доминиканские группировки разрабатывали предложения по аренде залива Самана, протекторату США над Доминиканской Республикой и даже официальной аннексии. Чтобы продемонстрировать поддержку населения в вопросе присоединения к США, был проведен фальшивый плебисцит.[609]

Несмотря на поддержку аннексии с обеих сторон, план провалился. Подстрекаемый своими приближенными, имеющими инвестиции в Доминиканской Республике, Грант особенно стремился угодить доминиканским аннексионистам или хотя бы приобрести бухту Самана. В своей скандальной администрации он придавал этому вопросу первостепенное значение. В 1869 году две страны фактически согласовали договор о включении Доминиканской Республики в состав территории. Грант энергично лоббировал одобрение договора Сенатом, но встретил массовое и неослабевающее сопротивление. Гаити яростно сопротивлялось американскому присутствию по соседству, и его министр в США потратил 20 000 долларов, чтобы провалить договор. В Соединенных Штатах экспансия в Карибском бассейне приобрела дурную славу среди республиканцев благодаря подвигам демократов в 1850-х годах. Многие американцы выступали против присоединения территорий с большим количеством небелого населения. «Остерегайтесь тропиков», — предупреждал солдат, дипломат, журналист и сенатор от штата Миссури Карл Шурц. «Не шутите с тем, что может отравить будущее этой великой нации».[610] С другой стороны, некоторые идеалисты выступали против поглощения тропических территорий, которые, по их мнению, природа отвела для темнокожих людей. Большая часть оппозиции, в том числе со стороны грозного сенатора Самнера, носила личный и политический характер. Не успокоившись из-за поражения аннексии, Грант настаивал на сдаче залива Самана в аренду частным американским интересам. Возможно, ему это удалось бы, если бы революция в Доминиканской Республике в 1873 году не привела к отмене предложения.[611]

Как всегда, особенно сложные проблемы возникли на Кубе. Испанская колония была основным объектом экспансионистов до войны, многие из которых стремились защитить институт рабства. Очередное восстание против испанского правления в 1868 году вновь выдвинуло её на передний план. Американцы были глубоко разделены. Некоторые республиканцы, все ещё проникнутые идеалистическим рвением, призывали продолжить «благородное дело» Гражданской войны, отменив рабство на Кубе. Афроамериканские лидеры, такие как Фредерик Дуглас, пошли дальше, выступая за помощь кубинским повстанцам, отмену рабства на Кубе и даже её аннексию. Вспоминая о традиционном чувстве миссии Америки, другие республиканцы призывали продлить «новое рождение свободы» Линкольна, уничтожив один из последних бастионов европейского империализма в Западном полушарии. Жестокое обращение Испании с повстанцами придавало моральную остроту мольбам сторонников интервенции. С другой стороны, консервативные республиканцы выступали против захвата территорий, населенных смешанными расами, и особенно беспокоились, что приобретение тропических земель приведет к «деградации» американского народа и его институтов. Некоторые бывшие виги настаивали на том, что Соединенные Штаты должны продолжать придерживаться принципа невмешательства. Его идеалы лучше всего распространять собственным примером.[612]

Грант и Фиш подошли к кубинскому восстанию с большой осторожностью. Хотя американцы стремились убрать Испанию из Западного полушария, Гражданская война была ещё свежа в их памяти, и они не желали рисковать войной ради отмены рабства или освобождения Кубы. Фиш отказался признать воюющую Кубу, утверждая, что это может повредить их делу, расширив право Испании на поиск. Преждевременное признание, по его мнению, могло бы подорвать позиции США в продолжающемся споре с Великобританией по поводу претензий на Алабаму. Даже когда в 1873 году испанские чиновники захватили судно Virginius, перевозившее оружие под американским флагом, и расстреляли капитана, тридцать шесть членов экипажа и шестнадцать пассажиров, администрация отреагировала спокойно. Судно было ложно зарегистрировано в Соединенных Штатах и перевозило оружие для повстанцев, а потому подлежало конфискации. Официальные лица Соединенных Штатов также с опаской относились к последствиям независимости Кубы. Они сомневались в способности кубинцев к самоуправлению и опасались, что остров может охватить хаос, угрожающий экономическим и стратегическим интересам США. Аннексия практически не поддерживалась. Ярый консерватор Фиш считал кубинцев более низкими, чем афроамериканцы, и не имеющими права быть гражданами США. Он предпочел бы автономную Кубу под неформальным экономическим и политическим контролем США. Будучи сам юристом и приверженцем зарождающейся специальности международного права, Фиш вслед за лидером британской Либеральной партии Гладстоном выступал за многостороннее решение мировых проблем. Чтобы решить вопрос, вызвавший бурные обсуждения в Конгрессе, в конце 1875 года он предложил шести государствам обратиться к Испании с предложением прекратить боевые действия. Европейские державы в то время были вовлечены в кризис на Балканах и отклонили это предложение, но уловка Фиша была весьма необычной в своём отходе от традиционного американского одностороннего подхода. После десяти лет жестоких боев, в которых погибло до ста тысяч человек, кубинское восстание сошло на нет. Двигаясь в направлении, которое предпочитал Фиш, американские инвесторы воспользовались обанкротившимися и отчаявшимися кубинскими и испанскими плантаторами, чтобы скупить их собственность, значительно расширив экономическую долю Америки и подготовив почву для совсем другого исхода в 1898 году.[613]

Грант и Фиш добились большего успеха на Тихом океане. Как и в Карибском бассейне, Гражданская война подчеркнула ценность военно-морских баз в Тихом океане. Завершение строительства трансконтинентальной железной дороги в 1869 году породило надежды на значительное расширение торговли с Азией. Транстихоокеанские пароходные линии искали места для остановки на пути к Востоку. Гавайи казались идеальным промежуточным пунктом, а Перл-Харбор — потенциально важной военно-морской базой для охраны западных подходов к каналу и защиты западного побережья Соединенных Штатов. Британцы и другие европейские страны отрезали один за другим тихоокеанские острова, и в Соединенных Штатах стали склоняться к тому, чтобы сделать то же самое.[614]

Как и в случае с Доминиканской Республикой, толчком к сближению США и Гавайев послужили силы за пределами Вашингтона, в данном случае американцы, имеющие деловые интересы и политическое влияние на островах.[615] Гражданская война также оказала огромное влияние на Гавайи. Рейдеры Конфедерации разрушили китобойный бизнес. Блокада Союза увеличила спрос на сахар-сырец, что побудило предприимчивых американцев расширить посевы сахара. После войны американские предприниматели на Гавайях стремились расширить военно-морское присутствие США, чтобы защитить процветающую торговлю и защищенный американский рынок для своего сахара. Для достижения своих целей они вошли в доверие к гавайскому правительству. В то или иное время американские сахарозаводчики занимали посты министра иностранных дел Гавайев и министра в Вашингтоне. Они входили в состав делегации, которая вела переговоры о заключении договора. Разговоры о возможной аннексии не находили поддержки в Вашингтоне. «Нежелание рассматривать важные вопросы будущего в кабинете министров просто удивительно», — жаловался Фиш. «Дело должно быть неотвратимым, чтобы привлечь внимание, а безразличие и замкнутость — увы!»[616] Предложения о создании военно-морской базы в Перл-Харборе также вызвали сопротивление коренных жителей Гавайев. В конце концов, чтобы заручиться поддержкой США в вопросе свободного ввоза сахара на американский рынок, американские сахарозаводчики, отправленные в Вашингтон для заключения договора о взаимности, договорились, что Гавайи не будут предоставлять подобные торговые условия или военно-морские базы другим странам, ограничивая тем самым суверенитет Гавайев в обмен на безопасный рынок для их товара. Идея, по словам американца, занимавшего пост министра Гавайев в США, заключалась в том, чтобы «сделать Гавайи американской колонией с теми же законами и институтами, что и у нас».[617] Чтобы закрепить сделку, король Гавайев Калакауа посетил Соединенные Штаты в 1874 году, став первым правящим монархом, который сделал это.

Как заметил Фиш, договор о взаимности 1873 года связал Гавайи с Соединенными Штатами «стальными обручами». Он положил начало периоду бешеного развития сахарных плантаций на Гавайях, усилив зависимость островов от американского капитала и американского рынка. Спрос на дешевую рабочую силу для работы на плантациях привел к огромному притоку азиатов. Гавайцы теперь контролировали только 15 % земли и 2 % капитала и были отнесены к «лишённому собственности меньшинству». Эти демографические изменения, в свою очередь, вызвали опасения США по поводу азиатского контроля. До аннексии оставалось совсем немного.[618]

Интерес Соединенных Штатов к Самоа также был вызван местными силами. И снова сыграла свою роль Гражданская война: мировой спрос на хлопок-сырец вызвал земельную лихорадку на этом отдалённом острове в южной части Тихого океана, что привлекло внимание к его другим преимуществам. Находясь примерно на полпути между Гавайями и Австралией, Самоа и особенно гавань Паго-Паго — «самая идеальная защищенная гавань, которая существует в Тихом океане» — привлекли внимание нью-йоркских судоходных кругов. Эти грузоотправители побудили командующего Тихоокеанской эскадрой Ричарда Мида потребовать гавань для Соединенных Штатов. Мид послушно согласился, но в 1873 году сенат, в котором разгорелись споры, разорвал договор. Не успокоившись, Грант отправил агента с запросом о военно-морской базе. Впоследствии был заключен договор, дающий Соединенным Штатам право на базу в Паго-Паго и обязывающий их использовать свои добрые услуги, если у Самоа возникнут проблемы с третьими странами. Примечательно, что Сенат одобрил этот договор в 1878 году — первый договор Самоа с иностранным государством, что, возможно, отражает уход Гранта с поста президента или осознание этим органом растущего значения Тихого океана. Этот договор послужил основой для расширения участия США в 1880-х годах и последующей аннексии.[619] Договоры с Гавайями и Самоа знаменуют собой важные шаги в становлении Соединенных Штатов как тихоокеанской державы. Они наглядно демонстрируют упорство экспансионистских сил во время Гражданской войны и Реконструкции.

1877 ГОД ОЗНАМЕНОВАЛ ОКОНЧАНИЕ эпохи Гражданской войны. Политический компромисс, выработанный в марте, разрешил зашедшие в тупик президентские выборы 1876 года между Хейсом и Тилденом, сохранив республиканцев в Белом доме в обмен на восстановление самоуправления на Юге. Этот год также ознаменовал конец эпохи во внешней политике США. Секции продолжали расходиться во мнениях по внешнеполитическим вопросам, иногда с ожесточением, но победа Союза окончательно решила фундаментальный вопрос об американской государственности. Послевоенное невмешательство в дела Мексики и согласие на создание доминиона Канада закрепили границы континентальной части США. Гражданская война и Тринадцатая поправка отменили рабство. Основные вопросы, на которых была сосредоточена внешняя политика США на протяжении большей части XIX века, были решены. В течение следующих трех десятилетий страна кардинально изменится благодаря иммиграции, урбанизации и индустриализации. Она займет своё место среди великих держав мира. Континентальная экспансия уступит место зарубежной.

7. «Достаточно хорошая Англия»:

Внешние отношения в позолоченном веке, 1877–1893 гг.

К 1882 году многие американцы настаивали на том, что их страна должна контролировать истмийский канал, а когда Великобритания не проявила желания расторгнуть договор Клейтона-Булвера 1850 года, предусматривавший совместное владение и эксплуатацию, вечно нахальная газета New York Herald дала своему трансатлантическому кузену несколько безвозмездных советов. Если Британия чувствует себя вынужденной навязывать свои замыслы другим народам, то, по мнению «Геральд», ей следует «снова обратиться» к бурам, зулусам или афганцам. «Ей не нужно беспокоиться об этой стороне моря. Мы достаточно хорошая Англия для этого полушария».[620]

На момент публикации хвастовство газеты было более чем завышенным, но к 1890-м годам оно стало приближаться к реальности. В так называемый «позолоченный век» объединенная и все более индустриализированная Америка с трудом продвигалась к статусу великой державы. Поглощённые внутренними проблемами и менее обеспокоенные внешними угрозами, чем когда-либо в истории своей страны, американцы «позолоченного века» возвели традиционные доктрины неприсоединения в ранг священного писания. В то же время их как никогда тянуло в дальние края в поисках приключений, возможностей, торговли и спасения «языческих» душ. Сознавая своё растущее могущество, они были более склонны к вмешательству в дела своего полушария и даже за его пределами. В эти годы такие вторжения часто были неуклюжими и контрпродуктивными. Экспансионистские инициативы часто пресекались враждебным Конгрессом или отметались приходящими администрациями. Однако к бурным 1890-м годам все более могущественные и беспокойные Соединенные Штаты стали громче заявлять о своих претензиях и подкреплять их действиями. Особенно под агрессивным и порой воинственным руководством президента Бенджамина Гаррисона и государственного секретаря Джеймса Г. Блейна Соединенные Штаты в период с 1889 по 1893 год решительно укрепили свои позиции за счет потенциальных соперников в Тихоокеанском бассейне и Карибском бассейне. По крайней мере, для Западного полушария это была «достаточно хорошая Англия».

I

Мир конца XIX века был бурным местом стремительных — и, по мнению современников, зачастую обескураживающих — перемен. Железная дорога, пароходство и телеграф резко сократили расстояния, предоставив, по мнению современников, средства для «ликвидации невежества и изоляции, устранения недопонимания между народами и облегчения получения и распространения нового изобилия».[621] Люди, товары и капиталы свободно перемещались через международные границы в этом первом порыве того, что сейчас называется «глобализацией», соединяя разрозненные территории через запутанную сеть торговли и инвестиций. «Мир — это город!» одобрительно воскликнул в 1875 году французский банковский магнат Карл Мейер фон Ротшильд.[622]

Технологический прогресс также сделал мир более опасным. Транспортная революция позволила быстрее перемещать крупные военные силы на большие территории, что дало возможность западным имперским державам управлять колониальными владениями с больших расстояний. После почти десятилетия неудачных стартов и разочарований, таких как пожары, обрывы линий и штормы на море, в 1866 году Соединенные Штаты и Великобритания были связаны кабельной связью. Вскоре такая связь распространилась на континентальную Европу и Восточную Азию. Стоимость отправки телеграфных сообщений поначалу ограничивала полезность кабеля в дипломатии, но со временем его более широкое использование ускорило связь, ускорило темпы дипломатической деятельности, придало дипломатическим кризисам новую остроту и перенесло контроль от дипломатов на местах к Вашингтону.[623] Эпоха также принесла с собой инновации в области печати, которые в сочетании с ростом уровня грамотности в западных промышленно развитых странах обеспечили восторженную аудиторию для захватывающих событий в других местах, создавая как возможности для мобилизации разрозненных народов, так и давление населения на тех, кто обладал властью. Но самое главное, что так мрачно продемонстрировала Гражданская война в Америке, — использование современных технологий в некогда благородном «искусстве» войны создало огромные и до сих пор не до конца оцененные возможности разрушения.

Этика эпохи подчеркивала конкуренцию и борьбу, что усиливало турбулентность международной системы. Опубликованная в 1859 году работа Чарльза Дарвина «Происхождение видов» () утверждала, что растительный и животный мир развивался в результате постоянной конкуренции, в которой процветали только самые приспособленные, а слабые отмирали. Популяризованные и примененные в международной политике, идеи Дарвина подчеркивали борьбу между нациями и выживание сильнейших, побуждая народы, уже склонные к стремлению к власти и богатству, более агрессивно конкурировать за мировые ресурсы и применять силу для достижения своих целей. «Нации, как и люди, будут уменьшаться и падать, если они не смогут крепко ухватиться за возможности успеха и использовать их по максимуму», — мрачно провозгласил сенатор от Алабамы Джон Тайлер Морган.[624] Британия оставалась державой номер один в мире, по-прежнему ориентированном на Европу. Империя, над которой никогда не заходило солнце, к концу века охватывала около двенадцати миллионов квадратных миль территории и почти четвертую часть населения планеты, являясь самой большой из когда-либо существовавших в мире. Лондон также сохранял шаткое промышленное и торговое превосходство, но его сильные стороны все чаще становились его слабостями. Его огромные владения и обязательства вынуждали его бороться лишь за то, чтобы удержать существующее положение.[625]

Новые участники большой игры в международную политику все чаще бросали вызов Британии и другим традиционным державам, нарушая равновесие, установившееся после 1815 года. Хотя по европейским меркам Италия была ещё слаба, новая объединенная Италия представляла региональную опасность для ослабевающих держав, таких как Франция и Австро-Венгрия. Главная угроза существующему порядку исходила от Германии, которая возникла с ошеломляющей быстротой. К концу века она превзошла Францию и начала бросать вызов Британии в промышленности и торговле. Германия стала первой державой, осознавшей военный потенциал современного национального государства. Её разгром Австрии в 1866 году и ещё более шокирующее поражение Франции в 1871 году ознаменовали наступление её совершеннолетия. Благодаря искусной дипломатии «железному канцлеру» Отто фон Бисмарку удалось расширить интересы своей страны, не настраивая против себя другие державы. Германия Вильгельма II (1888–1918) была более агрессивной и менее умной, вызывая растущие опасения в Европе, Великобритании и даже в США.

В 1880–1890-х годах европейцы снова отправились в путь. В середине века колонии вышли из моды, но в восьмидесятые годы они вновь стали востребованы как источники власти и богатства, что вызвало новую яростную схватку за политические и экономические преимущества на невостребованных территориях по всему миру. Теперь к немцам и итальянцам присоединились британцы и французы, которые боролись за колонии на Ближнем Востоке, в Северной Африке и Африке южнее Сахары, Восточной и Юго-Восточной Азии и даже, к тревоге американцев, делали жесты в сторону Латинской Америки. В период с 1870 по 1900 год Британия добавила к своим имперским владениям более четырех миллионов квадратных миль, Франция — более трех с половиной миллионов, а Германия — один миллион. Новое стремление к империи ещё больше дестабилизировало и без того неспокойный мир.[626]

Даже когда Европа расширяла свои границы, её многовековое превосходство было поставлено под вопрос развивающимися державами. Огромные размеры и богатство ресурсов России с лихвой компенсировались её административной и политической слабостью, но её огромный потенциал заставлял её континентальных соперников беспокоиться. Подражая европейцам, Япония после реставрации Мэйдзи в 1868 году взяла курс на модернизацию, индустриализацию и создание военного аппарата по западному образцу. Японцы оставались далеко позади европейцев до начала века, но их поразительное продвижение за короткое время привлекло внимание. Их поражение от незадачливого Китая в так называемой Войне косичек 1894–95 годов ознаменовало их появление в качестве восходящей державы в Восточной Азии.

Ни одна страна не превзошла Соединенные Штаты по темпам экономического роста, и ничто не имело такого решающего значения для будущего международной системы, как становление Америки в качестве мировой державы. Могущественные и процветающие, с относительно большими индивидуальными свободами, по крайней мере для белых мужчин, чем в любой другой стране, Соединенные Штаты после Гражданской войны продолжали привлекать миллионы людей, ищущих новые возможности. До войны большинство иммигрантов прибывало из Северной и Западной Европы, после войны они стали прибывать в основном из Южной и Восточной Европы. Эти миллионы так называемых новых иммигрантов кардинально изменили состав нации, спровоцировали рост внутренней напряженности и оказали глубокое влияние на будущее американских внешних отношений. Полчища иммигрантов в сочетании с высокой рождаемостью привели к тому, что к 1900 году население Соединенных Штатов превысило семьдесят пять миллионов человек, уступая среди ведущих стран мира только России.

Консолидация продолжалась быстрыми темпами. Юг медленно и порой мучительно реинтегрировался — часто за счет афроамериканцев, ради которых, предположительно, и велась Гражданская война. Железные дороги и телеграф связали огромные территории, приобретенные до Гражданской войны. В период с 1889 по 1893 год в Союз вступили шесть новых штатов — больше всего за любой четырехлетний период, в результате чего их общее число достигло сорока четырех. В последней трети XIX века Соединенные Штаты за счет коренных американцев укрепили свои позиции на Западе Миссисипи. Открытие золота и серебра, принятие в 1862 году Акта о земельных владениях, предлагавшего поселенцам дешевую землю, и завершение строительства сети западных железных дорог спровоцировали очередную массовую миграцию после Гражданской войны. В период с 1870 по 1900 год американцы заселили больше земли, чем за всю свою предыдущую историю. Население последнего рубежа за Миссисипи увеличилось более чем в четыре раза. Как и прежде, массовый приток белых поселенцев вызвал конфликт с индейцами, проживавшими в этом регионе, и некоторыми племенами, переселенными с Востока. Как и на Востоке, правительство пыталось решить проблему путем перевода индейцев в резервации на нежелательных землях. Реализовывать эту политику, которую яростные независимые западные индейцы презирали и сопротивлялись ей силой, было поручено армии США. На протяжении почти четверти века западные племена вели неустанную партизанскую войну против пограничной армии, вступив в около тысячи преимущественно мелких стычек. Как и на предыдущих фронтирах, исход был предрешен. Армия использовала свою мобильность, огневую мощь, превосходство в численности и безжалостные нападения на зимние лагеря, чтобы подавить сопротивление. Ещё более важным был массовый приток поселенцев, чьи посевы и скот уничтожали траву и диких животных, особенно бизонов, которые составляли основу индейского общества, вынуждая их уходить в резервации — или умирать.[627] Политика Соединенных Штатов в отношении индейцев заметно изменилась на этом последнем этапе насильственного переселения в западные резервации. Если раньше к индейцам относились как к независимым народам, то к 1830-м годам они стали рассматриваться как то, что главный судья Джон Маршалл назвал «внутренне зависимой нацией», что было равносильно статусу протектората. Договоры продолжали обеспечивать определенную степень самоуправления, но в 1871 году правительство перестало заключать соглашения с индейцами, а Верховный суд наделил Конгресс правом юридически аннулировать ранее принятые обязательства. После этого к индейцам стали относиться как к зависимым народам, фактически колониальным подданным. Благие намерения Джорджа Вашингтона и Генри Нокса о цивилизации с честью уступили место отношению «цивилизация или иначе». Вместо того чтобы переманивать индейцев на путь белого человека с помощью безделушек, инструментов и Библий, правительство навязывало им цивилизацию, требуя использовать английский язык, принять христианство, владеть частной собственностью и вести натуральное хозяйство. В резервации были направлены агенты, чтобы внедрять новую политику. Билль о правах не применялся. Индейцы не могли даже покинуть резервацию без разрешения. Между обращением с коренными американцами в Позолоченный век и приобретением заокеанской империи в 1890-х годах существовала прямая связь. «Связи между индейцами и внешней политикой… …были не столько разорваны, сколько трансформированы», — заключил историк Майкл Хант. «Обоснование, использованное для оправдания поражения и лишения собственности одного народа, в будущем будет служить для утверждения американского превосходства и господства над другими народами».[628]

Победа Союза в Гражданской войне позволила стране использовать свои огромные экономические активы: богатые земли, богатство природных ресурсов, растущее и энергичное население, отсутствие внешней угрозы или других препятствий для роста. Обладая многочисленными преимуществами и незначительными недостатками, Соединенные Штаты трансформировались почти чудесными темпами. Сельскохозяйственное и промышленное производство резко возросло. К 1900 году Соединенные Штаты превзошли даже Великобританию по объему промышленного производства. Нация начала рассылать свою сельскохозяйственную и промышленную продукцию по всему миру, сохраняя при этом высокие тарифы для защиты собственной промышленности от иностранной конкуренции. Американская «гиперпродуктивность», наряду с повторяющимися и все более серьёзными экономическими кризисами, подпитывала растущие опасения элиты, что внутренний рынок не сможет поглотить растущий избыток, так называемый тезис о перенасыщении, провоцируя агитацию за завоевание новых рынков за рубежом и более активную внешнюю политику. Только в военной мощи Соединенные Штаты отставали от европейцев, но и здесь к началу века разрыв сократился. В любом случае, меньшие военные расходы Америки обеспечивали преимущество, которое было скрыто в эпоху, когда атрибуты власти часто маскировали её суть. Расходы на содержание империи на самом деле могли стать источником слабости, а не силы. Быстрая экспансия двух новых держав заставляла европейцев все больше беспокоиться о том, что в мировом порядке будут доминировать грубая и отсталая Россия и богатая и вульгарная Америка. Взрывной рост Соединенных Штатов — «целого континента-соперника» — вызвал первое из неоднократных предупреждений европейцев об американизации мира.[629]

II

В последние годы дипломатия Позолоченного века была реабилитирована историками-международниками как изоляционистское захолустье и надир государственного мастерства. Авторы-ревизионисты нашли в эпохе после Гражданской войны истоки современной американской империи. Утверждается, что дипломаты были, возможно, грязными и бесцветными, но они были трудолюбивыми и преданными своему делу государственными служащими, которые преследовали национальные интересы с неуклонной решимостью. Озабоченные экономическим кризисом, вызванным растущими излишками сельскохозяйственной и промышленной продукции, они с особой энергией занялись поиском зарубежных рынков. Они разработали обоснование и начали создавать инструменты для приобретения заморских территорий в 1890-х годах.[630] Таким образом, внешние отношения были возвращены в русло истории Позолоченного века, а сам Позолоченный век — в русло внешних отношений США. Конечно, как отмечают критики, «эпоха была отмечена нескоординированной дипломатией, дилетантскими эмиссарами, поверхностной риторикой, равнодушием общественности и конгресса».[631] Существовала сильная оппозиция международному участию и особенно обязательствам. Антиимпериалисты разгромили многочисленные экспансионистские инициативы. Не было никакого генерального плана создания империи. Тем не менее, дипломатия была гораздо более важной, активной, систематической и продуманной, чем это допускалось ранее. В этот период сформировались идеология и инструменты, ставшие основой для глобального участия Америки в XX веке. Позолоченный век стал переходным периодом между континентальной империей Джефферсона и Адамса и островной империей начала двадцатого века.[632]

Отношение к внешнему миру было парадоксальным. Впервые за свою короткую историю новая нация не столкнулась с серьёзной внешней угрозой. Её позиции в Северной Америке были прочно закреплены. Европа отступала из Западного полушария. Относительная стабильность на континенте избавляла от опасности общеевропейской войны. Стремительный экономический рост Америки и укрепление Союза поглощали энергию и внимание её народа после Гражданской войны. В этих условиях мировые события естественным образом отошли на второй план в шкале национальных приоритетов. Американцы не считали себя изоляционистами — более того, термин «изоляционизм» только начал проникать в национальный политический словарь к концу века. Но лидеры нации в благоговейных тонах говорили о принципах внешней политики, завещанных Вашингтоном, Джефферсоном и Монро. Наше «традиционное правило невмешательства в дела иностранных государств доказало свою ценность в прошлые времена и должно строго соблюдаться», — провозгласил президент Резерфорд Б. Хейс в 1877 году, и эту мантру ритуально повторяли его преемники в Позолоченном веке.[633] Некоторые ультранационалисты даже повторили в менее квалифицированных выражениях мечту Джефферсона о ликвидации нереспубликанского и якобы ненужного дипломатического корпуса.

В Позолоченный век, как и до и после него, американцы, конечно же, не были изолированы от внешнего мира. С самого начала существования республики внешние отношения США определялись как частными лицами, так и правительством, и в эти годы общество, кипящее энергией, отправляло американцев за границу в самых разных ролях.[634] Растущая легкость путешествий, рост благосостояния и зарождение индустрии туризма привели к взрывному росту числа зарубежных поездок после Гражданской войны. К концу века Государственный департамент ежегодно выдавал тридцать тысяч паспортов. Дети элиты отправлялись в Гранд-тур по образцу того, который издавна практиковала британская аристократия. Студенты наводнили престижные европейские университеты. Иммигранты возвращались домой с визитами. Некоторые критики опасались, что зарубежные поездки могут запятнать чистоту американского характера; грубое поведение некоторых из этих путешественников навечно закрепило стереотипы американцев за их европейскими хозяевами. Однако гости из Соединенных Штатов все же находили в знакомстве с чужими культурами подтверждение достоинств своего собственного общества. После длительного пребывания в Европе молодой выпускник Гарварда и будущий посол в Германии и Великобритании в 1888 году «прощался… с „изнеженными деспотиями старого мира“». Годом позже юморист Марк Твен хвастался, что «сегодня в мире существует только одна настоящая цивилизация».[635] Тем не менее, всплеск туризма помог расширить взгляды Америки и разрушить её парохиализм. Опыт зарубежных путешествий в значительной степени сформировал взгляды тех, кто составлял внешнеполитическую элиту страны в двадцатом веке.[636]

Часто самостоятельно, иногда при государственной поддержке американцы принимали участие в разнообразных мероприятиях в дальних странах. После составления карты Северной Америки искатели приключений отправились исследовать новые рубежи на Аляске. Правительство спонсировало экспедиции в Арктический регион. Частные группы исследовали Святую землю и тропические леса Южной Америки.

В Позолоченный век также появились первые организованные и официально спонсируемые усилия по экспорту ноу-хау янки, особенно в Японии. Стремясь обойти Запад и присоединиться к нему, японское правительство наняло около трех тысяч иностранных экспертов (оятои) для содействия модернизации страны. Японских лидеров не привлекала американская демократия, они предпочитали немецкую систему правления. В создании военного ведомства западного образца они полагались в основном на европейцев, хотя японские студенты поступали в Военно-морскую академию США, а один из граждан США руководил первым в Японии военно-морским училищем. Американцы также помогли японцам освоить западный дипломатический протокол и международное право, чтобы освободить их от бремени навязанных Западом неравноправных договоров. Самую важную роль американцы сыграли в сфере образования и сельского хозяйства. Они помогли создать систему государственного образования по образцу недавно созданной в США. Эксперты из американских колледжей при поддержке комиссара сельского хозяйства распространяли новейшие методы молочного животноводства и выращивания кукурузы и пшеницы. Специалисты из Массачусетского сельскохозяйственного колледжа стремились распространить модель земельных грантов на Японию, помогая основать в Саппоро экспериментальную ферму и сельскохозяйственную школу, которая впоследствии стала Университетом Хоккайдо. Американцы привезли в Японию такие сорта, как яблоко Макинтош и виноград Конкорд. Как эмигранты, ищущие отдыха, они познакомили японцев с бейсболом, помогая создавать команды, которые со временем стали конкурировать с американцами, проживающими в этой стране. К ужасу британских наблюдателей, к концу века бейсбол стал в Японии более популярным, чем крикет.[637]

Зародившись в начале века, протестантское миссионерское движение взорвалось после Гражданской войны. Число зарубежных миссий выросло с восемнадцати в 1870 году до девяноста в 1890-м. Только в Китае число миссионеров выросло с 81 в 1858 году до 1296 в 1889 году. Миссионеры работали по всему миру, от католической Южной Америки до мусульманского Ближнего Востока. Особенно активно они работали в «языческих» Китае и Японии и даже начали устанавливать американское присутствие в Африке.

Роль и влияние американских миссионеров стали предметом многочисленных споров. Убежденные в том, что Бог благословил их современными технологиями, чтобы облегчить евангелизацию мира, и горячо желающие «нести свет в языческие земли», они привнесли в свою задачу самодовольное высокомерие, которое сделало их легкой мишенью для критиков в последующие века. В некоторых областях они были передовым отрядом на пути проникновения американской торговли. Распространяя своё Евангелие, они часто были виновны в худшем виде культурного империализма. Они неизменно нарушали местные обычаи и вызывали националистическое сопротивление, которое в таких местах, как Япония, резко ограничивало их влияние. С другой стороны, они стимулировали американскую филантропию. Они выступали против ввоза опиума в китайские порты по договору и заняли непопулярную позицию против исключения китайских иммигрантов в дебатах, бушевавших по всем Соединенным Штатам в эти годы. К лучшему или худшему, но они привнесли процесс модернизации в те земли, где служили. Они были одними из ведущих агентов интернационализации Америки. Они привлекли внимание к далёким регионам и сформировали отношение населения к другим народам. Их призывы к поддержке и защите иногда заставляли правительство действовать там, где его роль до этого не проявлялась.[638]

Миссионерская деятельность открывала возможности за рубежом для американцев, чьи роли были ограничены на родине. Афроамериканские миссионеры искали новообращенных в Африке, продвигая при этом схемы колонизации с явным империалистическим подтекстом. Все больше разочаровываясь в своём месте в американском обществе, такие священнослужители, как Александр Краммелл и Генри Маклеод Тернер, выступали за миссионерство в Африке и за колонизацию «назад в Африку», подобную той, которую когда-то одобряли Генри Клей и Авраам Линкольн. Они искали в возвращении на континент, с которого пришла их раса, спасение от растущего угнетения в Соединенных Штатах и способ утвердить свою американскую национальную идентичность. Отдавая должное высокой нравственности Африки, они разделяли с европейскими колонизаторами веру в то, что «тёмный континент» нуждается в цивилизаторской миссии, и привносили в свою задачу чувство собственного превосходства. Некоторые даже обосновывали, что рабство было частью боговдохновенного генерального плана, призванного подготовить афроамериканцев к возрождению отсталой Африки. В 1890-х годах Тернер продвигал миссии в Либерии и Сьерра-Леоне в качестве основы для своего более масштабного проекта колонизации. Краммелл отправился в Либерию в качестве миссионера и предложил установить протекторат США над страной, основанной освобожденными американскими рабами. Эти ранние панафриканские планы не получили поддержки у афроамериканского среднего класса — церкви относились к ним с сомнением именно потому, что они слишком сильно напоминали прежние планы колонизации. «У нас нет дел в Африке», — протестовал один епископ.[639] Равнодушное правительство США не оказало никакой поддержки. Единственным результатом стало интеллектуальное обоснование и косвенное поощрение европейского колониализма в Африке.[640]

Миссионерская работа и другая международная благотворительная деятельность открывали возможности для женщин, которым до сих пор было отказано в полном равноправии дома. К 1890 году жены мужчин-миссионеров или группы незамужних женщин, действующих самостоятельно, составляли около 60 процентов от общего числа. Их вклад был уникальным. Их подход к миссионерской работе был более личным, чем у мужчин, и напоминал ту работу по воспитанию, которую они выполняли в домашней сфере. В Китае женщины чаще, чем мужчины, отождествляли себя с местным населением и выражали беспокойство по поводу его беспомощности в отношениях с Западом. Доминируя над своими мужьями, они протестовали против того, как чужаки доминируют над китайцами. Выступая за Китай, они выступали за себя. Тем самым они сделали важный шаг на пути к собственному освобождению. Парадоксально, но, хотя они и сочувствовали китайцам, но, пропагандируя вестернизацию, осуществляли над ними власть.[641] Женщины также играли ведущую роль в международных программах помощи в конце века. Когда в 1891 году в России разразился голод, женщины на местном и национальном уровне под руководством легендарной медсестры времен Гражданской войны и президента Американского Красного Креста Клары Бартон организовали масштабную кампанию по доставке кукурузы и муки для пострадавших. Конгресс отказался выделить средства, поэтому все усилия пришлось финансировать из частных источников. Женщинам удалось добиться от железных дорог и пароходств бесплатного транспорта. Некоторые женщины отправились в Россию вместе с продуктами, чтобы убедиться, что для получателей приготовлена хорошая еда. Критики ворчали, что самодержавное царское правительство причинило бедствие собственному народу, но организаторы апеллировали к гуманитарным инстинктам нации, традиционной русско-американской дружбе и своевременной поддержке России во время Гражданской войны. Американцы помогли накормить 125 000 человек в рамках одной из своих первых крупных акций по оказанию помощи за рубежом. Участие женщин в кампаниях по оказанию помощи голодающим расширило сферу их влияния, подтолкнув их в область международных отношений, где традиционно доминировали мужчины.[642]

В эпоху и в стране, где господствовал бизнес, ни один сегмент американского общества не был более активным за рубежом. Конечно, было бы неправильно преувеличивать стремление американского бизнеса к зарубежной экспансии. Занятые производством для внутреннего рынка, многие бизнесмены одними из последних осознали важность зарубежных рынков. Конгресс порой был равнодушен. Приверженность республиканцев к защитному тарифу препятствовала внешней торговле. Американцы были настоящими дилетантами в области зарубежного маркетинга, и демпинг некачественной и даже опасной продукции иногда заслуженно создавал им дурную славу.

Однако после Гражданской войны американский бизнес стал активнее участвовать в международной деятельности. Правительство и бизнес спонсировали участие в выставках и всемирных ярмарках, чтобы привлечь рабочих-иммигрантов и иностранный капитал и продать свои товары. Впервые у страны появился избыток капитала, который можно было экспортировать. Американские предприниматели разрабатывали шахты и строили железные дороги в других странах, особенно в таких дружественных для иностранных инвесторов, как Мексика Порфирио Диаса. При поддержке J. P. Morgan & Co. Джеймс Скримерс соединил кабелем Соединенные Штаты с большей частью Южной Америки. Американские компании доминировали на российских рынках в таких различных областях, как сельскохозяйственная техника и страхование жизни. Ни одна компания не превзошла Standard Oil Джона Д. Рокфеллера по размаху своих зарубежных операций. С самого начала Рокфеллер взял курс на захват «самого большого рынка во всех странах». При содействии американских консулов, которые даже покупали лампы на свои средства и распространяли их, чтобы создать спрос, его нефть и керосин нашли огромный рынок в быстро индустриализирующейся Европе. По словам одного из представителей Standard Oil, корпорация «проложила себе путь в большее количество уголков цивилизованных и нецивилизованных стран, чем любой другой продукт в истории бизнеса, исходящий из одного источника». По всей Восточной Азии голубые жестяные банки Standard Oil были основой местной экономики, из них делали черепичные крыши, чашки для опиума и хибачи. Уже в 1940-х годах «лампы Рокфеллера» были символом статуса во Вьетнаме.[643]

Внешняя политика Америки позолоченного века отражала эти перекрестные течения. Государственные деятели уделяли сравнительно мало времени внешней политике, потому что в этом не было необходимости, а внутренние проблемы, как правило, были более насущными. «Президент редко уделяет пристальное и постоянное внимание внешней политике», — заметил англичанин Джеймс Брайс.[644] Большинство лидеров по понятным причинам не решались брать на себя крупные обязательства за рубежом. Что касается Европы, то они категорически отказывались это делать. Внешняя политика, которую называют «старой парадигмой», обычно состояла из импровизированных и специальных ответов на события за рубежом.[645]

Но это была лишь одна сторона картины. Многие молодые американцы, особенно отпрыски элиты, разделяли растущее чувство растущей мощи и статуса нации в мире. Некоторые предупреждали об опасностях в меняющейся международной ситуации и призывали пересмотреть традиционные принципы внешней политики. Некоторые считали, что внутренние императивы требуют более активной политики. Конечно, генерального плана или грандиозного замысла не было, но многие американцы соглашались с необходимостью расширения внешних рынков и усиления влияния США в Западном полушарии и на Тихом океане. Некоторые даже выражали заинтересованность в приобретении территорий.

В эпоху, когда политические партии были раздроблены и практически равны по силе, а центральное место занимали внутренние вопросы, позиции партий по внешней политике не были резко очерчены. Республиканцы и демократы сходились во мнении, что Соединенные Штаты должны воздерживаться от участия в политике, союзах и войнах Европы. Большинство американцев поддерживали расширение влияния своей страны в Западном полушарии.

Демократическая партия, состоящая из представителей различных региональных и социально-экономических интересов, оставалась верна своим джефферсоновским корням, поддерживая принципы laissez-faire, ограниченного правительства и бережливости. Большинство демократов выступали за свободную торговлю и против протекционизма. Некоторые, как алабамец Морган, поддерживали экспансионизм южных демократов в 1850-х годах, выступая за агрессивное освоение внешних рынков, большой современный флот и строительство Исламского канала, чтобы освободить Юг от «иностранного» гнета со стороны британских кредиторов и северных реконкисты. Морган даже одобрял приобретение заморских территорий для усиления политической мощи Юга и обеспечения убежища для колонизированных чернокожих. С другой стороны, подавляющее большинство южан выступало против политики, которая могла привести к поглощению небелых народов, усилению федерального правительства и конкуренции с их сельскохозяйственной продукцией. Большинство демократов считали торговую и территориальную экспансию противоречащей американским традициям и принципам. Некоторые, например Джеймс Блаунт из Джорджии, считали, что колониальные приобретения слишком напоминают навязывание Севером внешнего правления побежденному Югу.[646]

Республиканская партия во многом изжила свою антирабовладельческую платформу, благодаря которой она появилась на свет. Большинство республиканцев по-прежнему верили в сильное центральное правительство и субсидирование экономического роста с помощью защитного тарифа. Некоторые придерживались осторожных вигских взглядов, выступая против экспансии. Другие вслед за Сьюардом выступали за более жесткую внешнюю политику, большой флот и строительство канала. Партия переходила от своих вигских корней к открытой поддержке экспансии и даже империализма.

Поскольку время не требовало этого (и, вероятно, не позволило бы), среди дипломатов «позолоченного века» не было Джефферсона, Джона Куинси Адамса или Сьюарда, а попытки историков сделать из Джеймса Г. Блейна одного из них остаются неубедительными. Государственные секретари Уильям Эвартс (1877–81), Фредерик Фрелингхейзен (1881–85) и Томас Байярд (1885–89) в большинстве вопросов проявляли осторожность. Они управляли американской дипломатией без бравады, но со спокойной компетентностью.[647] Президент Гровер Кливленд, демократ, отличался упрямством, отсутствием воображения и замкнутостью мышления, но он не боялся принимать жесткие внешнеполитические решения. Временами он проявлял достойную восхищения склонность делать правильные вещи по правильным причинам, внося элемент морали в ту сферу деятельности и политический климат, где она обычно отсутствовала.

Блейн служил в начале 1880-х и 1890-х годов и был далеко не самым ярким, противоречивым и важным из всех. Обаятельный, энергичный и очень амбициозный — «Когда я чего-то хочу, я ужасно этого хочу», — сказал он однажды, — «Рыцарь с плюмажем» был полным политическим животным и яростным республиканцем.[648] Упорный, подозрительный и склонный к интригам, он часто был связан с коррупцией, которой была отмечена эпоха. Если он и был замешан в этом, то был слишком умен, чтобы попасться. Будучи государственным секретарем, он был гораздо более склонен к проецированию американской силы за границу, чем юристы, которые предшествовали и следовали за ним. Он с характерной для него энергией стремился к расширению торговли и влияния США в Западном полушарии и Тихоокеанском регионе. Он разделял с предыдущими поколениями американцев чувство величия и судьбы нации. Он разработал концепцию империи, которая включала в себя доминирование США в полушарии, торговое господство в Тихом океане, канал, принадлежащий Америке, и даже приобретение Гавайев, Кубы и Пуэрто-Рико. Особенно в первый срок своего пребывания на посту госсекретаря «Джинго Джим», как его называли, мог быть импульсивным, жестким и бесчувственным к другим народам. Его дипломатия также иногда отличалась демагогией.[649] Ему было отказано в величии отчасти из-за этих недостатков в его руководстве, но ещё больше из-за того, что его ощутимые достижения были немногочисленны, а также потому, что время не ставило перед ним таких внешнеполитических задач, с которыми сталкивались его более знаменитые предшественники. В то же время его «проект» экспансии США и его наставничество над такими будущими лидерами, как Уильям Маккинли и Джон Хэй, позволяют считать его главным связующим звеном между экспансионизмом времен антебеллума и империализмом США конца XIX века.[650]

Инструменты внешней политики Позолоченного века отражали скорее замкнутое прошлое нации, чем её глобальное будущее. Государственный департамент избежал худших злоупотреблений эпохи баловней, но его штат в восемьдесят один человек оставался небольшим для зарождающейся мировой державы. Рабочие часы были неторопливыми — с 9:00 до 16:00; темп работы был очень медленным.[651] Методы работы штата восходят к Джону Куинси Адамсу. Большую часть работы выполнял один человек — легендарный Алви Эди, бюрократ высочайшего класса, который почти сорок лет проработал вторым помощником госсекретаря. Будучи институциональной памятью Госдепартамента и мастером дипломатической практики, Эйди составлял большинство инструкций и депеш. «Нет ни одного котенка, родившегося во дворце, который бы не написал поздравительное письмо тому странствующему коту, который мог бы быть его отцом, — шутил позже Теодор Рузвельт, — а старина Ади делает это за меня!»[652]

Звание посла все ещё считалось слишком претенциозным для республики, и американских дипломатов часто превосходили представители гораздо более мелких государств. Все они были политическими назначенцами. Некоторые, такие как Джеймс Рассел Лоуэлл в Англии и Эндрю Диксон Уайт в Германии, отличились. Большая часть «иностранной службы» состояла из «второсортного персонала, часто вынужденного жить в третьесортных условиях», что заставило Джона Хэя сравнить дипломатическое призвание с «католической церковью, рассчитанной только на целибатов».[653] В таких местах, как Япония, из-за постоянных нападений на иностранцев и разрушительных пожаров, дипломатическая служба могла быть опасной для жизни. Дипломатическое сообщество отличалось удивительной неформальностью и легкостью передвижения. Эбенезар Дон Карлос Бассет стал первым министром США на Гаити и первым афроамериканцем, занимавшим дипломатический пост. Когда срок его полномочий истек, он поступил на гаитянскую дипломатическую службу, а затем стал генеральным консулом в США.[654] К этому времени число консульств выросло до двухсот, к ним добавились четыреста агентств в менее важных областях. Некоторые консульства обеспечивали солидную зарплату, большинство же компенсировали скудные деньги экзотическим местом проживания.[655]

Состояние вооруженных сил отражало настроение страны, не имеющей серьёзной внешней угрозы и все ещё страдающей от последствий долгой и кровопролитной войны. Могучая армия, разгромившая Конфедерацию, была демобилизована. Крошечный остаток, разбросанный по постам на Западе, занимался ликвидацией сопротивления индейцев. Некогда гордый американский флот также был развален, и к 1870-м годам он занимал место ниже «флотов» Парагвая и Турции. «Упоминание о нашем флоте вызывает лишь улыбку», — огрызался один из судостроителей. «У нас нет и шести кораблей, которые могли бы удержать в море во время войны любую морскую державу», — протестовал будущий первосвященник морской мощи капитан Альфред Тайер Мэхэн.[656]

Однако даже в Позолоченный век появились признаки институциональных изменений, которые ознаменуют восхождение Америки к мировой власти. В двадцатом веке ожидалась существенная реформа Государственного департамента, но консульская служба была модернизирована и ориентирована на поиск рынков сбыта. Армия стремилась повысить качество рядового состава и лучше обучать офицеров, создала разведывательное подразделение, а в 1885 году провела первые крупномасштабные маневры. Настоящим центром реформ Позолоченного века стал военно-морской флот. Подстегиваемая агрессивными и порой тревожными военно-морскими офицерами и опасениями войны с Чили, администрация Честера А. Артура в начале 1880-х годов начала масштабные усилия по строительству современного флота, создав Военно-морской колледж и Управление военно-морской разведки и заказав три новых бронированных крейсера для защиты торговых судов в отдалённых районах. Кливленд продолжил программу военно-морского строительства. К 1890-м годам модернизация шла полным ходом.

Символом развивающейся нации, хотя и опережающей модернизацию учреждений, в которых она размещалась, стало завершение строительства в 1888 году здания Государственного, военного и военно-морского флота, расположенного к западу от Белого дома. Построенный за более чем 10 миллионов долларов, этот шедевр викторианского излишества имел общую площадь в десять акров и почти две мили коридоров. Некоторые американцы хвастались, что это самое большое и прекрасное офисное здание в мире. По крайней мере, провозглашала одна из вашингтонских газет, оно было «самым лучшим в Соединенных Штатах и во всех отношениях достойным… [того] использования, которому оно должно быть посвящено».[657]

III

Иммиграция поразительно изменила американское общество в конце XIX века, и некоторые из самых сложных проблем дипломатии Позолоченного века были связаны с увеличением числа, размера и разнообразия этнических групп в Соединенных Штатах. Структура иммиграции в Позолоченный век сместилась от северной к восточной и южной Европе и Азии, в результате чего на американские берега прибыли миллионы так называемых новых иммигрантов, гораздо менее знакомых с точки зрения их этнической принадлежности, языка, религии и культуры. Присутствие иммигрантов из экзотических рас провоцировало растущую внутреннюю напряженность и по-разному разжигало конфликты с другими странами. Суровое отношение к новым этническим группам со стороны фанатичных американцев провоцировало дипломатические кризисы с государствами их происхождения. Участие иммигрантов или натурализованных американцев в революциях на их родине приводило к конфликту США с правительствами стран, находившихся под угрозой. Предвосхищая одну из главных проблем внешних отношений XX века, некоторые этнические группы пытались заставить правительство США защищать своих соотечественников от угнетения. Возникновение подобных проблем в Позолоченный век подчеркнуло уникальность американской политической системы, меняющийся характер внешних отношений США и все более тесные связи нации с внешним миром.

Старая добрая проблема — ирландская — вновь вспыхнула в конце XIX века. Натурализованные американцы играли все более заметную роль в продолжающемся ирландском восстании против британского владычества. Соединенные Штаты стали основным источником оружия и взрывчатки для ирландских террористов. Британский парламент попытался сдержать вспышку восстания в 1881 году, приняв Акт о принуждении, который разрешал задерживать без суда и следствия подозреваемых в революции. Некоторые граждане США были заключены в тюрьму на основании этого закона и обратились за помощью в Вашингтон. Британцы также требовали от Вашингтона закрытия ирландско-американских газет, которые поощряли поставки оружия. Известный англофоб Блейн поначалу требовал освобождения американцев. Его преемник, обычно спокойный Фрелингхейзен, решительно выступил за свободу прессы. Давняя напряженность в англо-американских отношениях и традиционная роль Британии как мальчика для битья в американской политике создавали потенциал для кризиса.

В конце концов здравомыслие возобладало. Некоторые из арестованных американцев оказались сомнительными личностями, а не теми, из кого делаются знаменитости. Становилось все более очевидным, что они использовали гражданство США, чтобы защитить себя от британских законов. Блейн назвал одного из них, подделавшего паспортные данные, «вредным парнем», который «заслужил то, что получил».[658] В целом он стал считать агитаторов «отбросами Европы». Некоторые американцы продолжали протестовать против обращения со своими согражданами и явного безразличия правительства. «О, если бы живого американского гражданина защищали так же, как… мертвого борова из Цинциннати!» — протестовал конгрессмен из Бруклина, явно ссылаясь на одновременный спор с Великобританией и другими европейскими странами по поводу американского экспорта свинины.[659] Большинство американцев симпатизировали ирландскому национализму, но не до такой степени, чтобы спровоцировать кризис в отношениях с Великобританией. Все более открытая и наглая деятельность ирландских националистов в США, а также взрывы бомб в Палате общин и на нескольких английских железнодорожных станциях вызвали ответную реакцию в Америке. Протесты утихли. Администрация Артура приняла решительные меры по сокращению нелегальных поставок оружия. Англичане упорно отказывались вносить изменения в Закон о принуждении, но со временем по собственным причинам освободили некоторых американцев. Кризис ослаб, но подобные споры будут повторяться в различных формах, поскольку ирландский вопрос будет гноиться в течение следующего столетия.[660]

Проблема китайских иммигрантов в Соединенных Штатах была более сложной. Заманиваемые в Америку для выполнения тяжелой работы в западных шахтах и на трансконтинентальной железной дороге, китайцы сыграли важную роль в развитии страны. Но их растущая численность, ярко выраженные культурные различия, сопротивление ассимиляции и готовность работать за дешевую зарплату спровоцировали жестокую нативистскую реакцию. Китайцев избивали, линчевали и жестоко убивали, что породило поговорку о том, что у обреченного человека нет «китайского шанса». Кроме того, особенно на Западе, росла агитация за исключение китайских иммигрантов. Раньше Китай был равнодушен к обращению со своими гражданами за рубежом, но действия американцев были настолько вопиющими, что он не мог не выразить возмущения. Должно быть, он тоже удивлялся притворству людей, утверждавших, что они создали превосходную цивилизацию. Из-за неравноправных договоров Китай даже не был суверенен на своей территории. Ему оставалось только протестовать. В то время как жители Запада пользовались в Китае защитой экстерриториальности, китайское правительство не могло защитить жизни своих граждан, пострадавших в Америке. Соединенные Штаты решили этот вопрос на своих условиях. В 1879 году Конгресс принял законопроект, ограничивающий количество китайцев, которые могли прибыть в страну на любом судне. Будучи столь же антикитайским, сколь и антибританским, тогдашний сенатор Блейн защищал этот закон как удар «цивилизации Христа» по «цивилизации Конфуция».[661] Утверждая, что законопроект нарушает договорные обязательства США, Хейс мужественно наложил на него вето. Однако, признавая политическую силу агитаторов, правительство провело переговоры с Китаем о новом договоре, разрешающем Соединенным Штатам ограничить или приостановить, но не «абсолютно запретить» китайскую иммиграцию. Конгресс немедленно приостановил иммиграцию на двадцать лет, вызвав вето Артура. Законодатели ответили новым законопроектом, приостанавливающим китайскую иммиграцию на десять лет, что стало первым подобным запретом в истории США. Затем последовали новые законы об исключении. Не имея иного выбора, кроме как смириться, китайцы в 1894 году согласились на новый договор, который «абсолютно запрещал» иммиграцию китайских рабочих в течение десяти лет. Дипломатические отношения ухудшились в 1890-е годы.[662]

Жестокое убийство мафией одиннадцати итальянцев в Новом Орлеане спровоцировало в 1891 году мини-кризис в отношениях с Италией. Резкий рост числа итальянских иммигрантов и активизация бандитских разборок привели к росту напряженности в этом южном городе, связанном традициями. Убийство популярного молодого начальника полиции, предположительно совершенное итальянцами, имевшими связи со зловещей «мафией», вызвало народное возмущение. Когда первая группа обвиняемых была признана невиновной — «громовой удар неожиданности», — кричала газета Times-Picayune, — разъяренная толпа, в которую входили некоторые из ведущих горожан, набросилась на тюрьму, застрелила восемь обвиняемых в стенах, а ещё троих сняла и линчевала с близлежащих сучьев деревьев и фонарных столбов. Оскорбленное и разъяренное итальянское правительство осудило этот «зверский поступок», потребовало защиты итальянцев в США и репараций. Оправдывая своё прозвище «Джинго Джим», больной и озабоченный Блейн поначалу реагировал благодушно. Но по мере того, как спор разгорался, он в недипломатичной форме заявил, что около жертв были гражданами США, объяснил, что федеральное правительство не может навязывать свою волю штату Луизиана, и выразил итальянскому министру своё безразличие к тому, что итальянцы могут думать об американских институтах. «Вы можете поступать, как вам заблагорассудится», — прорычал он в заключение. Италия отозвала своего министра из Вашингтона. Обе страны надули губы, заговорили о войне. После нескольких месяцев нерешительности Италия наконец отступила от своих угроз, Харрисон выразил сожаление по поводу убийств, а итальянский министр вернулся в Вашингтон. Виновные остались безнаказанными, но семьям трех жертв была выплачена компенсация в размере 25 000 долларов. В Соединенных Штатах это дело вызвало резкий рост антииммигрантских настроений, что привело к принятию дополнительных законов об изоляции. Сторонники морской мощи использовали угрозу войны и предполагаемую уязвимость американских портов даже для итальянского флота, чтобы заручиться поддержкой в пользу увеличения военно-морского флота.[663]

Совершенно иной и гораздо более значимой была все более решительная реакция Америки на обращение с евреями в России. Российский антисемитизм имел глубокие корни. Он значительно усилился в 1880-х годах, когда страну охватил голод, а евреев стали обвинять в разжигании революционной деятельности и убийстве царя. Эта проблема затрагивала Соединенные Штаты по нескольким направлениям. Американские евреи, приезжавшие в Россию по делам, подвергались различным видам дискриминации и обращались за помощью к своему правительству. Кроме того, когда обращение с ними в России стало невыносимым, тысячи евреев бежали в, казалось бы, гостеприимные Соединенные Штаты и своими публичными протестами привлекали внимание к бедственному положению оставшихся там людей. Американцы больше читали о событиях за рубежом и начинали чувствовать, что их страна, как развивающаяся держава, может оказывать определенное влияние на другие общества. Некоторые стали воспринимать обращение России с евреями как преступление против человечности. Иммиграционные службы и общества помощи были перегружены потоками иммигрантов и умоляли их утихомирить. Некоторые американцы, включая государственного секретаря Уолтера Грешема, в частном порядке обвинили Россию в заговоре с целью подорвать американское общество, «вынудив приплыть к нашим берегам многочисленный класс иммигрантов, лишённых ресурсов и не приспособленных во многих важных отношениях для впитывания в наше политическое тело».[664]

«Еврейский вопрос» приобретал все большее значение во внешних отношениях США. Государственному департаменту удалось защитить интересы большинства американских евреев с помощью тихой и настойчивой дипломатии. Подтверждая нежелание США «официозно и оскорбительно вмешиваться», дипломаты в то же время обращались к российскому правительству, используя самые осторожные формулировки и руководствуясь собственными интересами, с просьбой прекратить жестокое обращение с «этими несчастными существами».[665] Российские официальные лица ответили, что Соединенные Штаты эффективно справились с проблемами, вызванными китайскими иммигрантами. Если приток евреев станет слишком обременительным, их тоже можно будет исключить. Усиление российских репрессий стимулировало дальнейшую эмиграцию евреев в Соединенные Штаты. Петербургское правительство открыло новую зону конфликта, отказавшись выдавать визы американским евреям. Наряду с разоблачением русскоязычным журналистом и лектором Джорджем Кеннаном в середине 1880-х годов ужасных условий содержания в сибирских тюрьмах, продолжающиеся споры об отношении к евреям подрывали традиционную российско-американскую дружбу и провоцировали некоторых американцев на призывы к революции в России. Этот вопрос, как никакой другой, сыграл важную роль в вовлечении американской общественности в «новую внешнюю политику» 1890-х годов. Это был первый из многочисленных случаев, когда давление со стороны этнических групп и гуманитарные соображения подтолкнули Соединенные Штаты к тому, чтобы бросить вызов правительствам других стран, даже дружественных, в вопросах прав человека.[666]

IV

В конце XIX века экономика США была чудом всего мира. Валовой национальный продукт вырос в четыре раза — с 9 миллиардов долларов в 1869–73 годах до 37 миллиардов долларов в период с 1897 по 1901 год. Производство резко возросло. Выпуск стали увеличился с 77 000 тонн в 1870 году до 11 270 000 тонн в 1900 году. Производство пшеницы и кукурузы удвоилось. Качество американских товаров, их низкие цены и улучшенная транспортировка привели к резкому росту торговли. Экспорт подскочил с 234 миллионов долларов в 1865 году до 1,5 миллиарда долларов в 1900 году. В 1876 году, в год столетнего юбилея, экспорт впервые стал регулярно превышать импорт. В результате бурной индустриализации экспорт промышленных товаров начал догонять традиционно доминирующие сельскохозяйственные продукты и обошел их в 1913 году. Основным потребителем американского экспорта была Великобритания, за ней следовали Германия и Франция — в целом Европа к концу 1880-х годов поглотила около 80 процентов всего объема. Ближе к дому основными покупателями были Канада и Куба. Впервые у американцев появился капитал, который можно было инвестировать в другие страны. К концу века страна уступала в экономическом развитии только Великобритании. Американцы превозносили своё восходящее могущество в самых восторженных выражениях. Это «наша судьба — подняться на первое место среди наций-производителей», — провозгласил один энтузиаст. Мы отправляем «уголь в Ньюкасл, хлопок в Манчестер, столовые приборы в Шеффилд, картофель в Ирландию, шампанское во Францию, часы в Швейцарию», — хвастался другой.[667] Некоторые американцы все больше опасались, что их благословение может стать их проклятием. Тяжелая депрессия 1873 года опустошила страну, вызвав у некоторых бизнесменов и государственных деятелей опасения, что производство большего количества продукции, чем может быть поглощено внутри страны, угрожает экономической стабильности. Экспорт по-прежнему составлял лишь около 7 процентов валового национального продукта, но именно он стал рассматриваться как ключ к экономическому благополучию. «Дом, в котором мы живём, стал слишком тесен», — предупреждал экономист Дэвид Уэллс. Без расширения внешних рынков «мы наверняка захлебнемся в собственном жире».[668] Таким образом, политики и бизнесмены Позолоченного века поставили перед собой задачу защитить существующие зарубежные рынки и найти новые. Правительство стало играть более важную роль в этом процессе. Такие усилия не всегда были решительными и систематическими. Большинство предприятий продолжали ориентироваться на внутренний рынок. Приверженность протекционизму мешала заключению новых торговых соглашений и отменяла уже существующие. Таким образом, результаты не соответствовали риторике.[669] В то же время растущая забота о внешних рынках побудила Соединенные Штаты распространить своё влияние на новые сферы и даже принять участие в международной конференции, с новой силой использовать старое оружие и занять жесткую позицию в отношении европейских держав по жизненно важным вопросам торговли.

В поисках рынков сбыта американцы отправились к далёким берегам. Ещё в 1867 году капрал Роберт В. Шуфельдт попытался подражать Перри, открыв Корею, «Королевство отшельников», но ему дважды отказали. Наконец, в 1882 году с помощью китайских посредников он заключил договор Чемульпо, предусматривающий торговлю на условиях наибольшего благоприятствования, установление дипломатических отношений и, как и в предыдущих договорах с Китаем и Японией, экстерриториальность. Китайцы надеялись использовать Соединенные Штаты для укрепления собственного контроля над соседней страной, но американцы настаивали, по словам Фрелингхуйсена, на том, что «Корея — независимая, суверенная держава». Стремясь использовать Соединенные Штаты для обеспечения своей независимости, Корея согласилась на обмен миссиями. Группа корейцев посетила Бруклинскую военно-морскую верфь и Военную академию США в Вест-Пойнте. Офицер американского флота служил советником при корейском дворе. Янки быстро поняли, что Сеул — особенно опасное место для работы. Министр Люциус Фут помог организовать урегулирование между прокитайской и японской фракциями, но результатом стало уменьшение влияния США. В любом случае, Соединенные Штаты быстро довольствовались ролью второстепенного игрока в стране, раздираемой соперничеством между более крупными и близлежащими государствами. Торговля была незначительной.[670]

Некоторые американцы также искали рынки сбыта в бассейне реки Конго в Западной Африке. Серия репортажей в газете New York Herald впервые привлекла внимание к этому региону. В 1869 году газета отправила в Конго шотландского авантюриста Генри М. Стэнли, чтобы найти давно пропавшего медицинского миссионера Давида Ливингстона, который получил мировую известность благодаря «открытию» реки Замбези и водопада Виктория. Встреча Стэнли с шотландцем в 1871 году у озера Танганьика на территории современной Танзании, увековеченная в часто цитируемом приветствии «Доктор Ливингстон, я полагаю», произвела сенсацию во всём мире и привлекла ещё большее внимание к Африке. После триумфального возвращения в Соединенные Штаты бесстрашный исследователь отправился вглубь региона Конго, расхваливая его коммерческие возможности. Своевременное лоббирование дипломата и предпринимателя времен Гражданской войны Генри Сэнфорда, который в это время служил агентом бельгийского короля Леопольда II, способствовало дальнейшему продвижению Конго как рынка для американских товаров. Сам президент Артур говорил о том, чтобы «покрыть эти неодетые миллионы людей нашим отечественным хлопком», подсчитав, что «всего три ярда на душу населения составят огромную сумму для наших хлопчатобумажных фабрик».[671]

Привлекательность африканских рынков заставила Соединенные Штаты в 1884 году нарушить давний прецедент и принять участие в международной конференции в Берлине, посвященной региону Конго. Американским делегатам было поручено содействовать свободе торговли и избегать европейского вмешательства — задача не из легких. Результат оказался гораздо хуже, чем рассчитывали американские пропагандисты Конго. Конференция торжественно провозгласила себя сторонницей свободной торговли, но при этом признала руководящим органом Африканскую международную ассоциацию Леопольда. Ассоциация оказалась тонко завуалированным прикрытием для эксклюзивных торговых соглашений и жесточайшей эксплуатации африканцев. В любом случае республиканцы и демократы осудили это соглашение как «запутанный союз». Кливленд вступил в должность в марте 1885 года как раз во время согласования акта и, как и в случае с несколькими другими экспансионистскими мерами, отказался представить его на рассмотрение Сената. «Благородная мечта» принесла незначительные результаты.[672]

Попытки республиканцев использовать договоры о взаимности для расширения внешней торговли постигла та же участь. В начале века Монро и Адамс использовали этот механизм для борьбы с меркантилистскими торговыми барьерами. Совсем недавно Гамильтон Фиш с помощью взаимности экономически привязал Гавайи к Соединенным Штатам. В то время, когда европейцы угрожали закрыть Америке доступ на внешние рынки, взаимность имела особую привлекательность. Она казалась идеальным средством обеспечения новых рынков сбыта для американских товаров, когда свободная торговля была невозможна, а ответные меры опасны, и при этом обеспечивала определенную защиту. В отношениях с менее развитыми странами она имела особые преимущества. Она могла обеспечить свободный доступ иностранного сырья и рынки для американских промышленных товаров. Как показал пример Гавайских островов, это позволяло установить контроль, не прибегая к колониальному правлению.

Взаимовыручка была «стержнем» внешнеторговой политики Артура и Фрелингхейзена. Они особенно нацелились на Латинскую Америку, «естественный рынок спроса и предложения», по словам Артура, надеясь привязать латиноамериканские экономики к Соединенным Штатам, ослабить европейское влияние и способствовать достижению более масштабных политических целей США. Особое значение они придавали договору с Мексикой, назначив бывшего президента США Гранта в качестве переговорщика и разработав соглашение, по которому американские промышленные товары обменивались на мексиканские продукты питания и сырье. Дипломат Джон У. Фостер заставил Испанию заключить соглашения по Кубе и Пуэрто-Рико, которые устраняли практически все барьеры для торговли. Кубинская сделка, похвалялся Фостер, была «самым совершенным договором о взаимности, который когда-либо заключало наше правительство», давая Соединенным Штатам «почти полную торговую монополию» и тем самым «аннексируя Кубу самым желательным способом».[673] Фостер заключил ещё более выгодное соглашение с Санто-Доминго, согласно которому американский доллар стал денежной единицей в двусторонней торговле.

Торговое наступление Артура наталкивалось на непреодолимые препятствия внутри страны. Тариф был самым спорным политическим вопросом эпохи. Демократы, предпочитавшие широкое и общее снижение тарифов, и республиканцы, выступавшие за защиту, выступали против взаимности. Тариф выдвигал на первый план конкурирующие интересы фермеров, производителей и потребителей, и любое конкретное предложение могло вызвать огонь со стороны целого ряда групп. Критики мексиканского договора жаловались на то, что он субсидирует иностранных инвесторов и благоприятствует интересам железных дорог. Американские производители сигар и сахара боролись с кубинским договором. Как бы то ни было, к моменту вступления Кливленда в должность Артуровские договоры были завершены. Возвращаясь к Джефферсону и Джексону, он сомневался в обоснованности «тезиса о перенасыщении» и стремился снизить тарифы, чтобы снизить потребительские цены и устранить особые привилегии для бизнеса. Рассматривая взаимность как «заговорщическое устройство для предотвращения принятия общего закона о снижении тарифов», он отменил договоры, заключенные его предшественником.[674]

Так называемая «свиная война» с Европой стала примером заботы Америки о рынках и её растущей напористости и принесла лучшие результаты. Ужасный голод на континенте в 1879 году стал для Соединенных Штатов настоящей удачей, что привело к массовому экспорту сельскохозяйственной продукции и полному восстановлению после паники 1873 года. Встревоженные наплывом американского импорта, европейские страны начали ограничивать, а затем и запрещать его. Американское мясо, вероятно, было не менее безопасным, чем европейское, но слухи о болезнях использовались для оправдания экономической и политической целесообразности. Британский консул сетовал на судьбу одной несчастной жертвы, у которой «миллионы червей в плоти, выскребаемых и выдавливаемых из пор кожи». Британия ограничила импорт американской свинины и говядины. Франция и Германия запретили весь импорт, несмотря на то что американское мясо было признано безопасным Французской медицинской академией, а его свинина, по некоторым данным, была безопаснее немецкой.

Европейские меры вызвали ярость в Соединенных Штатах. Возмущенные фермеры и производители призвали к ответным мерам, запретив импорт французских и немецких вин. Газета Chicago Tribune осудила политику европейской аристократии «властвуй или разрушай». Газета New York Herald призывала «отомстить за американскую свинью».[675] Реагируя на внутреннее давление, Блейн выразил решительный протест, но при этом предложил проверять все мясные продукты перед экспортом и предложил снизить тарифы, если европейцы отменят свои запреты. Артур и Фрелингхайзен также подходили к этому вопросу с осторожностью. Артур создал независимую комиссию для изучения американских методов производства мяса. Он одобрил «справедливые ответные меры», но отказался действовать, опасаясь, что торговая война может навредить Соединенным Штатам больше, чем Европе. Эти временные меры позволили избежать опасного конфликта, сохранив при этом открытыми некоторые европейские рынки.[676]

В 1890 году более напористые Соединенные Штаты начали тотальную войну с европейскими ограничениями. Этот вопрос имел не только мимолетное политическое значение. Министр сельского хозяйства Джеремайя Раск посоветовал президенту Бенджамину Гаррисону: «Не соответствует самоуважению и достоинству нашего правительства терпеть подобную политику». Соединенные Штаты создали механизмы проверки мяса, предназначенного для экспорта, и таким образом, предположительно, устранили основания для европейских запретов. Администрация Гаррисона также пригрозила запретить импорт немецкого сахара и французских вин (которые, как известно, в некоторых случаях были фальсифицированы), и Конгресс в 1890 году предоставил средства для ответных мер. Когда немецкое правительство предложило снять запрет, если Соединенные Штаты согласятся не перекрывать импорт немецкого сахара, Блейн призвал согласиться, но решительный Харрисон отказался, дав понять, что готов принять ответные меры. Перед лицом такой решимости Германия отменила свой запрет в обмен на обещания американцев сохранить сахар в свободном списке. Другие европейские страны последовали этому примеру. Экспорт американских мясных продуктов удвоился в период с мая 1891 по май 1892 года.[677]

V

В таких традиционно важных областях, как Западное полушарие и Тихоокеанский бассейн, Соединенные Штаты в «позолоченный век» предпринимали целенаправленные усилия по расширению своего влияния. Американцы питали смутные и в целом необоснованные опасения, что европейцы могут использовать их сильные позиции для распространения своих колонизаторских тенденций на Западное полушарие. Уверенные в превосходстве своих институтов и осознавая своё растущее могущество, они все чаще заявляли, что их законное место — во главе американских наций. Они считали, что могут помочь своим южным соседям стать более стабильными и упорядоченными. По соображениям экономики и безопасности они стремились ослабить европейское влияние и усилить своё собственное.

Часть работы была проделана частными лицами без указания или даже поощрения со стороны правительства. После разрушительной Десятилетней войны американские предприниматели скупали на Кубе сахарные поместья, шахты и ранчо. К 1890-м годам они стали доминировать в экономике острова. Пользуясь щедрыми субсидиями и налоговыми льготами, предоставленными иностранным инвесторам диктатором Порфирио Диасом, американцы стали рассматривать Мексику как «вторую Индию, Кубу, Бразилию, Италию и Трою в одном лице». Американский капитал хлынул через границу в железные дороги, шахты и нефть, общая сумма которого к 1900 году составила 500 миллионов долларов, превратив Мексику в виртуальный сателлит Соединенных Штатов и вызвав растущую тревогу среди мексиканских националистов.[678] Некоторые правители Центральной Америки также приветствовали американский капитал как средство модернизации своей экономики, увеличения богатства своих стран и подъема своего народа. Они также предоставляли щедрые концессии, позволяя североамериканцам скупать рудники и плантации, контролировать огромные богатства и обладать огромной властью.[679]

Впервые Соединенные Штаты открыто и настойчиво выступили за создание принадлежащего и контролируемого американцами истмийского канала. С самого начала некоторые американцы требовали, чтобы именно они построили и эксплуатировали такой канал. Договор Клейтона-Булвера 1850 года вызвал ожесточенное сопротивление именно на таких основаниях. К 1880-м годам канал приобрел для Соединенных Штатов ещё большее значение. Страны Центральной Америки стремились использовать его беспокойство. Никарагуанские предложения британским банкирам и сделка Колумбии с Фердинандом де Лессепсом, строителем Суэцкого канала, о строительстве канала через Панаму ошеломили благодушный Вашингтон, заставив его действовать. Бывший генерал Союза Амброуз Бернсайд заявил, что построенный французами канал «опасен для нашего мира и безопасности»; Конгресс отреагировал на это шквалом резолюций. С точки зрения торговли и безопасности, заявил обычно лаконичный Резерфорд Б. Хейс, канал станет «практически частью береговой линии Соединенных Штатов». «Истинная политика» Соединенных Штатов должна быть такой: «Либо канал под американским контролем, либо никакого канала». Хейс не остановил предприятие де Лессепса, но добился от французского правительства подтверждения, что это частное предприятие без официальной поддержки.[680]

Преемники Хейса пошли дальше. Блейн и Фрелингхейзен решительно выступали за создание канала, принадлежащего и контролируемого американцами, и предпринимали спорадические усилия по изменению или отмене договора Клейтона-Булвера. Блейн называл истмийский канал таким же «каналом связи» между восточным и западным побережьем Соединенных Штатов, как и «наша собственная трансконтинентальная железная дорога». Это был «строго и исключительно… американский вопрос, который должен быть рассмотрен и решен американскими правительствами». Отвергая подобные претензии, британцы твёрдо заявили, что любой канал в Центральной Америке касается «всего цивилизованного мира».[681] Чтобы противостоять де Лессепсу, Фрелингхейзен заключил договор с Никарагуа, разрешающий Соединенным Штатам построить и эксплуатировать канал в обмен на обещание защищать суверенитет этой страны. Договор был односторонним, объясняла New York Times, потому что «воля могущественной нации из 55 000 000 однородных, прогрессивных и патриотичных людей, конечно, непреодолима, когда она идет вразрез с желаниями слабых и нестабильных правительств, таких как Центральная и Южная Америка».[682] Как и многие другие инициативы Артура-Фрелингхейзена, пришедшая к власти администрация Кливленда отменила договор, поскольку рассматривала обязательства перед Никарагуа как запутывающий союз.

Чтобы уменьшить иностранное влияние в полушарии и увеличить собственное, Соединенные Штаты провозгласили для себя новую роль лидера и заложили привычку «патерналистского вмешательства», которая сохранится надолго в будущем. Блейн был лидером в обеих областях. Его усилия отражали его напористую личность, а также его убежденность в том, что знакомство с Соединенными Штатами окажет положительное «моральное влияние» и повысит «уровень… цивилизации» народов, которые он считал врожденно ссорящимися и конфликтными, тем самым устраняя любые оправдания для европейского вторжения.[683] Впервые он вмешался в пограничный спор между Мексикой и Гватемалой в 1881 году, глупо поощряя Гватемалу, которая имела более слабые претензии, и тем самым задерживая урегулирование. Его вмешательство в Тихоокеанскую войну в том же году было ещё более неуклюжим по исполнению и пагубным по результатам. Разглядев зловещую руку Британии за попытками Чили получить территорию, оспариваемую с Перу, он отправил на место событий двух крайне неумелых дипломатов. Один из них оказался вовлечен в теневую схему, из которой мог извлечь огромную выгоду. Вместе они подорвали усилия друг друга и отдалили обе стороны: Перу рассчитывало на поддержку США, которой не было, а Чили справедливо считало, что Соединенные Штаты препятствуют его амбициям. Британский министр отверг вмешательство США как «притворную неспособность». Фрелингхайзен ликвидировал её как можно быстрее. Но она оставила глубокое наследие в виде подозрительности и гнева на западном побережье Южной Америки.[684]

С 1889 по 1893 год под агрессивным руководством президента Бенджамина Харрисона и государственного секретаря Блейна темпы деятельности США за рубежом ускорились. Блейн потерпел поражение от Кливленда в борьбе за президентское кресло в 1884 году и отказался баллотироваться четыре года спустя. Вместо него республиканцы выдвинули адвоката из Индианы, сенатора США и внука президента Уильяма Генри Гаррисона. Будучи наставником в сенате, Блейн помог обратить индианца в сторону экспансионизма. У холодного, отстраненного президента и его динамичного, харизматичного советника никогда не складывались тесные рабочие отношения; их сотрудничество часто сопровождалось соперничеством и напряженностью. Но они вдвоем проводили активную, порой воинственную внешнюю политику, которая положила начало десятилетию экспансионизма, энергично подтверждая лидерство США в полушарии, с новой силой добиваясь взаимности, доводя незначительный кризис с Чили до состояния войны, агрессивно добиваясь создания военно-морских баз в Карибском и Тихом океанах и даже давая зелёный свет государственному перевороту на Гавайях. Маленький ростом, с высоким голосом, «Маленький Бен» был особенно воинственным, и в нескольких случаях его приходилось сдерживать человеку, известному как «Джинго Джим».[685]

Под руководством Блейна Соединенные Штаты в 1889 году провели первую межамериканскую конференцию со времен злополучного Панамского конгресса 1826 года. Обеспокоенный тем, что межполушарный конфликт может привести к вмешательству Европы, госсекретарь впервые предложил провести такую встречу в 1881 году, чтобы страны полушария могли найти способы предотвратить войну между собой. Приглашения были отменены после убийства Гарфилда, отчасти в угоду Блейну. К моменту созыва конференции в 1889 году «рыцарь с плюмажем» снова был на своём посту. К этому времени внимание было сосредоточено на вопросах торговли. Делегатов сразу же отправили в шестинедельное турне по промышленным центрам США протяженностью в шесть тысяч миль — грубый приём, который вызвал раздражение у некоторых латиноамериканских гостей. Амбициозная повестка дня шестимесячной конференции Блейна включала такие пункты, как арбитраж споров, таможенный союз и соглашения об авторском праве. Она не принесла ничего, кроме решимости встретиться снова и создания бюрократического аппарата, базирующегося в Вашингтоне и превратившегося в Панамериканский союз. Усилия Блейна не принесли немедленных ощутимых результатов, но они ясно показали решимость США взять на себя лидерство в полушарии и положили начало «современной эре институционализированного сообщества полушарий».[686]

Получив широкие полномочия, которые Блейн включил в законопроект о тарифах 1890 года, чтобы вести переговоры о соглашениях без надзора со стороны Конгресса, администрация Гаррисона также приступила к заключению взаимных торговых договоров в Латинской Америке. Продовольствие и сырье разрешалось ввозить беспошлинно, но если другие страны не отвечали аналогичной щедростью, Соединенные Штаты вновь вводили пошлины. Администрация использовала первый договор с Бразилией, чтобы заставить Испанию заключить новые соглашения с Кубой и Пуэрто-Рико. В отношении первой из них сталелитейный магнат Эндрю Карнеги заметил, что «в будущем Куба будет приносить Испании столько же пользы, сколько Канада — Британии».[687] Однако, как и в случае со многими другими инициативами республиканцев, возвращение демократов к власти в 1893 году и принятие тарифа Вильсона-Гормана в 1894 году свели на нет усилия Харрисона, оставив лишь малую толику того, что было сделано за два десятилетия.

Наиболее ярко напористость администрации Гаррисона проявилась при решении мелкого спора с Чили. В конце 1891 года во время пьяной драки в одном из районов Вальпараисо были убиты два моряка с корабля USS Baltimore, семнадцать ранены и тридцать шесть заключены в тюрьму. Инцидент быстро обострился. Чилийцы, столь же националистически настроенные, как и американцы, считали себя соперниками Соединенных Штатов за лидерство в полушарии. Отношения между двумя странами были напряженными со времен непродуманного вмешательства Блейна в Тихоокеанскую войну и ухудшились в 1889 году, когда Соединенные Штаты открыто вмешались во внутреннюю политику Чили. Капитан «Балтимора» настаивал на том, что его моряки были «как следует пьяны» и стали жертвами неспровоцированного нападения. Блейн был болен и поэтому не участвовал в переговорах. Заметно воинственный Гаррисон вышел за рамки традиционной американской практики, потребовав не только извинений, но и «быстрого и полного» возмещения ущерба. Чили, все ещё разъяренная вмешательством Соединенных Штатов, сначала отвергла обвинения и обвинила Вашингтон во лжи, но впоследствии выразила «искреннее сожаление в связи с прискорбными событиями». Невозмутимый и вполне соответствующий настроениям того времени, Гаррисон воскликнул, что «мы должны защищать тех, кто в иностранных портах выставляет флаг или носит его цвета». Он продолжал требовать «соответствующих извинений» и репараций и угрожал разорвать отношения. В то время как две страны склонялись к особенно глупой войне, Чили первой опомнилась, предложив извинения и 75 000 долларов в качестве репараций. Оправдывая свою репутацию воинственного человека, Блейн убедил Гаррисона принять предложение. Адмиралу Бэнкрофту Герарди этот инцидент дал понять, что с Соединенными Штатами «больше не стоит шутить».[688]

Гаррисон и Блейн использовали экономическое и дипломатическое давление, а также дипломатию канонерок в тщетных попытках обеспечить себе военно-морские базы в Карибском бассейне. Чем больше американские лидеры говорили о канале, тем сильнее ощущалась потребность в базах для его защиты. Особенно привлекательным был гаитянский остров Моле-Сент-Николас, и Блейн оказал сильное давление на правительство, которому угрожала революция, чтобы приобрести его. Когда правительство отказалось, Соединенные Штаты разрешили поставки оружия повстанцам, надеясь, что их щедрость будет отплачена. После того как повстанцы пришли к власти, администрация направила выдающегося афроамериканского лидера Фредерика Дугласа, который сам был ярым сторонником экспансии, на переговоры с Гаити. Когда эти переговоры зашли в тупик, Блейн отправил на них адмирала Герарди; когда и ему не удалось переубедить гаитянских лидеров, Соединенные Штаты провели у берегов Гаити военно-морскую демонстрацию. Гаити отказалось подчиниться. Санто-Доминго оказался не более сговорчивым. Попытки Соединенных Штатов использовать рычаги, предоставляемые договором о взаимности, для приобретения залива Самана ни к чему не привели. Блейн ушёл в отставку в июне 1892 года и умер в следующем году, так и не осуществив свою мечту о военно-морской базе в Карибском бассейне. До конца он оставался уверенным в том, что Соединенные Штаты приобретут Кубу и Пуэрто-Рико в течение жизни одного поколения.[689] Администрация Гаррисона также стремилась укрепить позиции США в Тихоокеанском бассейне. Благодаря причудливому стечению обстоятельств, совсем нетипичному для этой бурной эпохи, Соединенные Штаты взяли на себя весьма примечательную роль на Самоа. Вскоре после заключения договора 1878 года консул США подписал соглашение о нейтрализации города Апиа и создании многостороннего управляющего органа в составе его самого, а также консулов Великобритании и Германии. Соглашение так и не было представлено на рассмотрение Сената, но оно все равно действовало — «беспрецедентное сотрудничество с европейскими странами на далёком архипелаге Южных морей».[690] Такое сотрудничество вскоре втянуло Соединенные Штаты в миникризис с Германией. Когда в 1885 году немецкие морские офицеры захватили Апиа, а затем заявили о своём намерении установить контроль над Самоа, администрация Кливленда воспротивилась. Консул США в одиночку нанес упреждающий удар, объявив американский протекторат над всем Самоа. Смущенный государственный секретарь Байярд поспешно ретировался, отрекшись от чрезмерно ретивого консула и временно ослабив напряженность. Однако в 1887 году Германия направила военные корабли к Самоа и депортировала проамериканского короля. Ханжески заявив, что «первая верность» Соединенных Штатов — это «права туземцев на Самоа», Кливленд и Баярд также послали военные корабли. Американская пресса, уже раздражённая Германией из-за «свиной войны», выразила возмущение. Конгресс выделил средства на защиту интересов США на этом далёком острове.[691]

Самоанский кризис утих так же быстро, как и разгорелся. Мастер дипломатии Бисмарк не хотел войны с США из-за далёкого тихоокеанского острова и пригласил Америку и Британию обсудить этот вопрос на конференции в Берлине. В марте 1889 года на Апиа обрушился ураган с приливными волнами, который потопил или вывел из строя все немецкие и американские военные корабли и унес жизни 150 человек. Это стихийное бедствие отвлекло внимание от конфликта великих держав, убрало орудия войны и охладило пыл. Берлинская конференция, состоявшаяся в том же году, в которой Соединенные Штаты принимали полноправное участие, быстро достигла соглашения, провозгласившего Самоа независимым, но создавшего сложный механизм, который, по сути, представлял собой трехстороннее соглашение, разделявшее власть между великими державами и оставлявшее Самоа номинально автономным. По настоянию Блейна Соединенные Штаты сохранили контроль над превосходной гаванью Паго-Паго. Некоторые американцы ликовали по поводу того, что их госсекретарь противостоял «железному канцлеру» Германии. Впервые в своей истории Соединенные Штаты официально взяли на себя обязательство управлять заморским народом. Кроме того, они стали участником запутанного соглашения с двумя европейскими странами в области, где у них не было особых интересов.[692] На Гавайях Блейн и Гаррисон почти повторили методы, использованные для обеспечения безопасности Флориды, Техаса и Калифорнии. Договор о взаимности 1875 года сделал своё дело. К 1880-м годам Гавайи стали фактически сателлитом Соединенных Штатов, и любой иностранный вызов встречал решительный отпор. Когда британцы и французы попытались защитить свои сокращающиеся интересы, настаивая на статусе наибольшего благоприятствования, сенатский комитет по международным отношениям провозгласил Гавайи частью «физической и политической географии Соединенных Штатов». Блейн назвал их частью «американского цольферайна» — так назывался современный немецкий таможенный союз. В 1884 году две страны продлили договор ещё на семь лет. Даже Кливленд согласился, хотя и выступал против взаимности в принципе, настаивая на том, что Гавайи необходимы для торговли США в Тихом океане.[693] Из-за противодействия отечественных производителей сахара Сенат одобрил соглашение только через три года и после внесения поправки, дающей Соединенным Штатам исключительное право на военно-морскую базу в Перл-Харборе. Британский консул правильно предсказал, что соглашение о базе «приведет к потере независимости Гавайев».[694] Действительно, придя к власти в 1889 году, Блейн и Гаррисон договорились с американцем, занимавшим пост министра Гавайев в США, о заключении соглашения, согласно которому Гавайи становились протекторатом США. Король воспротивился включению положения, разрешающего Соединенным Штатам использовать военную силу для защиты независимости Гавайев. Идея умерла в одночасье.

Неудачная попытка аннексировать Гавайи ясно показала, на что готова пойти администрация Гаррисона ради достижения своих экспансионистских целей. Тариф Мак-Кинли 1890 года лишил гавайский сахар его привилегированного положения и вызвал экономическое бедствие на островах. Наряду с решительными усилиями новой королевы Лилиуокалани вернуть себе королевские полномочия, растраченные американцам её покойным братом, и восстановить «Гавайи для гавайцев», это угрожало экономическому благополучию и политическому влиянию американских плантаторов. В начале 1892 года американцы сформировали тайный «Клуб аннексии», подговорили министра США на Гавайях Джона Л. Стивенса, старого друга и делового партнера Блейна, и спровоцировали заговор с целью свержения королевы. Харрисон тщательно соблюдал то, что позже назовут правдоподобным отрицанием. Ни он, ни Блейн не поощряли действия Стивенса, но, предположительно, они были согласны с планом и не сделали ничего, чтобы его остановить. Действительно, в июне 1892 года администрация заверила одного из приближенных Стивенса, что если гавайский народ обратится с просьбой об аннексии, Соединенные Штаты не смогут ему отказать. Когда королева провозгласила новую конституцию, заговорщики сделали свой ход. В январе 1893 года по приказу Стивенса корабль USS Boston высадил моряков для поддержания порядка, и этот шаг стал решающим для исхода дела. Заговорщики захватили власть в результате бескровного захвата. Стивенс объявил новое правительство под защитой США. «Гавайская груша уже полностью созрела, и для Соединенных Штатов настал золотой час сорвать её», — напутствовал он Государственный департамент.[695] Представители Гавайев поспешили в Вашингтон, где с постыдной быстротой был согласован, подписан и передан в Сенат договор об аннексии. Снимая с себя ответственность за переворот, Гаррисон, тем не менее, осудил королеву как «эгоистичную», предупредил, что Соединенные Штаты должны действовать решительно, чтобы спелая груша не упала на колени какого-нибудь соперника, и призвал к аннексии. Как и другие экспансионистские шаги, эта попытка приобрести Гавайи погибнет — по крайней мере, временно — от рук второй администрации Кливленда, но она ясно показала новую приверженность экспансионистским целям и готовность использовать экстраординарные средства для их достижения. Сто лет спустя, не признавая ответственности Соединенных Штатов, Конгресс примет законопроект, официально извиняющийся перед народом Гавайев за свержение его правительства.[696]

В ПОЗОЛОЧЕННОМ ВЕКЕ внешняя политика не была приоритетной задачей государства. Угрозы национальной безопасности не существовало. Ближе всего к реальному кризису была Свиная война; раздутые военные страхи с Италией и Чили, столь характерные для эпохи размахивающего флагами национализма, патриотического позерства и раздутой заботы о чести, были не так уж далеко позади. Дипломатов Позолоченного века осуждали за то, что они не были «интернационалистами», но в этом не было ни необходимости, ни причин ожидать этого от них. Они могли казаться скучными и занудными, иногда неуклюжими в проведении политики, но они серьёзно относились к своей работе. Они начали разрабатывать атрибуты национальной власти. Хотя результаты будут видны только позже, они энергично искали новые пути для торговли. Они защищали интересы нации. У них не было генерального плана или определенной программы действий, но цели, которые они преследовали, и решения, которые они принимали, отражали их приверженность расширению американского могущества.[697] Они не добились ощутимых результатов, но в Карибском и Тихоокеанском регионах, представляющих наибольший интерес для США, они укрепили и без того сильные позиции страны. Они послужили трамплином для нового всплеска экспансионизма в 1890-х годах.

8. Война 1898 года:

Новая империя и рассвет американского века, 1893–1901 гг.

Кульминация великих преобразований в американских внешних отношениях, начавшихся в Позолоченный век, пришлась на 1890-е годы. В это бурное десятилетие темп дипломатической деятельности ускорился. Американцы стали внимательнее относиться к событиям за рубежом и энергичнее отстаивать свои интересы. Война с Испанией в 1898 году и приобретение заморских колоний часто рассматривались как случайности истории, отступления от традиций, «великое отклонение», по словам историка Сэмюэля Флэгга Бемиса, «империя по умолчанию», по словам более позднего автора.[698] На самом деле Соединенные Штаты, вступая в войну с Испанией, действовали гораздо более целенаправленно, чем позволяют подобные интерпретации. Конечно, страна нарушила прецедент, приобретя заморские колонии без намерения признать их государствами. В то же время по своим целям, методам и риторике, использовавшейся для их оправдания, экспансионизм 1890-х годов логически вытекал из предыдущих моделей, опирался на сложившиеся прецеденты и придавал структуру плану, составленному Джеймсом Г. Блейном в предыдущее десятилетие.

I

В 1890-х годах американцы остро осознали своё растущее могущество. «Нас шестьдесят пять миллионов человек, мы самые развитые и могущественные на земле», — с гордостью и более чем легким преувеличением заметил один сенатор в 1893 году.[699] «Мы — нация с большой буквы N, — добавил журналист из Кентукки Генри Уоттерсон, — великая имперская республика, которой суждено оказывать контролирующее влияние на действия человечества и влиять на будущее мира».[700] Признание этого нового положения выражалось в разных формах. В 1892 году европейцы повысили ранг своих министров в Вашингтоне до посла, молчаливо признав статус Америки как крупной державы.[701] Год спустя Конгресс без обсуждения отменил республиканские запреты и столетнюю практику, учредив этот ранг в дипломатической службе США, что имело не только символическое значение. Дипломаты Соединенных Штатов уже давно возмущались тем, что в иностранных судах им не давали преимуществ из-за их низкого ранга министра. Они считали, что эти упреки и убогое обращение оскорбляют престиж восходящей державы. Утверждалось, что посол также имеет лучший доступ к государям и премьер-министрам, а значит, может вести переговоры более легко и эффективно.[702]

Колумбийская выставка в Чикаго в 1893 году одновременно символизировала и праздновала наступление совершеннолетия нации. Организованная в честь четырехсотлетия «открытия» Америки Колумбом, она была использована американскими чиновниками для продвижения торговли с Латинской Америкой.[703] Его футуристические экспонаты позволяли заглянуть в жизнь двадцатого века. Здесь демонстрировалась высокая и низкая культура, в том числе шоу Буффало Билла на Диком Западе, первое колесо обозрения и экзотические выступления танцовщицы живота из Маленького Египта. В нём были представлены американские технологии и массовая культура, которая станет главным экспортом нации в следующем веке. Прежде всего, это был патриотический праздник достижений США, прошлых, настоящих и грядущих. Француз Поль де Бурже был «ошеломлен… удивлением» от увиденного — «эта удивительно новая страна», «опережающая эпоху».[704]

Удивление и гордость все чаще сменялись страхом и предчувствиями. В 1890-е годы американцы пережили внутренние потрясения и ощутили внешние угрозы, которые вызвали глубокое беспокойство и подтолкнули их к усилению дипломатической активности, росту напористости и зарубежной экспансии. По иронии судьбы, всего через месяц после открытия Колумбийской выставки нацию потряс самый серьёзный экономический кризис в её истории. Спровоцированная крахом одного из британских банковских домов, Паника 1893 года опустошила страну, вызвав только за тот год около пятнадцати тысяч неудач в бизнесе и 17-процентную безработицу. Депрессия потрясла нацию до глубины души, подорвав оптимизм и вызвав серьёзные сомнения в новой индустриальной системе.[705] Социальные и политические проблемы в сочетании с нестабильной экономикой породили растерянность в настоящем и тревогу за будущее.[706] В 1880-х годах в Соединенные Штаты ежегодно прибывало около полумиллиона иммигрантов. Этнический состав этих новоприбывших — итальянцы, поляки, греки, евреи, венгры — вызывал у старых американцев ещё большее беспокойство, чем их численность, угрожая однородному социальному порядку. Разросшиеся, уродливые города, которые они населяли, вызывали опасения за выживание более простой, аграрной Америки.

Казалось, что сама демократия находится под угрозой. Гигантские корпорации, такие как Standard Oil, Carnegie Steel, Pennsylvania Railroad, и финансировавшие их огромные банковские дома, такие как J. P. Morgan and Co, поначалу восторженно приветствовались за их производственные возможности, но затем стали вызывать все больше подозрений из-за якобы коррупционных и эксплуататорских методов, использованных так называемыми баронами-разбойниками для их создания, огромной власти, которой они обладали, и их угрозы индивидуальному предпринимательству. На выставке в Чикаго историк Фредерик Джексон Тернер представил доклад, в котором американская демократия объяснялась наличием западного фронтира. Появившись в то время, когда демографы утверждали (как оказалось, ошибочно), что континентальная граница закрылась, работы Тернера вызвали опасения, что фундаментальные ценности нации находятся под угрозой. Подобные опасения породили «социальное недомогание», охватившее Соединенные Штаты на протяжении большей части десятилетия.[707]

Кризис проявлялся по-разному. Растущая воинственность рабочих — только в 1894 году было проведено 1400 забастовок — и применение силы для её подавления создавали угрозу социальному порядку, что пугало солидных граждан среднего класса. Насилие, сопровождавшее «резню» в Хоумстеде в Пенсильвании в 1892 году, где частные охранные службы сражались с рабочими, и забастовку Пульмана в Иллинойсе два года спустя, во время которой были убиты тринадцать забастовщиков, было особенно тревожным. Марш на Вашингтон «армии» безработных Джейкоба Кокси весной 1894 года с требованием федеральной помощи и «восстание» популистов — фермеров Юга и Запада, предлагавших серьёзные политические и экономические реформы, — предвещали радикальный переворот, способный изменить основные институты.

Нация также оказалась под угрозой из-за рубежа. Непростое равновесие, установившееся в Европе после Ватерлоо, казалось все более под угрозой. В 1890-х годах империалистическая экспансия во всём мире ускорилась. Раздел Африки близился к завершению. После поражения Японии от Китая в войне 1894–95 годов европейские державы обратились к Восточной Азии, вместе со своим азиатским новичком разграничивая сферы влияния, угрожая ликвидировать то, что осталось от суверенитета беспомощного Срединного Королевства, возможно, закрыв его для американской торговли. Некоторые европейцы заговорили о том, чтобы сомкнуть ряды против растущей торговой угрозы со стороны США. Некоторые страны повысили тарифы. Угроза Великобритании навязать имперские предпочтения в своих обширных колониальных владениях предвещала дальнейшее сокращение рынков, которые в годы депрессии считались как никогда важными.[708]

Мрачность и тревога 1890-х годов породили настроение, благоприятное для войны и экспансии. Они вызвали шумный национализм и патриотизм с распростертыми орлами, проявившийся в зажигательных маршах Джона Филипа Соузы и внешне эмоциональных проявлениях благоговения перед флагом. Слово «джингоизм» было придумано в Великобритании в 1870-х годах. Ксенофобия расцвела в Соединенных Штатах в 1890-х годах в нативистских нападках на иммигрантов у себя дома и словесных оскорблениях в адрес наций, задевающих честь США. Для некоторых американцев воинственная внешняя политика давала выход сдерживаемой агрессии и отвлекала от внутренних трудностей. По словам сенатора от Массачусетса Генри Кэбота Лоджа, она могла «ударить по голове… теми вопросами, которые смущали нас дома».[709]

Социальное недомогание также вызвало озабоченность вопросами мужественности. Депрессия лишила многих американских мужчин средств для содержания своих семей. Подрастающее поколение, которое не участвовало в Гражданской войне и помнило только её славу, все больше опасалось, что индустриализм, урбанизация и иммиграция, а также расширяющиеся классовые и расовые различия лишают американских мужчин мужских достоинств, которые считались необходимыми для эффективного управления страной. Появление воинственного женского движения, требующего участия в политической жизни, ещё больше поставило под угрозу традиционную роль мужчин в американской политике. Для некоторых джинго более решительная внешняя политика, война и даже приобретение колоний подтвердили бы их мужественность, вернули бы утраченную гордость и мужественность и узаконили бы их традиционное место в политической системе. «Война полезна для нации», — провозгласил конгрессмен из Иллинойса. «Война — это плохо, несомненно, — добавил Лодж, — но есть вещи гораздо хуже как для наций, так и для людей», к которым он отнес бы бесчестие и неспособность энергично защищать интересы нации.[710]

Изменения внутри страны и за рубежом убедили некоторых американцев в необходимости пересмотреть давно устоявшиеся представления о внешней политике. Дальнейшее сокращение расстояний, появление угрожающего оружия, возникновение новых держав, таких как Германия и Япония, и всплеск империалистической активности убедили некоторых военных лидеров в том, что Соединенные Штаты больше не обладают свободой от внешней угрозы. Изолированные от гражданского общества, все более профессионализирующиеся, их собственные интересы, казалось, счастливо совпадали с интересами нации, они настаивали на пересмотре политики национальной обороны и создании современной военной машины. Они продвигали новую (по крайней мере, для американцев) идею о том, что даже в мирное время нация должна готовиться к войне. Офицеры армии добавили Германию и Японию в список потенциальных врагов нации и предупредили о возникающих угрозах со стороны европейского империализма, торгового соперничества и иностранных вызовов каналу, контролируемому американцами. Они начали настаивать на создании расширенной, более профессиональной регулярной армии по европейским образцам.[711]

Сторонники нового флота приводили более убедительные аргументы и добивались больших результатов. Самым горячим и влиятельным сторонником морской мощи в конце XIX века был капитан Альфред Тайер Мэхэн, сын одного из первых комендантов Вест-Пойнта. Будучи посредственным моряком, ненавидевшим морскую службу, младший Мэхэн спас свою пошатнувшуюся карьеру, приняв должность старшего преподавателя в новом Военно-морском колледже. Составляя курс военно-морской истории, он написал свою классическую работу «Влияние морской силы на историю» (1890). Мэхэн утверждал, что Соединенные Штаты должны отказаться от своей оборонительной, «континенталистской» стратегии, основанной на защите гаваней и торговых рейдах, и перейти к более ориентированному на внешний мир подходу. Британия добилась статуса великой державы, контролируя моря и доминируя в мировой торговле. Так и Соединенные Штаты, по его мнению, должны агрессивно конкурировать за мировую торговлю, создавать крупный торговый флот, приобретать колонии для получения сырья, рынков сбыта и военно-морских баз, а также строить современный линкорный флот, «руку наступательной мощи, которая только и позволяет стране распространять своё влияние вовне». Такие шаги обеспечили бы процветание США, сохранив морские пути открытыми в военное и мирное время. Искусный публицист, а также влиятельный стратегический мыслитель, Мэхэн завоевал всемирное признание в 1890-х годах; его книга стала международным бестселлером. На родине уже происходило возрождение военно-морского флота. Идеи Мэхэна послужили убедительным обоснованием для создания нового флота линкоров и более агрессивной внешней политики США.[712] Некоторые гражданские лица также призывали к активной внешней политике, даже к отказу от давних ограничений на заключение союзов и запретов на зарубежную экспансию. По словам одного из сенаторов, такая политика была достаточно эффективна, «когда мы были эмбриональной нацией», но сам факт превращения Соединенных Штатов в крупную державу теперь требует отказа от неё.[713] Будучи растущей великой державой, Соединенные Штаты имели интересы, которые необходимо было защищать. Они должны взять на себя ответственность за собственное благополучие и за мировой порядок, которые вытекали из их нового статуса. «Миссия этой страны заключается не только в том, чтобы позировать, но и в том, чтобы действовать… — провозгласил в 1898 году бывший генеральный прокурор и государственный секретарь Ричард Олни, — не упускать ни одной подходящей возможности для содействия прогрессу цивилизации».[714]

Со времен Джефферсона американцы стремились решать насущные внутренние проблемы с помощью экспансии, а в 1890-х годах они все чаще искали решения внутренних проблем за рубежом. Считалось, что с исчезновением фронтира необходимо найти новые выходы для энергии и предприимчивости Америки за рубежом. В мире, движимом дарвиновской борьбой, где выживал только сильнейший, Соединенные Штаты должны были агрессивно конкурировать. Паника 1893 года ознаменовала приход к власти «тезиса о перенасыщении». Традиционный интерес Америки к внешней торговле теперь превратился почти в навязчивую идею. Бизнесмены все чаще обращались за помощью к Вашингтону.[715] Многие американцы были согласны с тем, что для эффективной конкуренции на мировых рынках Соединенным Штатам необходим островной канал и островные базы для его защиты. В напряженной атмосфере 1890-х годов некоторые сторонники так называемой большой политики даже призывали к приобретению колоний.

Идея заморской империи столкнулась с национальной традицией антиколониализма, и в 1890-х годах, как и прежде, американцы горячо обсуждали, какими средствами они могут наилучшим образом выполнить своё провиденциальное предназначение. Поднимающаяся элита, живо интересовавшаяся внешней политикой, внимательно следила за аналогичными дебатами об империи в Великобритании и адаптировала их аргументы к Соединенным Штатам.[716] Некоторые продолжали настаивать на том, что нация должна сосредоточиться на совершенствовании своих внутренних институтов, чтобы служить примером для других. Но по мере того как американцы все больше осознавали своё растущее могущество, другие настаивали на том, что на них лежит Богом данная обязанность распространять благословения своих превосходных институтов на менее удачливые народы по всему миру. Бог «готовит в нашей цивилизации штамп, с помощью которого можно наложить печать на народы», — провозгласил конгрегационалистский служитель Джосайя Стронг, — и «готовит человечество к тому, чтобы принять наш отпечаток».[717]

Расизм и популярные представления об англосаксонстве и бремени белого человека помогали оправдать навязывание американского правления «отсталому» населению. Даже когда Соединенные Штаты и Великобритания продолжали конфликтовать по различным вопросам, американцы превозносили кровные узы и общее наследие англоязычных народов. Согласно англосаксонским представлениям, американцы и британцы стояли вместе на вершине иерархии рас, превосходящих друг друга по интеллекту, промышленности и морали. Некоторые американцы гордились славой Британской империи и в то же время предсказывали, что со временем они вытеснят её. Соединенные Штаты должны были стать «большей Англией с более благородной судьбой», — провозгласил сенатор от штата Индиана и убежденный сторонник экспансии Альберт Джеремайя Беверидж.[718] Убежденность в англосаксонстве помогала рационализировать жесткие меры по отношению к низшим расам. Лишая прав и проводя сегрегацию афроамериканцев у себя дома, некоторые американцы продвигали идею распространения цивилизации на менее развитые народы за рубежом. Недавний опыт обращения с коренными американцами послужил удобным прецедентом. Таким образом, сторонники экспансии легко примиряли империализм с традиционными принципами. Экономическое проникновение или даже колонизация менее развитых районов якобы принесёт этим народам пользу, поскольку они смогут воспользоваться преимуществами американских институтов. Аргументируя американизацию и возможную аннексию Кубы, экспансионист Джеймс Харрисон Уилсон объединил все это вместе: «Давайте возьмем этот курс, потому что он благороден, справедлив и правилен, а кроме того, потому что за него придётся платить».[719]

Новые настроения рано проявились в напористой дипломатии президента Бенджамина Харрисона и государственного секретаря Джеймса Г. Блейна. В ответ на нападения на американских миссионеров Харрисон присоединился к другим великим державам в попытке заставить китайское правительство уважать права иностранцев. Он также приказал построить специально сконструированные канонерские лодки для демонстрации флага в китайских водах. Запугивание Гаити и Санто-Доминго в тщетных поисках военно-морской базы в Карибском бассейне, воинственное отношение к мелким инцидентам с Италией и Чили, а также неудачный шаг 1893 года по аннексии Гавайев — все это свидетельствовало о явном изменении тона американской политики и принятии новых, более агрессивных методов.

Вторая администрация Гровера Кливленда (1893–97 гг.) покончила с попыткой республиканцев приобрести Гавайи. Будучи противником экспансии и аннексии, Кливленд обладал сильным чувством добра и зла в таких вопросах. Он отозвал договор об аннексии из Сената и отправил Джеймса Блаунта из Джорджии с секретной миссией по изучению фактов на Гавайи. Блаунт также выступал против заморской экспансии как в принципе, так и по расовым мотивам. «У нас нет ничего общего с этими людьми», — воскликнул он однажды о венесуэльцах. Он проигнорировал неистовые предупреждения нового гавайского правительства о том, что Япония готова захватить острова, если Соединенные Штаты откажутся. Он пришёл к правильному выводу, что большинство гавайцев выступают против аннексии и что смена правительства была подстроена американцами для защиты собственных прибылей. В своём докладе он решительно высказался против аннексии.[720] Столкнувшись с разделенным Конгрессом и нацией, погруженной в экономический кризис, Кливленд был склонен вернуть королеву Лилиуокалани к власти, но его также беспокоила судьба мятежников. Королева пригрозила им головой и имуществом. Не получив ни от одной из сторон заверений и не желая принимать решение самостоятельно, он передал вопрос на рассмотрение Конгресса. После многомесячных дебатов законодатели смогли прийти к единому мнению о целесообразности признания существующего гавайского правительства. Кливленд неохотно согласился.[721]

Даже обычно осторожный и настроенный против экспансии Кливленд не избежал влияния духа времени. В январе 1894 года его администрация втянула американскую власть во внутреннюю борьбу в Бразилии. Подозревая (вероятно, ошибочно), что Британия хочет использовать конфликт для укрепления своих позиций в этой важной латиноамериканской стране, Кливленд направил пять кораблей нового военно-морского флота — самого внушительного из когда-либо отправленных в море — для прорыва блокады повстанцев и защиты американских кораблей и экспорта. Когда флот отправился демонстрировать флаг в другом месте, частные интересы взяли на себя задачу канонерской дипломатии. С молчаливого согласия или при молчаливой поддержке Кливленда колоритный промышленник, судостроитель и торговец оружием Чарльз Флинт оснастил торговые и пассажирские суда самым современным оружием, включая «динамитную пушку», которая могла стрелять снарядом весом 980 фунтов. Он направил свой «флот» к побережью Бразилии. Одна лишь угроза применения пресловутой динамитной пушки помогла сломить мятежников и удержать правительство у власти, укрепив влияние США в Бразилии. В ноябре 1894 года бразильцы заложили в Рио-де-Жанейро краеугольный камень памятника Джеймсу Монро и его доктрине.[722]

В следующем году администрация Кливленда вмешалась в пограничный спор между Великобританией и Венесуэлой по поводу Британской Гвианы, дав новое, более расширительное толкование этой доктрины. Спор затянулся на долгие годы. Венесуэла неоднократно пыталась втянуть в него Соединенные Штаты, говоря о нарушениях заявления Монро. Каждый раз Вашингтон вежливо отказывался, и не совсем понятно, почему именно сейчас Кливленд принял вызов, которому его предшественники благоразумно сопротивлялись. Он был неравнодушен к отстающим. Возможно, им двигал горячий антиимпериализм. Несомненно, он реагировал на внутреннее давление, отчасти вызванное лоббированием сомнительного бывшего американского дипломата, ныне работающего на Венесуэлу. Британия выглядела особенно агрессивной в полушарии, и Соединенные Штаты все более остро воспринимали её позицию. Некоторые американцы опасались, что британцы могут использовать этот спор, чтобы получить контроль над рекой Ориноко и закрыть её для торговли. В целом Кливленд реагировал на широкую угрозу растущего европейского империализма и опасения, что европейцы могут обратить своё внимание на Латинскую Америку, тем самым напрямую угрожая интересам США. Он решил использовать этот спор для утверждения превосходства США в Западном полушарии.[723]

Важно, что в этот момент Ричард Олни сменил Уолтера Грешема на посту государственного секретаря. Не отличавшийся тактом и изяществом — ведь генеральный прокурор Олни только что силой подавил Пульмановскую забастовку — он быстро задал тон вторжению США. В записке Олни от 20 июля 1895 года, которую Кливленд назвал «двадцатидюймовой пушкой» (новые линкоры Dreadnought были оснащены двенадцатидюймовыми орудиями), прокурорским языком утверждалось, что доктрина Монро оправдывает вмешательство США и требует от Великобритании арбитражного разбирательства. Что ещё более важно, в ней утверждалась гегемонистская власть. Сегодня «Соединенные Штаты практически суверенны на этом континенте», — провозглашал он, — «и их решение является законом для тех субъектов, которые они ограничивают своим вмешательством». Газета «Нью-Йорк уорлд» с воодушевлением рассказывала о «пылу», охватившем нацию после послания Олни.[724]

Ещё более удивительным, чем сам факт вторжения США и сила взрыва Олни, было молчаливое согласие Британии. Поначалу потрясенный тем, что Соединенные Штаты занимают столь экстравагантную позицию по «такому сравнительно небольшому вопросу», премьер-министр лорд Солсбери задержался на четыре месяца, прежде чем ответить. Затем он прочитал начинающей нации лекцию о том, как вести себя во взрослом мире, отвергнув её претензии и посоветовав ей заниматься своими делами. Теперь, как он выразился, «безумный насквозь», Кливленд ответил ему тем же. С обеих сторон, как это часто случалось в XIX веке, пошли разговоры о войне. И снова США выбрали удачный момент. Британия была отвлечена кризисами на Ближнем Востоке, в Восточной Азии и особенно в Южной Африке, где назревала война с бурами. Как и прежде, угроза войны вызвала у обеих стран родственные узы, которые становились все крепче на протяжении всего столетия. Лондон предложил, а затем быстро отказался от этой идеи из-за возражений США, провести конференцию для определения значения доктрины Монро, что стало значительной уступкой. Он также молчаливо уступил США в определении доктрины Монро и их гегемонии в полушарии.[725]

Более или менее уложившись в общий принцип, две страны, что неудивительно, решили свои разногласия за счет Венесуэлы. Ни одна из англосаксонских стран не испытывала особого уважения к третьей стороне, «беспородному государству», — пренебрежительно воскликнул Томас Байярд, работавший в то время в Лондоне в качестве первого посла США. Они не собирались оставлять вопросы войны и мира в его руках. Британия согласилась выступить в качестве арбитра, как только Соединенные Штаты примут её условия. Затем обе страны навязали возмущенной Венесуэле договор, предусматривающий арбитраж и не дающий ей представительства в комиссии. Британия получила многое из того, что хотела, за исключением полосы земли, контролирующей реку Ориноко, — именно то, что Вашингтон стремился от неё скрыть. Венесуэла получила очень мало. Несмотря на взрывы Олни, Соединенные Штаты добились признания Великобританией расширенной интерпретации доктрины Монро и большей доли в торговле северной части Южной Америки. Взрывная речь Олни ещё больше заявила всему миру и особенно Великобритании, что Соединенные Штаты готовы занять своё место среди великих держав, что бы ни думали европейцы. Он возвел доктрину Монро почти в ранг священного писания у себя дома и ознаменовал конец британских попыток оспорить главенство США в Карибском бассейне.[726]

С 1895 по 1898 год экспансионистская программа была четко сформулирована и широко разрекламирована и обрела множество приверженцев. В избирательной кампании 1896 года между республиканцем Уильямом Маккинли из Огайо и демократом Уильямом Дженнингсом Брайаном из Небраски центральное место занимали внутренние вопросы, особенно любимая программа Брайана — чеканка серебряных монет. Но в платформе республиканцев была заложена полноценная экспансионистская программа: уход европейцев из полушария; добровольный союз англоязычных народов в Северной Америке, то есть Канады; строительство контролируемого США истмийского канала; приобретение Виргинских островов; аннексия Гавайев; независимость Кубы. Война 1898 года предоставила возможность реализовать многое из этой программы и даже больше.[727]

II

То, что когда-то называли испано-американской войной, стало ключевым событием переломного десятилетия, воплотившим в жизнь «большую политику» и обозначившим Соединенные Штаты как мировую державу. Немногие события в истории США были настолько овеяны мифами и фактически тривиализированы. Само название книги, разумеется, является ошибочным, поскольку в нём не упоминаются Куба и Филиппины — ключевые участники конфликта. Несмотря на четыре десятилетия «ревизионистской» науки, в популярной прессе продолжают приписывать войну сенсационной «желтой прессе», которая якобы привела в военное бешенство невежественную общественность, которая, в свою очередь, подтолкнула слабых лидеров к ненужной войне.[728] Сама война была сведена к комической опере, а её последствия отвергнуты как отклонение. Такое отношение подрывает понятие войны по расчету, позволяя американцам держаться за идею собственных благородных целей и избавляя их от ответственности за войну, которую они стали считать ненужной, и за результаты империализма, которые они стали считать неблаговидными.[729] Подобные интерпретации также не учитывают, насколько война и её последствия представляли собой логическое завершение основных тенденций во внешней политике США XIX века. Это был не столько случай, когда Соединенные Штаты почти случайно пришли к величию, сколько случай, когда они сознательно и целенаправленно шли к своей судьбе.[730]

Война выросла из революции на Кубе, которая во многом стала результатом географической близости острова к США и его экономической зависимости от них. Как и в случае с гавайской революцией, ключевую роль сыграла тарифная политика США. Договор о взаимности с Испанией 1890 года вызвал экономический бум на острове. Но тариф Вильсона-Гормана 1894 года, лишив кубинский сахар привилегированного положения на американском рынке, привел к экономическому опустошению и вызвал широкие политические волнения. Революционные настроения тлели уже давно. В 1895 году такие изгнанники, как поэт, романист и лидер патриотов Хосе Марти, вернулись из США, чтобы разжечь восстание. Обеспокоенные возможными планами США в отношении Кубы, Марти, Масимо Гомес и Антонио Масео стремились к быстрой победе, проводя политику выжженной земли — «отвратительного опустошения», как они её называли, — стремясь превратить Кубу в пустыню и тем самым изгнать Испанию с острова. Испанский генерал Валериано «Мясник» Вейлер в ответ начал проводить жестокую политику «примирения», загоняя крестьян в укрепленные районы, где их можно было контролировать. Результаты оказались катастрофическими: 95 тысяч человек умерли от болезней и недоедания. С другой стороны, погода, болезни и кубинское оружие нанесли страшный урон молодым и плохо подготовленным испанским войскам: по оценкам, ежегодно погибало тридцать пять тысяч человек. Повстанцы использовали мачете с особенно ужасающим эффектом, заваливая сахарные и ананасовые поля головами испанских солдат.[731]

С самого начала эта жестокая повстанческая война оказала огромное влияние на Соединенные Штаты. Со времен Джефферсона экономическое и стратегическое значение Кубы делало её объектом внимания США. Подобно Флориде, Техасу и Гавайям, остров был американизирован в конце XIX века. Кубинская элита все чаще получала образование в Соединенных Штатах. К концу века Соединенные Штаты доминировали на Кубе в экономическом плане. Экспорт в Соединенные Штаты увеличился с 42 процентов от общего объема в 1859 году до 87 процентов в 1897 году. Инвестиции Соединенных Штатов оценивались в 50 миллионов долларов, торговля — в 100 миллионов долларов. Война угрожала принадлежащим американцам сахарным поместьям, шахтам и ранчо, а также безопасности граждан США. Хунта, в основном находившаяся во Флориде и Нью-Йорке и возглавляемая кубинскими эмигрантами, некоторые из которых были гражданами США, неустанно лоббировала идею «Куба Либре», продавала в США военные облигации и контрабандой ввозила на остров оружие. Кубинцы, натурализованные как граждане США, вернулись, чтобы сражаться. Неудивительно, что кубинцы неоднозначно восприняли помощь США. Некоторые консервативные лидеры не верили в способность своих народов управлять собой и опасались хаоса, если к власти придут африканцы, бывшие рабы. Они были согласны на опеку США, даже на аннексию, чтобы сохранить свои позиции и собственность. Другие, такие как Марти, Гомес и Масео, хотя и жаждали американской поддержки, опасались, что военное вмешательство может привести к господству США. «Менять хозяев — значит не быть свободным», — предупреждал Марти.[732]

«Желтая пресса» (названная так в честь «Желтого малыша», популярного карикатурного персонажа, который появлялся на её новых цветных страницах) помогла сделать Кубу предметом гордости в Соединенных Штатах. Массовая газета появилась в 1890-х годах. Нью-йоркские ежедневники Уильяма Рэндольфа Херста и Джозефа Пулитцера вступили в ожесточенную конкурентную борьбу, в которой было мало сдерживающих факторов и меньше угрызений совести. Они охотно распространяли истории, предоставленные хунтой. Талантливые художники, такие как Фредерик Ремингтон, и писатели, такие как Ричард Хардинг Дэвис, изображали революцию как простую моральную пьесу, в которой свободолюбивых кубинцев угнетают злые испанцы.[733] Желтая пресса, несомненно, способствовала созданию военного духа, но американцы в тех районах, где она не распространялась, также сильно симпатизировали Кубе. Например, газета Dubuque, Iowa, Times обратилась к «людям, в груди которых горит огонь патриотизма», с призывом «уничтожить испанских собак».[734] Пресса не создавала разногласий между Кубой, Испанией и Соединенными Штатами, которые оказались неразрешимыми. Война, скорее всего, произошла бы и без её агитации. Симпатия к Кубе и возмущение Испанией породили требования интервенции и войны. Тревоги в стране в целом подпитывали военную лихорадку. Бизнесмены беспокоились, что кубинская проблема может задержать выход из депрессии. Некоторые американцы, как и кубинские креолы, опасались, что победа повстанцев поставит под угрозу американские инвестиции и торговлю. Поднявшийся фурор быстро приобрел политические последствия. Расколотые демократы стремились объединить свою партию из-за кубинского вопроса и поставить республиканцев в неловкое положение; республиканцы пытались отвести оппозицию. Представители элиты все больше соглашались с тем, что Соединенные Штаты должны действовать. Национальная гордость, возрождающееся чувство судьбы и убежденность в том, что Соединенные Штаты как растущая мировая держава должны взять на себя ответственность за мировые события в зоне своего влияния, придавали кубинскому кризису все большую остроту.[735]

С момента вступления в должность в 1897 году президент Уильям Маккинли был поглощён кубинской проблемой. Когда-то Маккинли карикатурно изображали слабаком, марионеткой крупного бизнеса, но в последние годы он получил по заслугам. Его сдержанная манера поведения и отказ от саморекламы скрывали силу характера и решительность целей. Простой, домашний человек с простыми вкусами, Маккинли обладал незаурядными политическими способностями. Его главным достоинством было понимание людей и умение с ними общаться. Доступный, доброжелательный и хороший слушатель, он владел искусством косвенного руководства, позволяя другим убеждать его в позициях, которые он уже занял, создавая видимость следования, а на самом деле ведя за собой. «Он умел обращаться с людьми, — заметил его военный секретарь Элиху Рот, — так, что они считали его идеи своими».[736] Он вступил в должность президента с четко определенной программой действий, в том числе экспансионистскими планами республиканской платформы. Во многом став первым современным президентом, он использовал инструменты своей должности так, как никто не использовал со времен Линкольна, доминируя в своём кабинете, контролируя Конгресс и умело используя прессу для создания политической поддержки своей политики.[737]

В течение двух лет Маккинли терпеливо вел переговоры с Испанией, сдерживая внутреннее давление, требующее войны. Отменив давнее признание Америкой испанского суверенитета, он стремился путем неуклонного усиления дипломатического давления положить конец жестоким мерам Вейлера и вытеснить Испанию с Кубы без войны. На какое-то время ему это удалось. Мадридское правительство отозвало Вейлера и пообещало кубинцам автономию. Но его успех был иллюзорным. К этому времени Испания была готова уступить некоторую часть самоуправления. Но повстанцы, потратившие много крови и сокровищ, не хотели ничего иного, кроме полной независимости. Испанские чиновники опасались, что отказ от «вечно верного острова», последнего остатка их некогда славной американской империи, приведет к падению правительства и, возможно, монархии. Они пытались удержать Соединенные Штаты, проводя политику «промедления и диссимуляции», обманывая себя тем, что все как-нибудь обойдется.[738]

Два инцидента в начале 1898 года поставили две страны на грань войны. 9 февраля газета Херста New York World опубликовала письмо Энрике Дюпюи де Лома, испанского министра в Вашингтоне, друзьям на Кубе, в котором Маккинли описывался как слабый и претендующий на толпу человек и цинично отзывался об обещаниях Испании провести реформы на Кубе. Конечно, это было частное письмо, и сами американцы публично говорили о Маккинли гораздо худшие вещи. Но в накаленной атмосфере 1898 года это «Худшее оскорбление Соединенных Штатов за всю их историю», как гиперболически озаглавила его одна газета, вызвало народное возмущение. Что ещё более важно, циничные комментарии де Лома о реформах заставили Маккинли усомниться в доброй воле Испании.[739] Менее чем через неделю линкор USS Maine загадочным образом взорвался в гавани Гаваны, в результате чего погибли 266 американских моряков. Катастрофа почти наверняка произошла в результате внутреннего взрыва, но американцы возложили ответственность на другое место. «Помните „Мэн“, к черту Испанию» стало популярным призывом. Не удосужившись изучить факты, пресса возложила вину за взрыв на Испанию. Театральные зрители плакали, топали ногами и ликовали, когда звучали патриотические песни. Джинго заворачивались во флаги и требовали войны. Когда Маккинли призвал к сдержанности, его сожгли в чучеле. Конгресс угрожал взять дело в свои руки и признать кубинских повстанцев или даже объявить им войну.[740]

Последние попытки Маккинли достичь своих целей без войны не увенчались успехом. Формулируя свои требования на языке дипломатии, чтобы оставить возможность для маневра, он настаивал на том, что Испания должна уйти с Кубы или столкнуться с войной. В Испании также росла оппозиция уступкам. Испанцы возмущались тем, что на них возлагают вину за события на острове Мэн. Угроза американской интервенции на Кубе вызвала среди студентов, городского среднего класса и даже некоторых представителей рабочего класса всплеск патриотизма, не похожий на тот, что был в Соединенных Штатах. Джингоистский дух отмечал корриды и фиесты. Уличные демонстрации потрясли крупные иберийские города. В Малаге разъяренные толпы забросали камнями консульство США под крики «Viva Espana! Muerte a los Yanques! Abajo el armisticio!». Как и в Соединенных Штатах, народное возмущение вызвала пресса.[741] Опасаясь за своё выживание и даже за монархию, правительство признавало, что не сможет выиграть войну с Соединенными Штатами, и боялось катастрофических последствий. Однако в соответствии с духом эпохи оно предпочло честь войны позору капитуляции. Оно предложило уступки в последнюю минуту, чтобы выиграть время, но отказалось капитулировать по основному вопросу.

Поскольку он оставил скудные письменные свидетельства, трудно определить, почему Маккинли в конце концов решился на войну. Понятно, что он был чувствителен к нарастающему политическому давлению и уязвлен обвинениями в бесхребетности. Но, похоже, он нашел другие, более веские причины для действий. Историки резко расходятся во мнениях относительно состояния повстанческого движения: одни утверждают, что повстанцы были близки к победе, другие — что война зашла в кровавый тупик.[742] Маккинли считал неприемлемой любую из этих перспектив. Триумф повстанцев угрожал американской собственности и инвестициям, а также окончательному контролю США над Кубой. Воспоминания о другой карибской революции, произошедшей столетием ранее, ещё не умерли, и в глазах некоторых американцев Куба вызывала мрачный призрак второго Гаити. Продолжение патовой ситуации чревато новыми разрушениями на острове и неспокойной обстановкой внутри страны. Таким образом, не столько возбужденная общественность заставила слабого президента ввязаться в ненужную войну, сколько Маккинли выбрал войну для защиты жизненно важных интересов США и устранения «постоянной угрозы нашему миру» в районе «прямо у нашей двери».[743] Двусмысленная манера, в которой администрация вступила в войну, выдавала твердость её намерений. Как и положено, президент не обратился к Конгрессу с просьбой о принятии декларации. Напротив, он позволил законодателям взять инициативу в свои руки — единственный случай в истории США, когда это произошло. Он стремился к «нейтральной интервенции», которая оставила бы ему максимальную свободу действий на Кубе. Его сторонники в Конгрессе предупреждали, что было бы «серьёзной ошибкой» признавать «народ, о котором мы практически ничего не знаем». Они утверждали, что президент должен быть в состоянии «настаивать на таком правительстве, которое принесёт практическую пользу Соединенным Штатам». Маккинли успешно противостоял тем фанатикам, которые стремились совместить интервенцию с признанием независимости Кубы. Но он не смог помешать принятию так называемой Поправки Теллера, согласно которой Соединенные Штаты не будут аннексировать Кубу после окончания войны. Поправка исходила от разных сил: тех, кто выступал против аннексии территории с большим количеством негров и католиков, тех, кто искренне поддерживал независимость Кубы, и представителей отечественного сахарного бизнеса, включая спонсора — сенатора Генри Теллера из Колорадо, который опасался конкуренции со стороны Кубы. Маккинли не понравилась поправка, но он согласился. Кубинцы оставались недоверчивыми, предупреждая, что американцы — «народ, который не работает просто так».[744]

III

По современным военным меркам война 1898 года была не слишком успешной. С американской стороны последние остатки добровольчества и любительства XIX века столкнулись с зарождающимся военным профессионализмом XX века, породив путаницу, бесхозяйственность, а порой и комическую оперу. Добровольцы откликнулись в таком количестве, что их не смогла принять склеротическая военная бюрократия. Большое количество солдат томилось в убогих лагерях, где они сражались друг с другом и в конечном итоге дрейфовали домой. Американцы прибыли на Кубу под тропическим летним солнцем в шерстяных мундирах, оставшихся со времен Гражданской войны. Их кормили консервированной говядиной, которую называли то «бальзамированной», то «тошнотворной». Американский командующий, генерал Уильям Шафтер, весил более трехсот фунтов и напоминал «плавучую палатку». Для посадки на лошадь ему потребовалась сложная система канатов и шкивов — настоящий подвиг инженерной смекалки.

Война 1898 года, Карибский театр военных действий

Несмотря на неумелость и бесхозяйственность, победа далась легко, заставив журналиста Ричарда Хардинга Дэвиса заметить, что Бог заботится о пьяницах, младенцах и американцах. С одобрения Маккинли помощник министра военно-морского флота Теодор Рузвельт приказал флоту адмирала Джорджа Дьюи направиться к Филиппинам. В разгромной победе, которая задала тон войне и стала её символом, шесть новых военных кораблей Дьюи разгромили дряхлую испанскую эскадру в Манильской бухте, вызвав бурные празднования на родине, закрепив гибель испанской империи на Филиппинах и создав возможность и энтузиазм для экспансионизма. Победа на Кубе далась не так легко. Силы Соединенных Штатов высадились возле Сантьяго без сопротивления, что было результатом как удачи, так и замысла. Но при продвижении вглубь острова они встретили упорное сопротивление испанцев, а при взятии города понесли большие потери от огня испанцев и особенно от болезней. Измотанные трехлетней борьбой с кубинцами, испанские войска не имели ни малейшего желания вступать в бой с новыми американскими войсками. Нехватка продовольствия, растущие долги, политический беспорядок и явное отсутствие поддержки со стороны европейских великих держав подорвали энтузиазм Испании к войне.[745] Американским войскам потребовалось менее четырех месяцев, чтобы завоевать Кубу (как раз в тот момент, когда болезни начали уничтожать силы вторжения). Победа обошлась всего в 345 убитых в бою, 5000 погибших от болезней и примерно в 250 миллионов долларов.

Легкость и решительность победы опьянили американцев, подогрев и без того перегретый шовинизм. «Это была великолепная маленькая война, — щебетал из Лондона посол Джон Хэй, давая конфликту устойчивый ярлык, — начатая из самых высоких побуждений, продолженная с великолепным умом и духом, благосклонная к фортуне, которая любит храбрецов». «Ни одна война в истории не достигала столь многого за столь короткое время и с такими малыми потерями, — согласился посол США во Франции. — Легкость победы подтвердила растущее мнение о том, что нация стоит на пороге величия».[746]

В национальной мифологии обретение империи в результате войны, которая часто воспринимается карикатурно, рассматривается как случайность или отклонение от нормы, как реакция на ситуацию, которая не была предвидена. На самом деле администрация вела войну с ясностью и решительностью цели, которые не соответствовали её комическим оперным качествам. Первый современный главнокомандующий, Маккинли создал военную комнату на втором этаже Белого дома и использовал пятнадцать телефонных линий и телеграф для координации работы вашингтонской бюрократии и поддержания прямого контакта с американскими войсками на Кубе.[747] Что ещё более важно, он использовал войну для повышения статуса Америки как мировой державы и достижения своих экспансионистских целей. Он поставил перед собой задачу вытеснить Испанию из Западного полушария, завершив процесс, начатый сто лет назад. Действуя с характерной скрытностью, он держал повстанческие силы на Кубе и Филиппинах на расстоянии вытянутой руки, чтобы обеспечить максимальный контроль со стороны США и свободу выбора. Пока война не закончится, утверждал он, «мы должны сохранить все, что получили; когда война закончится, мы должны сохранить то, что хотим».[748]

Маккинли воспользовался военными обстоятельствами, чтобы осуществить старую цель — аннексировать Гавайи. Вступив в должность, он объявил аннексию лишь вопросом времени — не новым шагом, как он правильно утверждал, а «завершением».[749] «Нам нужны Гавайи так же, как в своё время нам была нужна Калифорния. Это была Манифест Судьбы», — заявил он в другой раз.[750] Ощущаемая угроза со стороны Японии подчеркивала срочность. Гавайи поощряли иммиграцию японских рабочих для решения проблемы нехватки рабочей силы, но к середине 1890-х гг. наплыв желающих вызвал беспокойство. Когда правительство попыталось ограничить дальнейшую иммиграцию, Япония, раздувшаяся от победы над Китаем, выразила решительный протест и направила военный корабль в подтверждение своих слов. В июне 1897 года Маккинли направил в Сенат новый договор об аннексии, вызвав очередной протест Японии и мини-военные страхи (один американский морской офицер фактически предсказал внезапное нападение Японии на Гавайские острова). Сторонники аннексии настаивали на том, что Соединенные Штаты должны «действовать СЕЙЧАС, чтобы сохранить результаты своей прошлой политики и предотвратить доминирование на Гавайях иностранного народа».[751] У антиимпериалистической оппозиции было достаточно голосов, чтобы не допустить большинства в две трети голосов. Таким образом, администрация последовала прецеденту Джона Тайлера 1844 года, добившись принятия совместной резолюции. В любом случае, к началу 1898 года назревающий кризис в отношениях с Испанией заставлял проявлять осторожность. То, что раньше было сдерживающим фактором, вскоре подтолкнуло к действиям. Неустанно добиваясь аннексии, проамериканское правительство Гавайев открыло свои порты и ресурсы для Соединенных Штатов, вместо того чтобы провозгласить нейтралитет. Война сделала очевидным стратегическое значение Гавайев. Беспокойство по поводу немецкой и японской экспансии в Тихом океане усилило эту мысль. Гавайи стали играть важную роль в снабжении американских войск на Филиппинах. Маккинли даже говорил об их аннексии в рамках президентских военных полномочий. Вскоре после начала войны он внес в Конгресс резолюцию об аннексии. Законодатели объявили Гавайи «военно-морской необходимостью», «ключом к Тихому океану»; не аннексировать их было бы «национальной глупостью», — воскликнул один из них. Резолюция была принята в июле значительным большинством голосов. Правящие классы хаоле (не гавайцы) ликовали. Некоторые коренные гавайцы сетовали, что «аннексия — это гнилые бананы». Одна группа выступила с бесполезным протестом против «аннексии… без учета согласия народа Гавайских островов». Женская патриотическая лига сшила головные уборы с надписью «Ku’u Hae Aloha» (Я люблю свой флаг).[752]

Ведя боевые действия на Кубе, Соединенные Штаты также стремительно продвигались вперёд, чтобы захватить Пуэрто-Рико до окончания войны. Названный первым испанским губернатором «богатым портом», остров занимал выгодное положение между двумя океанскими проходами. Его называли «Мальтой Карибского моря», потому что он мог охранять островной канал и тихоокеанское побережье, как средиземноморский остров охранял Египет. В отличие от Кубы, Соединенные Штаты почти не торговали с Пуэрто-Рико и почти не инвестировали в него. Однако Блейн включил его в список необходимых приобретений, главным образом в качестве базы для охраны канала. Не позволив Соединенным Штатам захватить Кубу, поправка Теллера, вероятно, повысила значение Пуэрто-Рико. После того как Соединенные Штаты оказались в состоянии войны с Испанией, Пуэрто-Рико давало ещё один шанс устранить европейское влияние из полушария. С места высадки в Техасе «Суровый всадник» и ярый сторонник экспансии Теодор Рузвельт призывал своего коллегу-империалиста сенатора Лоджа «не допускать никаких разговоров о мире, пока мы не получим Порто-Рико и Филиппины, а также не обеспечим независимость Кубы».[753] Как только началась война, некоторые бизнесмены рекомендовали захватить Пуэрто-Рико из-за его коммерческой и стратегической ценности. Протестантские миссионеры выразили заинтересованность в том, чтобы открыть остров — уже в значительной степени принадлежащий римским католикам — для «Евангелия Господа Иисуса Христа».[754] К концу июня, если не раньше, администрация была настроена на его приобретение, якобы в качестве платы за дорогостоящую интервенцию.

Главной задачей США было захватить Пуэрто-Рико до того, как Испания подаст иск о мире. 7 июля Белый дом приказал генералу Нельсону А. Майлзу отправиться в Пуэрто-Рико, как только будет одержана победа на Кубе. Майлз высадился в Гуанике 25 июля, не встретив значительного сопротивления — более того, захватчиков приветствовали криками «вива» и снабдили провизией. Пуэрто-Рико было относительно мирным и процветающим. Его жители пользовались значительной автономией под властью Испании. Они благосклонно относились к Соединенным Штатам; многие были готовы принять их опеку. Поэтому даже после того, как захватчики дали понять, что намерены завладеть островом, они встретили лишь спорадическое и разрозненное сопротивление и понесли незначительные потери. Американские войска охарактеризовали вторжение как «пикник». Единственным недостатком были американские флаги, которыми пуэрториканцы размахивали.[755] Оккупация была завершена как раз вовремя. 7 августа Испания запросила условия мира. Она надеялась удержать Пуэрто-Рико, но Соединенные Штаты настояли на том, чтобы забрать остров в обмен на «денежную компенсацию».[756]

Захват островных земель распространился и на Тихий океан. Возросший интерес великих держав к Восточной Азии повысил значение многочисленных островов, разбросанных вдоль тихоокеанских морских путей. До 1898 года Германия, Великобритания и Соединенные Штаты уже вели активное соперничество. Чтобы обеспечить корабли, направляющиеся в юго-западную часть Тихого океана, топливной станцией, Маккинли 3 июня приказал военно-морскому флоту захватить один из Марианских островов, стратегически расположенных между Гавайями и Филиппинами. Впоследствии три американских корабля остановились на Гуаме. В сцене, достойной оперетты Гилберта и Салливана, они объявили о своём прибытии, выстрелив из пушек. Не зная, что две страны находятся в состоянии войны, испанский гарнизон извинился за то, что не смог ответить на американский салют, потому что у них не было боеприпасов. Испанские защитники были взяты в плен, а остров захвачен. С появлением Гуама и Филиппин Соединенные Штаты осознали необходимость создания кабельной станции для улучшения связи со своими отдалёнными владениями. Атолл Уэйк, крошечный клочок необитаемой земли в центральной части Тихого океана, показался им подходящим. Хотя Германия имела серьёзные претензии, американские морские офицеры захватили Уэйк для Соединенных Штатов в январе 1899 года. В основном, желая укрепить свои претензии на Самоа, Германия не стала оспаривать притязания США. Как оказалось, остров Уэйк не подходит для строительства кабельной ретрансляционной станции. Соединенные Штаты больше ничего не предпринимали для установления своего суверенитета.[757]

В отношении Филиппин Маккинли действовал более осмотрительно. Остается неясным, когда именно он решил аннексировать острова. Сначала он намекнул, что они могут остаться в руках Испании, а Соединенные Штаты согласятся на порт. Позже он предположил, что этот вопрос может быть предметом переговоров. Однако ещё до получения официального подтверждения победы Дьюи отправил двадцать тысяч солдат для установления власти США на Филиппинах. Позволив миссионерам и сторонникам деловой экспансии убедить его в том, во что он, возможно, уже верил, он, по-видимому, уже летом 1898 года решил захватить все острова. Действуя привычными непрямыми методами, он помог сформировать результат, к которому стремился. Он использовал длительные ораторские туры по Среднему Западу и Югу, чтобы мобилизовать общественное мнение. В комиссию по заключению мира он включил сторонников экспансии. Он принял осознанное решение, которое казалось ему результатом судьбы и рока, заявив к началу переговоров, что видит «только один простой путь долга — принять архипелаг». В декабре 1898 года его переговорщики навязали неохотной, но незадачливой Испании Парижский договор, требующий уступки Кубы, Пуэрто-Рико и Филиппин. Соединенные Штаты наградили Испанию призом в 20 миллионов долларов.[758]

Борьба с повстанцами на Кубе и Филиппинах оказалась более сложной и дорогостоящей. Американцы с неподдельным энтузиазмом отнеслись к Кубе как к благородному делу, «первой в своём роде войне», — утверждал один из вымышленных солдат. «Мы идем со Старой славой», — провозглашала популярная песня.[759] Их идеализм едва ли пережил первые встречи с кубинскими повстанцами. Рассматривая «Куба Либре» через идеализированную призму своей собственной революции, американцы не были готовы к тому, с чем столкнулись. Они не представляли себе, как может выглядеть партизанская армия, три года находящаяся в полевых условиях. Они принесли с собой оружие и рюкзаки с тяжелым грузом глубоко укоренившегося расизма. Поэтому кубинцы показались им «оборванными и полуголодными», «жалкой дворнягой», «полными ничтожествами». С военной точки зрения они казались бесполезными, недостойными союзниками. Их участие быстро ограничилось вспомогательными функциями — такими, которые афроамериканцы должны были выполнять дома. Отказ гордых повстанцев от таких заданий укрепил негативные стереотипы. И действительно, американцы стали более благосклонно относиться к некогда презираемым испанским солдатам, рассматривая их как источник порядка, гарантию сохранности имущества и защиту от возможной расовой войны.[760] Народные представления прекрасно дополняли политические цели страны. В последние дни испанского владычества Куба действительно добилась значительного прогресса на пути к самоуправлению, но захватчики не смогли этого понять. Разношерстные кубинцы были не более пригодны для самоуправления, чем «порох для ада», — гремел генерал Шафтер, и с момента высадки американцы вознамерились установить полный контроль, невзирая на поправку Теллера.[761] Соединенные Штаты проигнорировали уже существующее временное правительство и отказались признать повстанцев или армию. Они не консультировались с кубинцами по поводу мирных целей или переговоров и не позволили им сыграть даже церемониальную роль в капитуляции в Сантьяго или общей сдаче острова. Они были вынуждены признать военную власть Соединенных Штатов, которые, к их ужасу, отказались от каких-либо обязательств в отношении будущей независимости.

Соединенные Штаты действовали на Филиппинах примерно так же. Там, как и на Кубе, американцы столкнулись с революцией, первым антиколониальным восстанием в Тихоокеанском регионе, восстанием среднего класса, начатым в 1896 году образованными и относительно благополучными филиппинцами, такими как двадцатидевятилетний Эмилио Агинальдо. Видя в ссыльном Агинальдо возможную пользу в подрыве испанской власти, американские чиновники помогли ему вернуться домой, возможно, обманув его в том, что они не останутся. Оказавшись там, он объявил острова независимыми, установил «временную диктатуру» с собой во главе и даже разработал красно-бело-голубой флаг.

Американцы признали, что в группе Агинальдо были «люди с образованием и способностями», но также сделали вывод, что она не имела широкой народной поддержки и не смогла бы выстоять в борьбе с европейскими хищниками. Маккинли не допускал более чем мимолетных мыслей о независимости и отверг протекторат США. Он поручил американским военным заставить повстанцев признать его власть. Соединенные Штаты отказались признать правительство Агинальдо, как и кубинцы, держа его на расстоянии вытянутой руки. В декабре 1898 года Маккинли провозгласил военное правительство. Он поклялся уважать права филиппинцев, но не дал никаких обещаний о самоуправлении. На месте событий нарастала напряженность между американскими оккупационными войсками и тридцатью тысячами филиппинцев, осаждавших Манилу.[762]

С конца лета 1898 года и до выборов 1900 года в Соединенных Штатах бушевала одна из тех периодических великих дискуссий о роли страны в мире. Центральным вопросом были Филиппины. Защитники аннексии указывали на очевидные стратегические и торговые преимущества, прекрасные гавани для военно-морских баз, «ключ к богатствам Востока». Острова сами по себе обеспечили бы важные рынки сбыта и, кроме того, стали бы жизненно важным форпостом, с которого можно было бы захватить часть сказочного китайского рынка. Империалисты легко обосновывали порабощение чужих народов. Они утверждали, что Соединенные Штаты в силу своего превосходства обязаны спасать меньшие народы от варварства и невежества и нести им блага англосаксонской цивилизации. Как утверждал Маккинли, обращаясь к делегации приехавших церковников, казалось, что ничего не остается делать, кроме как «просвещать филиппинцев, возвышать их, цивилизовать и христианизировать, и, по милости Божьей, делать для них все, что мы можем».[763] Если бы Америка отказалась от островов после их спасения от Испании, их могла бы захватить другая страна — Германия проявляла к ним не только мимолетный интерес. Они могут стать жертвой собственной неспособности к самоуправлению. Соединенные Штаты не могли с чистой совестью избежать ответственности, возложенной на них. «Мои соотечественники, — провозгласил Маккинли в октябре 1898 года, — потоки судьбы текут через сердца людей… Кто отклонит их? Кто остановит их?»[764]

Антиимпериалистическое движение, в которое входили некоторые политические и интеллектуальные лидеры страны, оспаривало аргументы экспансионистов по всем пунктам. Политически независимые, антиимпериалисты красноречиво предупреждали, что экспансия поставит под угрозу идеалы Америки и её особую миссию в мире.[765] Приобретение заморских территорий без перспектив создания государства нарушало Конституцию. Что ещё важнее, оно подрывало республиканские принципы, на которых была основана нация. Соединенные Штаты не могли присоединиться к Старому Свету в эксплуатации других народов, не нарушив при этом антиколониальную традицию. Приобретение заморской империи потребовало бы создания большой постоянной армии и повышения налогов. Это вынудило бы США ввязаться в опасную силовую политику в Восточной Азии и Тихоокеанском регионе.

В начале войны в 1898 году философ Уильям Джеймс удивлялся тому, как нация может «вырвать свою древнюю душу… за пять минут, не побрезговав ничем». Он осуждал как «сопливые», «отвратительные» кантианские разговоры о возвышении филиппинцев. Армия США в то время подавляла восстание военной силой, и это, по его мнению, было единственным воспитанием, на которое мог рассчитывать народ. «Будь прокляты США за их гнусное поведение на Филиппинах», — взорвался он.[766] Промышленник Эндрю Карнеги, утверждая, что острова истощат Соединенные Штаты экономически, предложил купить их независимость личным чеком на 20 миллионов долларов. Другие антиимпериалисты предупреждали, что любые выгоды от новых рынков будут сведены на нет вредной конкуренцией с американскими фермерами. Некоторые утверждали, что Соединенные Штаты уже обладают достаточной территорией. «Нам не нужны больше штаты, пока мы не сможем цивилизовать Канзас», — ухмылялся журналист Э. Л. Годкин.[767] Многие антиимпериалисты возражали по расовому признаку. «Вилы Бена» Тилман из Южной Каролины решительно выступал против вливания в «политическое тело Соединенных Штатов… …эту порочную кровь, этот развращенный и невежественный народ».[768] Нация уже имела «чёрного слона» на Юге, провозглашала газета New York World. Неужели ей «нужен белый слон на Филиппинах, прокаженный слон на Гавайях, коричневый слон в Порто-Рико и, возможно, желтый слон на Кубе?».[769]

Возможно, в долгосрочной перспективе антиимпериалисты были сильнее, но ближайший исход не определялся логикой или силой аргументов. У администрации было преимущество инициативы, возможность предложить что-то позитивное народу, все ещё одурманенному военными триумфами. Многим американцам показался соблазнительным призыв британского поэта Редьярда Киплинга в феврале 1899 года взять на себя «бремя белого человека», впервые опубликованный за несколько дней до того, как Сенат принял решение об аннексии. Республиканцы также имели солидное большинство в Сенате. Представляя собой удивительно разнородную группу, антиимпериалисты были разобщены между собой и не имели эффективного руководства. Им приходилось, по выражению Джеймса, «дуть холодом на горячее волнение».[770] В одном из первых примеров двухпартийности во внешней политике Уильям Дженнингс Брайан, титулярный лидер демократической оппозиции, подпортил антиимпериалистическое дело и разозлил его лидеров, приказав своим сторонникам голосовать за мирный договор с Испанией, предусматривавший аннексию Филиппин, чтобы закончить войну. С Филиппинами можно было разобраться позже. Начало войны на Филиппинах накануне голосования в Сенате укрепило поддержку договора. В феврале 1899 года Сенат, который Лодж назвал «самой тяжелой, самой близкой борьбой, которую я когда-либо знал», одобрил договор со счетом 57–21 — на один голос больше, чем требовалось, и этому результату способствовало отступление одиннадцати демократов.[771] Маккинли был легко переизбран в 1900 году в ходе кампании, в которой империализм был не более чем второстепенным вопросом.

IV

В то время как в Соединенных Штатах не утихали великие дебаты, администрация Маккинли занялась укреплением контроля над новой империей. Президент поклялся, что обещание Теллера будет «свято соблюдаться», но он также настаивал на том, что «новая Куба» должна быть связана с Соединенными Штатами «узами особой близости и прочности». Многие американцы считали, что аннексия — это вопрос времени и что, как и в случае с Техасом, Калифорнией и Гавайями, она будет развиваться естественным путем — «аннексия путем аккламации», как назвал её один чиновник. Некоторые действительно считали, что этому будет способствовать то, как Соединенные Штаты осуществят оккупацию. «Лучше добиться благосклонности дамы по её согласию, после разумного ухаживания, — заметил военный министр Элиху Рут, — чем насиловать её».[772] Соединенные Штаты установили тесные связи с кубинскими людьми, обладающими собственностью и положением, — «нашими друзьями», — называл их Рут, — многие из них были экспатриантами, некоторые — гражданами США. Была создана армия, тесно связанная с Соединенными Штатами. Она проводила благотворительные акции. Оккупационное правительство ввело постановления, облегчающие чужакам приобретение земли, построило железные дороги и, по крайней мере косвенно, поощряло эмиграцию американцев. «Мало-помалу весь остров переходит в руки американских граждан, — восклицал в 1903 году один из луизианских журналов, — это самый короткий и надежный путь к его присоединению к Соединенным Штатам».[773]

Ожидаемый результат не оправдался, и для установления связей, к которым стремился Маккинли, пришлось искать другие средства. За исключением небольшого меньшинства, состоящего из проамерикански настроенных людей, на Кубе не развились настроения в пользу аннексии. Национализм оставался сильным и даже усилился в условиях оккупации. Первые выборы прошли не так, как хотели американцы; некоторые чиновники продолжали опасаться, что кубинцы африканского происхождения могут ввергнуть нацию в «Хайти № 2». Начало войны на Филиппинах в начале 1899 года вызвало аналогичные опасения за Кубу.

Стремясь уйти, но желая сохранить контроль над номинально независимой Кубой, Соединенные Штаты приняли так называемую поправку Платта, чтобы создать и сохранить протекторат. Разработанная Рутом и приложенная к законопроекту о военных ассигнованиях, одобренному Конгрессом в марте 1901 года, она запрещала Кубе заключать любые договоры, которые могли бы нанести ущерб её независимости, предоставлять уступки любой иностранной державе или брать на себя государственный долг, превышающий её платежеспособность. Он прямо наделял Соединенные Штаты правом вмешиваться во внутренние дела Кубы и предусматривал два места для размещения американских военно-морских баз. «Конечно, в соответствии с поправкой Платта Куба практически не имеет независимости», — откровенно признал военный губернатор генерал Леонард Вуд.[774] Когда кубинцы воспротивились этому очевидному посягательству на их суверенитет уличными демонстрациями, маршами, митингами и петициями, Соединенные Штаты потребовали включить поправку в свою конституцию или подвергнуться бессрочной оккупации. Поправка прошла с перевесом в один голос. «Либо аннексия, либо республика с поправкой», — сетовал один кубинец, — «я предпочитаю последнее». «Куба мертва, мы порабощены навечно», — протестовал один патриот.[775]

Договор о взаимности 1903 года стал экономическим аналогом поправки Платта. После войны Куба превратилась в пустошь. После неё Соединенные Штаты приступили к созданию неоколониальной экономической структуры, основанной на выращивании сахара и табака как основных товарных культур и тесно связанной с американским рынком. Американцы, не получив поддержки от своего правительства, начали скупать сахарные поместья у беглых испанцев и нищих кубинцев. Используя Гавайи в качестве модели, американские чиновники видели в свободной торговле средство для продвижения аннексии путем «естественных добровольных и прогрессивных шагов, одинаково почетных для обеих сторон». Взаимность якобы оживит сахарную промышленность, укрепит позиции кубинских собственников и будет способствовать тесным связям с Соединенными Штатами. Это привело бы к усилению зависимости Кубы от одной культуры и одного рынка. Это соглашение, естественно, вызвало недовольство со стороны американских производителей тростника и свеклы. Кубинские националисты протестовали против того, чтобы заменить Соединенные Штаты «нашей старой родиной». Соглашение, утвержденное в 1903 году, стало основой для кубинско-американских экономических отношений на более чем полвека. Таким образом, война 1898 года закончилась тем, что Куба оказалась под протекторатом США. Неудивительно, что для кубинцев она осталась «задумчивой заботой». В то время как американцы вспоминали войну как нечто, что они сделали для кубинцев, и ожидали от Кубы благодарности, кубинцы воспринимали её как нечто, сделанное по отношению к ним. Предательство 1898 года послужило основой для очередной кубинской революции в середине века.[776]

Приобретение тихоокеанской империи превратило экспансионистскую мечту об Исламском канале в неотложный приоритет. Оборона Гавайских и Филиппинских островов требовала более легкого доступа к Тихому океану, что было подчеркнуто во время войны, когда линкору «Орегон» потребовалось шестьдесят восемь дней, чтобы добраться из Пьюджет-Саунда до Кубы. Канал также дал бы Соединенным Штатам конкурентное преимущество на рынках Тихого океана и Восточной Азии. Наличие давно желанных военно-морских баз в Карибском бассейне теперь давало средства для его защиты. Так, после войны с Испанией администрация Маккинли заставила Британию расторгнуть договор Клейтона-Булвера. Угроза принятия Конгрессом закона, предписывающего Соединенным Штатам строить канал без учета договора 1850 года, подтолкнула британцев к переговорам. Когда Сенат резко возразил против договора, дающего Соединенным Штатам право строить и эксплуатировать канал, но не укреплять его, Государственный департамент настоял на возобновлении переговоров. Озабоченный европейскими проблемами и собственной имперской войной в Южной Африке и стремясь к хорошим отношениям с Вашингтоном, Лондон уступил Соединенным Штатам в договоре, заключенном в ноябре 1901 года, исключительное право на строительство, эксплуатацию и укрепление канала, что стало недвусмысленным знаком признания главенства США в Карибском бассейне. Все было готово для начала проекта, который с большим энтузиазмом будет реализован преемником Маккинли Теодором Рузвельтом.[777]

Умиротворение Филиппин оказалось гораздо более сложным и дорогостоящим. Маккинли красноречиво говорил о «благожелательной ассимиляции» и настаивал на том, что «наши бесценные принципы не меняются под тропическим солнцем. Они идут вместе с флагом».[778] Но он также приказал установить неоспоримую власть США. Вскоре Соединенные Штаты оказались в состоянии войны с повстанцами Агинальдо. Филиппинцы наивно рассчитывали добиться признания своей независимости, а затем рассчитывали, что Сенат США провалит мирный договор. Многие американцы относились к филиппинцам с презрением. Напряжение росло на прилегающих к Маниле территориях, пока инцидент в феврале 1899 года не спровоцировал войну. Американцы назвали этот инцидент «Филиппинским восстанием», тем самым причисляя противника к мятежникам против законно установленной власти. Филиппинцы же рассматривали её как войну за независимость, которую законное правительство ведет против внешнего угнетателя. Это была особенно жестокая война, ненависть с обеих сторон подогревалась национализмом, расой и тропическим солнцем. Некоторое время она вызывала огромные споры в Соединенных Штатах, а затем была в значительной степени забыта, пока очевидные, хотя и часто преувеличенные параллели с войной во Вьетнаме не возродили интерес к ней в 1960-х годах.

Оккупационная армия и гражданские чиновники США всерьез восприняли обвинение Маккинли в «благожелательной ассимиляции», стремясь ослабить сопротивление с помощью просвещенной колониальной политики. Военные разработали программу «умиротворения», чтобы заручиться поддержкой филиппинцев: они строили дороги и мосты, открывали школы, боролись с двойным бедствием — оспой и проказой — с помощью государственных медицинских учреждений и распределяли продовольствие там, где оно было наиболее необходимо. Они начали перестраивать испанскую правовую систему, реформировать налоговую систему и создавать местные органы власти. Для реализации своей политики Маккинли в 1900 году отправил на Филиппины своего соотечественника из Огайо Уильяма Говарда Тафта. Тафт разделял общий американский скептицизм в отношении способности филиппинцев к самоуправлению, но он также принял искреннее чувство Маккинли по отношению к «маленьким коричневым братьям» Америки. Он начал «политику притяжения», привлекая в Соединенные Штаты представителей высшего класса илюстрадос для управления островами под колониальной опекой. Они помогли создать филиппинскую политическую партию с собственной газетой и патронажем по американскому образцу. Колониальная политика Соединенных Штатов лишила Агинальдо поддержки, в то же время избавив страну от некоторых издержек и позора прямого империализма. В то же время американские чиновники на местах укрепляли связи со старой элитой испанской эпохи, гарантируя, что она останется у власти ещё долго после их ухода. Они начали процесс американизации островов.[779]

Со временем американские войска также подавили повстанческое движение, что было нелегко сделать на архипелаге из семи тысяч островов, занимающем площадь в полмиллиона квадратных миль, с населением в семь миллионов человек. Американские добровольцы и регулярные войска отлично сражались и поддерживали высокий боевой дух против часто неуловимого врага в сложных условиях, удушающей жары и влажности, проливных муссонных дождей, непроходимых джунглей и труднопроходимых гор. После периода проб и ошибок армия разработала эффективную стратегию борьбы с повстанцами. Программы гражданских действий помогли завоевать поддержку филиппинцев и ослабить повстанцев. Позднее, в ходе войны, армия стала проводить «политику наказания», проводя жестокие и зачастую жестокие кампании против очагов сопротивления. Соединенные Штаты не совершали геноцида на Филиппинах; зверства не санкционировались и не оправдывались. Однако под давлением партизанской войны в тропиках применялись жестокие меры. Американцы стали рассматривать войну в расовых терминах, как конфликт «цивилизации», по словам Рузвельта, против «чёрного хаоса дикости и варварства». Американские войска часто применяли к филиппинскому врагу такие расовые эпитеты, как «ниггер», «сумрачный парень», «чёрный дьявол» или «гу-гу» (последнее слово — неопределенного происхождения и основа для «гука», используемого солдатами в Корейской и Вьетнамской войнах). Война также породила слово boondock, происходящее от тагальского bonduk, что означает «отдалённый», которое для солдат имело тёмный и зловещий подтекст.[780] Чтобы получить информацию о партизанах, американские войска использовали пресловутое «лечение водой», которому якобы научились у филиппинцев, работавших с ними: в рот пленного вставляли бамбуковую трубку и вливали в его «безвольное горло» грязную воду — «чем грязнее, тем лучше». В Батангасе в конце войны американцы прибегли к тактике, не похожей на ту, что использовал презираемый Вейлер на Кубе: они заставили население переселиться в защищенные районы, чтобы изолировать партизан от тех, кто служил им источником снабжения. После «резни в Батангиге», в которой погибло сорок восемь американцев, генерал Джейкоб Смит приказал превратить остров Самар в «воющую пустыню». Хотя эти события не были типичными для войны, они были использованы для её дискредитации и стали клеймом. Они вызвали возмущение на родине, спровоцировали слушания в Конгрессе, продолжавшиеся с января по июнь 1902 года, и оживили заглохшее антиимпериалистическое движение.[781]

Американцы слишком часто приписывают исход мировых событий тому, что они сами делают или не делают, но в Филиппинской войне повстанцы внесли огромный вклад в собственное поражение. Агинальдо и его главный полевой командир, аптекарь, любитель военной техники и поклонник Наполеона, по глупости приняли традиционную стратегию войны, понеся невосполнимые потери в первых фронтальных атаках на американские войска, прежде чем с запозданием прибегнуть к партизанской тактике. К тому времени, когда они изменились, война могла быть уже проиграна.[782] Хотя филиппинцы сражались храбро — боло-мужчины иногда орудовали мачете, за что и получили своё название, — им не хватало современного оружия и умелого руководства. Учитывая географические трудности, они так и не смогли создать централизованную организацию и командование. Разделенные на фракции, они были уязвимы для американской тактики «разделяй и властвуй». Агинальдо и другие лидеры повстанцев были выходцами из сельской знати и никогда не отождествляли себя с крестьянством и не разрабатывали программ, обращенных к нему. В некоторых районах партизаны отторгали население, захватывая продовольствие и уничтожая имущество — некоторые филиппинцы, по иронии судьбы, находили удовлетворение своих потребностей лучше у американцев.[783] Повстанцы возлагали слишком большие надежды на избрание Брайана в 1900 году и сочли его поражение крайне деморализующим. Захват Агинальдо в марте 1901 года в ходе дерзкого рейда филиппинских скаутов, союзных Соединенным Штатам и выдававших себя за подкрепление повстанцев, произошел в то время, когда повстанцы уже переживали военные поражения. Если это и не стало переломным моментом в войне, то помогло сломить хребет повстанцам, хотя бои в отдалённых районах продолжались ещё долгие годы.

4 июля 1902 года новый президент Теодор Рузвельт решил объявить войну оконченной, а власть США подтвержденной. Победа далась ценой более чем 4000 погибших и 2800 раненых американцев, что составило 5,5 % потерь, один из самых высоких показателей среди всех американских войн. Расходы до 1902 года составили около 600 миллионов долларов. По оценкам Соединенных Штатов, 20 000 филиппинцев погибли в бою и до 200 000 гражданских лиц погибли по причинам, связанным с войной. Внутри страны война принесла разочарование в имперской миссии нации.

V

Соединенные Штаты заинтересовались Филиппинами отчасти из-за беспокойства по поводу своей доли в Китае, и не случайно приобретение островов почти сразу же привело к более активной роли на азиатском материке. К концу 1890-х годов Китай превратился в центр ожесточенного имперского соперничества. В течение полувека европейские державы, к которым присоединились Соединенные Штаты, неуклонно посягали на его суверенитет. После китайско-японской войны 1894–95 годов великие державы воспользовались ощутимой слабостью Китая, чтобы закрепить за собой сферы влияния, дающие им эксклюзивные концессии на торговлю, добычу полезных ископаемых и железные дороги. В 1897 году Германия начала процесс, названный «разрезанием китайской дыни». Используя в качестве предлога убийство двух немецких миссионеров, она добилась от незадачливого императорского правительства военно-морской базы в Циндао, а также горных и железнодорожных концессий на полуострове Шаньдун. Вслед за ней Россия приобрела базы и железнодорожные концессии на Ляодунском полуострове. Британия получила в аренду Гонконг и Коулун, Франция — концессии на юге Китая. Эти державы грозили превратить некогда гордое Поднебесное королевство в конгломерат виртуальных колоний.[784]

Правительство США не проявляло особого интереса к Китаю в Позолоченный век, но в 1890-х годах усилилось давление, требующее более активного участия. Торговля и инвестиции переживали бум, вновь пробуждая надежды на щедрый китайский рынок. Угроза раздела после китайско-японской войны заставила деловые круги защищать рынок для американского экспорта. К этому времени число миссионеров резко возросло, и они проникли во внутренние районы Китая. Уверенные в правоте своего дела не меньше, чем китайцы в превосходстве своей цивилизации, миссионеры пропагандировали идеологию, сильно расходившуюся с конфуцианством, и подрывали власть местных элит. Став в глазах китайцев козлами отпущения за растущее западное влияние, миссионеры все чаще подвергались жестоким нападениям и обращались к своему правительству с просьбой защитить их от варварских сил, угрожавших их цивилизаторской миссии. Миссионеры, а также «руки Китая», небольшая группа дипломатов, ставших самозваными агентами по приобщению Китая к западной цивилизации, составили так называемую группу «открытых дверей», которая стремилась возложить на Соединенные Штаты ответственность за предотвращение дальнейших посягательств на суверенитет Китая и его реформирование для собственного блага. Некоторые влиятельные американцы действительно стали рассматривать Китай как следующий рубеж влияния США, стержень, на котором может зависеть столкновение цивилизаций в двадцатом веке.[785]

Эти группы давления настаивали на активной роли в Китае именно в тот момент, когда Соединенные Штаты стали более чувствительны к росту своей мощи и престижа в мире. В течение многих лет правительство США сопротивлялось призывам миссионеров о защите, считая, что вряд ли оно может просить китайское правительство позаботиться об американцах, когда оно не защищает китайцев и когда его политика изоляции вызывает их гнев. Инициатором перемен стал государственный секретарь Олни. Действуя с Китаем так же напористо, как с британцами в Латинской Америке, он заявил в 1895 году, что Соединенные Штаты должны «не оставить сомнений ни у китайского правительства, ни у жителей внутренних районов», что они являются «эффективным фактором обеспечения должных прав для американцев, проживающих в Китае».[786] Чтобы подкрепить свои сильные слова, он усилил военно-морское присутствие США в китайских водах. В 1890-х годах Соединенные Штаты «резко расширили» определение «прав» миссионеров и ясно заявили о своём намерении защищать их.[787]

Как только испанский кризис закончился, администрация Маккинли также заняла позицию в защиту торговли США с Китаем. Эта задача была возложена на недавно назначенного государственного секретаря Джона Хэя. В своё время личный секретарь Линкольна, щеголеватый, остроумный и многосторонне одаренный Хэй работал в бизнесе и журналистике, а также был искусным поэтом, романистом и биографом. До возвращения в Вашингтон он занимал дипломатические посты в Вене, Париже, Мадриде и Лондоне. Независимый, богатый, урбанистичный и обладающий необычайно широкими связями, индиец был проницательным политиком. Как и многие республиканцы, он когда-то выступал против экспансии, но в 1890-х годах поддался тому, что он называл «космической тенденцией».[788] Под давлением китайских деятелей, таких как У. У. Рокхилл, Хэй пришёл к выводу, что заявление о позиции США в отношении свободы торговли в Китае успокоит американских бизнесменов и, возможно, вызовет добрую волю у китайцев, что может принести коммерческую выгоду Соединенным Штатам. Это убедило бы сторонников экспансии в том, что Соединенные Штаты готовы выполнять свои обязанности в качестве азиатской державы. Кроме того, по словам одного из сотрудников Госдепартамента, это могло бы стать «козырной картой для администрации и выбить всю жизнь из антиимпериалистической агитации».[789] Так, в сентябре 1899 года Хэй опубликовал первую записку «Открытая дверь» — циркулярное письмо, призывающее великие державы, вовлеченные в дела Китая, не дискриминировать торговлю других стран в их сферах влияния.

В следующем году Соединенные Штаты присоединились к Японии и европейцам в военной интервенции в Китай. Летом 1900 года, когда на сайте было размещено описание восстания боксеров, названного так потому, что его лидеры практиковали боевые искусства под названием «бокс духа», в Китае вспыхнули антииностранные настроения, вызванные неурожаями, наводнениями, чумой и безработицей. Обвиняя иностранцев в бедствиях, обрушившихся на их страну, «Праведные и гармоничные кулаки» стремились уничтожить зло. Они носили плакаты с призывами убивать иностранцев. Уверенные в том, что их анимистические ритуалы делают их непобедимыми даже против пуль, они сражались мечами и копьями. Вооруженные отряды боксеров численностью до 140 000 человек жгли и грабили весь Северный Китай, в итоге убив двести миссионеров и около двух тысяч китайцев, обращенных в христианство. При попустительстве вдовствующей императрицы боксеры двинулись на Пекин. В июне 1900 года, присоединившись к войскам императорской армии, они убили двух дипломатов — немца и японца — и взяли в осаду иностранные представительства, оставив около 533 иностранцев отрезанными от внешнего мира. Восстание, которое часто называют фанатичным и реакционным, как прозорливо предупреждал один чуткий и сочувствующий китайский деятель, было также «сегодняшним намеком на будущее», первым выстрелом устойчивого националистического вызова унижению, нанесенному Западом гордому народу.[790] Великие державы приняли решительные меры. После того как первый военный штурм не смог снять осаду с легатов, они собрали в Тяньцзине силы восьми государств численностью около пятидесяти тысяч человек и 7 июля взяли город. В августе 1900 года, в то время как весь мир наблюдал за происходящим, многосторонние силы проделали путь в восемьдесят миль в удушающей жаре и против иногда упорного сопротивления Пекина. После некоторых колебаний Маккинли направил с Филиппин экспедицию помощи Китаю в составе 6300 военнослужащих для снятия осады, создав важный прецедент военного вмешательства вдали от родины, не требуя одобрения Конгресса.[791] Хотя сотрудничество между различными державами было слабым — военные силы каждой страны стремились захватить славу, — войска сняли осаду, в процессе жестоко отомстив китайцам убийствами, изнасилованиями и грабежами. Хотя немцы прибыли с опозданием, они были особенно жестоки. Кайзер Вильгельм II приказал своим войскам действовать по примеру гуннов Аттилы и «сделать так, чтобы имя Германии стало известным в Китае, чтобы ни один китаец больше никогда не осмеливался косо смотреть на немца».[792] Заявление кайзера и жестокое поведение немцев дали им имя, которое последует за ними в Первой мировой войне. В протоколе от сентября 1901 года державы потребовали наказания правительственных чиновников, поддержавших боксеров, наложили на Китай репарации в размере более 300 миллионов долларов и добились права разместить дополнительные войска на китайской земле.

Действуя совместно с великими державами, Соединенные Штаты в то же время учитывали свои собственные интересы и стремились к определенной степени независимости. Негласная причина отправки американских войск заключалась в том, чтобы помочь защитить Китай от дальнейших иностранных посягательств. Маккинли приказал американцам действовать отдельно от держав, когда это возможно, и сотрудничать, когда это необходимо. Он настаивал на том, чтобы они обращались с китайцами жестко, но справедливо. В целом, американские войска вели себя хорошо. Соединенные Штаты стремились использовать своё влияние, чтобы не допустить распространения конфликта за пределы Северного Китая и чтобы мирное урегулирование не привело к разделу страны. Даже когда иностранные войска собирались в экспедицию для снятия осады, Хэй в июле 1900 года опубликовал ещё одно заявление, которое было не более чем подтверждением политики США. Во второй записке «Открытых дверей» ясно говорилось о намерении Соединенных Штатов защищать жизнь и имущество своих граждан в Китае, об их стремлении снять осаду Пекина и о решимости защищать «все законные интересы». В нём выражалась озабоченность «фактической анархией» в Пекине и надежда на то, что она не распространится в других местах. Слова, которые привлекли наибольшее внимание тогда и с тех пор, утверждали, что политика Соединенных Штатов направлена на обеспечение «постоянной безопасности и мира в Китае, сохранение китайского территориального и административного образования… и сохранение для всего мира принципа равной и беспристрастной торговли со всеми частями китайской империи».[793]

Записки об открытых дверях породили столько мифов, сколько не было нигде в истории американских внешних отношений. Хотя он знал, что лучше, Хэй поощрял и с радостью принимал народные похвалы в адрес смелой и альтруистической защиты Америки от хищных держав. Эти современные похвалы превратились в устойчивый миф о том, что Соединенные Штаты в единичном акте благодеяния в критический момент истории Китая спасли его от дальнейшего разграбления европейскими державами и Японией. Совсем недавно историки нашли в «Записках об открытых дверях» движущую силу большей части внешней политики США двадцатого века. Ученый-дипломат Джордж Ф. Кеннан назвал их типичными идеализмом и легализмом, которые, по его мнению, характеризовали американский подход к дипломатии, бессмысленными заявлениями в защиту сомнительной цели — независимости Китая — которые имели пагубный эффект раздувания в глазах американцев важности их интересов в Китае и их способности диктовать события там.[794] Историк Уильям Эпплман Уильямс и так называемая Висконсинская школа изобразили эти ноты как агрессивный первый шаг по захвату китайского рынка, который заложил основу для политики США в большей части мира в двадцатом веке.[795]

Как отмечает историк Майкл Хант, первоначальные «Ноты открытых дверей», несмотря на их важность, имели гораздо меньшее значение, чем им приписывается. Выпуская эти ноты, Соединенные Штаты заботились о своих собственных интересах; любая выгода для Китая была случайной. Маккинли и Хэя мало заботил Китай. Хэй презрительно относился даже к тем китайцам, которые стремились подружиться с Соединенными Штатами и не удосужились посоветоваться с ними, прежде чем действовать от их имени. К большому гневу китайцев, он не стал оспаривать презираемые неравноправные договоры. Соединенные Штаты забрали себе 25 миллионов долларов из огромной компенсации, наложенной на Китай. Они участвовали в принуждении китайцев согласиться на постоянное размещение западных военных сил между Пекином и морем, что стало дополнительным доказательством бессилия Китая, и увеличили там свои собственные военные силы.[796] Она даже не исключала возможности приобретения собственной сферы влияния. «Не хотим ли мы получить кусочек, если его придётся делить?» — спрашивал вечно бдительный Маккинли.[797]

Ноты не оказали непосредственного влияния ни на Китай, ни на Соединенные Штаты. Соединенные Штаты, по словам Ханта, сделали «символический кивок в сторону будущих возможностей китайского рынка», но в дальнейшем они мало что сделали для развития торговли с Китаем. В первой ноте даже не затрагивался важный вопрос об инвестициях в сферы влияния.[798] Ответ держав на первую ноту был квалифицированным и уклончивым, что Хэй в целях политической целесообразности сумел превратить в «окончательный и окончательный». Во второй раз более мудрый госсекретарь не стал требовать ответа. Ноты спасли Китай от раздела не больше, чем тот факт, что европейцы и Япония по своим собственным причинам решили не настаивать на этом. Ноты открытых дверей удовлетворяли потребность в действиях внутри страны и не угрожали никому за рубежом. Однако их публикация стала сигналом к началу самостоятельной роли США в восточноазиатской политике — курса, чреватого трудностями, которому суждено было занять центральное место в американской внешней политике двадцатого века.

НЕСМОТРЯ НА ТО ЧТО ВОЙНА 1898 ГОДА была непродолжительной и относительно недорогой — по крайней мере, для победителя, — она имела значительные последствия. Для Кубы, Пуэрто-Рико и Филиппин она стала сменой одного колониального хозяина на другого и принесла изменения в форме внешнего контроля. Испанцы восприняли её как «катастрофу», поражение, которое поставило основные вопросы не только о политической системе, но и о нации и её народе. Для нас «вопрос… единственный и исключительный вопрос, — отмечал один из популярных журналов, — это вопрос жизни и смерти, … вопрос о том, сможем ли мы продолжать существовать как нация или нет». «Все разрушено в этой несчастной стране, — добавляла мадридская газета, — все фикция, все декаданс, все руины».[799] Хотя Катастрофа не вызвала революции или даже серьёзных политических изменений, она обострила классовые и региональные противоречия, которые впоследствии приведут к Гражданской войне в Испании.

«Ни одна война не изменила нас так, как война с Испанией», — писал Вудро Вильсон, в то время президент Принстонского университета, в 1902 году.[800] «Нация вышла на открытую арену мира». Заявление Вильсона было наполнено гиперболизацией, характерной для многих современных оценок, но в нём было больше, чем доля правды. В результате войны с Испанией Соединенные Штаты стали полноправным членом имперского клуба, установив протекторат над Кубой и получив в качестве колоний Гавайи, Пуэрто-Рико и Филиппины. Приобретения в Тихом океане сделали его крупным игроком, если не доминирующей державой, в этом регионе. Благодаря «Запискам открытых дверей» и Китайской экспедиции помощи она стала активным участником нестабильной политики в Восточной Азии. Война 1898 года укрепила в американцах чувство растущего величия и подтвердила их традиционные убеждения о национальном предназначении. Она положила конец примирению Союза после Гражданской войны. К 1898 году Юг смирился со своим поражением в Гражданской войне и с готовностью принял участие в конфликте с Испанией, чтобы доказать свою лояльность. Север признал благородство жертв Конфедерации. Уверенные в том, что Гражданская война подтвердила миссию Америки в мире, бывшие солдаты Союза и Конфедерации с готовностью взялись за дело Cuba Libre.[801]

Война 1898 года не привела к изменению баланса сил в мире, но она ознаменовала начало новой эры в мировой политике. Революции на Кубе и Филиппинах и последовавшие за ними конфликты задали тон длительной борьбе между колонизаторами и колонизированными, которая стала одним из главных явлений XX века. Война положила конец Испанской империи и завершила гибель Испании как крупной державы. Она символически и осязаемо представила становление Америки как мировой державы. Война 1898 года привлекла внимание Европы так, как немногие другие события десятилетия. Европейцы ошиблись, полагая, что Соединенные Штаты сразу же станут крупным игроком в мировой политике. Они обладали способностью, но ещё не желанием действовать на глобальном уровне. Однако они правильно признали, что после войны они стали седьмой великой державой.[802] Действительно, хотя в то время это было далеко не очевидно, война 1898 года также ознаменовала начало того, что впоследствии назовут американским веком.

Уильям Маккинли председательствовал и во многом направлял эти изменения во внешней политике США. Будучи скорее практичным политиком, чем мыслителем, он не сформулировал нового видения роли Америки в мире. Скорее, он в полной мере использовал возможности, предоставленные войной 1898 года, отвечая на экспансионистские доктрины долга, доллара и судьбы и способствуя их популяризации. Он создал заморскую империю, укоренил влияние США в Карибском бассейне и Тихоокеанском регионе, а также начал утверждать независимую роль в Восточной Азии. В последние месяцы своего правления он настаивал на экономической взаимовыручке и более активном участии в делах мира. Выступая на выставке в Буффало 5 сентября 1901 года, он предупредил своих соотечественников, что со скоростью современных коммуникаций американская «изоляция больше не возможна и не желательна».[803] Через неделю он умер, став жертвой пули убийцы. Его преемник, Теодор Рузвельт, его полярная противоположность по характеру и стилю руководства, должен был принять вызов.

9. «Полыхающие добрыми намерениями»:

Соединенные Штаты в мировых делах, 1901–1913 гг.

Вопреки прогнозам европейцев, Соединенные Штаты не стали крупным игроком в мировой политике сразу после войны 1898 года. Будучи ярым англофилом, президент Теодор Рузвельт флиртовал с идеей союза с Великобританией, но он знал, что такое соглашение неосуществимо из-за относительной безопасности страны и её давнего отвращения к внешним связям. Кратковременная вспышка энтузиазма по поводу империи едва пережила войну с Испанией. Необходимость закрепить уже приобретенные территории отнимала много сил и ресурсов. Филиппинская война отвратила многих американцев от колоний. Будучи энтузиастом империи, Рузвельт к 1907 году сам признал, что Филиппины — ахиллесова пята Америки. Занимаясь укреплением своих позиций в таких традиционных зонах влияния, как Карибский бассейн и Тихоокеанский бассейн, Соединенные Штаты не приобретали новых колоний и не ввязывались в бешеную борьбу за союзы, которая была характерна для европейской политики перед Первой мировой войной. Они были великой державой, но ещё не участником системы великих держав.[804]

В период с 1901 по 1913 год Соединенные Штаты действительно играли гораздо более активную роль в мире. Переполненные оптимизмом и энтузиазмом, с традиционной уверенностью в своей добродетели в сочетании с вновь обретенной властью и статусом, американцы твёрдо верили, что их идеалы и институты — это путь в будущее. Частные лица и организации, часто сотрудничающие с правительством, взяли на себя основную роль в ликвидации последствий стихийных бедствий по всему миру. Американцы взяли на себя лидерство в деле укрепления мира во всём мире. Они начали оказывать давление на собственное правительство и другие страны, чтобы защитить права человека в тех странах, где они находятся под угрозой. Идеальный образец настроения нации в новом веке, Рузвельт продвигал то, что он называл «цивилизацией», через такие разнообразные начинания, как строительство Панамского канала, управление имперскими владениями на Филиппинах и в Карибском бассейне, и даже посредничество в спорах и войнах великих держав. «Сегодня мы лопаемся от благих намерений», — провозгласил в 1899 году журналист Э. Л. Годкин.[805]

I

«В какой игровой мяч превратилась наша планета», — восклицал на рубеже веков писатель Джек Лондон. «Пар сделал её части доступными… Телеграф уничтожает пространство и время».[806] Действительно, к 1900 году мир заметно уменьшился. Пароходы пересекали Атлантику менее чем за неделю — «гигантские пароходы», пересекавшие «Нью-Йоркские проливы», как называли их американцы.[807] Кабель соединил большую часть земного шара. Во многих странах отпала необходимость в паспортах, люди легко переезжали из одной страны в другую, чтобы посетить её или поработать. Революция в технологиях и транспорте позволила вести крупномасштабную торговлю и осуществлять международные инвестиции. Торговля и капитал относительно свободно перемещались через национальные границы. Эта ранняя глобализация капитализма заставила некоторых энтузиастов провозгласить новую эру мира во всём мире. Применяя современные идеи к теориям Просвещения, британский бизнесмен Норман Энджелл в своём бестселлере 1910 года «Великая иллюзия» провозгласил капитализм изначально мирной системой, которая делает ненужными формальные империи, основанные на владении территорией, и таким образом может устранить соперничество великих держав и сделать войну немыслимой из-за потенциальной стоимости как для победителей, так и для проигравших.

Энджелл также признавал разрушительный потенциал современных национальных государств, который, по сути, вместе с экспансией капитализма, технологическими и геополитическими изменениями открывал путь к самому кровавому веку в истории. Начало 1900-х годов стало высшей точкой империализма. В 1901 году великие державы содержали 140 колоний, протекторатов и зависимых территорий, занимавших две трети земной поверхности и треть населения планеты. «Нет ни одной оккупированной земли, которая не была бы украдена», — подметил юморист Марк Твен после мирового турне 1890-х годов.[808] Возвышение Германии, Японии и Соединенных Штатов и гибель Испанской империи нарушили существующий порядок и вызвали неуверенность и страх среди устоявшихся держав, что выразилось в ожесточенном колониальном соперничестве, разгорающейся гонке вооружений и изменчивых альянсах. В ходе дипломатической революции масштаба мамонта традиционные враги Британия и Франция объединились, чтобы противостоять зарождающейся угрозе со стороны Германии. Сближение Британии с её древним соперником Россией, в свою очередь, вызвало у Германии страх перед окружением. Растущая жесткость союзов и эскалация гонки вооружений привели к тому, что кризис в самой отдалённой точке мира мог ввергнуть Европу в пучину пожара.

Русско-японская война 1904–5 годов ещё больше пошатнула и без того шаткую международную систему. Откровения об ошеломляющей слабости России дали Германии мимолетное преимущество в соперничестве великих держав, что усилило тревогу в Британии и Франции. Удивительно легкая победа азиатской нации над европейцами бросила вызов теориям расового превосходства, которые лежали в основе европоцентричного миропорядка, и вселила надежду в азиатов, стонущих под гнетом империализма. Это было «как открытие нового странного мира», — писал вьетнамский патриот Фан Бой Чау. «Мы становились все более воодушевленными и интенсивными в своей приверженности нашим идеалам».[809] В период с 1900 по 1912 год также произошли первые вспышки революций, которые потрясут двадцатый век. Война с Японией помогла спровоцировать неудачную революцию в России в 1905 году, которая стала предвестником грядущих более радикальных потрясений. Республиканцы свергли разлагающийся маньчжурский режим в Китае в 1911 году, положив начало почти четырем десятилетиям внутренней борьбы и агитации против иностранного господства. Революции также вспыхнули в Мексике и Иране. Во всех этих волнениях начала XX века крестьяне, промышленные рабочие, мелкая буржуазия и провинциальная элита бросали вызов устоявшимся правительствам, противостоя угрозам, исходящим от иностранных держав и друг друга. Их успех был ограничен, но они намекали на шаткость установленного порядка и грядущие потрясения.[810]

По своим размерам и численности населения Соединенные Штаты явно были великой державой. В период с 1900 по 1912 год в союз были приняты последние из первоначальных сорока восьми штатов, что завершило формирование континентальной части Соединенных Штатов. Территория материка превышала три миллиона квадратных миль; новая заморская империя занимала 125 000 квадратных миль, простираясь на полмира. Все ещё быстро растущее население превысило семьдесят семь миллионов человек в 1901 году и с каждым днём становилось все более разнообразным. Только за время президентства Рузвельта в Соединенные Штаты въехало почти восемь миллионов иммигрантов. К 1910 году в двенадцати крупнейших городах Америки население на треть состояло из иностранцев. В Нью-Йорке, как утверждалось, «было больше итальянцев, чем в Неаполе, больше немцев, чем в Гамбурге, вдвое больше ирландцев, чем в Дублине, и больше евреев, чем во всей Западной Европе».[811] Приток этих новых иммигрантов разжег нативистские страсти и существенно повлиял на внешние отношения США.

В экономическом плане Соединенные Штаты были первыми среди равных. Доход на душу населения был самым высоким в мире, хотя средний показатель скрывал грубое и растущее неравенство между богатыми и бедными. Производительность труда в сельском хозяйстве и промышленности резко возросла; национальное богатство удвоилось в период с 1900 по 1912 год. Благоприятный торговый баланс позволил резко увеличить объем иностранных инвестиций — с 700 миллионов долларов в 1897 году до 3,5 миллиарда долларов к 1914 году. В том же году сократился некогда зиявший разрыв между долгами американцев за рубежом и их долгами, что вызвало предсказания о том, что Нью-Йорк вскоре станет центром мировых финансов. «Лондон и Берлин стоят в совершенном ужасе, — заметил в 1901 году писатель Генри Джеймс, — наблюдая, как нос Пьерпонта Моргана, пылающий над волнами, ужасающе приближается к их банковским хранилищам».[812] Консолидация промышленности, начавшаяся в конце девятнадцатого века, продолжалась и в начале двадцатого. Все больше и больше корпораций переходило под контроль крупных нью-йоркских банковских домов.

Политическая жизнь страны была сосредоточена вокруг адаптации к этим изменениям. Прогрессивное движение состояло из почти обескураживающей мешанины порой противоречивых групп. Их объединяла вера в прогресс и убежденность в том, что проблемы могут быть решены с помощью профессиональных знаний. Прогрессисты стремились справиться с беспорядками 1890-х годов, применяя современные методы решения проблем. Они придавали большое значение бюрократии и рассматривали правительство как важнейший инструмент порядка и прогресса.[813]

Настроение американцев на рубеже веков было беспредельным оптимизмом и беззаботным изобилием. Возвращение процветания залечило раны, открытые в 1890-х годах. Американцы вновь восхищались своей производительностью и превозносили своё материальное благополучие. Поражение Испании наполнило нацию гордостью. «Здесь нет ни одного человека, который не чувствовал бы себя на четыреста процентов больше в 1900 году…», — заметил сенатор от Нью-Йорка Чонси Депью, — «теперь, когда он является гражданином страны, ставшей мировой державой».[814] Американцы, да и некоторые европейцы, больше чем когда-либо верили, что их образ действий будет преобладать во всём мире. В 1906 году Вудро Вильсон заявил аудитории, что огромная жизненная сила Соединенных Штатов приведет их к новым рубежам, выходящим за пределы Аляски и Филиппин: «Скоро……берега Азии, а затем и автократической Европы услышат, как мы стучимся в их заднюю дверь, требуя впустить американские идеи, обычаи и искусство».[815] Первое поколение историков внешней политики США разделяло это воодушевление по поводу новой роли страны в мире. Арчибальд Кэри Кулидж приветствовал становление своей страны как одной из тех наций, которые «непосредственно заинтересованы во всех частях света и чей голос должен быть услышан».[816]

К 1900 году началась интернационализация Америки и американизация мира. Ещё один всплеск туризма стал проявлением зарождающегося интернационализма нации. Растущая легкость, роскошь и снижение стоимости путешествий увеличили число американцев, отправляющихся в Европу, со 100 000 в 1885 году до почти 250 000 к 1914 году. Американцы с гордостью называли себя «мировыми странниками» и хвастались, что в «век путешествий американцы — нация путешественников». Некоторые туристы ехали в Европу так же, как их предки, и их опыт за границей подтверждал их американскость. Другие рассматривали путешествия как способ расширить свой кругозор и распространить американские ценности и влияние. Некоторые надеялись на либерализацию и американизацию Старого Света — даже на улучшение французской гигиены путем демонстрации новейшей марки мыла американского производства. Некоторые рассматривали путешествия как способ укрепления мира, полагая, что чем лучше люди узнают друг друга, тем сложнее будет вступить в войну. Большинство же воспринимало увеличение количества путешествий как проявление силы и влияния своей нации. «Быть мировой державой — значит путешествовать», — говорили они, — «а путешествовать — значит быть мировой державой». Каким бы ни было обоснование, путешествия влияли на взгляды американцев на другие страны и на их собственное место в мире. Оно сформировало культуру, из которой вышли политические деятели двадцатого века и элита, остро интересующаяся внешней политикой. В духе эпохи это привело к призывам к созданию более профессиональной иностранной службы, даже к улучшению навыков владения иностранными языками.[817]

Некогда презираемые европейцами за культурную отсталость, Соединенные Штаты к началу века заняли важное место в международном культурном истеблишменте. Американские художники и писатели воспользовались французским поощрением искусства; состоятельные американцы спонсировали таких художников, как Пикассо, Матисс и Сезанн. Генри Джеймс и Джеймс Макнилл Уистлер входили в культурную элиту Англии. Американцы покупали и коллекционировали предметы зарубежного искусства. Дж. П. Морган приобрел так много сокровищ, что европейцы начали вводить ограничения на экспорт произведений искусства. Подарок Чарльза Фрира, посвященный азиатскому искусству, послужил толчком к созданию первой национальной галереи.[818]

К 1900 году Соединенные Штаты были признаны мировой державой в плане технологических и производственных достижений. На Всемирной выставке в Париже в том году огромный купол, увенчанный огромным орлом, возвышающимся над всем остальным, обозначал павильон США. В нём было шесть тысяч экспонатов, уступавших только Франции, где было представлено все — от паровых машин до мяса. «Кажется почти невероятным, — восторгался автор журнала Munsey’s Magazine, — что мы должны отправлять столовые приборы в Шеффилд, чугун в Бирмингем, шелка во Францию, корпуса часов в Швейцарию… или строить шестьдесят локомотивов для британских железных дорог».[819] Европейцы выражали восхищение американскими методами массового производства и особенно принципами научного управления бизнесом Фредерика Тейлора. Некоторые призывали подражать им. Другие предупреждали, что копирование американских методов приведет к появлению некачественной продукции. Европейцы также опасались массового потребления и демократии, которые, предположительно, были неизбежными побочными продуктами массового производства и, как они опасались, подорвали бы их высокую культуру и угрожали бы их элитам. Бестселлер британского журналиста Уильяма Стида «Американизация мира», вышедший в 1901 году, стал тревожным звонком, который неоднократно звучал на протяжении всего столетия.[820]

Граждане Соединенных Штатов, иногда сотрудничая с правительством, охотно брались за оказание гуманитарной помощи народам, пострадавшим от стихийных бедствий. Богатство, порожденное промышленной революцией, породило сильное чувство благородного долга. Многие граждане также соглашались с тем, что статус их страны как мировой державы влечет за собой глобальную ответственность. Современные средства связи привлекли внимание к бедствиям в отдалённых районах, а современный транспорт позволил своевременно оказать помощь. Жители Сан-Франциско после ужасного землетрясения 1906 года пожертвовали 10 000 долларов жертвам аналогичного бедствия в Чили. Доктор Луис Клопш из газеты Christian Herald, которого называют «капитаном филантропии двадцатого века», использовал свою газету для сбора пожертвований на помощь голодающим в Китае и Скандинавии. В 1902 году Рузвельт выделил 500 000 долларов для жертв землетрясения на островах Мартиника и Сент-Винсент. В 1907 и 1909 годах моряки с кораблей ВМС США помогали в ликвидации последствий землетрясения на Ямайке и в Мессине, Италия. Реорганизованный в 1905 году в соответствии с уставом Конгресса, дающим ему статус полуофициального правительственного агентства, Американский Красный Крест взял на себя ведущую роль во многих чрезвычайных операциях. Американская «привычка отдавать» спасла бесчисленные жизни и дала надежду всему миру. Помощь Соединенных Штатов вызвала критику даже со стороны получателей, но также заслужила похвалу. По словам вдовствующей императрицы Китая, Америка была «известна как единственная иностранная страна, которая действительно является другом и чей народ, хотя и варвары, действительно добр».[821]

Возвышение Соединенных Штатов до мирового могущества привело к росту активности граждан в вопросах внешней политики. Американцы выступали за реформы и даже революцию против деспотичного царского правительства России, а в 1911 году добились от Конгресса отмены торгового договора 1832 года. Они взялись за дело мира во всём мире. В 1910 году сталелитейный магнат Эндрю Карнеги основал первый фонд с «явной международной ориентацией». Фонд Карнеги за международный мир, финансируемый за счет акций U.S. Steel на сумму 10 миллионов долларов, стремился содействовать миру через законодательство, международные обмены и исследования.[822]

Повышение гражданской активности привело к росту интереса и вовлеченности американских женщин в вопросы внешней политики. Сфера дипломатии, как и сфера политики, оставалась исключительно мужской, но женщины легко перешли от агитации за избирательное право и воздержанность внутри страны к делам за рубежом. Филантропия была более открыта для женского участия, чем политическая система. Реформатор Алиса Стоун Блэквелл играла ведущую роль в усилиях по продвижению революции в России, даже выступала за одну из форм терроризма.[823] Женщины рано выступили за мир во всём мире, призвав в 1895 году к арбитражу в споре с Великобританией, чтобы мужчины «не залили кровью весь мир за полоску земли в Венесуэле». После начала века они стали выступать за разоружение и международный арбитраж споров, а для популяризации своего дела провозгласили 15 мая «Днём мира». Пропагандируя мир, они занимали позицию, противоречащую их коллегам-мужчинам, выделяя то, что они считали ошибочными и опасными представлениями о мужественности. Выражая осуждение современному индустриализму, который они рассматривали как триумф мужских ценностей, они боролись против военных ассигнований, продажи настоящего и игрушечного оружия и даже против бокса.[824]

В эпоху интернационализации даже афроамериканцы, самые угнетенные из американских меньшинств, устремили свои взоры за границу. Ведущие учебные заведения, такие как Хэмптонский институт в Вирджинии и Институт Таскиги в Алабаме, каждый из которых стремился поднять настроение афроамериканцев, обучая их самопомощи, промышленному искусству и христианской морали, стремились распространить свои ценности за рубежом. Сэмюэл Армстронг, основатель Хэмптона, задумал «Опоясать весь мир» и призывал гавайцев, африканцев, кубинцев и даже представителей японских меньшинств приезжать в Хэмптон, учиться его методам и возвращаться домой, чтобы возвысить свои народы, внедрив там «маленький Хэмптон». Букер Т. Вашингтон стремился распространить свою модель Таскиги на Африку, привлекая студентов в школу в Алабаме и отправляя студентов Таскиги в Того, Судан, Либерию и Южную Африку. Колониальные власти в Африке, как и элиты на родине, находили идеи и программы Вашингтона полезными, поскольку они помогали управлять «туземцами» и делать их более продуктивными работниками.[825] Как и в вопросах внутренней политики, более радикальный У. Э. Б. Дюбуа, основатель Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, не согласился с подходом Таскиги-Хэмптона. Связывая дискриминацию афроамериканцев внутри страны с эксплуатацией чернокожих, особенно африканцев, за рубежом, он энергично выступал за прекращение расового угнетения внутри страны и империализма за рубежом.[826]

II

Несмотря на то что Теодор Рузвельт был введен в должность пулей убийцы, он идеально вписывался в Америку начала XX века. В молодости он путешествовал по Европе и Ближнему Востоку, расширяя свой кругозор и представления о других народах и странах. Заядлый читатель и плодовитый писатель, он был в курсе основных интеллектуальных течений своего времени и имел тесные связи с международной литературной и политической элитой. С ранних лет он проявлял живой интерес к мировым событиям. Он был движущей силой и активным участником «большой политики» 1890-х годов. В своём первом обращении к Конгрессу в декабре 1901 года он проповедовал евангелие международного благородства (noblesse oblige): «Хотим мы того или нет, но отныне мы должны признать, что международные обязанности у нас не меньше, чем международные права».[827]

Самый молодой на тот момент президент, Рузвельт привнес в свой кабинет эпатажный стиль, который точно отражал Америку его времени. Его называли «паровым двигателем в брюках», «лавиной, которую может расшевелить звук вашего голоса», а его юношеская пылкость и бешеная энергия отражали сдерживаемую жизненную силу зарождающейся нации. Генри Джеймс назвал его «Теодором Рексом» и описал его как «просто чудовищное воплощение беспрецедентного и чудовищного шума».[828] Высший эгоист — его мемуары о войне с Испанией следовало бы озаглавить «Один на Кубе», — заметил один остроумный человек, — он любил быть в центре внимания. В начале эры средств массовой информации он и его привлекательная семья стали отличной копией, очаровывая и завораживая публику и делая TR, как его называли, первым политиком, получившим статус знаменитости. Опираясь на прецеденты, созданные Маккинли, он овладел искусством работы с прессой и особенно пресс-релизом, чтобы монополизировать новости.[829]

В отличие от своих предшественников, начиная с Джона Куинси Адамса, он продемонстрировал особую изюминку и талант к дипломатии, поставив себя в центр выработки политики и создав прецеденты доминирования исполнительной власти, которые стали отличительной чертой внешней политики США XX века. Он наслаждался интимными переговорами на высшем уровне, а также скрытностью и секретностью, которые были частью этого процесса. Он пренебрегал протоколом «розового чая» официальной дипломатии. Он наслаждался энергичными прогулками и верховыми поездками, которые оставляли в тылу запыхавшихся «фарцовщиков». Он часто перекрывал обычные каналы, используя личных друзей, таких как британский посол Сесил Спринг-Райс и его французские и немецкие коллеги, Жюль Жюссеран и Спек фон Штернбург, знаменитый «теннисный кабинет», в качестве источников информации и дипломатических посредников.

Рузвельт не был свободным агентом при формировании внешней политики. Во времена, предшествовавшие научным опросам, невозможно было определить, что думает общественность и как общественное мнение влияет на политику. Пресса могла спровоцировать ажиотаж по конкретным вопросам, как в случае с Кубой в середине 1890-х годов, особенно в мегаполисах на двух побережьях. Однако когда нации не угрожала внешняя опасность, массовая общественность, особенно в сельских районах Среднего Запада и Юга, не проявляла особого интереса к внешней политике. Американцы твёрдо верили, что их страна не должна вступать в альянсы или брать на себя обязательства, которые могут привести к войне. Конгресс в определенной степени отражал настроения населения и устанавливал дополнительные барьеры на пути свободы действий президента. Партизанская политика могла сыграть решающую роль. Особенно в то время, когда президентские полномочия неуклонно расширялись, Конгресс ревностно оберегал свои прерогативы.

Рузвельт считал, что новая роль Америки требует сильной исполнительной власти. Он часто сетовал на то, что «наш народ просто не понимает, как обстоят дела за пределами наших границ». Он понимал, что американцы не поддержат некоторые вещи, которые он хотел бы сделать во внешней политике. Заимствуя теории «социального контроля» социолога Эдварда Росса, он видел свою роль в том, чтобы управлять и манипулировать предположительно невежественной или безразличной общественностью и Конгрессом, чтобы делать то, что он считал правильным и необходимым.[830] Иногда он использовал «кафедру задиры», чтобы просветить нацию о вещах, которые, по его мнению, отвечали её интересам. Чаще он ограничивал президентские полномочия настолько, насколько это было возможно, не провоцируя открытого восстания. Он часто действовал в условиях секретности, чтобы общественность и Конгресс не узнали, что он задумал. На протяжении большей части своего президентства он пользовался комфортным большинством в Конгрессе. Но во второй срок он столкнулся с упорной оппозицией со стороны яростных южных демократов, опасавшихся, что он может использовать расширенные президентские полномочия для противостояния их расовой политике, и республиканцев, обеспокоенных направленностью его внутренних программ и накоплением власти. Много раз, когда ему мешала оппозиция в конгрессе, он использовал исполнительные соглашения для реализации своей политики. Опираясь на прецеденты, созданные Маккинли, он заложил прочную основу для того, что позже назовут имперским президентством.[831]

TR был не прочь использовать внешнюю политику для получения политической выгоды. В 1904 году, накануне съезда республиканских кандидатов, он поручил государственному секретарю Джону Хэю обнародовать звонкий ультиматум «Пердикарис жив или Райсули мертв», якобы для того, чтобы заставить освободить американца, удерживаемого в заложниках местным вождем в Марокко. Эта якобы смелая угроза вызвала бурные аплодисменты на съезде, и с тех пор её называют примером достоинств жесткого разговора в дипломатии. На самом деле Пердикарис не был гражданином США. Рузвельт не собирался применять силу для его освобождения. Самое главное, что его освобождение было обеспечено дипломатическим путем ещё до отправки телеграммы. «Любопытно, как лаконичная неподобающая ситуация поражает общественность», — усмехался Хэй.[832] Хотя американцам иногда было не по себе от активности TR, они радовались его растущей международной известности и тому значению, которое она имела для их молодой страны. Они смеялись, когда он произносил такие возмутительные заявления, как «Если я когда-нибудь увижу другого короля, я его укушу».

Будучи квинтэссенцией американской фигуры и законным американским героем, Рузвельт не раз становился предметом споров. Особенно в периоды, когда интервенционизм выходил из моды, его осуждали как грубого империалиста, нечувствительного к национализму людей, которых он считал отсталыми. В годы холодной войны, напротив, его широко превозносили как реалиста, скорее европейца, чем американца, проницательного и искусного дипломата, который понимал политику власти, осознавал центральную роль, которую Америка должна играть в мире, и энергично отстаивал её интересы.

Рузвельт, конечно, понимал силу и её пределы, но он не был Бисмарком. Напротив, он был квинтэссенцией американской убежденности в том, что власть должна использоваться в альтруистических целях. Он был человеком своего времени. Космополит по своим взглядам, он приветствовал продвижение западной и особенно англосаксонской цивилизации как мировое движение, ключ к миру и прогрессу. Своей важнейшей задачей он считал введение своей нации в русло мировой истории. Он рассматривал «варварские» народы как главную угрозу цивилизации и поэтому без труда обосновывал применение силы, чтобы держать их в узде. «Военное вмешательство цивилизованных держав будет напрямую способствовать миру во всём мире», — рассуждал он, а также может распространить американские добродетели и тем самым способствовать прогрессу цивилизации.[833] Ему было менее понятно, как поддерживать мир среди так называемых цивилизованных стран. Чистая политика силы противоречила морали, которая была столь важной частью его мировоззрения. В любом случае он признавал, что традиционное неприятие американцами вмешательства в европейские дела ограничивает его свободу действий. Более подходящей ролью для Соединенных Штатов была роль цивилизующей державы, выполняющей свои моральные обязательства по поддержанию мира.[834]

Почти столь же важным, хотя и гораздо менее заметным, был Элиху Рут, который успешно служил Рузвельту в качестве военного и государственного секретаря. Классический трудоголик, Рут поднялся в высшие эшелоны нью-йоркской корпоративной юриспруденции и Республиканской партии благодаря великолепной памяти, мастерскому владению деталями, а также ясности и силе своих аргументов. Будучи убежденным консерватором, он глубоко не доверял демократии. Он стремился к порядку путем распространения закона, применения знаний и использования правительства. Он разделял интернационализм Рузвельта и был особенно привержен идее создания открытой и процветающей мировой экономики. Он был более осторожен в использовании власти, чем его иногда импульсивный босс. По вполне практическим причинам он также был более чувствителен к чувствам других стран, особенно потенциальных торговых партнеров. Человек с большим обаянием и остроумием — когда 325-фунтовый Тафт прислал ему длинный отчет об изнурительной конной прогулке по жаре на Филиппинах, он ответил лаконично: «Как лошадь?» — он иногда сглаживал грубые черты своего босса. Он был непревзойденным государственным строителем, который использовал своё понимание власти и грозную убедительность для создания сильного национального правительства.[835] Он был организационным человеком в организационном обществе, «пружиной в машине», как выразился Генри Адамс.[836] Он основал восточный внешнеполитический истеблишмент, эту неформальную сеть, соединяющую Уолл-стрит, Вашингтон, крупные фонды и престижные светские клубы, которая определяла внешнюю политику США на протяжении большей части XX века.[837]

Рузвельт и Рут уделяли много внимания модернизации инструментов национальной власти. Их реформы были частью общемировой тенденции к профессионализации военных и дипломатических служб, основанной на понимании того, что современная война и дипломатия требуют специальной подготовки и высококвалифицированного персонала. Они считали, что Соединенные Штаты, как развивающаяся великая держава в мире, полном напряженности, должны иметь хорошо подготовленных государственных служащих для защиты своих интересов, развития торговли и выполнения своей цивилизаторской миссии. Призыв к государственной службе был также способом борьбы с эгоизмом и упадком, которые угрожали нации изнутри.

Извлекая уроки из хаоса, которым сопровождалась мобилизация на войну в 1898 году, Рут начал реформировать армию, когда Рузвельт вступил в должность. Общепризнанный отец современной армии США, он инициировал её превращение из пограничного констебля в современные вооруженные силы и внедрил радикальную идею военного профессионализма в нацию, гордившуюся своими традициями гражданина-солдата. В 1903 году он создал Армейский военный колледж для подготовки старших офицеров к войне. В 1903 году он добился одобрения конгресса на создание генерального штаба для более эффективного планирования и ведения войны, обратившись к устаревшей и конфликтной бюрократии армии и следуя европейским и особенно немецким образцам. Обменяв федеральные средства на усиление федерального контроля, он также инициировал сложный и политически чувствительный процесс создания национальных резервных сил из ополченцев штатов. Так называемые «корневые реформы» вызвали ожесточенную оппозицию как внутри армии, так и за её пределами. Хотя они не зашли так далеко, как хотелось бы Руту и другим, они стали важным шагом на пути к модернизации.[838]

Гораздо ближе к сердцу президента и более приемлемо для нации было дальнейшее расширение и модернизация военно-морского флота. Ученик Альфреда Тайера Мэхэна и морского флота, Рузвельт на всю жизнь сохранил мальчишеский энтузиазм по отношению к кораблям и морю. Он заявил, что «адекватный» флот — это «самая дешевая и эффективная страховка мира», которую может купить нация. Для решения этой задачи он использовал своё особое рвение и умение работать с общественностью.[839] Под его руководством ВМС США завершили переход от обороны гаваней к современному линкорному флоту, увеличившись с одиннадцати линкоров в 1898 году до тридцати шести к 1913 году и поднявшись на третье место после Великобритании и Германии. Прямые ассигнования на военно-морские нужды во время правления Рузвельта превысили 900 миллионов долларов; флот вырос с 19 000 моряков до 44 500. Как это было в его характере, Рузвельт лично вмешался в процесс повышения точности стрельбы морских артиллеристов. Его отправка Великого Белого флота в кругосветное путешествие в 1907 году стала для него венцом достижений. «Видели ли вы когда-нибудь такой флот и такой день?» — воскликнул необычайно восторженный (даже для него!) президент. «Боже мой, разве это не великолепно?» Крейсерский поход выявил серьёзные технические проблемы флота и серьёзную нехватку баз в важнейших районах, но он стал своеобразным выходом в свет для современного американского флота.[840]

Рузвельт и Рут также инициировали реформу консульской и дипломатической служб. В то время, когда конкуренция за рынки была национальным приоритетом, изменения в консульской службе не вызвали особых споров. Некоторые американцы по-прежнему не видели особой необходимости в дипломатах — консулов было вполне достаточно, — но их все чаще перекрикивали голоса модернизации. Дипломаты, так же как и консулы, могли обслуживать потребности растущей торговли. Расширение зарубежных поездок и торговли требовало большего и лучшего представительства. Самым важным, по словам TR, был «рост нашего нынешнего веса в советах мира». Соединенные Штаты нуждались в квалифицированных профессиональных дипломатах, чтобы конкурировать с другими странами. Чтобы уравнять шансы, необходимо устранить политику, патронаж и дилетантство. «Нация сейчас слишком зрелая, чтобы продолжать использовать в своих внешних отношениях эти временные уловки, естественные для народа, для которого внутренние дела являются единственной заботой», — воскликнул преемник Рузвельта Уильям Говард Тафт.[841] TR взялся за дело, а Рут применил свои значительные навыки для создания институтов. Маловероятное сочетание сенатора-республиканца от Массачусетса Генри Кэбота Лоджа и сенатора-демократа от Алабамы Джона Тайлера Моргана возглавило реформу в Конгрессе.

Чтобы исключить покровительство и политику, консулов и дипломатов отбирали по результатам экзаменов, тщательно оценивали и продвигали по службе на основе результатов работы. С практической точки зрения консульская служба была ограничена гражданами США. Консулам платили более высокую зарплату и запрещали заниматься бизнесом на стороне. Особое внимание уделялось знанию языка. Став госсекретарем, Рот перетряхнул закостеневший Госдепартамент сверху донизу. Заговорили о специализированной подготовке дипломатов. Университеты от Нью-Йорка до Калифорнии начали создавать курсы и программы — Гарвардская школа бизнеса фактически стала площадкой для подготовки государственных служащих. По европейским образцам в Государственном департаменте были созданы географические отделы, чтобы обеспечить экспертную оценку, необходимую для решения специализированных проблем.[842] Дипломаты ротировались между Вашингтоном и местными отделениями. Некоторые из этих изменений были отменены, когда в 1913 году президентом стал демократ Вудро Вильсон, но процесс реформирования шёл полным ходом. До этого момента американские дипломаты арендовали помещения для миссий в других странах. Откликнувшись на лозунг «Лучшие посольства означают лучший бизнес», банкиры, бизнесмены и юристы в 1909 году объединили усилия, чтобы создать улучшенные условия для работы дипломатов и консулов. В 1911 году Конгресс разрешил Государственному департаменту покупать землю для строительства новых посольств.[843]

III

По мере того как Соединенные Штаты все больше становились нацией наций, этнические группы играли все более важную роль в американских внешних отношениях. Некоторые группы иммигрантов стремились использовать своё растущее влияние, чтобы влиять на политику в вопросах, затрагивающих земли, из которых они прибыли, что иногда провоцировало конфликты с этими странами. Чаще всего преследование иммигрантов американцами вызывало протест со стороны стран их происхождения, ставя под угрозу хорошие отношения, а в случае с Японией — возможность войны.

Преследование евреев в России стало особенно острым вопросом в начале двадцатого века. Большое количество евреев эмигрировало в Соединенные Штаты из России и Восточной Европы. Как и другие группы иммигрантов, многие из них стремились вернуться, чтобы навестить или остаться. Российское правительство рассматривало евреев как основной источник революционной активности и, следовательно, угрозу порядку. Опасаясь возвращения евреев под защиту американского гражданства, оно отказывало им в визах. Новая серия погромов в начале века стала более серьёзной проблемой. С 1903 по 1906 год произошло около трехсот погромов, один из самых страшных — в Кишиневе, столице Бессарабии, где в апреле 1903 года сорок семь евреев были убиты, сотни ранены, а тысячи остались без крова.[844]

Американские евреи энергично протестовали. К этому времени они составляли многочисленную и хорошо организованную группу и контролировали несколько крупных нью-йоркских банковских домов. Они представляли собой важнейший избирательный блок в крупных городах. Уже возмущенные российскими ограничениями на поездки, они выразили возмущение погромами. Они провели массовые акции протеста в Нью-Йорке и Чикаго, которые поддержали такие защитники прав человека, как социальный работник Джейн Аддамс и журналист Карл Шурц. Они завалили правительство петициями с требованием принять меры.[845]

Администрация Рузвельта отреагировала осторожно. Президент и Хэй в какой-то степени разделяли антисемитизм, пронизывавший старую Америку, и рассматривали еврейский протест как нежелательное вторжение группы меньшинства, отстаивающей узкие интересы. Они считали, что протест бесполезен. С другой стороны, они не испытывали особой симпатии к царю, разделяли гнев евреев по поводу этих «чудовищных жестокостей» и опасались, что погромы могут спровоцировать бегство в Соединенные Штаты «полчищ евреев… в непоглотимом количестве», что «встанет в один ряд с исходом из Египта», предупреждал Хэй. Когда до выборов оставался год, они поняли, что нужно что-то делать. Они передали российскому правительству петицию, составленную протестующими. Чтобы получить максимальную политическую выгоду, они опубликовали её в прессе. Это стало первым официальным протестом США против российского антисемитизма в случае, когда интересы страны не были напрямую затронуты.[846] Хэй поздравил себя с тем, что администрация, по крайней мере, поставила этот вопрос перед всем миром, но протест не имел практического эффекта. Российское правительство, естественно, возмутилось вторжением США и отказалось принять петицию. Посол Артур Кассини остроумно возразил, что линчевание афроамериканцев и избиение китайцев в США делает критику России «неприличной для американцев». Новая волна погромов сопровождала начало революции в России в 1905 году, и только за этот год было убито около 3100 евреев.[847]

«Какие же они неумелые ослы, эти калмаки!» в частном порядке негодовал Хэй, но администрация отказывалась делать больше, и еврейский протест нарастал и принимал новые формы. Влиятельный финансист Джейкоб Шифф призвал к военной интервенции, и пятьдесят тысяч евреев вышли на марш в Нью-Йорке. Шифф и другие еврейские банкиры блокировали американские и европейские кредиты России на войну с Японией и помогали японцам получить средства, надеясь, что военное поражение России может спровоцировать революцию и в конечном итоге улучшить условия жизни евреев. В 1906 году протестующие создали Американский еврейский комитет для организации своих действий. Все большее внимание они уделяли отмене русско-американского торгового договора 1832 года, указывая на то, что он призывал к равному обращению с гражданами всех стран и должен быть либо соблюден, либо отменен. Сменив Рузвельта, Тафт попытался предотвратить действия Конгресса, договорившись с Россией о совместной отмене договора. Русские упорно отказывались. В декабре 1911 года, поддавшись давлению евреев, Палата представителей приняла 300 голосами против 1 резолюцию в пользу аннулирования договора. Склонившись перед неизбежным, неохотный Тафт дал требуемое годовое уведомление о расторжении договора.[848]

Американские еврейские лидеры превозносили отказ от права голоса как «великую победу прав человека», но на деле все оказалось гораздо хуже. Она мало чем помогла российским евреям; спровоцировав антиамериканскую реакцию, она, возможно, ухудшила их положение.[849] Россия повысила тарифы на американский импорт и ввела бойкот на некоторые товары, что заставило некоторых американцев протестовать против того, что группы меньшинств оказывают недобросовестное влияние на внешнюю политику США. Это дело имело более чем проходное значение. Соединенные Штаты одни из великих держав выступили против обращения России с евреями. Этот протест продемонстрировал растущее значение этнических групп во внешней политике. Он привел к появлению одного из самых мощных лобби в Америке двадцатого века.

В то время как американские евреи протестовали против нарушений прав человека в России, нарушения прав человека в Соединенных Штатах вызвали громкие протесты в Китае и Японии. У китайцев было достаточно причин для гнева. После продолжительных дебатов Конгресс в 1904 году уступил давлению сторонников изоляции и сделал постоянными ограничения, введенные в конце XIX века на китайскую иммиграцию. Тем временем Бюро иммиграции произвольно и запугивающе интерпретировало законы об исключении.[850] Сотрудники Бюро допрашивали, преследовали и унижали китайцев, желающих попасть в Соединенные Штаты, и использовали самые причудливые причины, чтобы не пустить их в страну. Законы штатов и местные законы откровенно дискриминировали девяносто тысяч китайцев, уже проживавших в Соединенных Штатах, низводя их до «статуса собак», — жаловался один американец китайского происхождения. Бюро иммиграции, казалось, намеревалось изгнать их всех из страны.[851] Даже китайские экспоненты на выставке 1904 года в Сент-Луисе подвергались дискриминационным правилам и ограничениям.[852]

Нарастающий гнев китайцев вылился в 1905 году в бойкот американских товаров. Бойкот, сосредоточенный в портах, был одним из первых видимых признаков зарождающихся националистических настроений среди гордого народа, подвергавшегося иностранному господству и оскорблениям. Американцы китайского происхождения помогли инициировать бойкот и поддержали его денежными пожертвованиями. Вдохновленные войной Японии против России, дворяне, студенты, женщины и представители интеллигенции выступали против всех способов, которые казались им наиболее доступными. Они выделили Соединенные Штаты, поскольку те грубо нарушали права человека и потому, что они, как им казалось, менее всего склонны к суровому возмездию. Они вывешивали антиамериканские плакаты и пели антиамериканские песни. Они уничтожали американскую собственность, даже такие ценные личные вещи, как проигрыватели. Кантонский студент, которому было отказано в доступе в Соединенные Штаты, покончил с собой на ступеньках американского консульства на сайте. «Моих стульчаков задирают на улице, и я не удивлюсь, если мои слуги покинут меня», — ныл осажденный американский консул. Китайское правительство официально не поддерживало протестующих, но попустительствовало и одобряло их действия. Участники движения «Открытая дверь» умоляли правительство сделать хоть что-нибудь.[853]

Рузвельт справился с бойкотом с политической хваткой и ловкостью. Восхищаясь силой людей и наций, он сожалел о слабости китайцев — одним из его главных оскорбительных выражений было «китаец». В 1890-х годах он поддерживал исключение из общества по расовым и экономическим соображениям. Однако он почувствовал новые ветры, дующие в Китае, и осознал вопиющую несправедливость американской политики. Чтобы успокоить американских китайских чиновников и китайцев, он неясно призвал к изменениям в законодательстве на том основании, что «мы не можем рассчитывать на справедливость, если мы не делаем справедливости». Он также пообещал более справедливо применять существующие законы и призвал иммиграционное бюро исправиться. Но он не хотел рисковать, чтобы обеспечить равенство, и признавал, что его власть над Конгрессом и штатами ограничена. Он заверил сторонников исключения, что будет и дальше выступать против приёма китайских рабочих: «У нас на руках одна расовая проблема, и нам не нужна другая». Когда бойкот распространился и в результате инцидента, не связанного с этим, были убиты пять американцев, он потребовал прекратить протесты и укрепил американские вооруженные силы в Китае и вокруг него.[854]

Инцидент прошел без ощутимых результатов. Бойкот затух из-за собственной слабости, а не из-за угроз Рузвельта. Участники бойкота расходились во мнениях относительно того, чего они добивались, и переоценивали способность экономического давления повлиять на политику США. Бойкот был важен главным образом как раннее проявление растущего национализма, который вскоре выльется в революцию. В Соединенных Штатах мало что изменилось. Исключители продолжали контролировать Конгресс. Бюро временно смягчило свои методы и прекратило попытки изгнать китайцев из Соединенных Штатов. Американцы продолжали плохо относиться к китайцам. Находясь в предсмертных муках, китайское правительство могло лишь слабо протестовать.

Соединенные Штаты пытались умиротворить китайцев, отменив репарации, наложенные после Боксерского восстания. Часто рассматриваемая как акт великодушия, ремиссия на самом деле была актом расчетливой корысти. Для Рузвельта она стала заменой отказа Конгресса изменить законы об исключении. Для тех купцов и миссионеров, которые стремились расширить влияние и торговлю США в Китае, это было средством смягчения праведного негодования китайцев, которое было вполне обоснованным. Её также можно было «использовать, чтобы заставить Китай делать некоторые вещи, которые мы хотим», — заметил сотрудник Государственного департамента Хантингтон Уилсон. Дипломаты, встревоженные количеством китайцев, отправляющихся на учебу в Японию, также рассматривали льготы как «культурные инвестиции». «Китаец, получивший образование в этой стране, — заметил дипломат Чарльз Денби, — возвращается обратно предрасположенным к Америке и американским товарам». Таким образом, Соединенные Штаты запретили использовать эти средства для экономического развития, настаивая на создании американской школы в Китае и программы отправки китайцев на учебу в США.[855]

Аналогичный конфликт с Японией спровоцировал в 1907 году устойчивую военную тревогу. По иронии судьбы, ограничения, наложенные на китайскую иммиграцию, и постоянный спрос на дешевую рабочую силу привели к резкому притоку японских рабочих, в основном с Гавайев. Это внезапное появление «полчищ» иммигрантов из страны, только что разгромившей европейскую державу, вызвало недовольство рабочего класса теми, кто «работает за меньшую плату, чем может прожить белый человек», и дикие опасения «ориентализации Тихоокеанского побережья». Якобы для решения проблемы нехватки школьных мест, вызванной недавним катастрофическим землетрясением, а на самом деле для того, чтобы избежать расового «загрязнения», школьный совет Сан-Франциско в октябре 1906 года поместил китайских, корейских и японских детей в раздельные школы.[856]

Этот непродуманный приказ спровоцировал конфликт с государством, которое могло сделать больше, чем бойкотировать американские товары. Японское правительство не было склонно вступать в войну из-за относительно незначительного вопроса, но оно не могло не расценить приказ как оскорбление и сочло необходимым ответить на протесты собственного народа. Токио недооценил глубину опасений калифорнийцев. Рассматривая американскую политику через призму собственной политической культуры, он также переоценил способность Вашингтона контролировать органы власти штатов и местного самоуправления. Поэтому японцы выразили резкий протест против приказа о сегрегации.[857]

Рузвельт очень плохо справился с этим вопросом. Он в какой-то степени разделял расовые предрассудки калифорнийцев, хотя очень уважал достижения японцев и восхищался их дисциплиной и патриотизмом. Он также признавал угрозу, которую они представляли для Филиппин и Гавайев. Поначалу он также недооценил глубину антияпонских настроений в Калифорнии. В частном порядке он гневался на «идиотов», провозгласивших приказ и использовавших расистские термины для осуждения расистских действий — как «глупые, словно придуманные умом готтентота», заявлял он. Публично он осудил приказ о сегрегации как «злобный абсурд». Но он не смог убедить калифорнийцев отменить его. «Даже большой дубинки не хватит, чтобы заставить народ Калифорнии сделать то, что он твёрдо решил не делать», — громогласно заявила газета Sacramento Union.[858] Он усугубил свои проблемы поспешной и непродуманной попыткой очаровать японцев, чтобы они согласились на договор, предусматривающий взаимное исключение рабочих. Они, естественно, обиделись на явно односторонний характер договора и покровительственную манеру, в которой он был представлен.[859]

Не добившись расположения ни калифорнийцев, ни японцев, ошарашенный Рузвельт принялся искать пути урегулирования. Он добился от Конгресса принятия закона о запрете иммиграции с Гавайских островов, из Канады и Мексики, тем самым остановив основной источник японской иммиграции, не выделяя их по имени. Он использовал полученный таким образом рычаг, чтобы помешать законодательному собранию Калифорнии принять дискриминационное законодательство и убедить жителей Сан-Франциско отменить свой отвратительный приказ. В рамках того, что стало известно как «Джентльменское соглашение», Япония согласилась ограничить эмиграцию рабочих в Соединенные Штаты.

В краткосрочной перспективе кризис сохранялся. После заключения Джентльменского соглашения японская иммиграция увеличилась, что привело к росту напряженности на Западном побережье. Антияпонские беспорядки в Калифорнии ещё больше спровоцировали Японию. Горячие головы в обеих странах зловеще предупреждали о «желтых опасностях» и «белых опасностях». Некоторые комментаторы сравнивали военную атмосферу с 1898 годом. Похоже, что на этом этапе Рузвельт переоценил склонность Токио к войне. Он также использовал кризис для продвижения своего любимого военно-морского флота и потакания своей мальчишеской страсти к игре в войну. Он убедил Конгресс санкционировать строительство четырех новых линкоров и заставил флот разработать «Оранжевый план войны» — впервые Япония была официально объявлена потенциальным противником. По его мнению, главным ударом было отправить флот в кругосветное плавание с остановкой в Японии. Он надеялся этой демонстрацией силы подчеркнуть важность военно-морского флота, набрать политический капитал в Калифорнии и заставить японцев задуматься.

К счастью для Рузвельта, то, что могло привести к катастрофе, закончилось без происшествий. Японцы перекрыли поток рабочих, выполнив свою часть Джентльменского соглашения и сняв напряжение в Калифорнии. Кругосветное путешествие выявило недостатки Великого Белого флота в большей степени, чем его мощь, но японцы тепло приняли моряков. Толпы людей пели «Звезднополосатое знамя» на английском языке и размахивали американскими флагами. Моряки Соединенных Штатов играли в бейсбол с японскими командами. Хотя агитаторы в обеих странах продолжали говорить о войне, а иммиграционный вопрос не был снят, Рузвельт покинул свой пост без новых кризисов.[860]

IV

В первом десятилетии двадцатого века американцы приняли активное участие в укреплении мира во всём мире. Американское движение за мир было частью более масштабного западного явления. В начале 1900-х годов появилось сто тридцать новых неправительственных организаций, занимавшихся различными международными вопросами, многие из которых сыграли важную роль в последующие годы. Как и их европейские коллеги, американские сторонники мира считали, что сокращающийся мир, пугающий прогресс военных технологий и растущая стоимость оружия придают их делу особую актуальность. Оптимистично настроенные по отношению к человечеству и уверенные в прогрессе, они надеялись, что рост капитализма и демократии сделает войну менее вероятной. Их также беспокоила растущая напряженность в Европе, и они стремились предпринять шаги, чтобы уменьшить вероятность конфликта. Консервативные в политике, эти «практичные» реформаторы мира отождествляли мир с порядком и уважением к закону. Они считали, что Соединенные Штаты должны тесно сотрудничать с другими «цивилизованными» странами, особенно с Великобританией, и что их делу может способствовать распространение англосаксонских принципов, особенно кодификация международного права и арбитраж. Они не видели противоречия между работой на благо мира и поддержанием военной мощи.[861]

Организованное движение за мир процветало в Соединенных Штатах в начале века. Некоторые группы выступали за международную дружбу и взаимопонимание среди школьников и студентов колледжей. Всемирный фонд мира сосредоточился на исследованиях и образовании. Солидные граждане, такие как Рот и сталелитейщик Карнеги, обеспечили движению респектабельность и ресурсы. Как и другие люди его эпохи, Карнеги считал, что богатые должны взять на себя ответственность за создание лучшего мира. Мир стал одной из его страстей. Его фонд создал отделы международных отношений в библиотеках, финансируемых Карнеги. Фонд содействовал мирному разрешению споров. Его устав отражал оптимизм той эпохи. Как только война будет ликвидирована, заявлял он, Фонд сможет перейти к «следующему наиболее унизительному оставшемуся злу или злам».[862]

Твёрдые интернационалисты, искатели мира считали, что взаимопонимание и сотрудничество между странами необходимы для мира во всём мире. Они также были твёрдо этноцентричны. По их мнению, мир лучше всего возродить путем распространения американских ценностей, принципов и институтов. Они действовали в четко определенных рамках. Уверенные в том, что безопасности их страны не угрожает война в Азии или Европе, они не думали нарушать традиции, вступая в альянсы или вовлекая Соединенные Штаты в мировую политику. Действуя как «просвещенные сторонние наблюдатели», они не чувствовали, что достижение их цели может потребовать радикальных мер.

Они предпочитали использовать осторожные, легальные средства, такие как арбитраж. Арбитраж был естественным для американских сторонников мира. Американская практика передачи споров в арбитраж восходит к Договору Джея с Англией 1794 года. Арбитраж вписывался в англо-американскую традицию распространения правовых концепций на международные отношения. Он идеально подходил тем сторонникам мира, которые хотели предпринять практические шаги, не ущемляя свободу действий США.

Сторонники мира завоевали расположение политиков, но они так и не смогли определить, как предпринять эффективные шаги без ущерба для национального суверенитета. С благословения Рузвельта Хэй в 1904–5 годах заключил со всеми ведущими европейскими странами и Японией одиннадцать двусторонних договоров, предусматривающих арбитраж по всем спорам, которые не касались вопросов национальной чести или жизненно важных интересов — вопиющие исключения. Уже столкнувшись с активистами TR Сенат, в котором разгорелись споры по многим вопросам, настаивал на том, что он должен одобрить каждое дело, по которому Соединенные Штаты обращались в арбитраж. Презрев измененные договоры как «фикцию», Рузвельт отказался их подписывать.[863] Более сговорчивый и осторожный Рут попытался взять ситуацию в свои руки, примирив Сенат, а затем заключив двадцать четыре двусторонних арбитражных договора со всеми ведущими державами, кроме России и Германии. Договоры Рута были легко одобрены и принесли их автору Нобелевскую премию мира. Однако они были настолько ограничительными, что их ценность была сомнительной.[864]

Американские сторонники мира и политики также поддерживали идею регулярных встреч великих держав для обсуждения вопросов войны и мира. Преимущество таких встреч заключалось в том, что они носили не двусторонний, а многосторонний характер. Они могли решать широкий спектр вопросов. Царь предложил провести первую «мирную» конференцию, которая собралась в Гааге в мае 1899 года. В соответствии со своим новым мировым статусом Соединенные Штаты приняли в ней активное участие. Энтузиасты мира со всего мира съезжались в Гаагу, где они проводили «неформальные» встречи и, по словам американского делегата, представляли «странные письма и чудаковатые предложения». Квакеры были «в полном составе», — жаловался он. В качестве делегатов на конференции присутствовали такие военные деятели, как Мэхэн и британский адмирал сэр Джон Фишер. Конференцию метко охарактеризовали как благородное начинание с ограниченными результатами. Она объявила вне закона несколько видов оружия, предприняла шаги по улучшению обращения с военнопленными, стремясь тем самым сделать войну более гуманной, если не устранить её, и договорилась о многостороннем арбитражном договоре. Но в области разоружения он не добился ничего, кроме безобидного заявления о том, что сокращение военных бюджетов «чрезвычайно желательно для повышения материального и морального благосостояния человечества». Он даже не одобрил предложение США о создании суда нейтральных стран для арбитража споров.[865]

Рузвельт предложил провести вторую Гаагскую конференцию, чтобы добиться арбитража и сокращения вооружений, но вежливо разрешил царю направить официальные приглашения. Сорок четыре страны собрались летом 1907 года. Участники конференции не стали рассматривать такие важные вопросы, как права нейтральных сторон, и ничего не добились в области сокращения вооружений. Вымышленный газетный юморист Финли Питер Данн, мистер Дули, едко заметил, что большую часть времени они потратили на обсуждение того, «как следует вести будущие войны в лучших интересах мира».[866] Делегаты также отвергли предложение Рота о создании постоянного мирового суда. Они ввели практику прикрепления оговорок к своим подписям — метод, который уже использовали американские сенаторы. Главным результатом стало принятие предложения Карнеги о строительстве «дворца мира» в Гааге.[867]

По иронии судьбы, именно поджигатель войны 1898 года и герой холма Сан-Хуан дал практическое воплощение зарождающимся мирным настроениям, помог прекратить русско-японскую войну и предотвратить войну между Францией и Германией. О реальной политике Рузвельта сказано немало, и политика власти, несомненно, стала частью его беспрецедентного вмешательства в мировые дела.

Однако более важными были другие факторы. Как и сторонники мира, он считал, что Соединенные Штаты должны активно работать на благо мира. «Мы стали великой нацией… и должны вести себя так, как подобает народу с такой ответственностью».[868] Как одна из «цивилизованных» наций, Соединенные Штаты несут моральный долг по сохранению мира.[869] TR также любил быть в центре событий, и такие интервенции давали ему большую сцену для выступлений. Как бы он ни жаловался на претензии глав иностранных государств и неподатливость дипломатии, он упивался интригами, тайной и манипуляциями людьми и странами. Он также верил, что его заступничество может способствовать достижению жизненно важных интересов США.

Начавшаяся в 1904 году война между Россией и Японией впервые предоставила бывшему воину возможность выступить в роли миротворца. С момента возвышения Японии до мирового могущества эти две страны соперничали за влияние и рынки в северо-восточной Азии. Соперничество вылилось в военный конфликт в феврале, когда Япония внезапно прервала шестимесячные переговоры и начала неожиданное нападение на российский флот в Порт-Артуре на юге Маньчжурии.

Рузвельт медленно продвигался к посредничеству. Поначалу он и Рут приветствовали японские успехи — и даже то, как они начали войну! TR опасался продвижения русских в Восточной Азии; ему глубоко не нравилась их автократическая форма правления, и он называл царя «маленьким абсурдным существом».[870] Хотя он разделял расизм своих современников, он уважал экономическую и военную мощь Японии, даже признавая, что она будет «желательным дополнением» к «нашему цивилизованному обществу». Он надеялся предотвратить возможную угрозу Филиппинам и Гавайям, отклонив экспансию Японии на материковую часть Азии. Японцы, по его словам, «играли в нашу игру». Однако по мере того как они одерживали победу за победой над шокирующе неумелыми русскими войсками, он начал опасаться, что они могут получить «большую голову». Было бы лучше, если бы две страны сражались вничью, изнуряя друг друга в процессе. Вначале он сосредоточился на том, чтобы война не стала ещё одним поводом для разграбления Китая. Позже он решил, что войну нужно остановить, пока Япония не получила слишком большое преимущество, и предложил свои добрые услуги.[871]

С трудом ему удалось усадить воюющих за стол переговоров. Каждая русская военная катастрофа, казалось, делала царя менее склонным к компромиссам. Удивленные легкостью своего успеха, японцы начали настаивать на полной победе. Рузвельт в частном порядке осуждал упрямство и заблуждения каждого из них. Русские были способны на «буквально бездонную лживость»; Япония была «восточной нацией, и индивидуальный стандарт правдивости у них низок».[872] Его настойчивость принесла свои плоды. Уничтожение Японией русского флота при Цусиме в мае 1905 года заставило царя пойти на переговоры. Военный успех Японии дался ценой финансового краха; её лидеры также нашли повод для разговора. Летом 1905 года обе страны согласились принять участие в мирной конференции.

Собрание открылось на военно-морской верфи в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, 9 августа 1905 года. Место его проведения в Соединенных Штатах не имело прецедента. Рузвельт сыграл важную роль. Он не присутствовал на конференции, но внимательно наблюдал за ней из своего дома на Лонг-Айленде и оказывал влияние через посредников в теннисном кабинете, таких как фон Штернбург и Юссеранд, и даже через кайзера Вильгельма II. На предконференционном собрании в своём поместье в Ойстер-Бей он проявил дипломатическое изящество, заказав ужин в виде фуршета, чтобы избежать щекотливых протокольных вопросов о рассадке, и произнеся восхитительно тактичный тост. В частном порядке он выплескивал своё разочарование: русские были «чертовски глупы, коррумпированы, вероломны и некомпетентны», японцы — «совершенно эгоистичны». Трудно быть терпеливым, говорил он друзьям, когда «на самом деле мне хочется разразиться криками ярости, вскочить и разбить им головы».[873] Чтобы освободиться от финансовой зависимости от американских банкиров, Япония потребовала крупной компенсации и удержания захваченной ею Маньчжурской территории. Несмотря на огромные потери, Россия отказалась от уступок — «ни пяди земли, ни копейки компенсации».[874] «Японцы требуют слишком многого, — жаловался Рузвельт, — но русские в десять раз хуже япошек, потому что они такие глупые». Русское упрямство принесло свои плоды. Главный переговорщик граф Сергей Витте сделал мир возможным, проигнорировав возражения царя против уступки половины Сахалина. Осознав, что финансовое положение не позволяет им возобновить войну, японцы согласились на уговоры Рузвельта пойти на компромисс. Портсмутский договор, заключенный в сентябре 1905 года, не предусматривал никаких репараций. Япония получила Порт-Артур, южную часть Сахалина и признание Россией своей сферы влияния в Корее. Маньчжурия оставалась открытой для обеих держав.[875]

Рузвельт быстро узнал о проклятиях и благословениях, которые выпадают на долю миротворцев. Американцы радовались новому доказательству благотворного влияния их страны на мир и ликовали, что большая дубинка их президента может быть использована для установления мира. В 1906 году TR получил Нобелевскую премию мира, став первым американцем, удостоенным такой чести. Как и в большинстве подобных компромиссов, ни одна из сторон не была довольна. Русские называли Витте «графом Полусахалиным». Российско-американские отношения, и без того напряженные из-за еврейского вопроса, были отравлены ещё больше. Не понимая, почему их сокрушительные военные победы не принесли большей дипломатической отдачи, японцы нашли в Соединенных Штатах удобного козла отпущения. На правительственных зданиях развешивали траурный креп. В сентябре 1905 года, во время антимирных беспорядков, толпы окружили американское представительство в Токио.[876]

Ещё до Портсмутской конференции Рузвельт начал укреплять позиции США на Филиппинах. Ошеломляющие военные успехи Японии, хотя и вдохновляли азиатов, беспокоили некоторых американцев. Официальные лица Соединенных Штатов, в том числе и Рузвельт, все больше понимали, что её военно-морская доблесть угрожает Филиппинам и даже Гавайям, где продолжало расти японское население. Теперь, болезненно осознавая уязвимость островов, которые когда-то считались внешней защитой страны, Рузвельт в июле 1905 года отправил в Токио своего протеже и любимого специалиста по устранению проблем Тафта. Вместе с ним отправилась и эпатажная дочь президента Элис, которая заняла главное место в газетных заголовках. Тем временем Тафт провел секретные переговоры с премьер-министром Таро Кацурой. В результате соглашения Соединенные Штаты предоставили Японии свободу действий в Корее, нарушив американо-корейский договор 1882 года; Кацура отказался от любых японских устремлений в отношении Филиппин или Гавайев. Одобренное президентом, так называемое соглашение Тафта-Кацуры оставалось секретным, пока не было обнаружено в его бумагах почти два десятилетия спустя. Когда в ноябре 1905 года Корея призвала Соединенные Штаты выполнить свои договорные обязательства, Тафт отказался, приватно заметив, что корейцы ничего не могут сделать, чтобы защитить себя.[877] Рост напряженности после Портсмутского договора, одновременный кризис в связи с японской иммиграцией, подогреваемый безрассудными разговорами о «желтых» и «белых» опасностях, и растущая вероятность конфликта из-за Маньчжурии создавали давление для дальнейших инициатив. В конце ноября 1908 года Рут и японский посол Такахира Когоро заключили ещё одно секретное соглашение, в котором обязались соблюдать статус-кво в Тихоокеанском регионе, тем самым молчаливо уступая главенствующим интересам Японии в южной Маньчжурии. Когда Рут предложил, чтобы Сенат был хотя бы проинформирован об этом соглашении, Рузвельт, ставший теперь «хромой уткой», ответил отрывисто: «Зачем приглашать к выражению мнений, с которыми мы можем не согласиться?»[878]

Роль Рузвельта в предотвращении войны между Францией и Германией была не столь непосредственной, но все же важной. Усилия Франции по созданию эксклюзивной сферы влияния в Марокко угрожали существующим немецким интересам. Германия, естественно, возражала и, угрожая войной, надеялась вбить клин между Францией и её новым союзником, Великобританией. Взяв на вооружение столь типичную для эпохи театральную демонстрацию, кайзер произнёс на борту военного корабля в Танжере драматическую сабельную речь, одновременно призвав к созыву международной конференции для обсуждения этого вопроса. В частном порядке он обратился к Соединенным Штатам с просьбой о заступничестве.

Рузвельт действовал осторожно. Какая-то «цивилизованная» страна должна поддерживать порядок в Марокко, рассуждал он, и Франция казалась логичным кандидатом. Он не хотел оттолкнуть от себя Францию или Британию, которым симпатизировал и с которыми стремился поддерживать тесные связи. «У нас есть и другая рыба для жарки, — заметил он, — нет реальных интересов в Марокко». В конце концов, угроза «мирового пожара» заставила его действовать. При этом он нарушил прецедент ещё более резко, чем во время русско-японской войны, косвенно изменив доктрину Монро, утвердив право Соединенных Штатов вмешиваться в европейские дела, затрагивающие их безопасность.[879] Он подтолкнул обе стороны к мирному столу. Он помог разрешить разногласия по поводу повестки дня, убедив Францию и Германию пойти «без программы». В значительной степени благодаря крупному промаху фон Штернбурга он добился важнейшего обещания Германии принять то соглашение, которое он сможет выработать.

Конференция открылась в январе 1906 года в Альхесирасе, Испания. Рузвельт играл не столь заметную роль, как в Портсмуте, но оказывал важное, а порой и решающее влияние. Как и прежде, он внимательно следил за ходом переговоров и работал через доверенных личных посредников. Он занимал неизменно профранцузскую позицию, но при этом очень лестно отзывался о кайзере. Когда Вильгельм загонял себя в угол, из которого, казалось, не было выхода, TR угрожал опубликовать непреднамеренное обещание Германии пойти на компромисс. Столкнувшись с такой мрачной перспективой, кайзер уступил, после чего ему пришлось проглотить восторженные похвалы Рузвельта за его «эпохальный политический успех» и «мастерскую политику». Франция получила почти все, что хотела, а кайзер — похвалу Рузвельта. Война была предотвращена, достигнута краткосрочная цель президента; Германия была изолирована и разгневана.[880]

V

В первые годы нового века американские чиновники посвятили много сил управлению империей, отнятой у Испании в 1898 году. Они привнесли в эту задачу острую чувствительность к своей новой мировой роли и важности того, что они делают. Они привнесли в свою работу рвение к социальной инженерии, характерное для Прогрессивной эпохи. Формы управления и отношения с Соединенными Штатами в новых владениях заметно различались. Во всех случаях американцы верили в свою исключительность. Они выполняли «мировую работу», — хвастался Рузвельт, — принося своим новым подопечным блага цивилизации, а не эксплуатируя их. Какими бы ни были намерения, политика США, конечно же, была эксплуататорской. Дело было не только в том, что американцы использовали в своих интересах беспомощных жертв. Местная элита, часто креолы, разделявшие расистские взгляды своих новых колониальных хозяев, сотрудничала с имперской властью, чтобы продвигать свои личные интересы и сохранять своё привилегированное положение.

Пуэрто-Рико, на который сначала не обращали внимания в имперских расчетах, стал приобретать в глазах американцев преувеличенное значение. Он должен был стать базой для охраны канала. Она могла бы служить транзитным пунктом для роста американской торговли и инвестиций в Латинской Америке. Расширение производства сахара позволило бы снизить зависимость от Европы в отношении жизненно важного потребительского продукта. Американцы с оптимизмом взялись за обучение пуэрториканцев «нашему взгляду на вещи», полагая, что если они сделают свою работу хорошо, то смогут «завоевать сердца» других латиноамериканцев и «скрепить» цивилизации двух континентов.[881]

Соединенные Штаты выделили уникальный статус для своего нового владения в Карибском бассейне. Расистское отношение к пуэрториканцам делало немыслимыми и инкорпорацию, и самоуправление. Густонаселенность острова делала колонизацию американцами нецелесообразной. Закон Форакера 1900 года учредил Пуэрто-Рико как неинкорпорированную территорию, владение Соединенных Штатов, но не часть их, первое юридически оформленное заморское колониальное правительство США. В 1901 году Верховный суд постановил, что Соединенные Штаты могут управлять островом без согласия населения в течение неопределенного периода времени. Конституция «следует за флагом», — сардонически заявил Рут, — «но не догоняет его».[882] Соединенные Штаты также держали Пуэрто-Рико на расстоянии в экономическом плане, налагая тарифы на большую часть его импорта. Новая схема управления, которую Рут назвал «патрицианской опекой», отняла большую часть автономии, которую Испания уступила в 1897 году. Право голоса было ограничено грамотными мужчинами-собственниками, что лишило права голоса 75 процентов мужского населения. Исполнительный совет, состоящий из пяти американцев, назначаемых президентом, тесно сотрудничал с местной элитой и обладал такой властью, что пуэрториканцы сравнивали его с «олимпийским Юпитером».[883]

Оккупационное правительство и колониальная администрация стремились американизировать остров, надеясь в процессе создать модель порядка и стабильности.[884] Они строили дороги, чтобы привлечь инвестиции и способствовать экономическому развитию. Они внедрили программы санитарии и здравоохранения, чтобы обеспечить здоровую рабочую силу и позволить «белым американским чиновникам» «избежать смерти при выполнении своего долга». Они переписали юридический кодекс. Американские чиновники считали пуэрториканцев морально неполноценными и ленивыми: «Там, где человек может лежать в гамаке, собирать бананы одной рукой и копать сладкий картофель одной ногой», — объяснял губернатор Чарльз Аллен, — «стимул к безделью легко поддается». Рассматривая местное население как «пластичное» и поддающееся лепке, они реконструировали систему образования, чтобы привить пуэрториканцам «неукротимую бережливость и индустриальность, которые всегда отличали путь англосаксов».[885] Английский язык заменил испанский в качестве языка обучения. В классах пропагандировались такие ценности, как честность, трудолюбие и равенство перед законом. В режиме института Таскиги пуэрториканцев обучали ручным и техническим навыкам, чтобы сделать их продуктивными работниками. Благодаря высоким тарифам и стимулам остров был интегрирован в экономическую систему США, превратив достаточно разнообразную сельскохозяйственную экономику в экономику, основанную на крупномасштабном производстве сахара. Такие эксперты, как Джейкоб Х. Холландер из Университета Джонса Хопкинса, реформировали налоговый кодекс и сделали сбор налогов более эффективным. Власти Соединенных Штатов даже попытались англизировать название острова, изменив его написание на «Порто-Рико», но журнал National Geographic категорически отверг этот шаг.[886]

Новое название так и не прижилось, и проконсулам не удалось отменить многовековое испанское господство и переделать новых колониальных подданных США в североамериканцев. Дороги и программы здравоохранения улучшили качество жизни и заложили основу для экономического роста. Образовательные программы имели в лучшем случае ограниченный успех. Усилия по насильственной подаче английского языка мешали обучению в других областях. Пуэрториканцы цеплялись за испанский язык; уровень неграмотности оставался высоким. Несмотря на активные усилия по американизации жителей острова, националистические настроения оставались живыми. Пуэрториканцы оспаривали диктат правительства и выступали за более широкое самоуправление.

Даже больше, чем в Пуэрто-Рико, Соединенные Штаты на Филиппинах с миссионерским рвением взялись за копирование своих институтов. Идеалистически настроенные молодые американцы отправились просвещать «туземцев». Колониальные чиновники строили автомобильные и железные дороги, модернизировали портовые сооружения в Маниле и с помощью программ здравоохранения боролись со смертельными заболеваниями — малярией и холерой. Эксперты стабилизировали филиппинскую валюту и реформировали правовую систему. С помощью так называемой взаимной свободной торговли Соединенные Штаты стремились стимулировать взаимовыгодное экономическое развитие. Начиная с реформ на местном уровне, американские чиновники обучали своих новых подопечных демократической политике как основе для последующего самоуправления. «Мы делаем здесь божье дело», — ликовал генерал-губернатор Тафт.[887]

Как и в Пуэрто-Рико, результаты были не лучше, чем смешанные. К своей чести, Соединенные Штаты избежали худшей эксплуатации европейского империализма. Конгресс ввел ограничения, не позволяющие американцам захватывать огромные участки земли. Уровень грамотности и продолжительности жизни заметно вырос; были созданы честная судебная система и эффективная налоговая система. Использование английского языка дало рассеянным по острову жителям с поразительным разнообразием диалектов лингва франка, пусть и чужой. Представители высшего класса филиппинцев переняли американские манеры. Народные массы увлеклись бейсболом и маршами Соузы. Однако, как заметил журналист Стэнли Карноу, «филиппинцы американизировались, не став американцами».[888] Расизм ещё больше испортил и без того неравные и далёкие отношения между хозяином и подданным. Правом голоса обладали только владельцы недвижимости, а в голосовании участвовало не более 3 % населения. За фасадом демократии олигархия богатых филиппинских коллаборационистов доминировала в политике и обществе и эксплуатировала свой собственный народ. Взаимная свободная торговля связывала две экономики вместе, делая Филиппины уязвимыми перед бумами и спадами американского делового цикла, стимулируя неравномерный экономический рост и увеличивая и без того огромный разрыв между богатыми и бедными. Какими бы ни были намерения Соединенных Штатов, результатом стали колониальные отношения.[889]

С точки зрения долгосрочных связей Соединенные Штаты выбрали для Филиппин совсем другой курс, чем для Пуэрто-Рико. С самого начала американское правление было обосновано благородными намерениями. Комиссия Шурмана в 1899 году рекомендовала островам в конечном итоге обрести независимость, и Соединенные Штаты не могли легко отказаться от обещаний подготовить их к самоуправлению. Некоторые филиппинцы были настроены неоднозначно. Те, кто извлекал выгоду из колониальных отношений, осознавали экономические риски, которые могли бы сопутствовать независимости, и боялись Японии. Тем не менее, элита ритуально ратовала за независимость, находя охотно слушателей среди традиционно антиимпериалистических демократов в США. Когда демократы получили президентское кресло в 1912 году, администрация Вильсона ввела программу «филиппинизации», предоставив филиппинцам больше мест в руководящем исполнительном совете и большую роль в бюрократии. В 1916 году Конгресс принял Акт Джонса, обязывающий Соединенные Штаты получить независимость, как только филиппинцы смогут создать «стабильное правительство». Конечно, обещание было сформулировано нечетко, но все же оно было беспрецедентным. До сих пор ни одна имперская страна не обещала независимость или даже автономию.[890]

К моменту вступления в должность президента Соединенные Штаты были готовы осуществить мечту о канале через Центральноамериканский перешеек. В конце 1901 года после длительного обсуждения частная комиссия рекомендовала построить канал через Никарагуа, которая находилась ближе к Соединенным Штатам, имела более благоприятный климат и представляла меньше инженерных проблем, чем конкурирующий участок в Панаме. Через шесть месяцев Соединенные Штаты переключились на Панаму. Опасаясь потерять свои значительные инвестиции, французская компания, которой не удалось построить канал через Панаму, и её небезызвестный агент Филипп Бунау-Варилья снизили цену за концессию и развернули бешеную лоббистскую кампанию. Её главный агент, беспринципный и влиятельный нью-йоркский адвокат Уильям Нельсон Кромвель, потратил огромные средства и, возможно, подкупил ключевых конгрессменов. Лоббисты даже положили на столы сенаторов в качестве предостережения от этого маршрута марки с изображением никарагуанского вулкана, извергающего тонны лавы. Тем временем инженерная фирма пришла к выводу, что с техническими проблемами Панамы можно справиться. Конгресс в июне 1903 года подавляющим большинством голосов проголосовал за этот маршрут.[891]

Теперь на пути стояла только Колумбия. Отделенная от Панамы непроходимыми джунглями, Колумбия выдержала бесчисленные революции, чтобы сохранить своё шаткое господство на перешейке. Только что пережившая долгую гражданскую войну, она отчаянно нуждалась в деньгах и была чувствительна к вопросам своего суверенитета. Когда Хэй заключил договор, по которому Колумбия получала 10 миллионов долларов с ежегодными выплатами в размере 250 тысяч долларов, а Соединенные Штаты — столетнюю аренду шестимильной полосы земли, колумбийские политики по понятным причинам засомневались. Они не хотели терять договор, но боялись отдать так много за так мало. По благородным и ничтожным причинам они надеялись, что, выжидая, смогут получить более выгодную сделку.

Отказ Колумбии от договора привел в движение мощные силы. Панамцы, жаждущие независимости и американских денег, замышляли очередное восстание. Их подбадривал неутомимый Бунау-Варилья, который боялся вернуться домой с пустыми руками и стремился манипулировать политической ситуацией, чтобы спасти инвестиции своих клиентов. Возмущенные «обструкцией» Колумбии, Рузвельт и Хэй не предприняли никаких усилий, чтобы понять её законные опасения или использовать её постоянный интерес. Их не должна была отпугивать маленькая нация. Рузвельт в частном порядке осуждал колумбийцев как «презренных маленьких существ», «кроликов» и «убийц-коррупционеров». Он не стал провоцировать восстание — знал, что ему это не нужно. Они с Хэем вели себя с Бунау-Варильей сдержанно. Но они дали понять, что не будут препятствовать восстанию, а их своевременная отправка военных кораблей на перешеек не позволила Колумбии высадить войска для подавления восстания. Бродячий осел и «китаец» стали единственными жертвами относительно бескровной революции. Соединенные Штаты признали новое правительство с неприличной поспешностью.[892]

Добившись назначения посланником в Соединенных Штатах, оппортунист Бунау-Варилья быстро приступил к осуществлению сделки. Ещё до революции он подготовил проект декларации независимости и конституции Панамы. Его жена разработала эскиз флага (впоследствии отвергнутый из-за его слишком близкого сходства со «Старой славой»). Решив завершить сделку до того, как настоящие панамцы смогут добраться до Вашингтона, он заключил договор, составленный Хэем при его содействии и гораздо более благоприятный для США, чем тот, который отвергла Колумбия. Соединенные Штаты получили полный суверенитет на вечные времена над зоной шириной в десять миль. Панама получила те же выплаты, которые были обещаны Колумбии. Более важным в краткосрочной перспективе было обещание США защитить её недавно завоеванную независимость. Бунау-Варилья подписал договор всего за четыре часа до того, как панамцы сошли с поезда в Вашингтоне. Озабоченная своим будущим и зависимая от Соединенных Штатов Панама одобрила договор, не видя его.[893]

Колумбия, очевидно, оказалась в большом проигрыше. Панама получила номинальную независимость и скромное пособие, но ценой значительного куска своей территории, своего самого ценного национального достояния и смешанных благ протектората США. Панамская благодарность вскоре переросла в негодование по поводу сделки, которая, по признанию Хэя, была «чрезвычайно выгодной» для США и «не очень выгодной» для Панамы. TR энергично защищал свои действия, а некоторые ученые оправдывали его.[894] Даже по низким стандартам того времени, о котором идет речь на сайте, его бесчувственное и импульсивное поведение в отношении Колумбии трудно оправдать. Лучше всего об этом сказал Рут. После пылкой рузвельтовской защиты перед кабинетом министров военный министр ответил сексуальными аллюзиями, которые он, похоже, любил: «Вы показали, что вас обвинили в соблазнении, и убедительно доказали, что вы виновны в изнасиловании».[895] Хотя журналисты критиковали президента, а Конгресс проводил расследования, американцы в целом согласились с тем, что благородные цели оправдывают сомнительные средства. Ещё до завершения проекта в 1914 году канал стал символом национальной гордости. Соединенные Штаты преуспели там, где Европа потерпела неудачу. Они уничтожили желтую лихорадку и преодолели огромные инженерные трудности. Канал символизировал для американцев их изобретательность и находчивость, а не империализм; «величайшее инженерное чудо веков», — провозглашали его, — «ярко выраженный американский триумф». Его символическое значение, в свою очередь, вызвало у них особую привязанность к нему, что затруднило последующие корректировки.[896]

«Неизбежный результат строительства канала, — заметил Рут в 1905 году, — должен потребовать от нас полицейской охраны прилегающих территорий». На самом деле Соединенные Штаты уже давно претендовали на Карибский бассейн как на свою исключительную собственность. В 1892 году Гаррисон и Блейн договорились с американскими банкирами о том, чтобы вывести долги Доминиканской Республики из-под контроля европейских кредиторов. Поправка Платта установила протекторат над Кубой. Ещё до того, как в Панаме была уложена первая лопата, срыв сделки между Гаррисоном и Блейном и угроза иностранной интервенции в Доминиканскую Республику привели к утверждению с помощью так называемого «Короллария Рузвельта» к доктрине Монро широких полицейских полномочий США в полушарии.[897]

Следствием этого стал затянувшийся кризис в Венесуэле, который для нервных американских чиновников обозначил угрозу европейской и особенно немецкой интервенции. После обретения независимости латиноамериканские страны обзавелись значительными внешними долгами, и частные граждане западных государств предъявляли все новые претензии к латиноамериканским правительствам. Некоторые претензии были законными, некоторые — надуманными, большинство — завышенными, но в эпоху расцвета дипломатии канонерок правительства не были склонны к дискриминации и часто поддерживали своих граждан силой. Латиноамериканцы стремились обратить европейские концепции международного права в свою пользу. Так называемая доктрина Кальво утверждала, что инвесторы и кредиторы не имеют особых прав только потому, что они иностранцы. Доктрина Драго смело утверждала, что принудительное взыскание кредитов нарушает принцип суверенного равенства наций. Ни европейцы, ни Соединенные Штаты не признавали подобных еретических понятий. «Мы не гарантируем ни одно государство от наказания, если оно ведет себя неправильно», — провозгласил Рузвельт.[898]

Венесуэльская задолженность спровоцировала кризис в 1902 году. Опираясь на доктрины Кальво и Драго, вздорный и непокорный диктатор Сиприано Кастро объявил дефолт по займам британских кредиторов и настоял на том, что истцы должны добиваться справедливости через венесуэльские суды. В конце 1902 года великие державы сообщили Соединенным Штатам, что будут взыскивать долги силой, если потребуется. Рузвельт дал им «зелёный свет», хотя и предупредил, что в связи с вырезанием дынь в Китае, наказание не должно «принимать форму приобретения территории какой-либо неамериканской державой». Европейцы потребовали, чтобы Венесуэла заплатила. Когда Кастро отказался, они захватили ветхие суда, составлявшие его «флот», блокировали порты Венесуэлы и даже подвергли бомбардировке Пуэрто-Кабельо. Другие претенденты — в том числе Соединенные Штаты — теперь выстраивались в очередь, чтобы извлечь выгоду из англо-германской агрессии.[899]

Позднее Рузвельт утверждал, что, выдвинув жесткий ультиматум, он вынудил немцев пойти на арбитраж, однако разрешение кризиса, судя по всему, было более сложным. Изначально Кастро предложил американский арбитраж, и это была проницательная уловка, чтобы использовать растущую обеспокоенность США европейским вмешательством. Рузвельта все больше беспокоила воинственность Германии. Соединенные Штаты действительно располагали мощными военно-морскими силами в этом районе, включая флагманский корабль адмирала Джорджа Дьюи. Но никаких доказательств президентского ультиматума так и не было обнаружено. Напротив, последние исследования показывают, что хотя немцы вели себя с обычной для них жесткостью, в целом они следовали примеру Британии. Британцы же, в свою очередь, делали все возможное, чтобы не подорвать свои отношения с Соединенными Штатами.[900] Обе страны согласились на арбитраж, чтобы выйти из неприемлемой ситуации и остаться в хороших отношениях с Соединенными Штатами.

Эпизод с Венесуэлой убедил чиновников администрации принять меры, чтобы предотвратить будущие европейские интервенции. Британия и Германия призвали Соединенные Штаты взять на себя ведущую роль в поддержании порядка в своём полушарии. В мае 1904 года — по иронии судьбы, а может быть, и по праву — на обеде, посвященном годовщине «независимости» Кубы, Рут выступил с заявлением, которое станет «Королларием[901] Рузвельта» к «Доктрине Монро». «Любая страна, чей народ ведет себя хорошо, может рассчитывать на наше сердечное дружелюбие», — пообещал он. Но «жестокие проступки или бессилие, приводящее к общему ослаблению связей цивилизованного общества, могут в конце концов потребовать вмешательства со стороны какого-либо цивилизованного общества, и в Западном полушарии Соединенные Штаты не могут игнорировать эту обязанность».[902] Таким образом, в корелляции Рузвельта был подтвержден первоначальный замысел доктрины Монро, отменяющий одно из её ключевых положений и прямо предоставляющий Соединенным Штатам право на интервенцию. Это устранило любую двусмысленность в вопросе о том, кто контролирует регион.

Администрация впервые применила это следствие в Доминиканской Республике. Ещё до заявления Рута в мае 1904 года эта осажденная карибская страна начала разваливаться на части. Массовый приток американских инвестиций и переход к экспортной экономике безнадежно дестабилизировали жизнь Доминиканы. Страна оказалась в огромном долгу перед европейскими и американскими кредиторами, став жертвой невероятно сложного комплекса гнусных сделок между собственными, зачастую недобросовестными лидерами и иностранными ростовщиками. Она не могла платить. Она находилась на грани анархии, что было результатом ожесточенных конфликтов между группами, которые американцы с типичным презрением называли «политическими разбойниками… немногим лучше дикарей».[903] Диктатор Карлос Моралес попытался спастись от внутренних врагов и внешних кредиторов, пригласив долгосрочный протекторат США. Дефолт Доминиканской Республики по временному долговому соглашению и решение Гаагского суда в пользу Великобритании и Германии, казалось бы, вознаградившее их агрессивность в Венесуэле, грозили к концу 1904 года ещё одной европейской интервенцией в Карибском бассейне. Будучи переизбранным, Рузвельт решил действовать.[904]

Соединенные Штаты разработали для Доминиканской Республики то, что метко назвали «неоколониальной заменой».[905] Рузвельт не был заинтересован в аннексии или даже протекторате, предложенном Моралесом. Он искал менее радикальные средства, которые помогли бы стабилизировать Доминиканскую Республику в экономическом и политическом плане и дали бы Соединенным Штатам определенный контроль без формальной ответственности. С двумя военными кораблями, оказывающими «мощное моральное воздействие на необдуманные и невежественные элементы», американский дипломат с военно-морским офицером наготове заключил договор (впервые предложенный Моралесом), предоставляющий Соединенным Штатам контроль над таможней и предусматривающий, что 45 процентов поступлений должно идти на внутренние нужды, а остальное — иностранным кредиторам. Когда Сенат, в котором теперь было много споров, отказался рассматривать договор, Рузвельт использовал угрозу иностранного вмешательства, чтобы приступить к неофициальному соглашению в рамках исполнительного соглашения. В 1907 году Сенат одобрил измененный договор.[906]

Доминиканский эксперимент объединил дипломатов, финансовых экспертов и банкиров в лучших традициях Прогрессивной эпохи, чтобы использовать «научные» методы для продвижения стабильности и модернизации. Правительство США выступило в роли повивальной бабки, пригласив экономиста Холландера, который уже перестроил финансы Пуэрто-Рико, чтобы уменьшить долг Доминиканской Республики, улучшить сбор налогов и ограничить расходы. Благодаря заступничеству правительства американские банкиры предложили доминиканские облигации по высоким ценам. Чтобы получить заем, Доминиканская Республика согласилась на управление государством. Ключевым моментом был контроль США над таможней, что обеспечило бы регулярные выплаты иностранным кредиторам и наличие средств для внутренних нужд. Лишив конкурирующие группировки главного приза и средств для покупки оружия, они также уменьшили бы вероятность революции. Стабилизация экономики способствовала бы привлечению американских инвестиций, что, в свою очередь, способствовало бы экономическому развитию.[907] Это соглашение принесло значительные краткосрочные улучшения и стало моделью для де-факто протекторатов в других странах Карибского бассейна и Центральной Америки и даже в Африке.

Уильям Говард Тафт и его государственный секретарь Филандер Нокс оформили специальные договоренности TR в политику. Огромный Тафт и миниатюрный (рост 5 футов 5 дюймов) Нокс, корпоративный юрист с прозвищем «Маленький Фил», представляли собой странную пару. Тафту было очень трудно стать президентом. Не помогло и то, что бывшие друзья стали злейшими врагами ещё до того, как он вступил в должность. Способный решать дипломатические проблемы, Тафт, по его собственному признанию, имел «нежелание трудиться изо всех сил» и «склонность к проволочкам».[908] Ему не хватало дара Рузвельта в области связей с общественностью. Отношения с Конгрессом, и без того плохие, когда Рузвельт покинул свой пост, резко ухудшились при его преемнике. Нокс был холодным, отстраненным, безупречно одетым, светским львом и заядлым игроком в гольф — однажды он заявил, что не позволит «ничему столь неважному, как Китай», помешать его игре в гольф. Он работал недолго и проводил длинные отпуска в Палм-Бич. Определяя широкие контуры политики, он оставлял детали своим подчинённым, в основном своему резкому и вспыльчивому помощнику госсекретаря Фрэнсису Хантингтону Вильсону.[909]

Тафт и Нокс взяли на вооружение доминиканскую модель для разработки политики под названием «дипломатия доллара», которую они применяли в основном в Центральной Америке. Они стремились устранить европейское политическое и экономическое влияние и с помощью американских советников способствовать политической стабильности, финансовой ответственности и экономическому развитию в стратегически важном регионе, «замене долларов на пули», по словам Вильсона.[910] Банкиры Соединенных Штатов размещали бы кредиты, которые использовались бы для погашения задолженности перед европейскими кредиторами. Эти займы, в свою очередь, обеспечили бы американским экспертам рычаги для модернизации отсталых экономик, оставшихся от испанского правления, путем введения золотого стандарта на основе доллара, обновления налоговой структуры и улучшения сбора налогов, эффективного и справедливого управления таможнями, а также реформирования бюджетов и тарифов. Сначала Тафт и Нокс пытались реализовать дипломатию доллара путем заключения договора. Когда Сенат воспротивился, а некоторые страны Центральной Америки отказались, они обратились к так называемому «колониализму по контракту» — соглашениям, заключенным между частными американскими интересами и иностранными правительствами под бдительным присмотром Госдепартамента.[911] Нокс назвал эту политику «благожелательным надзором». Один из американских чиновников настаивал на том, что регион должен быть безопасным для инвестиций и торговли, чтобы экономическое развитие могло «осуществляться без раздражения и приставаний со стороны туземцев».[912]

Эти амбициозные усилия по внедрению долларовой дипломатии в Центральной Америке привели к заключению небольшого количества соглашений, установлению стабильности и многочисленным военным интервенциям. Отчасти проблема заключалась в отношении. Нокс и Вильсон не испытывали особого уважения к центральноамериканцам — «маленькие гнилые страны», называл их последний.[913] Они вызвали стойкую националистическую оппозицию. Гватемала и Коста-Рика категорически отвергли предложения США, причём последняя обратилась к Европе за рефинансированием своего долга. Министр финансов Гондураса улетел, а не подписал соглашение; его конгресс под угрозой расправы со стороны националистических толп отказался сделать страну «административно зависимой от Соединенных Штатов».[914] Когда дипломатия потерпела неудачу, на помощь пришли частные интересы. «Сэм Банановый человек» Земуррей, легендарный предприниматель, который уже начал превращать Гондурас в «банановую республику», помог профинансировать восстание, возглавленное афроамериканским солдатом удачи и поддержанное американским военным кораблем. Придя к власти, проамериканское правительство выразило свою признательность, оказав услуги Земуррею, который, в свою очередь, договорился о займе, чтобы помочь новому президенту расплатиться с долгами.[915] В самой Доминиканской Республике широко разрекламированное соглашение 1907 года сорвалось пять лет спустя на фоне политических потрясений. Когда повстанцы захватили контроль над несколькими таможенными пунктами, Тафт послал морскую пехоту, чтобы подавить революцию, изгнать президента и провести новые выборы. Военная интервенция США в 1912 году стала прелюдией к гораздо более масштабной и продолжительной интервенции четыре года спустя.

Усилия по «стабилизации» Никарагуа с помощью долларовой дипломатии также требовали военной мощи США. Независимый и крайне националистически настроенный диктатор Хосе Сантос Селайя продемонстрировал своё недовольство выбором США Панамы в качестве места строительства канала, намекнув, что он может договориться с одной из европейских стран. Он также стремился к доминированию в Центральной Америке. Когда в 1909 году Селайя пригрозил вторгнуться в Сальвадор, Соединенные Штаты выразили резкое неодобрение, а американские инвесторы поощряли восстание. Когда двое американцев, помогавших повстанцам, были схвачены и казнены, Соединенные Штаты разорвали отношения и поклялись задержать и преследовать Селайю. Диктатор бежал в Мексику. После очередной смены правительства Соединенные Штаты заключили договор по типу доминиканского с Адольфо Диасом, бывшим бухгалтером американской горнодобывающей компании. К этому времени Сенат США был полностью взбунтован. Договор так и не вышел из комитета по международным отношениям.

Новые сделки и очередная революция привели к военному вмешательству. Когда стало ясно, что Сенат не одобрит договор, Тафт, подражая TR, провел переговоры о частном соглашении, по которому американские банкиры предоставили правительству Диаса наличные в обмен на контроль над Национальным банком Никарагуа и 51 % акций железных дорог — инициативы, которые прочно привязали Никарагуа к экономике США и дали огромный толчок развитию торговли.[916] Соединенные Штаты направили 2700 морских пехотинцев для подавления восстания 1912 года. В знак своего присутствия они оставили в стране «легационную охрану» из нескольких сотен морских пехотинцев. В договоре, заключенном незадолго до ухода Тафта с поста президента, они предоставили Никарагуа 3 миллиарда долларов на строительство военно-морской базы и права на прокладку канала. Договор не был ратифицирован до 1916 года.

Администрация Тафта также попробовала применить долларовую дипломатию в Либерии. К 1908 году это западноафриканское государство, основанное в XIX веке колонизаторскими обществами и освобожденными рабами, имело большие долги перед британскими кредиторами, раздиралось внутренними мятежами и было втянуто в пограничные споры с соседними британскими и французскими колониями. Американская комиссия предупредила, что если не решить проблемы Либерии, то она может быть колонизирована европейцами и «быстро исчезнет с карты». Комиссия рекомендовала использовать доминиканскую модель, в соответствии с которой офицер армии США должен был взять на себя ответственность за создание вооруженных сил для защиты границ страны. Тафт одобрил это предложение, чтобы помочь «подопечному» Америки. Был предоставлен кредит и отправлен военный корабль для сдерживания восстания. Когда Конгресс заблокировал никарагуанский договор, администрация под контролем Госдепартамента разработала частный контракт для Либерии. Соглашение не удалось. Американский генеральный приемник и Пограничные силы были «непопулярны и неумелы». Потеря торговли в результате Первой мировой войны погрузила Либерию в ещё более глубокий экономический упадок.[917]

Применяя долларовую дипломатию в Восточной Азии, администрация Тафта резко разошлась со своими предшественниками. Рузвельт не испытывал особой симпатии к Китаю и не использовал политику «открытых дверей». Его главной заботой была защита уязвимых Филиппин от Японии. Подстрекаемые Уиллардом Стрейтом, бывшим генеральным консулом в Мукдене и ярым сторонником Китая, Тафт и Нокс стали рассматривать Китай и особенно Маньчжурию как благоприятное поле для американской торговли и инвестиций, а независимый и дружественный Китай — как важный фактор для Соединенных Штатов. Глубоко подозревая Японию — «японец прежде всего японец, — заявил однажды Тафт, — и будет рад возвеличить себя за счет кого угодно», — они стремились использовать частный американский капитал, чтобы воспрепятствовать японской экспансии и укрепить независимость Китая.[918] Они нашли охотных сообщников в Пекине и среди китайских чиновников в Маньчжурии, которые рассматривали Соединенные Штаты как полезный противовес России и Японии.

Смелый шаг, направленный на поощрение американских инвестиций в китайские железные дороги, оказался контрпродуктивным. Официальные лица Соединенных Штатов правильно поняли, что контроль над железными дорогами — это ключ к политической и экономической власти. Тафт лично ходатайствовал перед китайцами, чтобы обеспечить Соединенным Штатам равную долю в международном займе для финансирования строительства железной дороги в южном Китае. Китайские чиновники пошли навстречу, но отказались подталкивать другие страны к согласию. В итоге державы согласились на участие США, но соглашение так и не было завершено. Примерно в то же время китайский генерал-губернатор Маньчжурии при поддержке Пекина разработал план по обеспечению американского финансирования транс-маньчжурской железной дороги, чтобы противостоять растущей мощи России и Японии. Нокс охотно согласился и сделал гигантский шаг вперёд, предложив интернационализацию всех железных дорог в Маньчжурии — беспрецедентное предприятие и очевидная попытка сдержать японское влияние.[919] Эта схема, столь же наивная, сколь и амбициозная, полностью провалилась. Надеясь разделить Россию и Японию, Нокс и Тафт столкнули их вместе. В пакте, подписанном в июле 1910 года, они разделили Маньчжурию на сферы влияния и договорились сотрудничать для поддержания статус-кво. Схема Нокса зависела от поддержки других держав, но Британия не хотела обижать своего нового азиатского союзника Японию, а Франция не хотела враждовать со своим союзником Россией.

Не устояв, долларовые дипломаты предприняли последнюю попытку в Восточной Азии. Заявив, что помочь Китаю — их «моральный долг», Нокс в конце концов убедил твердолобых американских банкиров выделить 2 миллиона долларов в рамках международного консорциума для содействия экономическому развитию. Затем он локтем пробил себе дорогу в этот консорциум. Не успела сделка завершиться, как в Китае вспыхнула революция. Новое китайское правительство требовало более выгодных условий. Опасаясь революции, великие державы и, в частности, Соединенные Штаты отложили признание на несколько месяцев. Американские банкиры, оставшиеся за бортом консорциума, кричали в знак протеста. К тому времени, когда в начале 1913 года сделка была наконец заключена, администрация Тафта уже уходила.[920]

ПРЕИСПОЛНЕННЫЕ БЛАГИХ НАМЕРЕНИЙ, американцы после 1901 года стали играть гораздо более активную роль в мире. Даже в осуществлении колониальной политики они видели себя проводниками нового курса. Теодор Рузвельт воплотил в себе американский дух своей эпохи. Он служил в мирное время, когда Соединенным Штатам ничего не угрожало и не было серьёзных кризисов. Он стал примером лучших и худших традиций своей страны. Осознав, что новое положение нации влечет за собой как обязанности, так и выгоды, и что международное участие служит её интересам, Рузвельт выступил с беспрецедентными инициативами, продемонстрировав тем самым способность президента быть мировым лидером. Он начал модернизировать инструменты американской власти. Он признал, что сочетание «практической эффективности» и идеализма было необходимым и редким.[921] Его практический идеализм помог прекратить войну в Восточной Азии и предотвратить войну в Европе, каждая из которых служила потребностям США. Признавая ограниченность интересов США в Китае и Корее и уязвимость Филиппин и даже Гавайев, он был непревзойденным прагматиком в Восточной Азии, отказываясь брать на себя обязательства, которые он не мог выполнить.

С другой стороны, в Центральной Америке и Карибском бассейне Рузвельт и Тафт продемонстрировали узость взглядов и пренебрежение к другим народам, которыми внешняя политика США страдала с самого рождения республики. Конечно, Рузвельт начал то, о чём давно мечтали его предшественники, — строительство Исламского канала, что по любым меркам является огромным достижением. И определенное влияние США в регионе было неизбежно. Но высокомерное отношение к Колумбии и её отпрыску Панаме, а также грубые интервенции в рамках рузвельтовской «королларии» и долларовой дипломатии навсегда изменили отношение к Соединенным Штатам в их собственном полушарии. Осуществленный Рузвельтом и Тафтом «благожелательный надзор» не был благожелательным для тех, кто находился под надзором. Попытка навязать американские идеи, институты и ценности другим культурам была высокомерной и оскорбительной — и не сработала. Безудержное экономическое вмешательство США дестабилизировало регион, в котором американцы, как они утверждали, стремились к порядку. Почти рефлекторные военные интервенции нанесли ещё больший ущерб долгосрочным интересам США и оставили в наследие латиноамериканцам стойкую и понятную подозрительность по отношению к «колоссу Севера». «Богатая страна, — сказал латинский поэт Рубен Дарио, — присоединяет культ Маммоны к культу Геркулеса; в то время как Свобода, освещая путь к легкому завоеванию, поднимает свой факел в Нью-Йорке».[922]

Революции в Китае, Мексике и России, а также начало войны в Европе поставят Вудро Вильсона и внешнюю политику новой мировой державы перед ещё более серьёзными вызовами.

10. «Новый век»:

Вильсон, Великая война и поиск нового мирового порядка, 1913–1921 гг.

Она называлась Великой войной, и её цена была ужасающей, а последствия — глубокими. С августа 1914 года по ноябрь 1918 года европейские державы сражались на залитом кровью континенте. Применив современные технологии к древнему военному искусству, они создали безжалостно эффективную машину убийства, в результате которой погибло до десяти миллионов солдат и мирных жителей, а бесчисленное множество людей было ранено и изуродовано. Война нанесла огромный экономический и психологический ущерб людям и обществам; она разрушила некогда могущественные империи. Она совпала по времени с началом революционных событий, бросивших вызов сложившемуся экономическому и политическому порядку, и во многом определила их. Вместе силы войны и революции, высвободившиеся во втором десятилетии двадцатого века, положили начало эпохе конфликтов, которая продлится почти до конца столетия.

Вудро Вильсон однажды заявил, что было бы «иронией судьбы», если бы его президентство сосредоточилось на внешней политике.[923] И действительно, кажется, что это не просто поворот судьбы, если не сказать предопределение, которое привело его в Белый дом в эту бурную эпоху. Он особенно остро ощущал собственное призвание вести за собой нацию и судьбу Америки, которая должна изменить мир, охваченный войной. С первых дней пребывания на посту главы администрации он столкнулся с революциями в Мексике, Китае, а затем и в России. Поначалу он придерживался традиционного нейтралитета США в европейских войнах, но перед лицом атак немецких катеров он в конце концов — с неохотой — пришёл к выводу о необходимости вмешательства, чтобы защитить права и честь своей нации и обеспечить себе и Соединенным Штатам право голоса в миротворческих процессах. После войны он срочно и красноречиво изложил либеральную программу мира, которая полностью отражала американские идеалы, восходящие к началу республики. Он призвал американцев занять лидирующую позицию в мировых делах. Приняв на себя и на свою нацию обязательства, не дожидаясь революции в международной системе, он на горьком опыте убедился, что мир менее податлив, чем он предполагал. Его постигло разочарование за границей и горькое поражение дома — поражение, принявшее форму грандиозной трагедии, когда менее чем через два десятилетия разразилась новая, ещё более разрушительная война. Однако идеи, которые он изложил, продолжали оказывать влияние на внешнюю политику США на протяжении всего двадцатого века и далее.

I

Вильсон возвышается над ландшафтом современной американской внешней политики как никто другой — доминирующая личность, эпохальная фигура. Родившись на Юге незадолго до Гражданской войны, сын пресвитерианского священника, он с юности усердно готовился к лидерству — «У меня страсть к изложению великих мыслей миру», — писал он ещё в юности.[924] После изучения права он получил докторскую степень по истории и политологии в Университете Джона Хопкинса. Он стал «публичным интеллектуалом» ещё до появления этого выражения, завоевав национальную репутацию благодаря своим сочинениям и выступлениям как глубокий знаток истории и правительства США. Тяготея к миру действий, он перешел в университетское управление, а затем в политику, став президентом Принстонского университета, а затем губернатором Нью-Джерси, продемонстрировав блестящее лидерство в реализации масштабных программ реформ вопреки укоренившейся оппозиции. Многое было сказано о его морализме. Как и многие его современники, он был глубоко религиозным человеком. Религия придавала особый пыл его чувству личной и национальной судьбы. Кроме того, он был практичным человеком, быстро разобравшимся в работе сложных институтов и научившимся использовать их для достижения своих целей. Скуластый, с твёрдой челюстью и суровым взглядом, он был застенчивым и замкнутым человеком, который мог показаться холодным и высокомерным. Однако среди друзей он был способен на большую теплоту, а среди тех, кого любил, — на большую страсть. Он был искусным и интересным мимиком. Его отработанное красноречие в письменной и устной речи давало ему способность влиять на людей, с которой мало кто из американских лидеров сравнится. Те, кто работал с ним, иногда жаловались, что его поглощенность одним вопросом ограничивала его возможности в решении других проблем. Самыми большими его недостатками были трудности в работе с сильными людьми и нежелание прислушиваться к инакомыслию, как только он принимал решение.[925]

Вильсон победил в 1912 году главным образом потому, что республиканцы были расколоты на завсегдатаев партии, которые поддерживали Тафта, и прогрессистов, которые поддерживали все более радикального кандидата Теодора Рузвельта от партии «Бычий лось». Социалист Юджин В. Дебс набрал 6 % голосов на этих самых радикальных выборах в истории США. Вильсон пришёл к власти, полностью приверженный своей программе реформ «Новая свобода», которая была направлена на восстановление равенства возможностей и демократии путем тарифной и банковской реформы и ограничения власти крупного бизнеса.[926]

Он также привнес в президентство твёрдые убеждения относительно роли Америки в мире. Он горячо верил, что внешняя политика должна служить широким человеческим интересам, а не узким эгоистическим. Он признавал потребность бизнеса в новых рынках и инвестициях за рубежом, но не видел никакого конфликта между идеалами Америки и её стремлением к собственным интересам, считая, по выражению биографа Кендрика Клементса, что Соединенные Штаты «будут делать хорошо, делая добро».[927] Он в полной мере разделял и даже находил религиозное оправдание традиционной американской вере в то, что провидение выделило его нацию, чтобы показать другим народам, «как они должны идти по путям свободы».[928] Он с восхищением наблюдал за становлением своей страны как мировой державы и считал, что этот новый статус позволяет ей продвигать свои идеалы. Он разделял оптимизм и цели организованного движения за мир. Поначалу он был против захвата Филиппин, но потом согласился, сославшись на то, что такие страны, как США и Великобритания, «органически» расположенные к демократии, должны обучать другие народы самоуправлению.[929] Поклонник консервативного британского политического философа Эдмунда Берка, он опасался беспорядков и насильственных перемен. Как и у себя дома, он рассматривал мощные экономические интересы как препятствия для равных возможностей и демократического прогресса в других странах.[930]

На взгляды Вильсона оказал влияние полковник Эдвард М. Хаус (титул был почетным), богатый техасский политик, который, не занимая официального положения, оставался его единомышленником и ближайшим советником до последних лет президентства. Невысокого роста, тихий и сдержанный, Хаус разбирался в людях и был искусным закулисным оператором. Его устремления раскрылись в анонимно опубликованном романе «Филипп Дру: Администратор», повествующем о кентуккийце и выпускнике Уэст-Пойнта, который, уладив особые интересы у себя дома, начал вместе с Великобританией крестовый поход против Германии и Японии за разоружение и снятие торговых барьеров.[931]

Искренние и глубоко прочувствованные стремления Вильсона к построению лучшего мира страдали от определенной культурной слепоты. Ему не хватало опыта в дипломатии и, следовательно, понимания её границ. Он мало путешествовал за пределами Соединенных Штатов и мало знал о других народах и культурах, кроме Великобритании, которой он очень восхищался. Особенно в первые годы своего правления ему было трудно понять, что благонамеренные усилия по распространению американских ценностей могут быть расценены в лучшем случае как вмешательство, а в худшем — как принуждение. Его кругозор ещё больше сузился из-за ужасного бремени расизма, распространенного среди элиты его поколения, которое ограничивало его способность понимать и уважать людей с другим цветом кожи. Прежде всего, он был ослеплен своей уверенностью в благости и судьбе Америки. «Наступила новая эпоха, которую никто не может предсказать», — писал он в 1901 году. «Но прошлое — это ключ к ней, а прошлое Америки лежит в центре современной истории».[932]

Будучи ученым, Вильсон писал, что власть президента во внешней политике «очень абсолютна», и он на практике исполнил то, что проповедовал, расширив президентские полномочия даже за пределы прецедентов TR. Его увлекала задача руководства великой нацией в неспокойные времена. В начале своего президентства он с волнением писал другу о «толстой пачке депеш», с которой он сталкивался каждый день после обеда, — «многообразии проблем, которые могут возникнуть во внешних делах нации в период всеобщего беспокойства и трудностей». Он не доверял Государственному департаменту и даже презирал его, однажды пожаловавшись, что депеши, написанные там, не были написаны на «хорошем и понятном английском». Как профессор, которым он был, он исправлял их и возвращал для повторного представления. Большую часть дипломатической переписки он составлял на собственной пишущей машинке и решал некоторые важные вопросы, не советуясь ни с Госдепартаментом, ни со своим кабинетом.[933] Первые шаги Вильсона в мире дипломатии многое говорят о том, какие идеи и идеалы он привнес в свой кабинет. Его назначение Уильяма Дженнингса Брайана на пост государственного секретаря было политически оправданным в свете авторитета Великого простолюдина в Демократической партии и его решающей роли в предвыборной кампании 1912 года. Он следовал давней традиции назначать лидера партии на этот важный пост. Брайан много путешествовал, в том числе совершил кругосветное путешествие в 1906 году. По крайней мере, в этом отношении он был более квалифицирован, чем Вильсон, для формирования внешней политики США. Даже больше, чем Вильсон, Брайан верил, что христианские принципы должны лежать в основе внешней политики. Будучи давним сторонником умеренности, он привлек внимание дипломатического сообщества, отказавшись подавать алкоголь на официальных мероприятиях (российский посол утверждал, что не пробовал воду в течение многих лет и пережил одно мероприятие, только набравшись кларета перед приездом).[934] Вильсон и Брайан заключили договор с Колумбией, в котором извинялись и предлагали денежную компенсацию за роль США в панамской революции. Этот благонамеренный и поистине замечательный шаг, естественно, вызвал крики ярости со стороны «Буйного всадника» Теодора Рузвельта и достаточную оппозицию в Сенате, чтобы договор не был ратифицирован. Зато он вызвал горячие аплодисменты в Латинской Америке. В своей важной речи в Мобиле, штат Алабама, в октябре 1913 года Вильсон недвусмысленно осудил экономический империализм и дипломатию США в Латинской Америке, связав эксплуататорские интересы, ставшие жертвами других народов, с интересами банкиров и корпораций, с которыми он боролся у себя дома, и пообещав заменить эту старую «унизительную политику» новой политикой «симпатии и дружбы».[935]

Когда война охватила Европу, Вильсон и Брайан пытались реализовать идеи, давно отстаиваемые движением за мир. Согласие Брайана на службу было обусловлено свободой заключать «договоры об охлаждении». В 1913–14 годах, когда Европа, по иронии судьбы, устремилась к войне, он провел переговоры с двадцатью странами — в том числе с Великобританией и Францией — по договорам, призванным предотвратить перерастание кризисов в военные конфликты. Если дипломатия не срабатывала, страны передавали свои споры на изучение международной комиссии и воздерживались от войны до завершения её работы. Критики, как тогда, так и впоследствии, называли эти договоры бесполезными или даже хуже того, они действительно были пронизаны исключениями и оговорками. Тем не менее Брайан считал их венцом своей карьеры. Вильсон отнесся к ним более серьёзно после начала Великой войны и даже пришёл к выводу, что они могли бы её предотвратить. Брайановские договоры ознаменовали собой первый шаг Вильсона к интернационалистской внешней политике.[936]

Поиск Панамериканского пакта показывает в микрокосмосе более масштабные замыслы Вильсона и препятствия, с которыми они столкнулись за рубежом. Первоначально предложенная Брайаном в конце 1913 года, эта идея была принята президентом после начала войны в Европе. Рассматривая её как средство сохранения мира после войны, он переписал её на собственной печатной машинке. Пакт предусматривал взаимные гарантии политической независимости и территориальной целостности стран полушария «при республиканском правительстве», а также контроль правительств стран-участниц над производством и распределением оружия и боеприпасов. Позже он связал пакт с усилиями США по расширению торговли в Латинской Америке. Представленный сначала Аргентине, Бразилии и Чили, он вызвал подозрения. Чили особенно опасалась, что её согласие повлияет на продолжающийся пограничный спор с Перу. Более того, политики были встревожены огромным расширением американской торговли и опасались, что, несмотря на успокаивающие слова, Вильсон не меньше своих предшественников желает экономически доминировать в полушарии и может использовать положение, призывающее к республиканскому правлению, для навязывания американских ценностей. Возражения Чили задержали рассмотрение договора; военная интервенция США в Мексике обрекла его на провал. Договор стал основой для последующих предложений Вильсона о создании Лиги Наций.[937]

II

С самого начала Вильсон столкнулся со сложными проблемами, порожденными революцией. Эти потрясения начала XX века вспыхнули сначала в Восточной Азии и Латинской Америке. Хотя их объединяла цель — свержение устоявшихся порядков, они были столь же разнообразны, как и страны, в которых они происходили. В Китае реформаторы, вдохновленные Японией и Западом, стремились заменить монархический, феодальный строй современным национальным государством. В Мексике революционеры из среднего и низшего класса бросили вызов власти укоренившихся экономических и политических интересов и католической церкви. В каждом случае националисты стремились устранить или хотя бы ограничить власть иностранных интересов, которые подрывали суверенитет и экономическую независимость их страны.

Реакция Вильсона на эти революции показала его благие намерения и трудности их реализации. Традиционно Соединенные Штаты симпатизировали революциям, по крайней мере в принципе, но когда они становились насильственными, радикальными или угрожали интересам США, они призывали к порядку или пытались направить их в умеренное русло.[938] В случае с Китаем и Мексикой Вильсон явно симпатизировал силам революции. Он лучше, чем большинство американцев, понимал, как они выражают стремление людей к экономическому и политическому прогрессу. Даже в Центральной Америке он надеялся воспользоваться возможностью улучшить положение народов. «Этноцентрический гуманизм» Вильсона не понимал, что, стремясь управлять будущим этих народов, он ограничивает их способность самим решать свою судьбу. Его самонадеянное вмешательство не учитывало их собственную национальную гордость и устремления.[939]

После десятилетней агитации националисты-реформаторы в конце 1911 года свергли ослабевший режим Цин. Вступив в должность, Вильсон с энтузиазмом и оптимизмом отреагировал на китайскую революцию. Верный своим реформаторским инстинктам и черпая информацию в основном у миссионеров, он пришёл к выводу, что Китай «пластичен» в руках «сильных и способных западных людей». Он и Брайан считали, что Соединенные Штаты должны служить «другом и примером» в продвижении Китая к христианству и демократии. Они также согласились с тем, что туда должны быть направлены «люди с ярко выраженным христианским характером».[940] Вильсон предпринял смелые шаги, чтобы помочь Китаю. В марте 1913 года, не посоветовавшись с Государственным департаментом, он вывел Соединенные Штаты из международного консорциума банкиров, созданного Тафтом и Ноксом для предоставления займов Китаю. Будучи уверенным, что европейцы предпочитают слабый и разделенный Китай, через неделю, не посоветовавшись с ними, он признал Китайскую республику, созданную сильным человеком Юань Ши-к’аем. Открытая дверь, провозгласил он, была «дверью дружбы и взаимной выгоды… единственной дверью, в которую мы хотим войти».[941]

Жесты Вильсона ничего не изменили в суровых реалиях Китая. На ранних этапах революция не принесла существенных изменений. Массы не были вовлечены в процесс. Лидеры стремились к собственной власти, а не к построению современного государства. Реформаторы боролись друг с другом, правительство Юаня было в лучшем случае шатким. Державы стремились использовать слабость Китая для расширения своего влияния. Продолжение участия США в консорциуме могло бы помочь сдержать японские и европейские амбиции. Таким образом, выход Вильсона из консорциума с благими намерениями принёс не только пользу, но и вред. Впоследствии он отклонил просьбу Китая о предоставлении займов, ясно показав пределы американской поддержки.

Начало войны в Европе ещё сильнее обнажило границы американской доброжелательности. «Когда в ювелирном магазине случается пожар, нельзя ожидать, что соседи воздержатся от самопомощи», — откровенно признался японский дипломат.[942] Япония немедленно присоединилась к союзникам и, воспользовавшись озабоченностью Европы, вытеснила немцев из провинции Шаньдун. В начале 1915 г. Токио предъявил измученному китайскому правительству свои «Двадцать одно требование», которые в основном были направлены на узаконивание завоеваний, достигнутых за счет Германии, и расширение японского влияния в Маньчжурии и на побережье. Ещё более навязчиво Токио требовал, чтобы Китай принял японских «советников» и разделил с ними ответственность за поддержание порядка в ключевых районах.

Китайцы искали поддержки США в борьбе с Японией. Некоторые националисты считали, что Соединенные Штаты мало чем отличаются от других имперских держав; другие восхищались ими и надеялись им подражать. Другие считали их наименее грозной из держав и надеялись использовать для противодействия более агрессивным государствам. Юань нанял американца для пропаганды своего дела и использовал миссионеров и дипломатов, чтобы заручиться поддержкой Вашингтона. Работая через американского министра, он обратился к Соединенным Штатам с просьбой сдержать давление Японии.

Хотя Вильсон и его советники были глубоко обеспокоены действиями Японии, они не были склонны вмешиваться. Советник Государственного департамента Роберт Лансинг пришёл к выводу, что было бы «в высшей степени квиксично позволить вопросу о территориальной целостности Китая втянуть Соединенные Штаты в международные трудности».[943] Верный своим пацифистским принципам, Брайан придавал большее значение предотвращению войны с Японией, чем отстаиванию независимости Китая. Он дал понять, что Соединенные Штаты ничего не предпримут. Озадаченный европейской войной и смертью любимой жены Эллен, Вильсон поначалу не выразил несогласия. Однако он продолжал симпатизировать Китаю, сообщив Брайану, что «мы должны быть настолько активны, насколько позволяют обстоятельства» в отстаивании его «суверенных прав».[944] Более твёрдая позиция Вильсона в сочетании с протестами Великобритании и разногласиями в токийском правительстве заставили Японию умерить свои требования.

Вильсон продолжал принимать ограниченные меры по оказанию помощи Китаю. В 1916 году он призвал частных банкиров предоставлять кредиты как для сохранения экономических интересов США, так и для противодействия японскому влиянию. Вскоре после этого он отступил от своей позиции 1913 года, разрешив новому международному консорциуму банкиров предоставлять займы и даже согласившись помочь им взыскать долг, если китайцы объявят дефолт. Встревоженная более решительной позицией Америки, Япония летом 1917 года отправила в Вашингтон специального эмиссара. Беседы Кикудзиро Исии с Лансингом, который к тому времени был государственным секретарем, выявили серьёзные разногласия, но в итоге обе страны обошли их, согласившись с тем, что географическое положение Японии дает ей особые, но не первостепенные интересы в Китае. В секретном протоколе Соединенные Штаты снова настаивали на открытой двери. Обе страны согласились не использовать войну для получения исключительных привилегий. Позиция Вильсона показала, что он по-прежнему обеспокоен китайской революцией и японским вторжением, но дала понять обеим странам, что он не желает действовать.[945]

Ближе к дому Соединенные Штаты не испытывали подобных затруднений. В Центральной Америке и Карибском бассейне революция была устоявшейся частью политического процесса, а её цели, по крайней мере в глазах США, были связаны не столько с демократией и прогрессом, сколько с властью и добычей. Растущее экономическое и дипломатическое присутствие США ещё больше дестабилизировало и без того нестабильный регион, а открытие Панамского канала и начало войны в Европе усилили беспокойство США по поводу этого региона. Соединенные Штаты имели там жизненно важные интересы. Они также обладали силой и были готовы использовать её для сдерживания революций и сохранения гегемонии над маленькими, слабыми государствами, чей народ считали неполноценным. «Мы, несмотря на самих себя, являемся хранителями порядка, справедливости и порядочности на этом континенте», — писал доверенное лицо Вильсона в 1913 году. «Мы провиденциально, естественно и неизбежно обязаны поддерживать здесь интересы человечества».[946]

Во время предвыборной кампании и в первые дни своего президентства Вильсон осуждал долларовую дипломатию и военную интервенцию Тафта и красноречиво говорил об отношении к латиноамериканским странам «на условиях равенства и чести».[947] Он и Брайан искренне надеялись привести эти народы — «наших политических детей», как называл их Брайан, — к демократии и свободе. Они стремились понять их интересы, даже если они противоречили интересам Соединенных Штатов. Как бы они это ни преподносили, в итоге эти два человека вели себя так же, как их предшественники. Вильсон считал «предосудительным» позволять иностранным государствам устанавливать финансовый контроль над «этими слабыми и несчастными республиками». Однако он одобрил форму долларовой дипломатии для контроля над их финансами.[948] Он и Брайан смотрели на них с тем же патернализмом, с которым они относились к афроамериканцам у себя дома. Они предполагали, что помощь США будет принята с радостью. Когда этого не происходило, они прибегали к дипломатическому давлению и военной силе.[949]

Центральная Америка и Карибский бассейн около 1917 г.

Результатом стал период военного интервенционизма, превышающий по масштабам период правления Рузвельта и Тафта. За два срока своего правления администрация один раз отправляла войска на Кубу, дважды — в Панаму и пять раз — в Гондурас. Вильсон и Брайан добавили Никарагуа к и без того длинному списку протекторатов. Несмотря на свои антиимпериалистические взгляды, Брайан стремился положить конец длительному периоду нестабильности в этой стране с помощью договора, подобного поправке Платта, которая давала бы Соединенным Штатам право на вмешательство. Когда Сенат отклонил это положение, администрация провела переговоры о заключении договора, предоставляющего Соединенным Штатам исключительные права на прокладку канала в Никарагуа, что стало упреждающим шагом, лишив Никарагуа жизненно важного рычага переговоров и обеспечив таможенное управление по типу доминиканского, что облегчило экономический контроль США и низвело Никарагуа до статуса протектората.[950]

Благодаря своему положению на берегу Ветреного прохода остров Испаньола считался особенно важным. Долларовый дипломат Джейкоб Холландер в 1914 году хвастался, что американский протекторат совершил в Доминиканской Республике «не что иное, как революцию… в искусстве мира, промышленности и цивилизации».[951] Но это не привело к стабильности. Попытки Соединенных Штатов в 1913 году навести порядок путем проведения выборов под наблюдением, так называемый «план Вильсона», спровоцировали угрозу новой революции и гражданской войны. Доминиканцы проигнорировали последующий приказ Брайана о моратории на революцию. В 1915 году Вильсон отдал приказ о военной интервенции, а в следующем году — о полномасштабной военной оккупации.[952] Администрация также направила войска в соседнее Гаити. Отчасти по собственному выбору Соединенные Штаты традиционно не имели большого влияния на Гаити, хотя и стремились заполучить Моле-Сент-Николас, один из лучших портов Карибского бассейна. Исторически сложилось так, что на чернокожую республику больше всего влияла Франция; после начала века немецкие купцы и банкиры получили все большую власть над её экономикой. Вильсон считал растущее европейское влияние «зловещим». Официальные лица Соединенных Штатов придавали большее значение слухам о создании Германией угольной станции на молу и ещё более странному сообщению — после начала Первой мировой войны — о совместном франко-германском таможенном контроле. Брайан отложил в сторону свои антиимпериалистические взгляды, чтобы попытаться вывести мол «с рынка» путем упреждающей покупки. Впоследствии он попытался пресечь любую европейскую инициативу, навязав Гаити таможенное соглашение доминиканского типа. Гаити демонстративно сопротивлялось предложениям США, но особенно жестокая революция, в ходе которой правительство расправилось с 167 гражданами, а президент был убит, и его расчлененное тело протащили по улицам, дала достаточно оснований для вмешательства США. В июле 1915 года, якобы в качестве стратегической меры и для восстановления порядка, Соединенные Штаты подвергли Гаити военной оккупации. Вильсон признал, что действия США в этой «маленькой сумрачной республике» были «высокопарными», но он настаивал на том, что в «беспрецедентных» обстоятельствах «необходимость осуществления контроля там является немедленной, срочной, императивной». Он надеялся, что лучшие элементы страны поймут, что Соединенные Штаты находятся там, чтобы помогать, а не подчинять себе народ.[953]

Какими бы ни были намерения Вильсона, военная оккупация Испаньолы — это серьёзное пятно в послужном списке США. Соединенные Штаты под дулом пистолета навязали стабильность, к которой так отчаянно стремились, но ценой огромных потерь для местных народов и собственных идеалов. В Доминиканской Республике американские морские пехотинцы вели неприятную пятилетнюю войну против упрямых партизан в восточной части страны, часто применяя жестокие методы против тех, кого они презрительно называли «шпигами». Используя модели, разработанные в Пуэрто-Рико и на Филиппинах, американские проконсулы проводили технократические прогрессивные реформы, строили дороги, развивали программы здравоохранения и санитарии. От этих реформ выиграли в основном представители элиты и иностранцы. В результате мало что изменилось, и когда в 1924 году морская пехота ушла, жизнь быстро вернулась в нормальное русло. Американцы завещали доминиканцам живой интерес к бейсболу. Доминирующее присутствие чужаков, уверенных в своём превосходстве, также породило зарождающееся чувство доминиканского национализма. Возможно, главным результатом оккупации, непреднамеренным следствием, стало то, что Национальная гвардия, созданная для поддержания порядка, стала средством, с помощью которого Рафаэль Трухильо поддерживал жестокую диктатуру в течение тридцати одного года.[954]

На Гаити морские пехотинцы также столкнулись с упорным сопротивлением, что не позволило Вильсону вывести их оттуда в 1919 году, когда у него возникло такое желание. Соединенные Штаты систематически устраняли немецкие экономические интересы и установили ещё более жесткий контроль над финансами и таможней Гаити, чем над Доминиканской Республикой. Однако привлечь значительный инвестиционный капитал не удалось, и страна оставалась в нищете. В стране не было и намека на демократию: министра военно-морского флота Джозефуса Дэниелса в шутку называли «Джозефус — первый король Гаити». Американский финансовый советник использовал угрозу невыплаты зарплаты гаитянским чиновникам, чтобы получить право вето на принятие законов. Расизм оккупационных сил был ещё более острым там, где население стереотипизировалось как афроамериканцы — «такие же счастливые, праздные, безответственные люди, которых мы знаем», как выразился полковник морской пехоты. Официальные лица Соединенных Штатов навязывали сегрегацию в стиле Джима Кроу, уже существовавшую на американском Юге. Они пропагандировали систему образования по типу Таскеги, в которой упор делался на техническое образование и ручной труд. После ухода морских пехотинцев, как и в Доминиканской Республике, дороги (построенные с помощью принудительного труда) пришли в упадок, а программы общественного здравоохранения зачахли. Вопиющий расизм оккупационных войск подтолкнул местную элиту в поисках своей идентичности обратиться к своим африканским корням.[955]

Проблемы Вильсона в Центральной Америке меркли по сравнению с задачами, которые ставила перед ним Мексика. Мексиканская революция, ставшая самым глубоким социальным движением в истории Латинской Америки, была чрезвычайно сложной: восстание средних и низших классов против глубоко укоренившегося старого порядка и иностранцев, доминировавших в экономике страны, за которым последовала продолжительная гражданская война. Пройдет шесть лет, прежде чем ситуация стабилизируется. Продолжающаяся борьба создавала большие трудности для Вильсона. Его вмешательство из лучших побуждений, хотя и ошибочное, привело к двум военным интервенциям за три года и едва не вызвало ненужную и, возможно, катастрофическую войну. Лучшее, что можно сказать, — это то, что он держал интервенции под жестким контролем и узнал из своих мексиканских злоключений о пределах привлекательности Америки для других стран и её силах добиться перемен в них.

В течение тридцати одного года Порфирио Диас держал открытыми двери для иностранных инвесторов. Благодаря его гостеприимной политике чужаки стали владельцами трех четвертей всех корпораций и огромных участков земли — только газетный магнат Уильям Рэндольф Херст владел примерно семью миллионами гектаров на севере Мексики. Банкиры Соединенных Штатов владели мексиканскими облигациями. Британские и американские корпорации контролировали 90 процентов минеральных богатств Мексики, все её железные дороги и доминировали в нефтяной промышленности. Диас надеялся способствовать модернизации и экономическому развитию, но прогресс дался ему огромной ценой. Централизация политического контроля в ущерб местной автономии вызвала массовые беспорядки, особенно в северных провинциях, спровоцировав рост гнева против режима и его иностранных сторонников. Иностранцы использовали мексиканские земли для выращивания товарных культур на экспорт, разрушая традиционную экономику и деревенскую культуру и оставляя многих крестьян без земли. Мексиканские критики предупреждали о «мирном вторжении». Политика Диаса, по их мнению, превратила их страну в «мать для иностранцев и мачеху для своих собственных детей».[956] Экономика Мексики находилась во власти внешних сил, а крупный экономический спад в США помог спровоцировать революцию. В 1910 году средний и низший классы под руководством Франсиско Мадеро восстали против режима. В мае 1911 года они свергли Диаса.

За этим быстро последовали контрреволюции. Мадеро ввел парламентскую демократию, но сохранил статус-кво в экономике, разочаровав многих своих сторонников. Сторонники Диаса замышляли вернуть себе власть. В последние годы своего правления Диас уравновешивал растущую власть США в Мексике, поощряя экономическое и политическое влияние Европы и особенно Великобритании. Когда Мадеро продолжил эту политику, американские бизнесмены, поначалу приветствовавшие революцию, ополчились против него. Активную поддержку им оказал посол Генри Лейн Вильсон, консервативный карьерный дипломат, дружественный американским деловым интересам и скептически настроенный по отношению к революции. Изрядно выпивший, в чем-то распущенный, вмешивающийся в дела в худших традициях Джоэла Пойнсетта и Энтони Батлера, Уилсон стремился подорвать официальную поддержку Мадеро и сочувствовал заговорам с целью избавиться от него. В феврале 1913 года генерал Викториана Уэрта сверг правительство и жестоко убил Мадеро и его вице-президента. По халатности и равнодушию посол Вильсон нес определенную ответственность за этот ужасный исход. Труп Мадеро едва успели положить в могилу, как его сторонники начали гражданскую войну против Уэрты.[957]

В одном из своих первых дипломатических начинаний президент Вильсон установил новый субъективный стандарт признания революционных правительств. В ответ на Французскую революцию Томас Джефферсон создал прецедент признания любого правительства, сформированного по воле нации. Соединенные Штаты традиционно признавали правительства, основываясь лишь на том, обладают ли они властью и выполняют ли свои международные обязательства. В случае с Мексикой Вильсон ввел моральный и политический критерий. Уэрта действительно был отвратительным персонажем, грубым, коррумпированным, жестоким, «обезьяноподобным человеком», который «можно сказать, почти питается алкоголем», — сообщал доверенное лицо президента.[958] Вильсон был потрясен убийством Мадеро и возмущенно поклялся, что не «признает правительство мясников». Он также подозревал Уэрту в связях с американскими и особенно иностранными бизнесменами. Учитывая важность Панамского канала, сказал он британскому послу, для стран Центральной Америки было жизненно необходимо иметь «довольно приличных правителей». Он «хотел преподать этим странам урок, настояв на смещении Уэрты».[959] Он надеялся, по его собственным претенциозным и часто цитируемым словам, научить соседей США «избирать хороших людей». Осознавая, что признание может сломить оппозицию, он удержался от него в надежде привести к власти более респектабельное правительство. Тем самым он создал ещё один инструмент влияния на внутреннюю политику латиноамериканских стран.[960]

Вильсон также направил в Мексику двух доверенных личных эмиссаров, чтобы они добились смены правительства. Ни один из них не справился с поставленной задачей. Уильям Байярд Хейл был журналистом и близким другом; Джон Линд — политиком из Миннесоты. Ни один из них не говорил по-испански и ничего не знал о Мексике; Линд действительно считал мексиканцев «скорее детьми, чем людьми» и утверждал, что у них «нет никаких стандартов в политике».[961] Их миссия — консультировать Мексику «для её же блага», по покровительственному выражению Вильсона, — была просто дурацкой. Они должны были убедить Уэрту провести выборы, на которых он не будет баллотироваться, а все стороны подчинятся их результатам. Президент уполномочил Линда пригрозить кнутом военного вмешательства и поманить пряником кредитов тех мексиканских лидеров, которые пойдут на это.

Предсказуемо, уловка провалилась. Хитрый Уэрта уклонялся, притворялся и парировал. Сначала он категорически отверг предложения, которые считал «едва ли допустимыми даже в мирном договоре после победы», а затем, похоже, смирился, пообещав отказаться от президентства и провести выборы в конце октября.[962] Однако после серии военных поражений он арестовал большинство членов конгресса и в результате государственного переворота установил диктатуру. Оппозиция Уэрты отреагировала на вмешательство США не более позитивно. Конституционалистский «первый вождь» Венустиано Карранса выразил негодование по поводу вмешательства Вильсона и гневно заявил, что не будет участвовать в выборах под эгидой США.

Признав, что «тайком восхищается» «несгибаемой, непреклонной решимостью» Уэрты, Уилсон усилил давление.[963] Он возлагал вину за неуступчивость Уэрты на британцев и сочетал строгие публичные предупреждения с успокаивающими частными объяснениями политики США. Он всерьез рассматривал возможность блокады и объявления войны, снова заявив, что его «долг — заставить Уэрту уйти в отставку, мирным путем, если это возможно, но насильно, если это необходимо».[964] В конечном итоге он довольствовался мерами, не требующими войны, предупредив европейцев держаться подальше, отправив эскадру военных кораблей к восточному побережью Мексики и отменив эмбарго на поставки оружия, чтобы помочь Каррансе в военном отношении.

Если Вильсон искал предлог для военного вмешательства, он получил его в Тампико в апреле 1914 года, когда местные власти по ошибке арестовали и ненадолго задержали группу американских моряков, сошедших на берег за провизией. Чиновники быстро отпустили пленников и выразили сожаление, но прибывший на место происшествия адмирал США потребовал официальных извинений и салюта из двадцати одного орудия. Инцидент в стиле Гилберта и Салливана перерос в полномасштабный кризис. Несомненно, стремясь получить дипломатические рычаги, Вильсон полностью поддержал своего адмирала. Уэрта поначалу отверг требования США. Почувствовав возможность для корыстного озорства, он ловко предложил одновременный салют, а затем и взаимный. Вильсон отклонил оба предложения; Уэрта отверг «безусловные требования» Америки.[965]

Воспользовавшись тем, что он назвал «психологическим моментом», Вильсон отдал приказ о военной интервенции в Веракрусе, чтобы продвинуть свою более широкую цель — избавиться от Уэрты.[966] Он объяснил свои действия защитой национальной чести. Он легко добился разрешения Конгресса на использование вооруженных сил, хотя некоторые горячие головы, включая его будущего врага, сенатора-республиканца Генри Кэбота Лоджа из Массачусетса, предпочитали тотальную войну, военную оккупацию Мексики и даже протекторат. Чтобы продемонстрировать свои добрые намерения, президент привлек ветеранов филиппинского государственного строительства, которые должны были продемонстрировать мексиканцам и другим участникам американской оккупации ценности прогрессивного правительства. «Если бы Мексика понимала, что наши мотивы бескорыстны, — утверждал полковник Хаус, — она не стала бы возражать против того, чтобы мы помогли наладить её неуправляемое хозяйство».[967]

Конечно, это было очень большое «если». По крайней мере, в краткосрочной перспективе интервенция провалилась по всем пунктам. Вместо того чтобы приветствовать североамериканцев как освободителей, мексиканцы самых разных политических убеждений сплотились под знаменем национализма. В Веракрусе гражданские лица, заключенные, быстро освобожденные из тюрем, и солдаты, действовавшие самостоятельно, оказали ожесточенное сопротивление вторжению. На покорение города ушло два дня. Было убито более двухсот мексиканцев и девятнадцать американцев. По всей Мексике газеты кричали: «Месть! Месть! Месть! Месть!» против «свиней из Янкиландии». В нескольких городах разъяренные толпы напали на американские консульства. Даже Карранса потребовал вывода войск США.[968]

Американские войска взяли город под свой контроль в начале мая, оставались в нём в течение семи месяцев и совершили множество добрых дел — с эфемерными результатами. Военное правительство проводило прогрессивные реформы, чтобы «ежедневным примером» показать мексиканцам, что Соединенные Штаты пришли «не завоевывать их, а помочь восстановить мир и порядок». Оккупационные войска строили дороги и дренажные канавы, обеспечивали электрическое освещение улиц и общественных зданий, открывали школы, пресекали преступность среди молодёжи, азартные игры и проституцию, сделали сбор налогов и таможенных платежей более справедливым, эффективным и выгодным для правительства, а также разработали программы санитарии и здравоохранения, чтобы превратить красивый, но грязный город в «самый чистый город в Республике Мексика». Как и в Доминиканской Республике и на Гаити, через несколько недель после ухода морских пехотинцев трудно было сказать, что в Веракрусе побывали американцы.[969]

Интервенция лишь косвенно способствовала смещению Уэрты. Поначалу диктатор использовал присутствие США для мобилизации поддержки националистов. Потрясенный сопротивлением мексиканцев, опечаленный гибелью людей и все больше опасаясь мексиканской трясины, Вильсон в качестве жеста спасения лица принял в июле предложение Аргентины, Бразилии и Чили о посредничестве. В то время как представители Вильсона и Уэрты быстро зашли в тупик на сюрреалистических и безрезультатных переговорах в Ниагарском водопаде, штат Нью-Йорк, гражданская война усилилась. Теперь, имея возможность получать оружие, силы Каррансы неуклонно укрепляли свои позиции и в середине 1914 года вынудили Уэрту капитулировать. Уязвленный этим опытом, Вильсон признался своему военному министру, что «не существует никаких мыслимых обстоятельств, при которых мы могли бы направлять силой или угрозой силы внутренние процессы революции, столь глубокой, как та, что произошла во Франции».[970] В ноябре 1914 года, когда Карранса прочно укрепился у власти, президент вывел оккупационные войска.

Затем последовал год относительного затишья. В самой Мексике продолжалась гражданская война, соперничающие группировки под руководством популистских лидеров Эмилиано Сапаты на юге и Франсиско «Панчо» Вильи на севере бросали вызов хрупкому правительству Каррансы. Чтобы навести порядок и, возможно, создать правительство, на которое он мог бы влиять, Вильсон попытался выступить посредником между враждующими группировками, пригрозив, по крайней мере завуалированно, военным вмешательством в случае отказа. Карранса и Сапата категорически отвергли это предложение. Состояние Вилья явно ухудшалось, и он оказался восприимчив, начав короткий и роковой флирт с Соединенными Штатами. Однако Карранса продолжал набирать обороты в военном отношении. Все более озабоченный европейской войной, только что переживший первый кризис с немецкими катерами и опасавшийся растущих немецких интриг в Мексике, Вильсон сделал резкий шаг вперёд. Даже, хотя он считал Каррансу «дураком» и так и не установил с ним тех патерналистских отношений, к которым стремился, он неохотно признал правительство первого вождя. Он даже разрешил войскам Каррансы пересечь территорию США, чтобы напасть на виллистов.[971] Вилья быстро откликнулся. К концу 1915 года он казался среди различных мексиканских лидеров наиболее податливым к влиянию США. Издольщик и скотокрад, прежде чем стать повстанцем, этот колоритный лидер представлял собой странную смесь мятежника и каудильо.[972] Поначалу Вильсон и другие американцы считали его преданным социальным реформатором, своего рода Робин Гудом, но он стремился получить оружие и деньги, проявляя сдержанность по отношению к американским интересам в контролируемых им районах. Он даже отказался протестовать против оккупации Веракруса. Однако по мере ухудшения своего военного и финансового положения он начал облагать американские компании более высокими налогами. Несколько крупных военных поражений в конце 1915 года и кажущееся предательство Вильсона заставили его заподозрить — ошибочно — что Карранса заключил с Вильсоном гнусную сделку, чтобы остаться у власти в обмен на превращение Мексики в американский протекторат.[973] Обнародовав «продажу нашей страны предателем Каррансой» и заявив, что мексиканцы стали «вассалами профессора-евангелиста», Вилья нанес ответный удар.[974] Он начал конфисковывать американскую собственность, в том числе ранчо Херста. В январе 1916 года его войска остановили поезд на севере Мексики и казнили семнадцать американских инженеров. Ещё более дерзко он решил напасть на американцев «в их собственном логове», чтобы дать им понять, сообщил он Сапате, что Мексика — это «могила для тронов, корон и предателей».[975] 9 марта 1916 года под крики «Вива Вилья» и «Вива Мексика» пятьсот его солдат атаковали пограничный город Колумбус, штат Нью-Мексико. После шестичасового боя, в котором погибли семнадцать американцев и сто мексиканцев, они были отброшены назад войсками армии США. Вилья надеялся поставить Каррансу в затруднительное положение. Если бы первый вождь позволил американцам нанести ответный удар, вторгнувшись в Мексику, он был бы разоблачен как прихлебатель США. С другой стороны, конфликт между Каррансой и Соединенными Штатами мог позволить Вилье, защищая независимость своей страны, продвинуть собственные политические амбиции.[976]

У Вильсона не было другого выбора, кроме как принять жесткие меры. Возможно, он опасался, что действия Виллы вызовут эффект домино по всей Центральной Америке в период нарастания международной напряженности. В Соединенных Штатах все громче звучали голоса тех, кто требовал тотальной интервенции с 1914 года, включая нефтяников, Херста и римских католических лидеров. Это первое нападение на американскую землю с 1814 года вызвало гневные крики о мести, которые приобрели ещё большее значение в год выборов. Возможно, Вильсон также рассматривал решительный ответ на набег Виллы как средство продвижения своих планов по разумной военной готовности и укрепления своих позиций в отношениях с европейскими воюющими сторонами. Он быстро собрал «карательную экспедицию» численностью более 5800 человек (в конечном итоге она была увеличена до более чем 10 000) под командованием генерала Джона Дж. Першинга, чтобы вторгнуться в Мексику, захватить Вилью и уничтожить его силы. Войска США пересекли границу 15 марта.[977]

Эта экспедиция поставила двух близких, но далёких соседей на грань нежелательной и потенциально катастрофической войны. В итоге войска Першинга продвинулись на 350 миль вглубь Мексики. Даже с таким современным оборудованием, как разведывательные самолеты и мотоциклы Harley-Davidson, они так и не увидели неуловимого Вилью и не вступили с его войсками в бой. Жалуясь на то, что он ищет «иголку в стоге сена», расстроенный Першинг призвал оккупировать часть или всю Мексику. В то же время армия Виллы, численность которой теперь оценивалась более чем в десять тысяч человек, использовала партизанскую тактику «бей и беги» для преследования американских войск и захвата северных мексиканских городов. Однажды Вилья вновь вторгся на территорию США, нанеся удар по техасскому городу Глен-Спрингс.[978]

Хотя Вильсон обещал «скрупулезное уважение» к суверенитету Мексики, по мере продвижения Першинга на юг напряженность в отношениях с правительством Каррансы неизбежно возрастала. Сначала мексиканские и американские войска столкнулись в Паррале. 20 июня американский патруль вступил в бой с мексиканскими войсками у Карризаля. Американцы сначала расценили этот инцидент как неспровоцированное нападение и потребовали войны. В ответ Вильсон подготовил послание Конгрессу с просьбой разрешить оккупировать всю Мексику. Втянутый в очередной опасный кризис с Германией, он также мобилизовал Национальную гвардию и направил тридцать тысяч солдат к мексиканской границе, что стало крупнейшим развертыванием вооруженных сил США со времен Гражданской войны.

В конечном итоге возобладало здравомыслие. Мирные организации в США, включая Женскую партию мира, призывали Вильсона к сдержанности, и когда они обнародовали доказательства того, что американцы первыми открыли огонь по Карризалю, он заколебался. Освобождение Каррансой американских пленных помогло ослабить напряженность. Вильсон признавал, что ему стыдно за первый конфликт Америки с Мексикой в 1846 году, и он не хотел новой «хищнической войны». Он подозревал, что для «умиротворения» Мексики потребуется более пятисот тысяч солдат. Он не хотел, чтобы одна рука была связана за спиной, когда война с Германией казалась возможной, если не сказать вероятной.[979] «Моё сердце за мир», — сказал он активистке Джейн Аддамс. В своей речи 30 июня 1916 года он красноречиво спросил: «Считаете ли вы, что любой акт насилия со стороны такой могущественной нации, как эта, против слабого и растерянного соседа отразится в анналах Соединенных Штатов?» Аудитория гулко ответила «Нет!».[980] После шести месяцев мучительных переговоров с Мексикой карательная экспедиция отступила в январе 1917 года, как раз в тот момент, когда Германия объявила о возобновлении войны с подлодками.

Твёрдая, но взвешенная реакция Вильсона помогла провести через Конгресс закон о военной готовности в 1916 году, укрепила его позиции в отношениях с Германией во время очередного кризиса с U-boat и способствовала его переизбранию в ноябре. Мобилизация Национальной гвардии и подготовка армии способствовали подготовке США к войне в следующем году.[981] С другой стороны, неудачная попытка захватить Вилью оставила в Мексике глубокий осадок неприязни. Ещё недавно считавшийся неудачником, неуловимый повстанец вошёл в пантеон национальных героев как «человек, который напал на Соединенные Штаты и остался безнаказанным».[982] Карранса сблизился с Германией, побуждая Берлин изучить возможность создания антиамериканского альянса с Мексикой.

Мексиканская политика Вильсона подвергалась жесткой и справедливой критике. Больше, чем большинство американцев, он признавал законность и понимал динамику мексиканской революции. Он глубоко сочувствовал «погруженным в воду восьмидесяти пяти процентам народа… которые борются за свободу».[983] Временами он, казалось, понимал ограниченность военной мощи США в переделке Мексики по своему образу и подобию и необходимость того, чтобы мексиканцы сами решали свои проблемы. Но он не мог полностью избавиться от своей убежденности в том, что американский путь — правильный и он может помочь Мексике найти его. Он так и не смог до конца понять, что те мексиканцы, которые разделяли его цели, сочтут неприемлемыми даже скромные усилия США повлиять на их революцию. Несмотря на благие намерения Вильсона, его действия часто были контрпродуктивными. Он избежал более серьёзной катастрофы главным образом потому, что в 1914 и в 1916 годах не поддался на требования оккупации, даже установления протектората, и отказался затягивать бесплодные интервенции.[984]

III

Если Мексика, по признанию Вильсона, была занозой в его боку, то Великая война оказалась гораздо сильнее, заняв доминирующее положение в его президентстве и в конечном итоге уничтожив его, политически и даже физически. На первый взгляд, летом 1914 года Европа выглядела мирной. На самом деле столетие относительной гармонии должно было закончиться. В течение многих лет великие державы чувствовали растущую угрозу друг другу, их страхи и подозрения проявлялись в сложной и жесткой системе союзов, гонке вооружений, направленной на обеспечение безопасности за счет военного и военно-морского превосходства, и военных планах, рассчитанных на скорейшее получение преимущества. Нестабильная внутриполитическая обстановка в Германии и России расчистила путь к войне. Когда в июне сербский националист убил в Сараево австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену Софи, то, что могло бы остаться изолированным инцидентом, переросло в войну. Задетая честь Австро-Венгрии заручилась поддержкой Германии и вознамерилась наказать Сербию. Россия ответила мобилизацией, поддержав своего сербского союзника, — действие, призванное сдержать Германию, вместо этого спровоцировало объявление войны. Британия присоединилась к союзнице России Франции в войне против Германии. Ни одна из великих держав не заявляла, что хочет войны, но их действия привели к такому результату. Ожидая короткого и решительного конфликта, европейцы отреагировали на него с облегчением и даже с ликованием. Молодые люди маршировали под ликующие толпы, не представляя, какие ужасы их ждут.[985]

Конфликт, начавшийся в августе 1914 года, превзошел все ожидания. Технологический прогресс в области артиллерии и пулеметов, а также система союзов, которая побуждала страны, столкнувшиеся с поражением, держаться в ожидании внешней поддержки, гарантировали, что война не будет короткой и решающей. Промышленная революция и способность современного национального государства мобилизовать огромные человеческие и материальные ресурсы привели к беспрецедентным разрушениям и затратам. Нанося быстрые удары, Германия подошла к Парижу на расстояние тридцати миль, воскресив в памяти воспоминания о своей легкой победе в 1870–71 годах. На этот раз французские линии устояли. Контрнаступление союзников отбросило немцев к восточной границе Франции, где они окопались в сильно укрепленных траншеях. К ноябрю 1914 года противоборствующие армии столкнулись друг с другом на фронте протяженностью 475 миль от Северного моря до швейцарской границы. Воюющие стороны уже понесли ошеломляющие потери — только погибших в боях французов было более трехсот тысяч, а потери убитыми, ранеными и пропавшими без вести превысили девятьсот тысяч. Несмотря на огромные потери с обеих сторон, линии фронта существенно не продвинулись до марта 1917 года. Эти первые месяцы разрушили любые иллюзии о быстром конце и познакомили с мрачными реалиями современного боя.[986]

Настроенные более чем на столетнее невмешательство в европейские распри, американцы были потрясены августовскими пушками. Начало войны «обрушилось на большинство из нас как молния с ясного неба», — писал один вдумчивый комментатор. Они также выразили облегчение, что находятся вдали от конфликта. «Снова и снова я благодарю Бога за Атлантический океан», — воскликнул посол США в Великобритании.[987] Американцы не были лишены своих предрассудков. Более трети граждан страны были иностранцами или имели одного из родителей, родившегося за границей. Большинство, включая большую часть элиты, поддерживали союзников из-за культурных связей и веры в то, что Великобритания и Франция отстаивают правильные принципы. С другой стороны, американцы немецкого происхождения, естественно, поддерживали Центральные державы, как и американцы ирландского происхождения, которые презирали Британию, и американцы еврейского и скандинавского происхождения, которые ненавидели Россию. «Мы должны быть нейтральными, — заметил Вильсон в 1914 году, — поскольку в противном случае наше смешанное население будет воевать друг с другом».[988]

Какими бы ни были их предпочтения, подавляющее большинство американцев не видело прямой заинтересованности в борьбе и приветствовало заявление Вильсона о том, что их страна должна быть «нейтральной как на деле, так и по названию… беспристрастной как в мыслях, так и в действиях». Действительно, с точки зрения давней традиции страны не участвовать в европейских войнах, кажущейся отдаленности конфликта и преимуществ торговли с обеими сторонами, нейтралитет казался очевидным курсом. Президент даже написал краткое послание для демонстрации в кинотеатрах, призывающее зрителей «в интересах нейтралитета» не выражать одобрения или неодобрения, когда на экране появляются военные сцены. С самого начала Вильсон также видел в войне Богом данную возможность для лидерства США в установлении нового мирового порядка. «У Провидения есть более глубокие планы, чем мы могли бы заложить сами», — писал он Хаусу в августе 1914 года.[989]

Будучи нейтральной страной, Соединенные Штаты могли оказывать помощь пострадавшим от войны районам, и их население щедро откликнулось на эту помощь. Американский Красный Крест отправил нуждающемуся гражданскому населению вещи на сумму 1,5 миллиона долларов; его госпитальные подразделения ухаживали за ранеными.[990] Бельгийская помощь стала одним из величайших гуманитарных успехов войны. Возглавляемая горным инженером и гуманистом Гербертом Гувером, программа нашла изобретательные способы обойти немецкую оккупацию и британскую блокаду, чтобы спасти жителей Бельгии. Комиссию Гувера по оказанию помощи Бельгии, которую с восхищением называли «пиратским государством, организованным для благотворительности», имела свой собственный флаг и заключала сделки с воюющими сторонами, чтобы облегчить свою работу. Она собирала средства от граждан и правительств по всему миру, 6 миллионов долларов от американцев наличными и более 28 миллионов долларов в натуральной форме. Комиссия закупала продовольствие во многих странах, организовывала его доставку и, с помощью сорока тысяч бельгийских добровольцев, занималась его распределением. Она потратила почти 1 миллиард долларов, кормила более девяти миллионов человек в день и не дала нации умереть с голоду. Известный как «Наполеон милосердия» за свои организаторские и лидерские способности, Гувер стал международной знаменитостью.[991] Реализация политики нейтралитета представляла собой гораздо более сложную задачу. Столетием ранее гораздо более слабым Соединенным Штатам было очень трудно оставаться в стороне от наполеоновских войн. Становление Америки как крупной державы сделало эту задачу ещё более проблематичной. Эмоциональные и культурные связи с воюющими сторонами ограничивали беспристрастность мышления. Вильсон и большинство его высших советников, за исключением Брайана, выступали за союзников. Скрытая военная мощь Соединенных Штатов делала их возможным решающим фактором в конфликте. Но самое главное — тесные экономические связи с Европой и особенно с союзниками серьёзно ограничивали их возможности оставаться в стороне. На момент начала войны экспорт в Европу составлял 900 миллионов долларов и обеспечивал ежегодный долг европейским кредиторам. Некоторые американцы считали, что военные заказы открывают путь к дальнейшему расширению внешней торговли. По крайней мере, поддержание существующего уровня было важнейшим национальным интересом. То, что это может быть несовместимо со строгим нейтралитетом, не было очевидно в начале войны. Это станет одной из главных дилемм американской реакции.

В действительности торговля была настолько важна для Европы и самих Соединенных Штатов, что любые действия американцев оказывали существенное влияние на ход войны и внутреннюю экономику. Попытки торговать с одной из воюющих сторон могли спровоцировать репрессии со стороны другой; торговля с обеими, как во времена Джефферсона и Мэдисона, могла привести к ответным мерам со стороны каждой из них. Готовность отказаться от торговли с Европой могла бы обеспечить нейтралитет США, но это также повлекло бы за собой неприемлемые жертвы для нации, все ещё переживающей экономический спад. Соединенные Штаты не могли остаться незатронутыми, равно как и сохранить абсолютный, беспристрастный нейтралитет.

Несмотря на юридическую и техническую правильность, политика нейтралитета Вильсона благоприятствовала союзникам. Стремясь утвердить «истинный дух» нейтралитета, Брайан, пока президент отсутствовал в Вашингтоне, оплакивая смерть жены, ввел запрет на предоставление займов воюющим сторонам на том основании, что деньги — худший вид контрабанды. Последствия быстро стали очевидны. Союзники отчаянно нуждались в закупках в Соединенных Штатах, и вскоре у них закончились деньги. Строгий нейтралитет Брайана ставил под угрозу дело союзников и американскую торговлю. Проведя резкое различие между государственными займами, с помощью которых граждане США финансировали бы войну за счет своих сбережений, и кредитами, которые позволили бы союзникам закупать товары и избежать «неуклюжего и непрактичного метода наличных платежей», Вильсон изменил постановление в октябре 1914 года.[992] В течение следующих шести месяцев американские банкиры предоставили союзникам кредиты на сумму 80 миллионов долларов. Через год президент полностью отменил запрет на займы. Вильсон справедливо утверждал, что займы воюющим сторонам никогда не считались нарушением нейтралитета. В результате, откровенно признал Хаус весной 1915 года, Соединенные Штаты оказались «более или менее привязаны» к успехам союзников.[993]

Гораздо сложнее объяснить тот факт, что Вильсон также согласился на блокаду Британией Северной Европы. Используя морскую мощь в соответствии со своими прославленными военно-морскими традициями, Британия стремилась экономически задушить врага, пытаясь не допустить нейтральное судоходство в порты Северной Европы и угрожая конфисковать контрабандные товары. Британские чиновники использовали прецеденты, созданные Союзом в Гражданской войне. Чувствительные к истории, они также применяли блокаду таким образом, чтобы свести к минимуму трения с Соединенными Штатами. В явном контрасте с Джефферсоном и Мэдисоном Вильсон дал согласие — «поразительная уступка» нейтральных прав, по словам сочувствующего биографа.[994] Возможно, его позиция отражала его просоюзнические симпатии. Более вероятно, что он считал, что, отчасти из-за британской блокады, торговля США с Германией была недостаточно важной, чтобы поднимать из-за неё шум. Его молчаливое согласие отражало прагматичную реакцию на ситуацию, которую, как он понимал, Соединенные Штаты не могли изменить. Будучи сам историком, в начале войны он, по-видимому, опасался вступить в конфликт с Англией из-за прав нейтралитета, как его коллега по «Принстону» Джеймс Мэдисон за столетие до этого.[995] Он беспокоился, что втягивание в войну может поставить под угрозу его роль потенциального миротворца. В марте 1915 года он сообщил Брайану, что спорить с Британией по поводу блокады было бы «пустой тратой времени». Соединенные Штаты должны просто отстаивать свою позицию в отношении нейтральных прав и «дружеским языком» сообщить Лондону, что он будет нести ответственность за их нарушение.[996] Согласие на блокаду сближало Соединенные Штаты с союзниками. Оно также поощряло британские нарушения нейтральных прав США, что привело к серьёзным проблемам в 1916 году.

В отличие от него, Вильсон занял твёрдую позицию в борьбе с U-boat, ответом Германии на британскую блокаду. В феврале 1915 года Берлин начал кампанию подводных лодок вокруг Британских островов и предупредил, что может пострадать нейтральное судоходство. Вильсон ответил твёрдо, но неопределенно, призвав немцев к «строгой ответственности» за любой ущерб, нанесенный американцам. Намек на будущие кризисы появился в марте 1915 года, когда гражданин США погиб при потоплении британского грузового судна «Фалаба» — инцидент, который Вильсон в частном порядке осудил как «неоспоримое нарушение справедливых норм международного права в отношении невооруженных судов на море».[997]

7 мая 1915 года подводная лодка, затаившаяся у южного побережья Ирландии, за восемнадцать минут отправила на дно британский лайнер класса люкс «Лузитания», унеся жизни двенадцати сотен гражданских лиц, девяносто четыре из которых были детьми (включая тридцать пять младенцев), от ран, переохлаждения и утопления. Тела жертв всплывали на побережье Ирландии в течение нескольких недель. Погибли сто двадцать восемь граждан США. Потопление «Лузитании» оказало огромное влияние на Соединенные Штаты, став одним из тех знаковых моментов, о которых люди потом вспоминают, где они были и что делали. Оно вывело Соединенные Штаты из состояния самодовольства и впервые заставило жителей страны вспомнить о Великой войне. Она вывела внешнюю политику на передний план американского внимания.[998] Некоторые граждане США выразили большое моральное возмущение этим «убийством в открытом море». Бывший президент Теодор Рузвельт осудил немецкое «пиратство» и потребовал войны. После нескольких дней колебаний и тщательного взвешивания альтернатив Вильсон направил в Берлин твёрдую ноту, в которой подтвердил право американцев путешествовать на пассажирских судах, осудил подводную войну во имя «священных принципов справедливости и гуманности» и предупредил, что дальнейшие потопления будут рассматриваться как «преднамеренно недружественные».[999]

Решительная позиция Вильсона была обусловлена растущим страхом перед Германией и, в особенности, заботой о доверии к себе и своей стране. Подозрительность в отношении Германии неуклонно росла в Соединенных Штатах с начала века, особенно в связи с её враждебными намерениями в Западном полушарии. Зверства немцев в нейтральной Бельгии, преувеличенные британской пропагандой, их грубые и шокирующие попытки бомбить гражданское население с воздуха, а также слухи о планах по разжиганию восстания в Соединенных Штатах, иногда подпитываемые высшими берлинскими чиновниками, вызывали страх и гнев среди американцев, в том числе и президента. Война с подводными лодками ещё больше ставила под сомнение элементарную немецкую порядочность. До 1915 года подводные лодки не использовались в военных действиях широко и эффективно. Это новое и, казалось бы, ужасное оружие нарушало традиционные правила ведения морской войны, которые щадили гражданское население. Оно убивало невинных людей — даже нейтралов — без предупреждения. Британия могла выплатить американским купцам компенсацию за захваченное или уничтоженное имущество, но жизни, унесенные подводными лодками, не могли быть восстановлены. Большинство американцев придерживались того, что Вильсон называл «двойным желанием». Они не хотели войны, но и не желали молчать перед лицом столь жестокого посягательства на человеческую жизнь. Республиканцы, казалось, были готовы использовать потопление «Лузитании» в своих целях, если президент не будет отстаивать права и честь нации. Вильсон также не хотел войны, но он понимал, что бездействие принесёт в жертву принципы, которыми он дорожил, и серьёзно повредит его авторитету как внутри страны, так и за рубежом.[1000]

Жесткая позиция Вильсона в отношении «Лузитании» спровоцировала кризис в Вашингтоне и Берлине. Все ещё приверженный строгому нейтралитету, чего бы это ни стоило, Брайан настаивал на том, что американцев необходимо предупреждать о недопустимости путешествий на воюющих судах. Протесты против войны с американскими лодками должны сопровождаться столь же решительными заявлениями о нарушении британцами нейтральных прав США. Когда Вильсон отверг его аргументы, секретарь подал в отставку, лишив кабинет министров важного инакомыслящего. Немцы также утверждали, что справедливость требует от США протестов против блокады, в результате которой голодали европейские дети. Они настаивали, как оказалось, правильно, что «Лузитания» перевозила боеприпасы. Тем не менее канцлер Теобальд фон Бетманн-Хольвег признал, что было важнее не допустить вступления США в войну, чем использовать подводные лодки без ограничений. Когда в августе подводная лодка потопила британское судно «Араб», в результате чего погибли сорок четыре человека, в том числе два американца, Вильсон добился от Берлина публичного обещания воздерживаться от атак без предупреждения на пассажирские суда и обязательства рассмотреть дела «Лузитании» и «Араб» в арбитражном порядке. Президент пережил свой первый кризис в отношениях с Германией, но только благодаря решениям, принятым в Берлине. Он считал, что в будущем Германия может заставить его сделать мучительный выбор между отстаиванием чести США и вступлением в войну.[1001]

После почти годичного перерыва Вильсон весной и летом 1916 года столкнулся с кризисом нейтралитета как с Германией, так и с Великобританией. 24 марта 1916 года подлодка U-boat торпедировала британский пакетбот Sussex, в результате чего погибли восемьдесят пассажиров и были ранены четыре американца. После месячной задержки президент и Роберт Лансинг, преемник Брайана на посту госсекретаря, жестко заявили, что Германия должна прекратить подводную войну, иначе Соединенные Штаты разорвут дипломатические отношения, что, по общему признанию, является предварительным шагом к войне. После непродолжительных дебатов Берлин вновь счел целесообразным пойти на уступки Соединенным Штатам. Суссекское обещание Бетманна-Хольвега, данное в начале мая, обещало больше не совершать внезапных нападений на пассажирские лайнеры. Вильсон одержал большую победу, но тем самым он ещё больше сузил свой выбор. Если бы немецкие лидеры решили, что использование U-boat важнее, чем удержание Соединенных Штатов от войны, он оказался бы перед мрачным выбором: подчинение или разрыв отношений и, возможно, война. Нейтралитет Соединенных Штатов висел на тонкой ниточке.[1002]

Тем временем напряженность в отношениях с Великобританией резко возросла. Кризис был предотвращен в предыдущем году, когда Лондон, объявив хлопок контрабандой, закупил достаточное количество американского урожая для поддержания цен на приемлемом уровне. Жестокое подавление Великобританией ирландского Пасхального восстания весной 1916 года и особенно казнь его лидеров взбудоражили американское мнение, даже среди многих людей, обычно симпатизирующих союзникам. Летом 1916 года союзники ужесточили ограничения в отношении нейтральных судов, конфисковали и вскрыли почту в открытом море. В июле Лондон внес в чёрный список более восьмидесяти американских предприятий, обвиненных в торговле с Центральными державами, тем самым лишив союзные фирмы возможности иметь с ними дело. Вильсон в частном порядке негодовал по поводу «совершенно неоправданных» действий Британии, угрожал занять такую же жесткую позицию в отношениях с Лондоном, как и с Берлином, и осуждал «чёрный список» как «последнюю каплю». Тем временем американские банкиры финансировали Британию на уровне около 10 миллионов долларов в день. Британия покупала американских товаров на сумму более 83 миллионов долларов в неделю, что делало эту страну как никогда тесно связанной с союзниками.[1003]

Кризис нейтралитета спровоцировал масштабную переоценку самых основных принципов американской оборонной и внешней политики. В 1915–16 годах американцы горячо обсуждали адекватность своей военной готовности — впервые с 1790-х годов вопросы национальной безопасности заняли столь заметное место в политическом дискурсе США.[1004] Сторонники готовности, многие из которых были восточными республиканцами, представлявшими крупные финансовые и промышленные интересы, настаивали на том, что оборона Америки неадекватна новому и опасному веку. Утверждая, что военная подготовка американизирует новых иммигрантов и закалит молодёжь, они настаивали на расширении армии и флота. Они пропагандировали свою идею с помощью парадов, книг и пугающих фильмов, таких как «Боевой клич мира», в котором самым наглядным образом изображалось вторжение в Нью-Йорк вражеских войск, не названных по имени, но легко идентифицируемых как немецкие по их шипованным каскам.

С другой стороны, пацифисты, социальные реформаторы, аграрии Юга и Среднего Запада осуждали готовность как схему, призванную набить карманы крупного бизнеса и приковать нацию к милитаризму. Они заявили, что выступают за «реальную защиту от реальных опасностей, но не за абсурдную „готовность“ к гипотетическим опасностям». Они предупреждали, что рассматриваемые программы станут гигантским шагом к войне.[1005] Популярные песни, такие как «Я не растил своего мальчика, чтобы он был солдатом», выражали их настроения. Разногласия нашли отражение в Конгрессе, где к началу 1916 года предложения Вильсона о «разумном» увеличении численности вооруженных сил погрязли в спорах.

Опасаясь, что Америка может быть втянута в войну, и находясь перед угрозой переизбрания, Вильсон в 1916 году с запозданием взял на себя руководство делом, которое ранее игнорировал, преодолев один из самых сложных законодательных заторов своего первого срока. Чтобы заручиться поддержкой своей программы, он отправился в ораторское турне по Северо-Востоку и Среднему Западу, стремясь донести до нации опасность, которую представляет собой мир, охваченный войной. Под гром оваций он призывал к увеличению военных расходов — в какой-то момент даже к созданию «несравненно величайшего военно-морского флота в мире». Вернувшись в Вашингтон, он умело провел законопроект через разделенный Конгресс. «Ни один человек не должен говорить ни одному законодательному органу: „Вы должны принять мой план или вообще никакого“», — заявил он в одном случае. Это поразительное заявление, учитывая его позицию в отношении Лиги Наций в 1919 году. Закон о национальной обороне от июня 1916 года увеличил численность регулярной армии до 223 000 человек в течение пяти лет. Он усилил Национальную гвардию до 450 000 человек и ужесточил федеральный контроль. Закон о расширении военно-морского флота установил трехлетнюю программу строительства, включающую четыре линкора типа «дредноут» и восемь крейсеров в первый год. Ярые сторонники готовности, такие как Теодор Рузвельт, отвергли программу Вильсона как «законодательство о кремневых замках», меры, более подходящие для восемнадцатого века, чем для двадцатого. «Соединенные Штаты сегодня становятся самой милитаристской военно-морской нацией на земле», — кричали критики из другой крайности. На самом деле компромисс Вильсона идеально соответствовал национальным настроениям и значительно расширил военную мощь США. Удивительно прогрессивный закон о доходах успокоил левых критиков, переложив почти все бремя на богатых с помощью дополнительного налога и налога на наследство.[1006]

Великая война также вызвала дебаты об основных принципах внешней политики, которые будут бушевать до Второй мировой войны и в измененном виде сохранятся после неё. Нарушая священные традиции, те, кого стали называть интернационалистами, настаивали на том, что американский образ жизни может быть сохранен только через активное, постоянное участие в мировой политике. Консервативные интернационалисты, такие как бывший президент Уильям Говард Тафт и высокопоставленный государственный деятель Элиху Рут, в основном республиканцы и влиятельные люди из высшего класса, уже давно выступали за международное право и арбитраж. В ответ на войну они приняли все ещё расплывчатые понятия коллективной безопасности. Будучи в целом сторонниками союзников, они рассматривали поражение Германии как первый шаг к новому мировому порядку. В июне 1915 года, во время кризиса на «Лузитании», Тафт объявил о создании Лиги принуждения к миру, чтобы способствовать созданию мирового парламента, членом которого должны были стать Соединенные Штаты, который бы изменил международное право и использовал арбитраж для разрешения споров. Консерваторы также выступали за наращивание военной мощи США и её использование для защиты жизненно важных интересов страны. Прогрессивные интернационалисты, напротив, горячо настаивали на том, что мир необходим для обеспечения продвижения внутренних реформ, которыми они дорожили: улучшение условий труда, законы о социальной справедливости, права женщин. Либеральные реформаторы, такие как социальный работник Джейн Аддамс и журналист Освальд Гаррисон Виллард, энергично выступали за прекращение Великой войны путем переговоров, устранение гонки вооружений и экономических причин войны, обязательный арбитраж, использование санкций для сдерживания и наказания агрессии, а также создание «концерта наций» для замены баланса сил.[1007]

В ответ на новый интернационализм начал формироваться самосознательный изоляционизм, и слово «изоляционизм» прочно вошло в политический лексикон нации. Ранее невмешательство в европейскую политику и войны было само собой разумеющимся. Но угроза, которую представляла собой Великая война, и зарождение интернационалистских настроений породили идеологию изоляционизма, которую наиболее рьяно продвигал Брайан, чтобы сохранить давнюю традицию невмешательства Америки как способ защиты образа жизни нации.[1008]

В то время как фанатики Демократической партии во время предвыборной кампании 1916 года энергично продвигали лозунг «Он уберег нас от войны», Вильсон начал формулировать интернационалистскую позицию, а также революционную концепцию, согласно которой Соединенные Штаты должны занять лидирующую позицию в мировых делах. В речи, которую полковник Хаус в июне 1916 года назвал «вехой в истории», он поклялся, что США готовы «стать партнером в любом возможном объединении наций» для поддержания мира.[1009] «Мы — часть мира», — провозгласил он в Омахе в начале октября; «ничто, что касается всего мира, не может быть для нас безразличным». «Великая катастрофа», вызванная войной, добавил он позднее, заставила американцев признать, что они живут в «новую эпоху» и поэтому должны действовать «не в соответствии с традициями прошлого, а в соответствии с потребностями настоящего и пророчествами будущего». Соединенные Штаты больше не могли отказываться играть «великую роль в мире, которая была провидчески предназначена для неё… Мы должны служить всему миру».[1010]

Вскоре после победы на перевыборах над республиканцем Чарльзом Эвансом Хьюзом мрачный Вильсон, опасаясь, что Соединенные Штаты могут быть втянуты в войну, удвоил свои усилия по прекращению европейской борьбы. Дважды до этого он отправлял Хауса — «мою вторую личность» — с миротворческими миссиями в Европу. Переизбрание укрепило его руки, и он начал продвигать идею заключения общего мирного соглашения, включающего важную роль Соединенных Штатов. В декабре 1916 года он предложил обеим сторонам заявить о своих военных целях и принять добрые услуги США в переговорах об урегулировании.

В драматическом обращении к Сенату 22 января 1917 года Вильсон изложил свои революционные идеи о справедливом мире и новом мировом порядке. Обращаясь к воюющим сторонам, он красноречиво призывал к «миру без победы» — единственному способу гарантировать, что стремление проигравшего к реваншу не вызовет новой войны. С точки зрения послевоенного мира, «сообщество силы» должно заменить баланс сил, старый порядок милитаризма и политику силы. Должно быть признано равенство великих и малых наций. Ни одно государство не должно навязывать свою власть другому. Новый мировой порядок должен гарантировать свободу морей, ограничить вооружения и обеспечить право всех народов на формирование собственного правительства. Самое главное, Вильсон выступал за заключение «пакта» о международной организации, которая должна гарантировать, что «никакая подобная катастрофа никогда больше нас не постигнет». Выступая перед своей внутренней аудиторией, президент выдвинул идею, все ещё еретическую для большинства американцев, о том, что их страна должна играть ключевую роль в создании и поддержании послевоенного урегулирования. Без её участия, утверждал он, никакой «договор о мире, основанный на сотрудничестве», не сможет «обеспечить будущее без войны». Он также подчеркнул своей внутренней аудитории, что его предложения соответствуют американским традициям. Принципы «президента Монро» станут «доктриной всего мира». «Это американские принципы, американская политика…», — заключил он звонкими фразами. «Они являются принципами человечества и должны преобладать».[1011]

Речь Вильсона «одновременно поражала смелостью видения нового мирового порядка», — писал историк Роберт Зигер, — «и была удивительно оторвана от горьких реалий европейских полей сражений».[1012] Его усилия по содействию переговорам провалились. Его приравнивание военных целей союзников к целям Германии возмутило Лондон и Париж. Когда откровенно просоюзнический Лансинг попытался исправить ущерб несанкционированным публичным заявлением, он привел в ярость Вильсона и вызвал подозрения Германии. Как бы то ни было, к началу 1917 года ни одна из воюющих сторон не согласилась бы на посредничество США или компромиссный мир. Обе стороны ужасно страдали в кишащих крысами и болезнями окопах Европы — «это огромное жуткое состязание систематизированного разрушения», как назвал его Вильсон.[1013] Сражения на истощение в 1916 году были особенно ужасающими. Британия понесла четыреста тысяч потерь в наступлении на Сомме, шестьдесят тысяч за один день, не изменив при этом своей тактической позиции. Немцы называли пятимесячную борьбу за Верден «сосисочной мясорубкой», французы — «топкой». Обе стороны понесли около миллиона потерь. Число немецких и французских убитых в Вердене превысило общее число погибших в Гражданской войне в США.[1014] К концу года обе стороны были измотаны.

По мере того как росли затраты крови и сокровищ, отношение к войне ожесточалось. В декабре 1916 года Дэвид Ллойд Джордж, поклявшийся сражаться «до победного конца», возглавил коалиционное правительство Великобритании и ответил на предложение Вильсона списком условий, неприемлемых для Центральных держав. Немцы дали понять, что заявят о своих военных целях только на общей конференции, на которую Вильсон приглашён не будет. Тем временем, что более зловеще, немецкие лидеры наконец-то согласились с доводами военно-морского флота о том, что с сотней подводных лодок, имеющихся в распоряжении, тотальная кампания подводных лодок может выиграть войну до того, как вмешательство США окажет какое-либо влияние. 31 января Берлин объявил о начале неограниченной подводной войны.[1015]

Вильсон столкнулся с ужасной дилеммой. Ошеломленный этими событиями, он в частном порядке назвал Германию «безумцем, которого следует обуздать». Но он не хотел вступать в войну. Он по-прежнему считал, что компромиссный мир, в результате которого ни одна из сторон не одержит победу, будет наилучшим образом способствовать стабильному послевоенному миру. По его мнению, было бы «преступлением», если бы Соединенные Штаты «втянули себя в войну до такой степени, чтобы сделать невозможным последующее спасение Европы». Учитывая его предыдущие угрозы, у него не было другого выбора, кроме как разорвать отношения с Германией, что он и сделал 3 февраля. Несмотря на настоятельные просьбы Хауса и Лансинга, он все же отказался просить об объявлении войны. Он продолжал настаивать на том, что может иметь большее влияние в качестве нейтрального посредника, чем в качестве воюющей стороны. Он понимал, что его нация по-прежнему глубоко расколота и что многие американцы против вступления в войну. Уже 25 февраля он обвинил ястребов войны в своём кабинете в том, что они действуют на основе устаревших принципов «Кодекса Дуэлло».[1016] События подтолкнули его к роковому решению. Печально известная телеграмма Циммермана, переданная Соединенным Штатам Британией в конце февраля, показала, что Германия предложила Мексике союз, в обмен на который она могла бы «отвоевать свои бывшие территории в Техасе, Нью-Мексико и Аризоне». Этот документ подогрел антигерманские настроения в Америке и усилил и без того ярко выраженное недоверие Вильсона к Берлину.[1017] В середине марта U-boats потопили три американских торговых судна, в результате чего погибли пятнадцать американцев. С практической точки зрения Германия находилась в состоянии войны с Соединенными Штатами. Неохотно и очень болезненно Вильсон пришёл к выводу, что войны не избежать. Немцы неоднократно и жестоко нарушали американские права в открытом море. Неспособность ответить после предыдущих угроз подорвала бы его позиции за рубежом и открыла бы его для политических нападок внутри страны. Вильсон уже давно пришёл к выводу, что Соединенные Штаты должны играть центральную роль в установлении мира. Капитуляция в вопросе о подлодках продемонстрировала бы их непригодность к этой роли. Многократное нарушение Германией своих обещаний и её интриги, о которых свидетельствует телеграмма Циммермана, ясно показали Вильсону, что ей нельзя доверять. Только путем активного вмешательства, рассуждал он, можно было использовать влияние США для установления справедливого послевоенного порядка. Война была нежелательна, но, по крайней мере, она дала бы Соединенным Штатам право голоса за столом переговоров о мире. В противном случае, говорил он Аддамс, он мог бы только «звонить через щель в двери».[1018] Двигаясь медленно, чтобы дать возможность общественному мнению сплотиться вокруг него, Вильсон к концу марта пришёл к выводу, что должен вмешаться в войну.

2 апреля 1917 года президент выступил перед собравшимися палатами Конгресса с просьбой объявить войну Германии. В тридцатишестиминутной речи он осудил «жестокое и нечеловеческое» нарушение Германией американских прав и назвал её «бессмысленное и массовое уничтожение жизней некомбатантов» «войной против человечества». Соединенные Штаты не могут «выбрать путь подчинения», — заметил он. Они должны принять состояние войны, которое «было навязано им». В заключение он произнёс потрясающую риторику, которая будет звучать в веках. «Страшно вести этот великий мирный народ к войне», — признал он. Но «право дороже мира, и мы будем бороться за то, что всегда было дорого нашим сердцам, за демократию, за право тех, кто подчиняется власти, иметь право голоса в своих правительствах, за права и свободы малых народов, за всеобщее господство права таким объединением свободных людей, которое принесёт мир и безопасность всем народам и сделает, наконец, свободным сам мир». Как неоднократно подчеркивали критики, Вильсон ставил перед собой цели, недостижимые для любого человека или нации. Возможно, он считал, что такие возвышенные цели необходимы для того, чтобы сплотить все ещё разделенную нацию для принятия беспрецедентных в её истории мер. Возможно, он ставил перед собой столь высокие цели, чтобы оправдать в своём воображении ужасы, которые, как он знал, принесёт война. В любом случае он поставил перед собой и своей нацией невыполнимую задачу, которая приведет к большому разочарованию.[1019]

IV

Азартная попытка Германии выиграть войну до силового вмешательства Соединенных Штатов почти удалась. Придерживаясь давней традиции не ввязываться в войну и желая сохранить максимальную дипломатическую свободу действий, Вильсон и генерал Першинг настояли на том, чтобы американцы воевали отдельно под собственным командованием, а не входили в состав союзных армий. На создание, оснащение и обучение американской армии, а затем на её переброску в Европу уходили месяцы. 4 июля 1917 года в Париже состоялся парад «тестовых парней», но пройдет ещё больше года, прежде чем Соединенные Штаты смогут бросить в бой хотя бы минимальный вес. Тем временем, воодушевленные обещаниями будущей американской помощи, Франция и Великобритания начали катастрофические наступательные операции летом 1917 года. Поражения французов спровоцировали мятежи, которые подорвали волю армии к борьбе. Неудачи союзников на западе в сочетании с захватом власти большевиками в конце 1917 года и последующим выходом России из войны дали Центральным державам кратковременное преимущество. Столкнувшись с серьёзными проблемами морального духа внутри страны из-за блокады союзников, Германия весной 1918 года начала наступление, направленное на завершение войны.

Это был переломный момент в ходе войны.[1020] Немецкая армия вновь приблизилась к Парижу, но не смогла прорвать линии союзников и понесла невосполнимые потери. Присоединение 850 000 свежих американских войск сделало возможным летнее контрнаступление союзников. Более того, как признало немецкое командование, огромное количество американцев, прибывающих на фронт, порождало предчувствие поражения.[1021]

Задолго до окончания боевых действий Вильсон начал разрабатывать либеральную программу мира, которая должна была изменить послевоенный мир. Идеи, которые он выдвигал, не были для него оригинальными. Ещё до основания государства американцы верили, что им уготована особая судьба — искупить мир. До 1914 года европейские, британские и американские мыслители мечтали о реформировании международной политики, и эта задача стала актуальной из-за ужасов Великой войны. Но Вильсон продвигал эти идеи с особым рвением и красноречием и стал их главным выразителем. В процессе он сформулировал и сформулировал набор принципов, которые будут носить его имя — вильсонианство — и будут влиять на внешнюю политику США и мировую политику в течение многих лет.

По мнению Вильсона, война предоставила возможность для мирового лидерства, к которому американцы готовились с момента рождения нации. Смерть и разрушения, обрушившиеся на Европу, ясно показали несостоятельность старого порядка. Научно-технический прогресс создал средства для возвышения человеческой расы. Поэтому Соединенные Штаты должны взять на себя ведущую роль в построении лучшего мира. «Мы участвуем, хотим мы того или нет, в жизни всего мира», — утверждал Вильсон в 1916 году. Заменив традиционный американский односторонний подход универсалистским, он настаивал на том, что «интересы всех наций являются и нашими собственными. Мы являемся партнерами всех остальных. То, что затрагивает человечество, неизбежно является нашим делом».[1022]

Вильсон настаивал на том, что справедливый и прочный мир должен быть построен по американскому образцу. Он предполагал превосходство западной цивилизации и дальнейшее господство Запада. Но он считал, что европейский империализм эксплуатировал беспомощные народы и порождал взрывоопасную напряженность между великими державами. Дипломатия Старого Света породила лишь «агрессию, эгоизм и войну». Экономический национализм с его тарифными войнами и эксклюзивными, монопольными торговыми соглашениями обострил международный конфликт. Вильсон считал столь же отвратительными радикальные представления лидера большевиков Владимира Ленина, захватившего власть в России в конце 1917 года, о том, что международная система может быть избавлена от войн только путем всемирной революции, которая уничтожит капитализм. Он твёрдо верил в американскую исключительность. Только мир, реформированный по либеральнокапиталистическому образцу, будет отвечать интересам Соединенных Штатов и всего человечества. Экономический национализм должен уступить место торговому интернационализму, при котором все страны получат равный доступ к мировым рынкам и сырью, тарифные барьеры будут устранены, а свобода морей гарантирована. Колониальные империи должны быть в конечном итоге распущены, а всем народам предоставлено право самим определять свою судьбу. На смену силовой политике должен прийти новый мировой порядок, поддерживаемый организацией наций-единомышленников, объединенных для разрешения споров и предотвращения агрессии — «не баланс сил, а сообщество сил».[1023]

В серии публичных заявлений, в первую очередь в обращении «Четырнадцать пунктов» от 8 января 1918 года, Вильсон превратил эти широкие принципы в программу мира. Названная газетой New York Herald «одним из величайших документов в американской истории», эта речь стала ответом на откровения Ленина о секретных договорах союзников о разделе военных трофеев и его призывы покончить с империализмом, а также на речь Ллойд Джорджа, в которой излагались широкие условия мира. Вильсон стремился вернуть инициативу Соединенным Штатам и сплотить американцев и союзников вокруг своей мирной программы. Он призвал к «открытым мирным договорам, заключенным открыто». Он подтвердил свою приверженность ограничению вооружений, свободе морей и снижению торговых барьеров. В колониальных вопросах, чтобы не оттолкнуть союзников, он искал золотую середину между старым империализмом секретных договоров и призывом Ленина покончить с империей. Он не использовал слово «самоопределение», но настаивал на том, что при рассмотрении колониальных претензий должны учитываться «интересы» колониальных народов, что было заметным отступлением от статус-кво. Он также сформулировал широкие принципы урегулирования европейских территорий — резкий отход от американской традиции невмешательства в европейские дела. Народам АвстроВенгерской и Османской империй должна быть обеспечена «абсолютно беспрепятственная возможность автономного развития». Бельгия должна быть эвакуирована, территория, ранее принадлежавшая Франции, восстановлена. Для сохранения мира должна быть создана «всеобщая ассоциация наций».[1024]

Германия была ключевым фактором, и здесь Вильсону пришлось балансировать между желанием поскорее закончить войну и необходимостью сохранить альянс, а также паллиатировать союзников и республиканских ястребов войны внутри страны. Став воюющей стороной, он по необходимости отказался от своей позиции «мир без победы», занятой в 1917 году. Он стал больше винить Германию в развязывании войны и рассматривать германскую автократию и милитаризм как угрозу миру. Продолжая искать «беспристрастную справедливость», он пришёл к выводу, что Германия должна быть побеждена, а её правительство очищено от автократических и экспансионистских элементов. Реформированная Германия может быть реинтегрирована в сообщество наций.[1025]

С момента вступления Соединенных Штатов в войну Вильсон неустанно работал над достижением мира в этом направлении. Признавая свою взаимную зависимость и надеясь создать прочную основу для послевоенного сотрудничества, он активно содействовал сотрудничеству с союзниками, подталкивая своих военных лидеров к тесному взаимодействию с британцами и французами и соглашаясь на единое командование. Американские и союзные ученые обменивались информацией и сотрудничали в решении таких проблем, как подводная лодка, химическая война, камуфляж и сигналы.[1026] С другой стороны, зная о секретных договорах союзников и следуя американской односторонней традиции, он тщательно сохранял свободу действий, давая понять, что его страна воюет по своим собственным причинам, отказываясь вступать в формальный союз и даже называя Соединенные Штаты «ассоциированной», а не «союзной» державой. В лучших традициях Типового договора 1776 года он отказался назначить политического представителя в Верховный военный совет союзников.[1027]

В конце 1917 года администрация развернула масштабную пропагандистскую программу за рубежом, первую в истории США.[1028] Под руководством ревностного журналиста Джорджа Крила Комитет по общественной информации (КООИ) уже начал добиваться поддержки войны внутри страны. Вскоре Вильсон расширил эту программу за рубежом, чтобы противостоять немецкой пропаганде и ознакомить мировое сообщество с его принципами мира. В крупных городах Европы и Латинской Америки, а также в революционных России и Китае спешно созданные офисы ИВК переводили материалы из американской прессы для размещения в местных газетах, распространяли фотографии и военные плакаты, а в некоторых районах демонстрировали фильмы, такие как «Ответ Америки», рассказывающий о прибытии американских войск во Францию и их переброске на западный фронт. Речи Вильсона переводились и широко распространялись в книгах и памфлетах.[1029] Кампания ИВК завоевала определенную поддержку делу союзников и мирным целям Вильсона. Она также вселила надежду в народы всего мира. За границей, как и дома, признавался Вильсон Крилу, американская пропаганда «бессознательно сплела для меня сеть, из которой нет выхода», большие ожидания, которые могут привести к «трагедии разочарования».[1030]

Вильсону также пришлось столкнуться с Россией, раздираемой войной и революцией. Он приветствовал свержение царского режима в марте 1917 года, объявив вновь сформированное и умеренное Временное правительство «подходящим партнером» для «Лиги чести» и быстро признав его. Он также попытался поднять его престиж, направив в Петроград миссию во главе с Элиху Ротом. С характерным для американцев оптимизмом и ужасающим непониманием происходящего Рут сообщил, что правительство может выжить и даже продолжить войну при ограниченной помощи США. Вильсон пообещал помощь в размере 450 миллионов долларов (из которых 188 миллионов долларов были фактически переведены) и направил экспертов по транспорту для поддержания железных дорог, миссию YMCA для поднятия боевого духа армии и команду Красного Креста для оказания помощи и, с другой стороны, для поощрения народа поддержать правительство и продолжить войну. Такие благонамеренные жесты мало повлияли на сложную и изменчивую ситуацию. Большевики Ленина свергли шаткое Временное правительство в ноябре, что вызвало затяжную гражданскую войну.

Новые правители в марте 1918 года заключили сепаратный мир, позволивший Германии перебросить войска на западный фронт.[1031]

После шести месяцев непрекращающегося давления со стороны союзников и «кровавого пота» с его стороны Вильсон в июле 1918 года неохотно согласился на интервенцию в Сибири и Северной России.[1032] Операции проходили при весьма запутанных обстоятельствах; мотивы, стоявшие за ними, и поддержка Вильсоном этих операций остаются неясными. В начале 1918 года союзники начали выступать за интервенцию в Сибирь, чтобы сохранить восточный порт Владивосток открытым и не допустить попадания жизненно важных грузов в руки Германии. Впоследствии они подтолкнули к интервенции в северных портах Мурманска и Архангела и призвали поддержать семидесятитысячный Чешский легион, обязанный бороться с Центральными державами и большевиками. Ошеломленные и возмущенные сепаратным миром Ленина, лидеры союзников отчаянно пытались сохранить хоть какой-то восточный фронт против Германии.

В этом вопросе Вильсон ему симпатизировал. Насколько он понимал большевизм, настолько же он его и презирал. Он никогда не считал, что режим Ленина представляет русский народ. Он отказался признать его. После Ноябрьской революции администрация продолжала направлять средства и материалы антибольшевистским силам через посольство Временного правительства в Вашингтоне и компенсировала британцам их помощь. Но Вильсон на собственном опыте в Мексике прекрасно понимал, насколько ограничены возможности военной силы в решении сложных политических проблем. Он опасался, что вмешательство в дела России, как и в Мексике, может фактически укрепить большевистский контроль. В июне 1918 года, именно тогда, когда немецкие войска продвинулись на расстояние артиллерийского выстрела до Парижа, он поддался давлению союзников. Вильсон хотел продемонстрировать, что он «хороший союзник», заложив тем самым основу для послевоенного сотрудничества.[1033] Он также надеялся, что двадцать тысяч американских солдат, которые он отправил в Сибирь, помогут помешать любым японским амбициям в этом регионе. Когда в июне Чешский легион достиг Владивостока, сбросил большевистское правительство и поклялся сражаться с союзниками, он увидел «тень плана» создания жизнеспособного восточного фронта и почувствовал моральное обязательство помочь чехам. Если русские сплотятся вокруг своих «славянских родственников» против большевиков, тем лучше, хотя он наложил строгие ограничения на количество американских войск и способы их использования. Он убеждал себя, что ограниченная и косвенная помощь союзников может вдохновить представителей «настоящей России» на объединение против большевиков и, таким образом, будет скорее актом освобождения, чем вмешательства.[1034] Соединенные Штаты не вмешались в достаточной степени, чтобы повлиять на события в России. Вмешательство США способствовало распространению среди советских пропагандистов и некоторых историков-ревизионистов мифа о том, что Вильсон стремился свергнуть большевистское правительство.

Осень 1918 года, по меткому выражению историка Артура Уолворта, стала «моментом Америки».[1035] К лету Соединенные Штаты имели более миллиона военнослужащих в Европе, ещё три миллиона находились на обучении. В Шато-Тьерри в июне американские войска помогли остановить немецкое наступление на Париж. В конце лета и начале осени «тестовые парни» сыграли ключевую роль в контрнаступлении союзников, которое заставило немцев отступить к линии Гинденбурга. Само присутствие огромного количества свежих американских войск оказало огромное деморализующее воздействие на измотанную немецкую армию.[1036] Таким образом, Соединенные Штаты определили исход войны. А под руководством Вильсона они были готовы определить исход мира. Вдохновленные видением президентом новой роли своей нации и шансом на лидерство и конструктивные достижения, американцы с воодушевлением приняли вызов. Уже в январе 1918 года, готовясь к обращению «Четырнадцать пунктов», Хаус похвастался тем, что за два часа «переделал карту мира». Утро было «удивительно продуктивным!» — добавил он.[1037] Племянник Лансинга Аллен Даллес красноречиво рассказывал о том, как «пылкая [американская] молодёжь» взяла на себя «величайшее обязательство и возможность, которые когда-либо были у нации… Мы призваны снова навести порядок в мире».[1038] Вскоре американцы узнают, что огромные ожидания и неразрешимые проблемы были неотъемлемой частью их новой мировой роли.

Переговоры о перемирии с Германией выявили предстоящие трудности и конфликт между надеждами Вильсона на прочный мир и его призывами к крестовому походу против германской автократии. Стремясь расколоть союзников и спасти хоть какое-то подобие победы, в начале октября удрученная Германия напрямую обратилась к Вильсону с предложением заключить перемирие на основе «Четырнадцати пунктов». Новое парламентское правительство стремилось избежать карательных условий, за которые выступали Великобритания и Франция, и было готово пойти на уступки.

Позиция Вильсона была крайне щекотливой. Он все ещё верил, что справедливый мир — лучший способ закончить войну. Однако дома ему предстояли выборы в Конгресс, которые должны были повлиять на его способность вести переговоры об урегулировании и продавать Лигу Наций собственному народу. Его противники-республиканцы энергично настаивали на жесткой линии в отношении Германии. Вильсон также понимал, что союзники хотели мира победителя, стремились к территориальным приобретениям за счет Германии и предпочитали оставить перемирие на усмотрение военных, чтобы Германия не смогла использовать прекращение огня для подготовки к возобновлению войны. Он действовал с большой осторожностью, выясняя приверженность Германии «Четырнадцати пунктам» и её готовность эвакуировать удерживаемую территорию. Он сказал скептически настроенному сенатору-демократу, что думает о «столетней перспективе». Когда ему посоветовали, что если он будет слишком примирительным, то может быть уничтожен политически, он ответил: «Я готов, если смогу служить своей стране, уйти в подвал и читать стихи до конца своих дней».[1039] Под давлением союзников и критиков внутри страны, желая получить контроль над мирным процессом, он постепенно ужесточал свою позицию, в какой-то момент даже согласившись на оккупацию союзниками немецкой территории и настаивая на том, что «военные хозяева и монархические автократы» Германии должны уйти.[1040] Он отправил Хауса разбираться с союзниками, проинструктировав его лишь о том, что он будет знать, что делать.

Перемирие, заключенное в результате этих запутанных трехсторонних дискуссий, положило конец боевым действиям, но и задало тон последующим событиям. Хаус столкнулся с мстительными союзниками, которые притворялись, что не знают о Четырнадцати пунктах. После трудных переговоров он добился их принципиального согласия, но Британия оставила за собой право трактовать свободу морей, а Франция настаивала на том, что Германия должна компенсировать союзникам потери среди гражданского населения и имущества. Военные должны были урегулировать перемирие, открыв путь к оккупации немецкой территории. Хаус заявил о «великой дипломатической победе». В сложившихся обстоятельствах он, возможно, получил столько, сколько можно было ожидать. Но это было не то, что представлял себе Вильсон, и это открывало путь к более серьёзным проблемам. Фундаментальное противоречие между желанием Вильсона вместе с союзниками победить Германию и посредничеством между двумя сторонами затрудняло, а то и делало невозможным достижение им своих высоких целей.[1041]

Ещё большие испытания ждали в Париже, где 12 января 1919 года открылась мирная конференция. Возглавив американскую делегацию, Вильсон нарушил прецедент, став первым президентом, который отправился в Европу, находясь у власти, и лично вел крупные переговоры. Он оставался за границей более шести месяцев, лишь две недели пробыв в Соединенных Штатах, что говорит о том, что внешние отношения теперь доминировали в его повестке дня. Президента часто критиковали за это первое начинание в дипломатии на высшем уровне. Безусловно, его глубокая личная вовлеченность лишила его той отстраненности, которая может быть бесценной на переговорах, и сильно напрягла его и без того хрупкое телосложение. Учитывая срочность переговоров, его личность и стиль руководства, а также тот факт, что главы правительств Великобритании и Франции возглавляли свои делегации, невозможно представить, чтобы он действовал как-то иначе.[1042]

Миротворцы столкнулись с грандиозными проблемами. Европа лежала опустошенная, «лаборатория, покоящаяся на огромном кладбище», — заметил чешский лидер Томас Масарик.[1043] Старые границы были разорваны, оставив неразрешимые территориальные проблемы. Германская, Австро-Венгерская и Османская империи лежали в руинах, порождая надежды на государственность у народов Центральной Европы, Балкан и Ближнего Востока и оставляя пороховую бочку противоречивых националистических и этнических устремлений. Во многих регионах царила анархия. Угроза революции нависла над Германией и Центральной Европой как грозовая туча. Поистине грандиозная повестка дня включала разоружение проигравших, возрождение европейской экономики, противостояние большевистскому вызову и создание новых государств в Европе и на Ближнем Востоке.

Страсти, разгоревшиеся после четырех лет войны, ещё больше осложнили процесс заключения мира. Отстраненные от участия в конференции, побежденные немцы нервно ожидали своей участи, в то время как среди победителей царил дух мести. Франция потеряла два миллиона человек, больше всех воюющих сторон, понесла огромные разрушения на своей территории и была намерена отомстить за свои потери. Премьер-министр Жорж Клемансо олицетворял дух своей нации. «У меня была жена, она меня бросила, — рычал он однажды, — у меня были дети, они отвернулись от меня; у меня были друзья, они меня предали. У меня есть только когти, и я их использую».[1044] Семидесятисемилетний «Тигр» пережил пулю убийцы во время конференции. Он открыто выражал циничное отношение к «Четырнадцати пунктам». Великобритания тоже понесла огромные потери, и хотя её правительство и премьер-министр, обаятельный, проницательный и жесткий валлиец Дэвид Ллойд Джордж, поддерживали многое из программы Вильсона, они не могли зайти слишком далеко в сторону примирения с Германией, не рискуя вызвать внутриполитическую реакцию. Союзники преследовали масштабные имперские цели. С другой стороны, война и риторика Вильсона породили надежды на свободу среди национальностей и угнетенных народов по всему миру. Представители самых разных народов, в том числе афроамериканцы, приехали в Париж в поисках гарантий расового равенства. Китайские националисты надеялись, что мирная конференция положит конец господству великих держав в их стране. Молодой вьетнамский патриот Нгуен Тат Тхан (позже получивший прозвище Хо Ши Мин) взял напрокат смокинг, чтобы представить на конференции петицию о независимости своей страны. Представители Гаити и Доминиканской Республики обратились к Вильсону в Париже с просьбой о самоопределении.[1045] В решении этих грозных проблем Вильсону мешала неадекватная система консультантов и его собственный стиль руководства. Он никогда не любил Лансинга и не доверял ему; во время долгого пребывания в Европе его отношения с полковником Хаусом претерпели непоправимый разрыв. Комиссия по установлению мира, которую он выбрал для сопровождения, не была выдающейся группой — экс-президент Тафт назвал их «кучкой скряг» — и не сыграла важной роли. По указанию президента осенью 1917 года Хаус собрал группу ученых для анализа послевоенных проблем, что стало важной и новаторской попыткой привлечь научный опыт к решению вопросов внешней политики. В так называемом Исследовании работало 150 человек и было подготовлено более трех тысяч документов и отчетов. Его Красная и Чёрная книги широко использовались при решении множества конкретных вопросов, особенно территориальных урегулирований, которые перекроили карты Европы и Ближнего Востока. По мере того как Вильсон все меньше полагался на Государственный департамент, значение «Расследования» росло.[1046]

В конечном итоге, как это было в его привычке, Уилсон полагался в основном на себя. Особенно после того, как он порвал с Хаусом, он был в значительной степени предоставлен сам себе. Большинство решений принималось в небольших группах — Совете четырех и Совете десяти. Так называемая «большая четверка» собиралась 140 раз с января по май. Переговоры были тяжелыми и напряженными, из разных кругов, в том числе от Вильсона, часто поступали угрозы сорвать конференцию. В одном случае Клемансо и Ллойд Джордж были близки к драке. После февральской поездки в Соединенные Штаты Вильсон также осознал, что столкнется с жесткой оппозицией со стороны республиканцев в Сенате. Ему было шестьдесят три года, у него было слабое здоровье, и нагрузка сказывалась на нём. В марте он серьёзно заболел, во многом из-за того, что пересилил себя. Возможно, болезнь повлияла на его работоспособность на последних этапах конференции. Временами он демонстрировал странное поведение. Он занял более враждебную позицию по отношению к Германии, чем раньше; однажды, как ни странно, когда Ллойд Джордж попытался смягчить позицию союзников по какому-либо вопросу, он встал на сторону Клемансо.[1047]

Триумфальное прибытие Вильсона в Европу не могло не привести к тому, что он переоценил свои возможности в отношениях с союзниками. Его корабль, «Джордж Вашингтон» (захваченный и переименованный немецкий лайнер класса люкс), пришвартовался в Бресте 13 декабря 1918 года — президент считал тринадцать своим счастливым числом. Знамена приветствовали «чемпиона по защите прав человека», «основателя общества наций». Стонущие звуки волынки звучали на фоне криков «Да здравствует Америя! Да здравствует Вильсон!». По словам одного из наблюдателей, приём президента в Париже, где толпы людей выстроились вдоль площади Согласия и Елисейских полей, чтобы посмотреть на него, был «самой замечательной демонстрацией энтузиазма и привязанности… о которой я когда-либо слышал, не говоря уже о том, что видел».[1048] Эта сцена повторилась в Лондоне и Манчестере, Риме, Генуе, Милане и Турине. Прославленный на всем континенте почти как мессия, Вильсон, по словам британского экономиста и будущего критика Джона Мейнарда Кейнса, «пользовался престижем и моральным влиянием во всём мире, равных которому не было в истории».[1049] Восторженные приветствия ввели его в заблуждение, заставив поверить, что народы союзников поддерживают его цели независимо от позиции их лидеров.

В других отношениях Вильсон, похоже, преувеличивал свои возможности по ведению переговоров. В начале войны он уверенно предсказывал, что союзники будут «финансово в наших руках», а значит, их можно будет перевести «на наш лад». На самом деле союзники задолжали правительству США и частным банкирам более 10 миллиардов долларов, но такие рычаги давления работали в обе стороны. Экономика США стала зависеть от военных заказов Великобритании и Франции. Европейские долги давали возможность использовать рычаги влияния только в том случае, если Соединенные Штаты были готовы их простить, а такой возможности не было.[1050] Временами Вильсону казалось, что угроза заключения сепаратного мира с Германией может заставить союзников пойти на его предложения, но после заключения перемирия это оружие утратило свою силу. Переговорная позиция Вильсона была скомпрометирована ещё до его прибытия в Европу. В ответ на мольбы соратников-демократов, стремясь заручиться поддержкой своих мирных планов, он выступил с откровенно партийным призывом избрать демократический Конгресс. Победа республиканцев на выборах 1918 года ослабила его в общении с европейскими лидерами. Его приверженность идее создания Лиги Наций и настойчивое требование включить её устав в договор дали противникам ценные рычаги влияния на него. Соединенные Штаты вышли из войны относительно окрепшими, но они не были достаточно сильны, чтобы навязывать свою волю другим странам. Союзники были в состоянии игнорировать его, когда им вздумается.[1051]

На фоне этих трудностей Вильсон пытался договориться о прочном мире. Германия была самой сложной проблемой, и условия, которые в итоге были приняты на сайте, представляли собой компромисс между стремлением Франции к мести и будущей безопасности и мольбами Вильсона о справедливом мире. Клемансо в конечном итоге уступил своим требованиям о расчленении Германии и постоянной оккупации её части. Однако союзники согласились на ограничение военной мощи Германии, временную оккупацию Рейнской области и Саарского бассейна и англоамериканское обязательство (беспрецедентное для Соединенных Штатов) оказать помощь Франции в случае нападения Германии. Вильсон отказался от требований союзников, чтобы Германия оплатила все расходы на войну. Однако под огромным давлением Франции и Британии и в период своего антигерманского настроя он согласился с пресловутым «пунктом о вине за войну», разработанным племянником Лансинга, будущим госсекретарем США Джоном Фостером Даллесом, который возлагал на Германию ответственность за весь ущерб, причиненный войной. Он неохотно согласился с тем, что Германия должна выплатить значительные репарации, причём их размер должен быть установлен отдельной комиссией. Он пошёл на эти уступки главным образом потому, что Клемансо и Ллойд Джордж неоднократно настаивали на том, что их народы требуют их. Ему также нужно было дать им что-то, чтобы заручиться их поддержкой в отношении изменений, которые американцы, такие как Тафт, настаивали на необходимости внести в Лигу Наций. Когда Ллойд Джордж запоздало попытался смягчить условия, Вильсон твёрдо встал на сторону Клемансо, заявив, что Германия заслужила «тяжелый мир».[1052]

Избавляясь от Германской и Османской империй, Вильсон столкнулся с жестким сопротивлением союзников, которые взяли на себя секретные обязательства друг перед другом и Японией. Чтобы предотвратить, казалось бы, неизбежный захват земель, он предложил, чтобы бывшие германские и османские колонии управлялись на основе «мандатов», в соответствии с которыми передовые страны, действующие под эгидой Лиги Наций, выступали бы в качестве попечителей, готовящих колониальные территории к независимости. Европейские союзники и Япония сначала упорно сопротивлялись, но в конце концов согласились, возможно, будучи уверенными, что мандаты можно использовать для достижения своих целей. На Ближнем Востоке и в Африке союзники захватили бывшие вражеские колонии. Мандатная система оказалась не более чем замаскированной аннексией.

Самой губительной уступкой Вильсона в политическом плане стала уступка китайской провинции Шаньдун, которую Япония захватила у Германии в 1914 году. Китайские националисты требовали восстановить место рождения Конфуция, «колыбель китайской цивилизации», называя это «кинжалом, направленным в сердце Китая».[1053] Во всём мире Шаньдун стал эмоционально заряженным символом неспособности Вильсона уважать самоопределение. Уже разозленные тем, что «Большая четверка» отклонила их предложение о включении в договор пункта о расовом равенстве, японцы пригрозили покинуть конференцию и не входить в Лигу, если им не позволят «выполнить свои обязательства перед Китаем».[1054] Чтобы добиться одобрения договора, Вильсон принял их устные заверения в том, что суверенитет Китая будет восстановлен к 1922 году. Это было «лучшее, что можно было сделать из „грязного прошлого“», — сказал он своему врачу.[1055] С другой стороны, президент воспротивился требованиям Италии о предоставлении Фиуме на Адриатике и обратился к итальянскому народу через головы его лидеров, что спровоцировало антиамериканские демонстрации по всей Италии и отъезд премьер-министра Витторио Орландо из Парижа.

Перекройка карт Центральной Европы и Балкан представляла собой особую проблему. Термин «самоопределение» никогда не имел четкого определения, а его практическое применение в регионах со смешанными национальностями и этническими группами оказалось кошмарным. Вильсон признался, что не представлял себе, каких демонов развяжет эта концепция. Миротворцы создали ряд новых независимых государств, включая Польшу, к которой Вильсон был глубоко привязан, Югославию, Румынию и Чехословакию, не только для удовлетворения националистических устремлений, но и для создания буфера между Германией и Россией. Они пытались провести пограничные линии на основе этнических соображений и сотрудничали в сдерживании коммунистической революции в Венгрии. Однако в некоторых новых государствах по-прежнему проживало большое количество немцев, а в некоторых — этнические группы, которые презирали друг друга. Урегулирование оставило нерешенными старые проблемы и породило новые, положив начало конфликтам, которые будут раздирать международные отношения в следующем столетии.[1056]

Хотя она не была включена в повестку дня, российская проблема, по словам делегата Герберта Гувера, была «призраком Банко, сидящим за каждым столом переговоров».[1057] Занятые другими вопросами, союзники так и не выработали последовательной политики в отношении революционной России. Попытки организовать встречи с большевистскими лидерами не увенчались успехом, отчасти из-за того, что «Большая четверка» была поглощена более важными делами. Исключение России из конференции серьёзно ослабило соглашение. Окончание войны лишило военные интервенции многих оснований. Столкнувшись с растущей политической оппозицией внутри страны, снижением морального духа и даже угрозой мятежа в войсках, Вильсон вывел американские войска из Северной России в июне 1919 года. Американцы оставались в Сибири ещё почти год.

Вильсон никак не мог решить, что делать с большевистской Россией. На примере Мексики он понял, что военная интервенция имеет свои пределы. Он упорно отвергал различные предложения союзников, в том числе и предложение члена британского кабинета Уинстона Черчилля, устранить большевистское правительство с помощью полномасштабных военных действий: «Пытаться остановить революционное движение с помощью войск в полевых условиях — все равно что с помощью метлы сдерживать великий океан», — огрызался он.[1058] Он не доверял лидеру оппозиции адмиралу Александру Колчаку и опасался возврата к традиционному российскому самодержавию. И все же, как и в Мексике, он продолжал обманывать себя, что ограниченное вмешательство — это вовсе не вмешательство. Возможно, он надеялся, что большевистское правительство рухнет под собственным весом. Он продолжал посылать тайную военную помощь оппозиционным силам через все ещё функционирующее вашингтонское посольство Временного правительства. Убежденный в том, что продовольствие — это «реальная вещь» для борьбы с большевизмом, он также уполномочил Американский Красный Крест и Американскую администрацию Гувера по оказанию помощи распространять продовольствие и другие предметы первой необходимости среди антибольшевистских сил в Балтийском регионе. Соединенные Штаты сделали достаточно, чтобы разозлить большевиков, но недостаточно, чтобы достичь цели создания некоммунистической России.[1059] Стремясь прежде всего к созданию работоспособной Лиги Наций, Вильсон оправдывал уступки по другим вопросам для достижения этой цели. Он также надеялся, что сильная Лига со временем изменит жесткие условия договора и решит оставшиеся нерешенными вопросы. При разработке международной организации президенту пришлось бороться с такими людьми, как Лансинг, который выступал против любых обязательств, и с французами, которые предпочитали сохранить военный союз. В конце концов он добился согласия союзников на создание Лиги, состоящей из Ассамблеи всех стран и Совета, состоящего из пяти держав-победительниц и ещё четырех стран, избранных Ассамблеей. Совет должен был осуществлять надзор за подмандатными территориями, способствовать мирному разрешению споров путем арбитража и судебного разбирательства — ключевые положения миротворчества, по мнению Вильсона, — и применять экономические и военные санкции против агрессоров. Самым спорным положением был механизм коллективной безопасности, который, как надеялся Вильсон, «распутает все союзы в мире». Статья X предусматривала, что страны-члены будут «уважать и сохранять против внешней агрессии политическую целостность и существующую политическую независимость всех членов Лиги». Хотя Вильсон с болью осознавал недостатки договора, он был доволен своим достижением. Лига была «живым существом… Определенная гарантия мира… против вещей, которые только что были близки к тому, чтобы разрушить всю структуру цивилизации», — сказал он.[1060]

Европа до Первой мировой войны

Европа после Первой мировой войны

Мирное соглашение вызвало крики протеста со многих сторон. Никогда не видевшие армий союзников и не испытавшие оккупации, большинство немцев обманывали себя, что они не потерпели поражения. Они рассматривали договор как мстительный и карательный и утверждали, что их предали. Флаги развевались с полумачтой. Немцы гневно протестовали против «позорного договора», «худшего акта мирового пиратства под флагом лицемерия».[1061] Либералы по всему миру выражали шок и горечь по поводу того, что Вильсон, похоже, отказался от «Четырнадцати пунктов». Разочарованные американские прогрессисты разделяли ужас по поводу условий договора. Покидая конференцию, молодой идеалистически настроенный советник Вильсона Уильям Буллит заявил журналистам, что отправляется на Ривьеру, чтобы лежать на пляже и смотреть, как мир катится в ад.[1062]

Разочарование особенно остро ощущалось среди колониальных народов. Миротворцы в Париже сосредоточились в основном на европейских проблемах. Вильсон уделял мало внимания применению принципа самоопределения в других странах. Осознавая взрывоопасный потенциал этого вопроса, он отказался обсуждать его с союзниками. Несмотря на резкие оговорки, его риторика о самоопределении, распространяемая по всему миру с помощью современных средств связи, вселила в народы, находящиеся под колониальным владычеством, надежду на свободу. Националисты взяли его слова на вооружение, чтобы узаконить свои призывы к независимости. Борьба за независимость стала интернациональной, а Уилсон — её невольным защитником. Угнетенные народы по всему миру обращались к Парижу за реализацией своих чаяний. Неспособность миротворцев даже признать их требования, естественно, вызвала всеобщее разочарование и гнев. Массовые протесты вспыхнули в Индии, Египте, Корее, Китае и других странах. «Вот вам и национальное самоопределение», — протестовал молодой сотрудник библиотеки Мао Цзэдун. «По-моему, это просто бесстыдство!» По всему миру начало формироваться антиколониальное движение, которое со временем достигнет того, о чём говорил Вильсон.[1063]

Вильсон осознавал ограниченность своей работы, но, вероятно, правильно считал, что это лучшее, чего он мог достичь, учитывая грозные препятствия, с которыми он столкнулся, и пределы его власти. Он надеялся, что действующая Лига сможет исправить недостатки договора. Он подписал документ в в богато украшенном Зеркальном зале Версальского дворца — символе старого порядка, который он стремился вытеснить, — 28 июня 1919 года, в годовщину убийства в Сараево, спровоцировавшего пожар. Измученный трудами, все ещё не оправившийся от изнурительной болезни, он поспешил домой, чтобы добиться ратификации договора. Выступая перед Конгрессом 10 июля, он бросил вызов: «Осмелимся ли мы отвергнуть его и разбить сердце всего мира?»[1064]

V

В течение следующих восьми месяцев нация участвовала в очередном большом споре о своей роли в мире. Бойня войны придавала дискуссиям особую остроту. Они проходили в политически напряженной обстановке, на фоне забастовок и трудового насилия, расовых бунтов и пресловутого «красного испуга», а до президентских выборов оставался всего год.

В этой борьбе было много взаимосвязанных элементов. Вильсон расширял полномочия исполнительной власти до и во время войны. С одной стороны, это было столкновение между конкурирующими ветвями власти. Кроме того, это была глубоко личная вражда между двумя людьми, которые презирали друг друга. Сенатор Генри Кэбот Лодж с самого начала невзлюбил Вильсона. К 1915 году он называл президента, за исключением Джеймса Бьюкенена, «самым опасным человеком, который когда-либо сидел в Белом доме» и признался Рузвельту, что «никогда не ожидал, что будет ненавидеть кого-то в политике с такой ненавистью, какую я испытываю к Вильсону».[1065] Лодж стремился победить и унизить своего врага по вопросу о Лиге. Президент был полон решимости не позволить своему врагу помешать его великому делу.

Это была ожесточенная партийная борьба. В американской политике не существовало традиции двухпартийности по основным вопросам внешней политики. Напротив, начиная с договора Джея в 1794 году, партии ожесточенно сражались по таким вопросам. Выросший на Юге во время Гражданской войны и Реконструкции, Вильсон был убежденным демократом. Республиканцы были возмущены его успехом и стремились заполучить его. Они начали ожесточенные нападки на его интернационалистские предложения ещё до того, как он отправился в Париж. Действия самого президента способствовали усилению оппозиции. Во время войны он мало что сделал для создания двухпартийной коалиции в поддержку своих предложений. Его призыв к избранию демократического Конгресса в 1918 году дал им шанс, которым они с готовностью воспользовались. Он не взял с собой ведущего республиканца на сайт в Париже и не провел тесных консультаций с оппозицией при разработке своих мирных предложений.

Борьба велась вокруг того, какую роль Соединенные Штаты должны играть в послевоенном мире. Это не был спор между изоляционистами и интернационалистами, как его часто изображают, хотя раздутая риторика с обеих сторон иногда создавала такое впечатление. Скорее, в центре внимания был вопрос о степени и характере обязательств, которые должны взять на себя Соединенные Штаты. «Интернационализм наступил, — заметил лидер демократов в Сенате Гилберт Хичкок, — и мы должны выбрать, какую форму примет этот интернационализм». По мнению историка Джона Милтона Купера-младшего, эти дебаты ознаменовали «великий исторический момент» и «вызвали широту и глубину обсуждения» фундаментальных вопросов внешней политики, «которые не поднимались ранее и не имеют аналогов с тех пор».[1066]

К тому времени, когда Вильсон вернулся на родину, все линии уже сформировались. Опросы редакторов газет и резолюции законодательных собраний штатов — единственные на тот момент показатели общественного мнения — свидетельствовали о сильной поддержке предложений президента, но появилась и оппозиция. Прогрессивные интернационалисты, ключевые союзники Вильсона в 1916 году, были глубоко разочарованы его молчаливым согласием на подавление гражданских свобод в военное время. Их также возмущало «безумие Версаля», кажущийся отказ Вильсона от Четырнадцати пунктов и его поддержка Лиги, которая, казалось, была призвана скорее поддерживать, чем реформировать старый порядок мировой политики. В их ряды входили некоторые из ведущих интеллектуалов страны, которые приводили весьма внятные аргументы, которые другие противники использовали с разрушительным эффектом.[1067] Этнические группы выплескивали негодование по поводу обращения с их родными землями: Американцы немецкого происхождения осуждали карательный договор и «Лигу проклятий»; американцы итальянского происхождения осуждали противодействие Вильсона территориальным претензиям Италии; американцы ирландского происхождения нападали на него за то, что он не смог даже рассмотреть вопрос о свободе для их родины, и предупреждали, что Статья X будет использована для подавления законных националистических движений и предотвращения отправки американских денег в Ирландию.[1068] Националисты, все ещё пылавшие страстями Великого крестового похода против автократической Германии, в раздутой риторике предупреждали, что Лига Вильсона уступит суверенитет США мировому органу.

Вопрос будет решаться в Сенате, где действует сложнейшая система сил. Республиканцы имели большинство всего в два голоса. Хотя большинство из них соглашались с участием в международных организациях в той или иной форме — более того, их партия была инициатором таких усилий, — они не были склонны некритично принимать предложения Вильсона или отдавать ему крупную победу накануне президентских выборов. Многие республиканцы возмущались отстраненностью и высокомерием Вильсона и с недоверием относились к тому, что прогрессивный сенатор Джордж Норрис назвал его «стремлением к власти».[1069]

Самое главное, что республиканцы расходились с президентом по ключевым вопросам существа. Четырнадцать сенаторов-республиканцев, так называемые «непримиримые», выступали против вступления в Лигу в любой форме. Они представляли различные географические регионы и политические философии и выступали против Вильсона по разным причинам. Некоторые, как Норрис, считали, что Соединенные Штаты должны использовать своё влияние для содействия разоружению и помощи угнетенным народам. Небрасканец первоначально поддерживал мирные усилия Вильсона, но его разочаровали условия договора, особенно Шаньдун, который он осудил как «позорное изнасилование невинного народа».[1070] Он опасался, что лига увековечит статус-кво и привяжет Соединенные Штаты к реакционным великим державам. Консервативные националисты, такие как бывший государственный секретарь Филандер Нокс, считали Лигу безнадежно утопичной и утверждали, что интересы США лучше всего защищать, используя военную силу в сотрудничестве с дружественными государствами. Ярые сторонники односторонних действий, такие как сенаторы Хайрем Джонсон из Калифорнии и Уильям Бора из Айдахо, выражали ужас при мысли о передаче свободы действий США всемирной организации. «Что нам нужно, — утверждал Бора, — так это… свободная, ничем не ограниченная нация, вновь проникнутая национальным духом; не изоляция, а свобода поступать так, как наш собственный народ считает разумным и справедливым».[1071]

Большинство республиканцев согласились с Лигой в той или иной форме. Группа сторонников мягких оговорок, в основном со Среднего Запада, умеренных по взглядам и поведению, добивалась лишь незначительных изменений, которые защищали бы суверенитет США, уточняли и ограничивали обязательства по Статье X. Эти республиканцы заложили основу для компромисса, но они не могли зайти слишком далеко, опасаясь ущемления интересов своей партии. Более многочисленная группа сторонников строгих оговорок во главе с Лоджем поднимала вопросы о Лиге. Некоторые сомневались, что она сработает: Нельзя ожидать, что национальные государства передадут суверенитет непроверенной международной организации и не пошлют войска для выполнения Статьи X, если только их жизненно важным интересам не будет угрожать опасность. Другие предупреждали, что Лига вовлечет Соединенные Штаты в споры, которые их не касаются, подорвет их господство в Западном полушарии, поставит под угрозу контроль над внутренними вопросами, такими как иммиграция и тарифная политика, и отберет у Конгресса право объявлять войну. Хотя они готовы были одобрить участие США в Лиге, они хотели более сильных оговорок для защиты их суверенитета и ослабления обязательств по Статье X, которые они рассматривали как неприемлемый отход от американских традиций.[1072]

Оппозиция перехватила инициативу ещё до возвращения Вильсона из Парижа. Непримиримые финансировались миллионерами-промышленниками Генри Клеем Фриком и Эндрю Меллоном и развернули общенациональную кампанию, разослав тысячи брошюр, обличающих «Зло со святым именем», и произнеся сотни речей, многие из которых апеллировали к расовым и националистическим предрассудкам американцев. Сенатор Джозеф Медилл Маккормик из Иллинойса предупреждал, что супергосударство Вильсона приведет к тому, что «эффективные и экономичные японцы будут управлять нашими уличными железными дорогами… Уборщики-индусы в наших офисах и квартирах… китайские ремесленники, забивающие заклепки, соединяющие бревна, укладывающие кирпичи при строительстве наших зданий». Бора утверждал, что через Лигу Соединенные Штаты «вернут Георгу V то, что они отняли у Георга III».[1073]

Тем временем председатель Комитета по международным отношениям Лодж укомплектовал свой комитет республиканцами, выступающими против Лиги, в том числе шестью непримиримыми. Его стратегия заключалась в том, чтобы тянуть время, позволяя оппозиции нарастать, а затем добиться поражения договора или его одобрения с существенными оговорками. Лодж потратил шесть недель на чтение огромного документа вслух перед своим комитетом. Он пригласил для дачи показаний большое количество свидетелей, большинство из которых были настроены враждебно, включая Лансинга, который порвал с Вильсоном в Париже, и представителей недовольных этнических групп.

В начале борьбы Вильсон не был бескомпромиссным. Во время февральской поездки из Европы он встречался с членами комитетов по иностранным делам обеих палат Конгресса, объяснял свои предложения по созданию Лиги Наций и пытался снять возражения. Твёрдо отвечая таким ярым противникам, как Лодж, он в то же время стремился смягчить позиции умеренных, таких как Тафт. Более того, он привёз в Париж для обсуждения со своими коллегами предложения, выдвинутые бывшим президентом. Но были пределы, за которые он не хотел выходить, в первую очередь обязательства по статье X. Временами он бросал вызов своим критикам. На драматической встрече 19 августа, единственном случае, когда комитет Конгресса когда-либо подвергал президента прямому допросу, Комитет по международным отношениям встречался с Вильсоном в Белом доме в течение трех часов. Тон был вежливым, хотя некоторые сенаторы пытались выудить из президента информацию, которую можно было бы использовать против него. Но встреча не изменила ни одного мнения и не дала никаких подвижек к компромиссу.[1074]

Оказавшись перед лицом возможного поражения и ошибочно полагая, что народная поддержка сможет сдвинуть с места непокорных сенаторов, и без того слабый Вильсон, вопреки совету своей жены Эдит (на которой он женился в 1915 году) и личного врача, решил обратиться к нации. Маккинли сделал то же самое в 1898 году, чтобы заручиться поддержкой Парижского договора. В 1916 году Вильсон совершил аналогичную поездку, чтобы добиться принятия закона о готовности к войне. В сентябре в Колумбусе, штат Огайо, он начал десятитысячемильную поездку по Западу. За двадцать один день он произнёс сорок две речи, все без микрофона, и сделал множество других публичных выступлений. Выступая перед большими и в целом восторженными толпами, он страстно защищал Лигу наций — «единственную возможную гарантию от войны», как он её называл. Альтернативой, предупреждал он, станут новые иностранные войны и государство национальной безопасности, которое может угрожать американской демократии. Он пытался развеять опасения по поводу Статьи X, заметив однажды, что американские войска не будут отправлены на Балканы или в Центральную Европу — «Если вы хотите потушить пожар в Юте, вы не посылаете пожарную машину в Оклахому». Часто он затрагивал эмоции своих слушателей, выделяя в аудитории матерей молодых людей, погибших в бою. Он призывал американцев принять на себя ответственность за мировое лидерство.[1075]

К тому времени, когда 25 сентября президент добрался до Пуэбло, штат Колорадо, он был измотан и страдал от сильных головных болей. После выступления, которое оказалось последней речью тура, он упал в обморок. Неохотно признав, что не может больше ехать: «Я просто чувствую, что разрываюсь на части», — он выглянул в окно поезда и разрыдался. Неделю спустя, вернувшись в Вашингтон, он перенес обширный инсульт, в результате которого частично ослеп и оказался парализованным на левую сторону.[1076]

В течение следующих двух месяцев договор потерпел поражение. Ораторское турне было во многом личным успехом, но оно ничего не изменило в Сенате. Вильсон едва мог функционировать. Хотя его жена и врач оградили его от проблем и скрыли от правительства и нации степень его недееспособности, он не мог обеспечить лидерство на самом критическом этапе одной из самых важных политических битв в истории США. Возможно, болезнь сделала его менее склонным к компромиссам.[1077]

По иронии судьбы, хотя подавляющее большинство сенаторов выступало за создание Лиги в той или иной форме, друзья и враги объединились, чтобы не допустить участия Соединенных Штатов. Пока Вильсон находился в турне, Комитет по международным отношениям представил доклад большинства, в котором предлагалось сорок пять поправок и четыре оговорки. Демократы и сторонники мягких оговорок отклонили поправки, но голоса были близки, что говорит о предстоящих трудностях. В октябре Лодж сообщил о договоре с четырнадцатью оговорками — число не было случайным! Ратификация должна была зависеть от принятия договора тремя из четырех союзных держав. Наиболее существенные оговорки исключали доктрину Монро и внутренние вопросы из юрисдикции Лиги, позволяли странам-членам выходить из договора и серьёзно ограничивали обязательства США по статье X. Соединенные Штаты не принимали на себя обязательств по защите территориальной целостности или политической независимости любой страны. Военно-морские или военные силы Соединенных Штатов не могли быть развернуты без прямого одобрения Конгресса. Оговорка фактически уничтожила ключевое положение о коллективной безопасности. Она выходила за рамки того, чего хотели сторонники мягких оговорок, но они скорее пошли на это, чем перечеркнули решение партии по важнейшему вопросу.[1078] Угроза поражения создавала возможность для компромисса, но Уилсон отказался идти на него. Хичкок подошел к нему накануне голосования и обнаружил, что он не может сдвинуться с места. Он настаивал на том, что статья X — то, что он назвал «штырем всей структуры», — имеет важнейшее значение для концепции коллективной безопасности. Без неё не будет нового мирового порядка, а лишь возврат к старому стилю силовой политики. Он поклялся, что если договор будет принят с оговорками, то он уничтожит его карманным вето. Казалось, он почти приветствовал поражение. Вина за это будет возложена на Лоджа и республиканцев. Полагая, что общественность все ещё поддерживает его, Вильсон рассуждал, что выборы 1920 года можно будет превратить в «великий и торжественный референдум» по благородному делу. Временами в эти недели он даже подумывал о том, чтобы баллотироваться на третий срок. Казалось, он потерял связь с политическим настроением нации и даже с реальностью.[1079] Непреклонность Вильсона предрешила судьбу договора. Перед переполненными палатами 18 и 19 ноября, в самые драматичные дни в истории Сената, тридцать четыре республиканца и четыре демократа проголосовали за договора с оговорками. Остальные демократы вместе с «Непримиримыми» набрали пятьдесят пять голосов против. На втором голосовании, состоявшемся вскоре после этого, «непримиримые» присоединились к сторонникам строгих оговорок, чтобы отклонить договор в том виде, в каком его представил Вильсон, — 38 голосов «за», 53 «против».[1080]

Шок от открытого поражения вызвал в Конгрессе и в стране стремление к компромиссу, но оно ни к чему не привело. Вильсон начал оправляться от инсульта, но его улучшение не привело к возвращению к полноценному лидерству или готовности идти на компромисс. Он видел, что его оппоненты стремятся уничтожить его интернационалистскую программу. Квалифицированные обязательства, которые они предлагали, были для него совершенно неприемлемы. Молодой и здоровый Вильсон мог бы спасти что-то из своего детища, но первые этапы выздоровления, похоже, усилили его непокорность. Объявив оппозицию «нуллификаторами», он поклялся, что «не пойдёт ни на какие компромиссы и уступки», оставив республиканцам «безраздельную ответственность» за судьбу договора. В письме Хичкоку, опубликованном в прессе 8 марта, он настаивал на том, что любая оговорка, ослабляющая статью X, «подрезает самое сердце и жизнь самого Пакта», что любое соглашение, не гарантирующее независимость членов, является «бесполезным клочком бумаги».[1081] Приверженцы мягких оговорок настаивали на компромиссе с Лоджем, но непримиримые угрожали покинуть партию, и сенатор от Массачусетса держался твёрдо. Некоторые демократы в конце концов пошли на разрыв с Вильсоном, предпочтя измененный договор его полному отсутствию, но этого было недостаточно. Когда 19 марта 1920 года состоялось финальное голосование, восьми демократам-диссидентам и республиканцам, придерживающимся оговорок, не хватило всего семи голосов, чтобы получить большинство в две трети голосов, необходимое для принятия договора с оговорками Лоджа.[1082]

В то время и с тех пор вину за исход 1919–20 годов возлагали по-разному. Лоджа и других республиканцев обвиняют в оголтелой партийности и глубоко укоренившейся личной неприязни, которая подпитывала стремление поставить Вильсона в неловкое положение. С другой стороны, можно утверждать, что они просто выполняли работу, которую политическая система отводила «лояльной» оппозиции, и что оговорки Лоджа были необходимы для защиты национального суверенитета. Демократов критиковали за то, что они твёрдо и глупо стояли на стороне своего больного лидера, вместо того чтобы работать с республиканцами, добиваясь изменения обязательств по Лиге Наций. Самого Вильсона обвиняли в «высшем детоубийстве», погубившем его собственное детище своим упрямым отказом иметь дело с оппозицией. В этом тоже есть доля правды, хотя, как отмечают его защитники, он страстно верил, что договор в том виде, в котором он его разработал, был единственным способом исправить разрушенный мир. Также было много предположений о том, как его психическое и физическое здоровье повлияло на его действия в 1919–20 годах, и даже было проведено психоаналитическое исследование, автором которого был не кто иной, как Зигмунд Фрейд. Конечная причина представляется гораздо более фундаментальной. На протяжении всей своей карьеры, и особенно во время Великой войны, Вильсон действовал с редкой смелостью, стремясь перестроить разрушенный войной мир и воспитать в американцах новую лидерскую роль. Его стремления понятны, учитывая ужасающие разрушения, вызванные войной. Возможно, то, к чему он стремился, действительно было необходимо для предотвращения грядущей катастрофы. Тем не менее трудно избежать вывода о том, что он ставил слишком высокие цели. В Париже его европейские коллеги разобрали «Четырнадцать пунктов» на части. Американцы просто не были готовы пойти на огромный отход от традиций и взять на себя те обязательства, которых он от них требовал.[1083]

Поражение творения Вильсона оставляет насущные вопросы, на которые в конечном итоге невозможно ответить. Вильсон 1919–20 годов верил, что в борьбе с Лоджем на карту поставлены жизненно важные принципы и что компромисс сделает Лигу Наций практически бесполезной. Смог бы более крепкий и здоровый Вильсон — искусный политик своего первого срока — заручиться более прочной поддержкой своих предложений или найти золотую середину, которая позволила бы Сенату одобрить договор и вступление США в Лигу Наций? Могла ли модифицированная Лига с участием США изменить историю следующих двух десятилетий?

Какими бы ни были ответы на эти вопросы, поразительно ясно, что Великая война и Вудро Вильсон кардинально изменили внешнюю политику США. В результате войны Соединенные Штаты стали крупным игроком в мировой политике и экономике. Чем больше Европа предавалась саморазрушению, тем выше становилась относительная мощь Америки. Американцы по-прежнему не считали, что им угрожают события за пределами их берегов, и поэтому не желали брать на себя те обязательства, которых требовал от них Вильсон. Но они начали осознавать своё меняющееся положение в международной системе. Пытаясь закрепить за своей нацией роль лидера, Вильсон сформулировал ряд принципов, которые в различных формах будут определять внешнюю политику США на протяжении многих лет. Почтенный Элиху Рот заметил в 1922 году, что за последние восемь лет американцы «узнали о международных отношениях больше, чем за предыдущие восемьдесят лет». И они «только в начале пути», — прозорливо добавил он.[1084]

11. Вовлеченность без обязательств,

1921–1931 гг.

Эпоху 1920-х годов часто считают изоляционистским захолустьем, но на самом деле она не поддается простому объяснению. В ней нет всеобъемлющей темы и доминирующей фигуры, подобной Вильсону. Внешняя политика Соединенных Штатов формировалась под влиянием множества сложных и порой противоречивых факторов, порождая целый клубок кажущихся противоречий. Соединенные Штаты, несомненно, являлись ведущей экономической державой мира, однако им не хватало соразмерной военной мощи, и они не всегда были склонны или способны эффективно использовать свою экономическую мощь. Республиканские чиновники пошли гораздо дальше своих предшественников в плане участия в решении мировых проблем. Соединенные Штаты вышли на беспрецедентный в своей истории уровень лидерства. Однако в отсутствие убедительной внешней угрозы и с учетом недавнего опыта Вильсона лидеры республиканцев не стали нарушать давнюю традицию страны против «запутанных» альянсов и не пошли по пути коллективной безопасности. Там, где это было возможно, они использовали частный сектор для реализации решений, разработанных в Вашингтоне. Республиканцы могли бы, а возможно, и должны были бы сделать больше, особенно в экономической сфере, но им было бы трудно это сделать. И нет никакой гарантии, что более решительные действия смогли бы предотвратить грядущие экономические и политические катастрофы. Поэтому 1920-е годы следует рассматривать на их собственных условиях. Вовлеченность без обязательств — лучший способ подытожить подход США к миру в тот период. Страна энергично отстаивала свои интересы, но при этом тщательно оберегалась от втягивания. Такой подход принёс замечательные краткосрочные успехи, за которыми скрывались крупные долгосрочные неудачи.[1085]

I

Странным, почти сюрреалистическим образом, несмотря на масштабное кровопускание 1914–18 годов, послевоенный мир оставался европоцентристским. Конечно, Западная Европа была сильно ослаблена, но её потенциальные соперники, Соединенные Штаты и Япония, были сосредоточены на региональной гегемонии, а Россия была опустошена войной и революцией. Таким образом, в 1920-е годы европейские вопросы продолжали доминировать в мировой политике. Британия и Франция сохраняли лидирующие позиции с помощью традиционной дипломатии и недавно созданной Лиги Наций. В высшей степени иронично, что, несмотря на войну и вильсонианскую риторику о самоопределении, в послевоенные годы благодаря мандатной системе Лиги территория, находящаяся под имперским контролем, фактически увеличилась.

За видимостью евроцентризма скрывались фундаментальные изменения в международной системе, в результате которых Европа стала гораздо слабее и менее стабильной. Континент понес неисчислимые разрушения. Окончательный список жертв от различных причин, связанных с войной, мог достигать шестидесяти миллионов человек, почти половина из которых приходилась на Россию, а Франция, Италия и Германия также понесли огромные потери. Экономические издержки оцениваются в 260 миллиардов долларов. Во всех европейских странах резко сократилось производство в обрабатывающей промышленности и сельском хозяйстве. Финансирование войны за счет займов привело к огромной задолженности, сместило центр мировой финансовой власти из Лондона в Нью-Йорк, подорвало основы мировой экономики и в конечном итоге спровоцировало экономический и политический кризис первого масштаба. Психологические и эмоциональные издержки были не менее высоки. Война бросила вызов вере европейцев в прогресс и уверенности в собственном превосходстве. Отчасти также в результате войны массовое общественное мнение стало играть более важную роль в дипломатическом процессе, а Европу в послевоенное время раздирали глубокие и переменчивые страсти. Значительная часть населения западных демократий отшатнулась от ужасных страданий Великой войны, породив различные формы эскапизма. Другие, особенно недовольные её результатами, кипели гневом и жаждали мести. Среди массового населения Европы идеологии крайне правых и левых нашли многочисленных приверженцев. Война всегда оставляет после себя сложные проблемы, и это было особенно актуально для послевоенной Европы. Несмотря на значительные физические разрушения и территориальные потери, Германия оставалась потенциально великой державой. Версальский договор сковал проигравшую сторону различными ограничениями и обложил её значительными репарациями, что вызвало сильное недовольство и разочарование. Для многих немцев главной целью было вернуть отечеству его законное место в Европе — именно то, чего больше всего боялась и отчаянно пыталась предотвратить Франция. Наибольшие изменения произошли в восточной и центральной Европе, где Австро-Венгерская империя уступила место ряду новых независимых государств. Какими бы восхитительными ни были их намерения, миротворцы не смогли сделать эти новые государства этнически однородными, тем самым заложив в них присущие им конфликты и слабости, создав уязвимые границы и пригласив к вмешательству великие державы.[1086]

В колониальных районах Великая война ускорила националистические восстания, которые после второй мировой войны положили бы начало процессу деколонизации. Потребность в людях и ресурсах в военное время создавала огромную нагрузку на население и экономику колоний, нарушая привычный уклад жизни и вызывая потребность в возмещении жертв, принесённых кровью и сокровищами. Вильсоновская и ленинская риторика о самоопределении поощряла местные национализмы, а очевидное ослабление европейских держав подстегивало мысли о восстании. По всей Азии и на Ближнем Востоке формировались националистические группы, требовавшие политических и экономических уступок. Жестокое подавление колониальными державами послевоенных восстаний показало, что их разговоры о справедливости были фикцией, и вызвало ярость, которая ещё больше усилила национализм. Империи оставались целыми в 1920-е годы, но растущие беспорядки в них отвлекали европейских лидеров от решения европейских проблем и вызывали раскол среди самих держав.[1087]

Технологии продолжали уменьшать мир и изменять образ жизни людей и взаимодействия государств друг с другом. Глобальное применение кабельной, телефонной и радиосвязи значительно улучшило коммуникации, предоставив новые средства для объединения людей. В марте 1926 года по трансатлантическому телефону из Лондона в Нью-Йорк была передана первая новость — «космос свернулся, как облако», — провозгласила одна из газет.[1088] В Соединенных Штатах, особенно в США, автомобиль радикально изменил образ жизни людей. Создав ненасытный спрос на нефть и каучук, он также вызвал новые экономические и внешнеполитические проблемы. Ничто так не поразило воображение людей во всём мире, как потрясающий беспосадочный перелет Чарльза Линдберга из Нью-Йорка в Париж в 1927 году. По словам самого авиатора, эффект был «как от спички, зажигающей костер». Новости о чудесах современной связи быстро донеслись до самых дальних уголков земного шара, вызвав бурные празднования и буйные полеты риторики. Одно из индийских периодических изданий утверждало, что триумф Линдберга — это «дело славы не только его соотечественников, но и всего человечества». Полет был воспринят как знак прогресса, доказавший, с каким «гордым презрением человек может бросить вызов неблагоприятным силам природы». Его приветствовали за то, что он объединил «сердца всех людей во всём мире». В меньшей степени в ликовании этого момента комментировалось потенциальное военное применение того, что вскоре станет называться воздушной мощью.[1089]

Единственная страна, кроме Японии, которая извлекла выгоду из Великой войны, Соединенные Штаты стали, несомненно, величайшей экономической державой мира. За период с 1900 по 1920 год население страны увеличилось на 30 % и составило более 106 миллионов человек. Соединенные Штаты стали крупнейшим в мире производителем сельскохозяйственной и промышленной продукции, а в 1920-е годы, что примечательно, произвели больше промышленной продукции, чем все последующие шесть держав вместе взятые. Война укрепила позиции страны как кредитора. Она была ведущей мировой финансовой державой и обладала большим запасом золота. Её производительность, богатство и уровень жизни были предметом зависти людей по всему миру.

После Второй мировой войны республиканцы подверглись резкой критике за одностороннее разоружение Соединенных Штатов в 1920-е годы, но на самом деле они поддерживали военное ведомство, вполне адекватное тому времени. Главным фактом при определении политики национальной безопасности было отсутствие какой-либо серьёзной угрозы безопасности США. Европа была истощена войной, Япония настроена на сотрудничество, а Советская Россия была занята внутренним развитием. В этом стратегическом контексте Соединенные Штаты были вполне удовлетворены содержанием небольшой регулярной армии численностью около 140 000 человек, которая в случае войны пополнялась за счет мобилизации резерва гражданских солдат. Офицерский корпус оставался на уровне, вдвое превышающем довоенный; ассигнования на армию даже во время Великой депрессии были более чем вдвое больше, чем до 1914 года. Руководители армии добились значительных качественных улучшений, включая создание бронетанковых войск и авиационного корпуса. Соединенные Штаты вышли из войны с крупнейшим в мире военно-морским флотом, и энтузиасты морской мощи надеялись сохранить военно-морское превосходство, но такая цель не имела смысла в эпоху мира и безопасности. Республиканцы инициировали значительное разоружение и согласились на паритет с Великобританией в капитальных кораблях, одновременно развивая тяжелые крейсера и авианосцы. После Второй мировой войны интернационалисты (в основном демократы) критиковали их за недостаточное поддержание военной мощи. На самом деле в эти годы Соединенным Штатам вполне подобало быть экономически мощными и лишь умеренно сильными в военном отношении.[1090]

Гораздо важнее военной мощи Америки в 1920-е годы было то, что ученый Джозеф Най позже назовет её «мягкой силой» — глобальное влияние, обусловленное её экономической мощью, технологическим превосходством и культурным влиянием.[1091] В конце войны Соединенные Штаты возвышались над остальным миром, молодые, динамичные и процветающие, город на холме, о котором пуританский лидер Джон Уинтроп говорил триста лет назад. Особенно для уставших от войны европейцев, стремящихся перейти к миру, ценности Америки — оптимизм, прагматизм, эффективность и высокий уровень жизни — казались достойными подражания. Долго презираемые европейцами за отсутствие высокой культуры, Соединенные Штаты в 1920-х годах стали центром глобального экспорта массовой культуры. Их художники и писатели заполонили Европу и стали законодателями мод десятилетия. Их фильмы захватили европейские рынки, устанавливая моду, распространяя американский образ жизни и продавая американские товары. «Ваши фильмы и токи пропитали французский ум американской жизнью, методами и манерами… — заметил посол Жан Клодель, — принеся новое видение власти и новый темп жизни… Все больше и больше мы следуем за Америкой». Такая «мягкая сила», естественно, вызывала недовольство, особенно среди гордых, аристократичных европейцев. Но она также позволяла Соединенным Штатам добиваться своих внешнеполитических целей в Европе с минимальными обязательствами.[1092]

Отношение американцев к внешнему миру в 1920-е годы было отмечено бурными перекрестными течениями. Патриотизм, вызванный Великим крестовым походом, породил мощные нативистские и шовинистические настроения, которые сохранялись на протяжении всего десятилетия, что привело к нападкам на тех, кого клеймили «неамериканцами» дома, подозрениям в отношении участия за рубежом и ограничениям на иммиграцию, особенно восточных граждан. Даже среди многих представителей элиты, игравших важную роль в войне и мирных переговорах, этот опыт подтвердил старые подозрения в отношении Европы и убежденность в превосходстве США. «Чем больше я узнаю Старый Свет, тем сильнее моя любовь к Америке…», — писал государственный секретарь Роберт Лансинг из Парижа в 1919 году. «Чем больше я вдыхаю грязь европейских интриг, тем слаще и чище становится воздух моей родины».[1093] Его молодой племянник Аллен Даллес выражал схожие взгляды. «Несмотря на все благочестивые высказывания европейских государственных деятелей, политика большинства здешних правительств столь же коварна, как и сто лет назад», — писал будущий директор ЦРУ своему отцу.[1094]

В то же время, как это ни парадоксально, война и вильсонианство усилили интерес населения к внешнему миру. В 1920-х годах произошел очередной взрыв миссионерской деятельности за рубежом, когда большое количество американцев отправилось с сайта в Азию, Африку и Латинскую Америку, чтобы распространять Евангелие и американские ценности. Этот опыт, вероятно, больше повлиял на развитие их собственной мирской жизни, чем на служение людям, среди которых они работали. Американские волонтерские группы открывали школы и больницы в таких отдалённых районах, как Албания. В 1920-х годах резко возрос туризм, особенно в Европе, где только в 1929 году 251 000 путешественников потратили до 300 миллионов долларов. Наплыв туристов помог решить проблемы с платежным балансом Европы; иногда американцы вызывали такое недовольство за рубежом своим богатством и высокомерным поведением, что президент Калвин Кулидж был вынужден вмешаться.[1095]

Американские университеты уделяли все больше внимания изучению мировых отношений. В период с 1916 по 1921 год количество международных программ удвоилось. Вскоре после войны Джорджтаунский университет, Джонс Хопкинс и Тафтс создали отдельные школы мировой политики. В 1921 году группа бизнесменов, банкиров, юристов и ученых с Восточного побережья, некоторые из которых были тесно связаны с правительством, организовала Совет по международным отношениям — явно элитарную группу, призванную способствовать повышению общественного интереса к вопросам внешней политики и предоставлять экспертные консультации правительству. Совет, в состав которого входили такие известные личности, как государственные деятели Элиху Рут и Генри Стимсон, а также банкир Томас Ламонт, ежемесячно устраивал торжественные ужины для обсуждения текущих вопросов и начал издавать свой фирменный журнал Foreign Affairs. Совет активно пропагандировал интернационализм и стал питательной средой для «истеблишмента», который будет определять внешнюю политику США на протяжении большей части двадцатого века.[1096]

Афроамериканцы, наиболее угнетаемая группа меньшинств в американском обществе, также обратили свой взор за рубеж. Такие лидеры, как Уолтер Уайт, У.Э.Б. Дюбуа и певец Поль Робсон, все больше понимали, что проблемы цветного населения носят международный характер и что могут потребоваться глобальные решения. Участие Уайта в Панафриканском конгрессе в 1921 году открыло ему международные аспекты расовых проблем и превосходства белой расы, а также связи между расизмом и империализмом, превосходством белой расы и глобальным капитализмом. Некоторые, как Маркус Гарви, искали иностранные решения расовых проблем США, выступая за массовый исход афроамериканцев обратно в Африку. Другие, как Дюбуа, настаивали на рассмотрении проблем цветного населения в их международном измерении.[1097]

Традиционно после войн американцы восстают против сильного президентского лидерства, и это было особенно верно после Первой мировой войны. Маккинли, Рузвельт и Вильсон значительно расширили президентские полномочия, и американцы не хотели и не получили такого лидера в 1920-е годы. Уоррен Хардинг был слабым и приятным ничтожеством, именно таким, какого искали сторонники партии. В конечном итоге он стал трагической жертвой коррупции окружавших его людей. Он стал презирать свою работу. Это «ад», — сказал он другу. «Другим словом это не описать».[1098] Суровый и вспыльчивый житель Вермонта, «молчаливый Кэл» Кулидж упивался бездеятельностью президента. Оба они были выходцами из провинциальных семей и не проявляли особого интереса к миру и не знали его. Хардинг много путешествовал, но, судя по всему, узнал очень мало. Кулидж выставлял напоказ свой провинциализм, говоря друзьям, что ему не нужно ехать в Европу, потому что он может научиться всему необходимому дома. Элиху Рут ворчал, что у Кулиджа нет ни одного международного волоса в голове; Кулидж признавал, что его интеллект не был «бьющим фонтаном».[1099] Их невнимательность и отсутствие смелости, возможно, особенно дорого обошлись в решении важнейших глобальных экономических проблем. Лучшее, что можно сказать о них, — это то, что у них хватило здравого смысла оставить ведение внешней политики в умелых руках своих государственных секретарей.

В 1920-х годах государственные секретари вернули себе ту главенствующую роль в выработке политики, которую они играли до Маккинли и Рузвельта. Нью-йоркский адвокат и неудачливый кандидат в президенты Чарльз Эванс Хьюз был одним из самых способных людей, когда-либо занимавших этот пост. Неутомимый работник, полностью преданный своему делу, он заполнил значительную пустоту, оставленную Хардингом и Кулиджем, и, возможно, стал последним секретарем, который лично руководил внешней политикой США. Хьюз умело руководил департаментом с бюджетом в 2 миллиона долларов и штатом в шестьсот человек. Он завоевал преданность своих помощников благодаря своей преданности и теплому, общительному характеру. Обладая блестящим умом, он был также политически проницателен. Прекрасно понимая судьбу Вильсона, он сторонился грандиозных планов и смелых инициатив, но благодаря тщательному изучению и подготовке провел через спорный Сенат семьдесят один договор. Идя в ногу со временем, он стремился к «максимуму безопасности при минимуме обязательств».[1100] Его преемник, Фрэнк Б. Келлог, сравнялся с ним только в преданности делу и количестве часов, проведенных за работой. Мальчик с фермы в Миннесоте, не получивший формального образования, Келлогг в лучшем стиле Горацио Алджера стал выдающимся юристом, политиком-республиканцем и послом в Великобритании. Осторожный до предела, он был классическим трудоголиком, часто увязавшим в мелочах, а его рабочие привычки вызывали беспокойство, иногда плохое настроение, из-за чего он получил прозвище «Нервная Нелли». Его главное достижение — пакт Келлога-Бриана, запрещающий войну, — принесло ему Нобелевскую премию мира и насмешки последующих поколений интернационалистов и историков.[1101]

Изменения в дипломатическом корпусе отражали перекрестные течения эпохи. С одной стороны, дипломатическая служба становилась все более профессиональной, «довольно хорошим клубом», по словам одного из её членов, состоящим из белых мужчин высшего класса из самых престижных подготовительных школ и университетов Лиги плюща, которые разделяли одни и те же ценности, вкус к «старым винам, правильной английской и савиловской одежде» и глубокое стремление превратить традиционно любительскую деятельность в постоянную профессию. С другой стороны, консулы и их союзники по бизнесу и конгрессу настаивали на более высоком статусе менее эфетной, более «мужественной» и более типично американской консульской службы, чтобы эффективнее продвигать американский бизнес за рубежом. После многих лет консульской агитации Конгресс вынудил обе службы пойти на непростое слияние, приняв в 1924 году закон Роджерса. Три года спустя явное предпочтение снобистских дипломатов самим себе перед «трудолюбивыми» консулами вызвало ответную реакцию в Конгрессе и прессе, которая воскресила традиционное американское презрение к дипломатии и дипломатам. Один из возмущенных критиков настаивал на том, что дипломатов следует отправить на консульские должности, «где они будут выполнять настоящую работу». Результатом стал отказ от профессионализации дипломатической службы и принятие дополнительных законов, направленных на более тесную интеграцию с консулами.[1102]

Новый мир 1920-х годов принёс вторжения в традиционное господство Государственного департамента во внешней политике США. За своё вмешательство в эту и другие сферы Герберт Гувер был известен как министр торговли и заместитель министра по всем остальным вопросам. Республиканские администрации охотно передавали ключевые задачи частным экспертам, таким как промышленник Оуэн Д. Янг, Ламонт и экономист из Университета Джона Хопкинса Эдвин Кеммерер. Частные лоббистские группы также оказывали растущее влияние, особенно организованное движение за мир, состоявшее из множества организаций, которые иногда работали вместе, но часто перекрестно, и оказывали мощное давление, требуя разоружения и запрета войны.[1103] Окрыленный своей «победой» над Вильсоном и восставший против трех десятилетий господства исполнительной власти, Конгресс в 1920-х годах был более решительным во внешней политике, чем когда-либо со времен Позолоченного века. Сенатор Бойс Пенроуз хвастался: «Конгресс — особенно Сенат — будет прокладывать путь в отношении нашей внешней политики», — и это не имело значения, кто был государственным секретарем.[1104] Конечно, риторика Пенроуза осталась в стороне, но Конгресс не очень подходил для того, чтобы «прокладывать путь». Как институт, он был слишком большим и громоздким, чтобы действительно разрабатывать и проводить политику. Большинство законодателей интересовали в основном внутренние вопросы. Они были разделены по партийному признаку, и обе партии были резко разделены внутри, что ограничивало их способность договориться о чем-либо. Влияние Конгресса было в основном негативным. Яркие воспоминания об унизительном поражении Вильсона, несомненно, сдерживали инициативы руководителей, не склонных к активным действиям в любом случае, заставляя Хьюза и Келлога разрабатывать осторожную политику и тщательно добиваться её поддержки со стороны конгресса. Во многих случаях Конгресс играл роль обструктора.[1105]

Силой в Конгрессе были так называемые «Прогрессисты мира» — небольшой, но тесно сплоченный и вокальный блок, влияние которого было непропорционально его численности. Состоявший в основном из радикалов со Среднего Запада и Запада, большинство из которых были республиканцами, «Прогрессисты мира» на протяжении 1920-х годов не переставали критиковать внешнюю политику США. Часто их ошибочно считают изоляционистами, но они проявляли живой интерес к вопросам внешней политики, формулировали глобальное видение, резко противоположное видению основных республиканцев, и горячо выступали за использование влияния США для построения лучшего мира. Противники крупного бизнеса во внутренней политике, они также выступали против всеохватывающего влияния бизнеса во внешней политике. Они были ярыми антиимпериалистами и антимилитаристами. Они осуждали военное вмешательство США в дела стран Карибского бассейна и выступали за поддержку национализма в регионах, где долгое время доминировали внешние силы. Они призывали признать Советский Союз, но не из симпатии к большевизму, а из убеждения, что взаимодействие с коммунизмом поможет его реформировать. Они тесно сотрудничали с группами сторонников мира, продвигая радикальные меры по разоружению и объявлению войны вне закона. Во главе с сенатором Уильямом Борахом, так называемым Львом Айдахо, мощной фигурой с леоническим лицом, звенящим голосом, и несгибаемой волей, они помогли положить конец американской оккупации Никарагуа, прекратить финансирование военно-морского строительства и предотвратить войну с Мексикой.[1106]

II

Бизнес Америки — это бизнес, — знаменито провозгласил Калвин Кулидж, и действительно, в отсутствие какой-либо убедительной стратегической угрозы в 1920-х годах на первый план вышли экономические вопросы. Многие деловые и политические лидеры признавали растущую взаимозависимость мировой экономики; некоторые понимали, что новый статус кредитора Америки открывает многообещающие возможности и налагает неотложные обязанности.[1107] Американцы прожорливо поглощали мировые ресурсы. Соединенные Штаты потребляли 60 % мирового производства восьми важнейших видов сырья и 40 % десяти других; к 1922 году они использовали 70 % мировых запасов каучука.[1108] Промышленники и правительственные чиновники, естественно, беспокоились о растущей зависимости страны от иностранных источников жизненно важного сырья, такого как каучук, шелк, нитраты и особенно нефть, чтобы подпитывать бурно развивающийся автомобильный бизнес и поддерживать на плаву военно-морской флот. Доля внешней торговли в валовом внутреннем продукте США по-прежнему была меньше, чем у любой другой крупной экономической державы, и более националистически настроенные лидеры бизнеса считали, что экономика будет расти, даже если Германия и Франция будут находиться в состоянии рецессии. Однако многие бизнесмены и политические лидеры продолжали считать, что зарубежная торговля и инвестиции важны для процветания Америки. Они также считали, что распространение либерального капитализма будет способствовать стабильному и процветающему мировому порядку за счет повышения уровня жизни в других странах и устранения условий, порождающих революции. Некоторые лидеры бизнеса горячо верили, что распространение американской корпоративной культуры поможет модернизировать «отсталые» регионы, тем самым способствуя процветанию и порядку, а также пополняя свои карманы прибылью. Без международной торговли, предупреждал первосвященник американского капитализма Герберт Гувер, «не будет работать ни один автомобиль, не будет вращаться динамо-машина, не будет работать ни один телефон, телеграф или радио». Торговля была «жизненной кровью современной цивилизации».[1109]

Как никогда в прошлом, бизнес и правительство работали рука об руку в рамках неформальных соглашений о сотрудничестве для продвижения общих интересов, часто таким образом, что «стирались границы между деятельностью государственного и частного секторов».[1110] Признавая важность рынков и инвестиций, Конгресс принял в 1918 году Закон Вебба-Померена, а в 1919 году — Закон Эджа, освобождающий экспортеров и банкиров от антимонопольных положений и разрешающий им объединяться для участия во внешней торговле и кредитовании, что давало им больше ресурсов и ограничивало их риски. Министерство торговли Гувера энергично искало и предоставляло жаждущим бизнесменам информацию о возможностях для внешней торговли и инвестиций. Консулы и дипломаты энергично продвигали политику открытых дверей, чтобы обеспечить равный доступ для американских экспортеров, инвесторов и добытчиков иностранного сырья. Там, где это было целесообразно, правительство США также санкционировало эксклюзивные соглашения между американскими и иностранными бизнесменами о разделе рынков и сырья. Даже в новых важнейших областях кабельного и радиовещания в зоне влияния Америки в полушарии под пристальным вниманием Государственного департамента американские и британские бизнесмены заключали совместные сделки, чтобы избежать расточительной и дорогостоящей конкуренции.[1111] В эпоху, когда любая политическая ангажированность была предана анафеме, правительство также полагалось на неофициальных агентов, часто бизнесменов, экономистов или банкиров, которые вели переговоры и заключали соглашения с другими странами или выступали в качестве финансовых консультантов правительств других стран.[1112] Результаты, по крайней мере в количественном выражении, были впечатляющими. После спада 1919–21 годов экономика США переживала бум. Торговля процветала; экспорт подскочил с 3,8 миллиарда долларов в 1922 году до 5,1 миллиарда долларов в 1929 году, а доля готовой промышленной продукции в общем объеме экспорта к концу десятилетия выросла до 50 процентов. Экспорт автомобилей составлял 10 % от общего объема и занимал все более важное место в общей экономике. Среди других основных товаров были кассовые аппараты, пишущие машинки, швейные машины, сельскохозяйственное оборудование, шины и нефтепродукты. К 1929 году Соединенные Штаты стали ведущим мировым экспортером, а основными получателями их продукции были Западная Европа, Канада и Япония. Несмотря на высокие ставки, установленные тарифом Фордни-Маккамбера 1922 года, импорт также увеличился — с 3,1 миллиарда долларов в 1922 году до 4,4 миллиарда долларов в 1929 году, среди основных товаров были нефть и каучук.[1113]

Те, кто после Первой мировой войны традиционно обращался за капиталом к европейским и особенно британским банкирам, поневоле обратились к Соединенным Штатам. Инвестиции в виде кредитов к концу десятилетия превысили 15 миллиардов долларов, причём большинство из них были долгосрочными займами странам-должникам. Частные американские кредиторы влили огромные суммы денег в Латинскую Америку и Японию. Американские займы сыграли решающую роль в стабилизации разрушенной войной экономики Германии. Они помогли создать благоприятный торговый баланс и позволили другим странам покупать американские товары.[1114]

Ещё более значительным было значительное расширение прямых инвестиций, приведших к строительству американских заводов за рубежом. В 1920-х годах объем таких инвестиций вырос до 4 миллиардов долларов, что стало первой великой эпохой транснациональных корпораций. Эти организации будут играть все большую роль в мировой экономике и играть решающие политические роли в государствах по всему миру. Американских бизнесменов привлекали близость к рынкам, отсутствие высоких тарифов и дешевая рабочая сила. Они часто заключали выгодные сделки с дружественными местными правительствами. Наиболее широкое распространение эта практика получила в Европе, где в 1920-х годах объем инвестиций увеличился более чем в два раза и было создано более 1300 фирм. Такие корпорации, как Ford и General Motors, доминировали в автомобильной промышленности Европы и Канады. Такие компании, как General Electric и International Telephone and Telegraph, взяли на себя коммунальные и коммуникационные услуги по всему миру; к 1930 году GE инвестировала 500 миллионов долларов только в одиннадцать стран Латинской Америки. International Business Machines и Remington Rand доминировали в производстве и продаже офисного оборудования. Нефтяные компании строили нефтеперерабатывающие заводы и расширяли маркетинговые операции по всему миру. Пресловутая United Fruit Company скупала плантации и контролировала железные дороги и портовые сооружения по всей Центральной Америке и Карибскому бассейну. Будучи богаче большинства так называемых банановых республик, в которых она работала, она также обладала огромной политической властью.[1115] К 1930 году прямые инвестиции США превысили инвестиции Франции, Голландии и Германии вместе взятых.

Американские транснациональные корпорации также эксплуатировали важнейшие сырьевые ресурсы. Соблазненная перспективой богатства «за пределами мечтаний скупости», семья Гуггенхаймов при поддержке правительства заключила очень выгодное соглашение, дающее ей контроль над добычей чилийской селитры.[1116] Стремясь к независимым поставкам крайне необходимого каучука, правительство также поощряло промышленника Харви Файерстоуна арендовать либерийские земли, на которых можно было выращивать каучуковые деревья. Оно также поддержало Файерстоуна, организовав квазиофициальный заем, согласно которому американские «советники», по примеру центральноамериканских республик, должны были взять на себя ответственность за либерийские финансы.[1117] Встревоженные перспективой нехватки нефти, американцы, часто при поддержке правительства, развернули глобальную кампанию по добыче драгоценного сырья. Госдепартамент добивался открытых дверей на Ближнем Востоке и выступал против британских и французских сделок по разделу Месопотамии. В конце концов, при поддержке Госдепартамента американские нефтяники заключили «Соглашение о красной линии», разделив с европейскими фирмами новые щедрые ресурсы, обнаруженные в Ираке. Правительство также поддерживало усилия нефтяников по возвращению контроля над конфискованными нефтяными месторождениями в Мексике и Советском Союзе или, по крайней мере, по обеспечению разумной компенсации. Кроме того, американцы воспользовались щедростью жестокого и продажного диктатора генерала Хуана Висенте Гомеса по отношению к природным ресурсам своей страны, чтобы освоить огромные нефтяные месторождения, открытые в Венесуэле в 1920-х годах. Ажиотаж продолжался до тех пор, пока открытие новых нефтяных месторождений в Техасе не превратило ожидаемый дефицит в перенасыщение.[1118] Бурная экономическая экспансия 1920-х годов привела к беспрецедентному вовлечению США в мировую экономику и способствовала краткосрочному процветанию, но не всегда отвечала более широким национальным интересам. Несмотря на разговоры об экономической взаимозависимости и ценности внешней торговли, внутренний рынок оставался наиболее важным для экономики, а внутренние приоритеты, как правило, превалировали над внешнеполитическими целями. Например, на протяжении всего десятилетия желание сохранить низкие налоги внутри страны представляло собой непреодолимое препятствие для списания военных долгов союзников и снижения репараций Германии. Настаивание производителей на сохранении высоких тарифов для защиты от ожидаемого наплыва европейского импорта искажало торговый баланс в пользу Соединенных Штатов, затрудняя другим странам покупку их продукции. Кредиты частично компенсировали разницу, но только до тех пор, пока американские банкиры могли и хотели их размещать. Таким образом, послевоенная экономическая политика США обеспечила не более чем шаткий фундамент для долгосрочного международного и внутреннего процветания.[1119]

Хотя американцы в целом соглашались с целями внешнеэкономической политики, они часто резко расходились во мнениях относительно методов. Внутри правительства США между торговым и государственным департаментами шла ожесточенная борьба за влияние. Бизнес-сообщество было резко разделено не только соперничеством между конкурирующими фирмами в одних и тех же отраслях, но и между предприятиями, работающими на внутреннем и международном рынках, между производителями и экспортерами. В результате получилась мешанина порой противоречивых стратегий, а не последовательная, тесно интегрированная внешнеэкономическая политика.

При всей смелости заявлений о сотрудничестве бизнеса и государства во внешнеэкономической политике, цели этих двух сторон часто противоречили друг другу. Особенно это касалось иностранного кредитования, где усилия, направленные на то, чтобы частные займы служили более широким национальным интересам, часто сталкивались с бюрократическим соперничеством и императивами бизнеса. Гувер считал, что правительство должно осуществлять определенный надзор за частными займами, чтобы обеспечить их надежность, повысить вероятность того, что они действительно будут способствовать экономическому развитию, и предотвратить их использование в целях, угрожающих интересам США, например, путем расширения вооружений. Он часто сталкивался с жесткой оппозицией со стороны Государственного департамента и банкиров. Хьюз стремился использовать кредиты в более широких политических целях — добиться уступок от Мексики на переговорах по нефти, подтолкнуть правительства стран Карибского бассейна в желаемом направлении или способствовать экономическому развитию и территориальной целостности Китая. Банкиры же, по понятным причинам, стремились в основном к прибыли. В результате правительство осуществляло свободный надзор за кредитами, но не имело реальных возможностей для их принудительного взыскания. Результат оказался в лучшем случае неоднозначным. Банкиры отказывали Китаю в кредитах, к которым призывал Госдепартамент, поскольку считали их слишком рискованными, но при этом обходили правительственные ограничения и субсидировали японский империализм в Маньчжурии. В Карибском бассейне кредиты, которые Госдепартамент предлагал для достижения своих политических целей, оказывались экономически несостоятельными. Некоторые займы отклонялись по легкомысленным причинам — например, отказ в кредите чешскому пивоваренному заводу в эпоху запрета, — в то время как другие помогали финансировать перевооружение Германии. Бизнесмены ссорились между собой по поводу кредитной политики, экспортеры горько жаловались, что банкиры финансируют закупки их иностранных конкурентов. В результате возникла «своего рода сумеречная зона» между ответственностью правительства и laissez-faire, которая никогда по-настоящему не работала, но никогда по-настоящему не рассматривалась и не исправлялась.[1120]

Вместо того чтобы способствовать модернизации и стабильности в развивающихся странах, транснациональные корпорации стали играть сложную и зачастую дестабилизирующую роль. Например, на Кубе дочерняя компания General Electric, American and Foreign Power Company (AFP), обновила оборудование и методы управления, улучшила сервис, платила более высокую, чем местная, зарплату, и создавала стимулы, в том числе спонсировала спортивные команды, для повышения лояльности сотрудников. Компания также установила тесные связи с местной элитой и вмешивалась в кубинскую политику, поддерживая таких лидеров, как жестокий Херардо Мачадо, который, в свою очередь, защищал её от регулирования. Высокие тарифы, устанавливаемые американским гигантом коммунальных услуг, и его попытки навязать американские корпоративные ценности вызвали ответную реакцию кубинцев. Многие руководящие должности были отданы североамериканцам, а кубинские рабочие были вытеснены. Политика AFP вызвала сопротивление кубинцев в виде забастовок и потребительских бойкотов, которые приобрели дополнительный аспект националистического противостояния внешнему угнетению. По иронии судьбы, кубинцы адаптировали некоторые ценности американской корпоративной культуры в своих собственных целях, существенно изменив своё собственное общество и его связи с США.[1121]

III

Экономическая экспансия была неразрывно связана с достижением основных внешнеполитических целей США в 1920-е годы. Республиканские политики не были невежественны или безразличны к внешнему миру. Напротив, Великая война самым наглядным образом продемонстрировала им важность событий за рубежом для процветания и безопасности их страны. Мир и порядок были жизненно важны для американской торговой экспансии, которая, в свою очередь, была важна для процветания. С другой стороны, американская торговля могла способствовать экономическому росту в других частях света, тем самым ослабляя недовольство, порождавшее революции. Не будучи изоляционистами в решении важнейших послевоенных проблем, лидеры республиканцев в беспрецедентной степени вовлекли Соединенные Штаты в восстановление послевоенной Европы и обеспечение стабильности в Восточной Азии, даже взяв на себя такую роль лидера, о которой Соединенные Штаты раньше не задумывались. Главное, конечно, было сделать это без политических пут. Поэтому для достижения своих целей республиканцы в значительной степени полагались на экономические меры. В качестве инструментов они часто использовали частных банкиров и бизнесменов.

Лига Наций оставалась строго табуированной. После фиаско 1919–20 годов мало кто из американских чиновников был достаточно смел или глуп, чтобы выступать за членство в Лиге. Во время предвыборной кампании 1920 года Хардинг искусно уклонялся от ответа на этот вопрос, но после вступления в должность он категорически отказался от него: «Мировое суперправительство противоречит всему, чем мы дорожим, и не может быть одобрено нашей Республикой», — провозгласил он в своей инаугурационной речи.[1122] Продолжающаяся оппозиция Лиге в Сенате и отсутствие общественного интереса не позволили Хардингу продолжить реализацию своего туманного альтернативного предложения об «ассоциации наций». В течение некоторого времени Соединенные Штаты, проявив удивительную недипломатическую грубость, отказывались даже отвечать на корреспонденцию Лиги, поместив её в папку «мертвых писем» Государственного департамента. Осознав политическую ответственность, в которую превратилась работа Вильсона, его Демократическая партия отказалась от Лиги в своей платформе 1924 года.[1123]

Несмотря на то, что вопрос о Лиге считался политическим альбатросом, он так просто не умирал. В 1920-е годы Соединенные Штаты, почти вопреки себе, сблизились с организацией, за которую когда-то выступал их президент. Вильсонианцы продолжали настаивать на полноправном членстве. Такие сторонники мира, как Фредерик Дж. Либби из Национального совета по предотвращению войны и Джеймс Т. Шотвелл из Фонда Карнеги за мир, неустанно и эффективно лоббировали вступление США в эту всемирную организацию. Как только Лига стала действующим предприятием, у Соединенных Штатов не осталось иного выбора, кроме как иметь с ней дело. С начала 1920-х годов дипломаты начали переписываться с официальными лицами Лиги; представители США неофициально встречались с комиссиями Лиги, занимающимися экономическими и социальными вопросами. Со временем республиканцы направили несколько своих лучших людей в Женеву, где они участвовали в заседаниях, посвященных ограничению вооружений и восстановлению Европы. С 1925 года Соединенные Штаты имели официальное представительство. Очевидно, что такое ограниченное участие не было эквивалентом полного членства, и престиж и влияние Лиги, вероятно, пострадали соответственно. Тем не менее, зайти так далеко было значительным шагом для страны, чьим основным принципом на протяжении 150 лет было избегание европейских «разборок».[1124]

Воздержание от участия во Всемирном суде, ставшее результатом робости и медлительности исполнительной власти и обструкционизма Сената, обнажило менее пикантную сторону республиканского «интернационализма». С начала века такие республиканцы, как Рот и Уильям Говард Тафт, выступали за расширение международного права. Хардинг, Кулидж, Хьюз и Келлог выступали за членство в Мировом суде. Но исполнительная власть не придавала этому вопросу большого значения. Осознавая, что простое обсуждение вопроса о вступлении в Суд вызовет призрак членства в Лиге (которое не требовалось), политически чувствительный Кулидж был готов «оставить все как есть».[1125] Голосуя за членство США в Суде в 1926 году, все ещё крайне подозрительный Сенат нагрузил своё согласие условиями (некоторые из них даже были составлены американцем Джоном Бассеттом Муром, действующим судьей Суда), самое неприятное из которых не позволило бы Суду давать консультативные заключения по вопросам, в которых Соединенные Штаты заявляли о своей заинтересованности. Такая односторонность — слишком типичная для американского подхода к миру — очевидно, встретила сильное сопротивление со стороны других членов. Восьмидесятичетырехлетний Рот в конце концов помог переработать протокол Суда, чтобы удовлетворить возражения Сената. В 1929 году Гувер представил его на рассмотрение Сената. Однако, увязнув в Великой депрессии, он не стал его продвигать, и когда в 1935 году он всё-таки был вынесен на рассмотрение, его провалили семью голосами. Соединенные Штаты так и не присоединились к Всемирному суду, что стало ярким напоминанием об ограниченности республиканского интернационализма.[1126]

Напротив, Соединенные Штаты взяли на себя беспрецедентное и незаменимое лидерство в продвижении международного ограничения вооружений. Сокращение вооружений было неотъемлемой частью более широкой дипломатической и экономической стратегии республиканцев. Оно позволило бы сократить государственные расходы, снизить налоги и создать мирную и стабильную обстановку, в которой могли бы процветать международная торговля и инвестиции. После некоторых первоначальных колебаний Хардинг и Хьюз в 1921 году вскочили на уже набирающую скорость телегу. На конференции в Вашингтоне госсекретарь провел дипломатический тур-де-форс, заключив первое в истории крупное международное соглашение о сокращении вооружений.

К моменту вступления Хардинга в должность давление на разоружение усилилось. Через два года после перемирия Соединенные Штаты, Великобритания и Япония планировали значительно расширить свои и без того немалые военно-морские силы. В декабре сторонник мира и бывший сенатор от «Непримиримых» Бора предложил трем странам сократить свои ВМС на 50 % в течение пяти лет. Резолюция Бораха вызвала отклик среди измученных войной людей в США и во всём мире. Сокращение вооружений могло бы обеспечить столь необходимые налоговые льготы и предотвратить надвигающуюся гонку вооружений. Многие комментаторы считали, что гонка вооружений в Европе стала одной из главных причин Великой войны, и разоружение могло бы ослабить угрозу нового разрушительного конфликта. Для некоторых американцев, в том числе и для Бораха, лидерство США в сокращении вооружений могло компенсировать отказ от вступления в Лигу. Разоружение было делом, за которым могли сплотиться практически все люди и группы. Неутомимый Либби организовал огромную лоббистскую кампанию. К нему присоединились другие организации в развивающемся послевоенном движении за мир, церкви и новые женские группы, такие как Лига женщин-избирателей и Международная женская лига за мир и свободу. При такой поддержке населения резолюция Бораха легко прошла через Конгресс в июле 1921 года — по иронии судьбы, как часть Закона об ассигнованиях на военно-морские нужды того года.[1127]

Великие державы отреагировали быстро. Хардинг с характерной для него неопределенностью уже одобрил сокращение вооружений. Хотя Хьюз не хотел, чтобы казалось, что он следует примеру Конгресса, он счел, что народное давление непреодолимо, а необходимость решения проблемы растущей напряженности в Восточной Азии настоятельна. Поэтому он направил приглашение на конференцию в Вашингтон. Премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, оказавшись между народным давлением в пользу разоружения и требованиями своих адмиралов сохранить традиционное господство Великобритании на морях, счел предложение Хьюза удобным выходом из положения. Кроме того, он понимал, что истощенная войной британская казна не сможет сравниться с американской в долгосрочном соревновании. Министерство иностранных дел беспокоило зарождающееся соперничество в Восточной Азии. Англо-японский союз 1902 года, долгое время раздражавший Соединенные Штаты, подлежал обновлению. Ллойд Джордж увидел в этом шанс пойти навстречу Вашингтону и снять с себя опасные договорные обязательства, не оттолкнув при этом важного союзника. Поэтому британцы предложили провести конференцию с более широкой повесткой дня, чтобы включить в неё все страны, имеющие интересы в Восточной Азии. Соединенные Штаты быстро согласились.

Приглашение США провести конференцию в Вашингтоне стало для Токио «ударом с неба». Японские лидеры опасались, что Соединенные Штаты и Великобритания могут наброситься на них. Умеренные силы ухватились за возможность развивать сотрудничество с Западом, не жертвуя жизненно важными интересами в Маньчжурии. Столкнувшись с серьёзными экономическими и политическими проблемами внутри страны и опасно перенапрягаясь за рубежом, правительство стремилось сдержать своих собственных военных лидеров и выйти из дипломатической изоляции, в которой Япония оказалась после Первой мировой войны. Не теряя времени, настороженные, но готовые к сотрудничеству участники конференции договорились встретиться в Вашингтоне в конце 1921 года.[1128] Хьюз провел конференцию с непревзойденным мастерством. Он готовился с особой тщательностью, разбираясь в технических особенностях сложных систем вооружений и не увязая в деталях. Он держал на борту офицеров военно-морского флота США, не позволяя им взять управление в свои руки. Избежав ошибок Вильсона, он сделал сенатора от Массачусетса Генри Кэбота Лоджа частью решения, тем самым не позволив ему снова стать проблемой. Он разработал полноценный план значительного сокращения тоннажа линкоров, главного оружия той эпохи, и держал свои предложения в секрете до открытия конференции. 11 ноября 1921 года, в День перемирия, делегаты приняли участие в трогательной церемонии на Арлингтонском национальном кладбище. На следующий день, в момент, который журналист Уильям Аллен Уайт назвал «самым драматичным моментом, который я когда-либо наблюдал», Хьюз обнародовал свой план в речи, которая стала известна как «речь-бомба», перед ошеломленной аудиторией в вашингтонском зале Конституции. Обращаясь к переполненному залу, включавшему премьер-министров, адмиралов, весь Конгресс США и около четырехсот журналистов со всего мира, он настаивал на том, что конкуренция в области вооружений «должна прекратиться!». Далее он призвал сдать на слом шестьдесят шесть кораблей, включая четыре британских супердредноута, строительство которых было разрешено, но ещё не начато, и японский линкор «Муцу», построенный частично на средства школьников. «Хьюз потопил за тридцать пять минут больше кораблей, чем все адмиралы мира потопили за цикл столетий», — писал восхищенный журналист. Застигнутый врасплох, британский адмирал «окрасился в несколько цветов радуги и вел себя так, словно сидел на раскаленных углях». Толпа поднялась на ноги в «торнадо ликования».[1129]

После почти трех месяцев напряженных переговоров в начале 1922 года участники конференции достигли ряда соглашений, касающихся не только ограничения вооружений, но и некоторых деликатных политических вопросов, которые послужили причиной гонки вооружений. Хьюз договорился с Токио об отдельном соглашении, предоставляющем Соединенным Штатам права на кабельную связь на японском острове Яп, а также о соглашении с Великобританией и Японией, прекращающем их союз. Договор четырех держав заменил союз и обязал стороны уважать владения друг друга в Тихом океане и консультироваться в случае конфликта между собой или внешней угрозы со стороны какой-либо другой страны. Несмотря на то, что впоследствии договор был признан беззубым и по сути бессмысленным, он значительно ослабил напряженность в Тихом океане и способствовал серьёзному сокращению вооружений.[1130]

В соответствии с широкими контурами, набросанными Хьюзом на открытии конференции, договор пяти держав касался капитальных кораблей. «Впервые в истории, — писал историк Уоррен Коэн, — великие державы добровольно отказались от свободы вооружаться по своему усмотрению».[1131] Договор устанавливал соотношение 5:5:3 в тоннаже линкоров для Соединенных Штатов, Великобритании и Японии; Франция и Италия приняли 1,67. По нему тридцать американских кораблей, построенных или строящихся, двадцать два британских и пятнадцать японских были исключены. Британия согласилась на равенство с Соединенными Штатами, что было немалой уступкой. Япония нехотя согласилась на позицию неполноценности, отчасти потому, что ей разрешили сохранить символически мощный «Муцу», а также из-за жизненно важного пункта, в котором Соединенные Штаты и Великобритания согласились сохранить статус-кво в области укреплений и баз в Тихом океане и Восточной Азии. В отличие от Соединенных Штатов и Великобритании, Японии пришлось «защищать» только один океан. Самое главное, её руководство признало, что не сможет выиграть гонку вооружений с Соединенными Штатами. Хьюз вел переговоры эффективно отчасти потому, что Герберт Ярдли, талантливый американский криптолог, взломал японский дипломатический код и мог перед каждым днём встречи раскрыть, какую позицию займут делегаты Японии и как далеко их можно продвинуть.[1132]

Третье соглашение, Договор девяти держав, попыталось стабилизировать конкуренцию великих держав в Китае. Подписавшие его стороны отказались устранить неприятные неравноправные договоры, особенно о тарифной автономии и экстерриториальности, что стало ещё одним сокрушительным ударом по китайцам, стремящимся восстановить суверенитет своей страны. В отношении Маньчжурии Хьюз вернулся к прагматичному подходу Теодора Рузвельта и действительно использовал ветерана дипломатии и доверенное лицо TR Рута для закулисной работы с Японией. Договор девяти держав, таким образом, напоминал соглашения Рота-Такахиры (1908) и Лансинга-Ишии (1917) — двусмысленный компромисс, косвенно признающий особые интересы Японии в Маньчжурии. Вместо того чтобы давить на японских делегатов по все ещё чувствительному вопросу о Шаньдуне, Хьюз поощрял частные обсуждения с Китаем, даже проведя последнюю встречу в своём доме. Япония добровольно согласилась вернуть Китаю бывшие германские арендные владения, сохранив за собой некоторые железнодорожные концессии, и сделала это позднее в том же году. Сам договор девяти держав был, что неудивительно, не содержательным, в нём вновь содержался призыв к подписавшим его сторонам не вмешиваться во внутренние дела Китая и не добиваться эксклюзивных уступок, а также уважать суверенитет и территориальную целостность Китая. Он был направлен скорее на замораживание статус-кво, чем на смягчение неравенства, от которого страдал Китай.[1133]

После Второй мировой войны Вашингтонские соглашения подверглись серьёзной критике. Утверждалось, что Соединенные Штаты в одиночку придерживались ограничений на военно-морские вооружения, что делало их уязвимыми для нападения Японии. В соглашениях отсутствовали положения о принудительном исполнении, и поэтому они, по сути, ничего не стоили. Подобные аргументы отражают рассуждения задним числом и аисторические рассуждения. Сенат никогда бы не принял те положения о принудительном исполнении, на необходимости которых позже настаивали критики. Как бы то ни было, осторожный Сенат микроскопически изучил договоры на предмет скрытых обязательств и одобрил Договор четырех держав всего четырьмя голосами при необходимых двух третях. Конечно, договоры не были лишены серьёзных недостатков. Россия и Германия остались в стороне. Ограничения на военно-морские вооружения не выходили за рамки капитальных кораблей, что позволяло странам двигаться в других направлениях. Китай не забудет ещё одного оскорбления, нанесенного ему имперскими державами. Тем не менее, Вашингтонские договоры стабилизировали опасную гонку вооружений и значительно ослабили напряженность между великими державами. Соединенные Штаты отказались только от кораблей и баз, которые Конгресс, скорее всего, не стал бы финансировать. Уступив Японии её долгожданное право стать крупной державой, они создали основу для сотрудничества на Тихом океане и положили начало японо-американскому сближению. Самое важное, что этот первый пример ограничения вооружений облегчил огромное бремя вооружений для людей во всём мире и помог восстановиться после разрушительной войны. В целом это было чрезвычайно значимое событие, которое четко определило новую роль Соединенных Штатов в мире.[1134] Соединенные Штаты взяли на себя инициативу по созыву конференции и провели её в Вашингтоне. Государственный секретарь возглавил переговоры и достиг большинства главных целей своей страны.

В восстановлении Европы, как и в разоружении, Соединенные Штаты сыграли ключевую роль, хотя в этой области они не так охотно и решительно брали на себя инициативу. Республиканские лидеры не были равнодушны к послевоенному положению Европы, как это часто утверждается. Они слишком ясно осознавали, насколько война разрушила европейский экономический порядок; они прекрасно понимали, насколько важна стабильная, процветающая Европа для экономического и политического благополучия Америки. Они также считали, что изменившееся экономическое положение их страны требует более активной роли в решении европейских проблем, и эта суровая реальность была подчеркнута рецессией 1919–21 годов. Некоторые, как Гувер, даже считали, что Соединенные Штаты должны использовать свою огромную экономическую мощь и влияние, чтобы спасти мир от «несчастий и бедствий, худших, чем тёмные века».[1135] Однако здесь путь преграждали серьёзные внутриполитические ограничения. Как следствие, республиканские администрации полагались на экономические, а не политические методы, а также на неофициальных и частных эмиссаров для ведения переговоров и реализации решений.

Проблемы были грандиозными. Война нанесла огромный физический и эмоциональный ущерб всему континенту, разжигая вражду, которая изначально спровоцировала конфликт. Озлобленные поражением и навязанным им миром победителя, немцы не были настроены на сотрудничество. Разочарованная отказом англо-американцев предоставить твёрдые гарантии безопасности против возрождения Германии, Франция пыталась использовать экономическое давление, чтобы держать Германию в узде. На первый план выходили 33 миллиарда долларов репараций, которые Германия должна была выплатить союзникам, и 27 миллиардов долларов военных долгов союзников, из которых 10 миллиардов долларов — Соединенным Штатам. Рассматривая репарации как средство удержания Германии в слабом и подконтрольном состоянии, Франция потребовала их полной выплаты. Германия непреклонно заявила, что сумма репараций намного превышает её платежеспособность. Британцы связали долги перед ними с долгами перед Соединенными Штатами, создав единый европейский фронт по этому вопросу. Союзники, естественно, утверждали, что, поскольку эти долги были сделаны ради общего дела — Соединенные Штаты платили в основном долларами, а они кровью, — они должны быть уменьшены или вообще аннулированы. Они связывали военные долги и репарации, настаивая на том, что не могут оказать помощь Германии, не оказав её сами.[1136]

Потребовалась бы ещё одна разрушительная мировая война, чтобы продемонстрировать, что экономическая щедрость может быть вершиной политического реализма, и вряд ли можно было ожидать, что американцы 1920-х годов увидят это. Конечно, некоторые международные бизнесмены, банкиры и дипломаты, такие как Алансон Хоутон, бывший магнат Corning Glass и посол Хардинга в Германии, в условиях военных долгов и репараций считали, что целесообразность — лучшая часть мудрости. Но большинство американских чиновников соглашались с Хардингом в том, что дилемма для Соединенных Штатов заключалась в том, «как утвердить полезное влияние за рубежом, не жертвуя ничем важным для нашего народа».[1137] Американские лидеры были намерены защитить внутренний рынок от наплыва послевоенного европейского импорта. Конгресс ввел высокие тарифы в начале 1920-х годов и поддерживал их на протяжении всего десятилетия, затрудняя европейцам продажу товаров в Соединенных Штатах. Официальные лица Соединенных Штатов также отказывались предпринимать какие-либо шаги, требующие повышения налогов. Лидеры республиканцев в целом с пониманием относились к необходимости корректировки графиков выплаты репараций Германии и признавали, что военные долги представляют собой огромное препятствие для восстановления Европы. Но они также понимали, что решения, предложенные европейцами, потребуют высоких налогов внутри страны. Они считали, что военные долги дают им определенные рычаги давления на европейцев, чтобы подтолкнуть их к тем решениям, которые они считали необходимыми для надлежащего восстановления. Они публично отрицали связь между репарациями и военными долгами. Конгресс подчеркнул политическую деликатность вопроса о военных долгах в 1922 году, создав Комиссию по внешним долгам мировой войны и установив стандарт в 4,25 процента, который должен был выплачиваться в течение двадцати пяти лет. Из-за робкого руководства, конфликтов внутри исполнительной власти по поводу того, что делать, и ограничений со стороны Конгресса, администрация Хардинга отказалась вступать в бой в 1921–22 годах, тщательно охраняя свою свободу действий и позволив ситуации в Европе опасно ухудшиться.[1138]

Пока Европа погружалась в оцепенение, конфликты и нерешительность, Соединенные Штаты постепенно взяли на себя лидерство. Сотрудничая с частными банкирами по обе стороны Атлантики, британские и американские чиновники выработали соглашение о выплате долга, предусматривающее его погашение в течение 62 лет по скользящей шкале от 3 до 3,5 процента годовых. Некоторые британские лидеры, естественно, жаловались, как выразился канцлер казначейства Стэнли Болдуин, на то, что жесткие Соединенные Штаты заслужили «копию золотого тельца». Но большинство также признали, что такое урегулирование было необходимо для более широкого восстановления Европы. Деловые и политические лидеры с обеих сторон также признавали, как выразился один американский банкир, что если две страны смогут работать вместе, то «остальной мир получит комбинацию, на которую им придётся обратить внимание». Конгресс согласился на более щедрое урегулирование, чем было предписано. Британцы передали свои сбережения должникам. Это соглашение создало прецедент для дальнейшего англо-американского сотрудничества и способствовало последующему урегулированию проблемы репараций.[1139]

Хьюз позволил непокорным французам и немцам приблизиться к грани катастрофы, прежде чем вмешался. Отвергая попытки США достичь урегулирования долга, Франция продолжала требовать от Германии репараций. Когда Германия отказалась платить, Франция и Бельгия в январе 1923 года вошли в Рур, захватили угольные шахты и расширили зону оккупации. Немцы ответили пассивным сопротивлением, что создало огромную нагрузку на и без того пошатнувшуюся французскую экономику. Оккупация Рура вызвала углубление экономического и политического кризиса в Германии — курс марки упал до самой низкой отметки, когда-либо достигнутой любой валютой к тому времени, — что повысило угрозу правого переворота или, что ещё хуже в глазах американцев, «Красной республики». Расходы на оккупацию привели к падению стоимости франка более чем на 40 %, что сделало Францию податливой к давлению США. Суверенитет был «дорог сердцам французского народа», — проницательно заметил банкир Ламонт, — «но франк был гораздо дороже».[1140]

Когда Европа оказалась на грани серьёзного кризиса, Хьюз наконец-то начал действовать. Оккупация Рура встревожила американцев так, как ничто до сих пор, и даже сенатор Бора настаивал, что необходимы «смелые и решительные» действия, чтобы предотвратить «полный экономический хаос».[1141] Ранее Хьюз предлагал передать проблему репараций комитету экспертов для выработки приемлемого и справедливого решения. Теперь он возродил это предложение и оказал на него сильное давление. При поддержке Хьюза Ламонт удержал крайне необходимый кредит до тех пор, пока Франция не согласится ликвидировать оккупацию и передать вопрос на рассмотрение независимой комиссии. После почти годового кризиса, когда Европа оказалась на грани хаоса, обе страны приняли предложение Хьюза.

Соединенные Штаты сыграли центральную роль в разрешении этой запутанной ситуации. Администрация назначила чикагского банкира Чарльза Г. Доуса и Оуэна Д. Янга, руководителя General Electric, имевшего тесные связи с банковской фирмой J. P. Morgan, руководителями группы экспертов, внимательно следила за их работой и время от времени вмешивалась в споры. Это была непростая задача. Урегулирование должно было быть достаточно жестким для Германии, чтобы удовлетворить опасения союзников и особенно Франции, и в то же время достаточно мягким, чтобы быть приемлемым для Берлина. Быстро говорящий и неутомимый Доус — «поразительный человек-динамо», как назвал его один из коллег, — также имел тесные связи с Францией после службы в Париже в военное время и помог привлечь французов на свою сторону.[1142] Янг разработал гибкий и изобретательный план, по иронии судьбы носящий имя Доуса, который стал средством не только решения неразрешимой проблемы репараций, но и содействия восстановлению Германии. План предусматривал уменьшение суммы репараций и начинался с небольших выплат, которые увеличивались по мере улучшения состояния немецкой экономики. Обязывая получателей репараций покупать немецкие товары, он также способствовал восстановлению Германии. Германии был предоставлен кредит в размере 200 миллионов долларов, и она должна была провести реформы, которые американские бизнесмены считали необходимыми. Ответственность за выплаты была возложена на американца С. Паркера Гилберта, который в процессе получил значительное влияние на немецкие финансы. Гувер ликовал по поводу «бескорыстной государственной мудрости», проявленной частными американскими гражданами, и назвал план Доуза «миротворческой миссией, не имеющей аналогов в международной истории».[1143] Хьюз убедил немцев и все ещё не одумавшихся французов согласиться с ним. «Вот американская политика», — категорично заявил он французскому премьеру Раймону Пуанкаре. «Если вы откажетесь, Америке конец».[1144] Сделка была заключена на конференции в Лондоне летом 1924 года. Несмотря на оговорки некоторых банкиров, американская часть займа была раскуплена в считанные минуты. «Как великолепно!» воскликнул Ламонт.[1145]

Соединенные Штаты также использовали свою экономическую мощь, чтобы способствовать успеху конференции в Локарно в октябре 1925 года, которая стала политическим дополнением к плану Доуза. Признавая, что реинтеграция Германии в Европу в результате сделки по репарациям поставила Францию в невыгодное стратегическое и экономическое положение, Соединенные Штаты стремились снять озабоченность Франции вопросами безопасности. Когда весной 1925 года переговоры о заключении пакта о европейской безопасности зашли в тупик, в дело вмешался Хоутон, недавно назначенный послом США в Великобритании. Все больше встревоженный политической нестабильностью в Германии и робостью администрации Кулиджа в решении европейских проблем, посол, смело действуя самостоятельно, выступил в мае 1925 года в Лондоне с речью, которую стали называть «мирным ультиматумом». Если европейцы не предпримут решительных действий, предупредил он, Соединенные Штаты могут воздержаться от дальнейших займов — американские банкиры не были заинтересованы в «спекулятивных авансах». Со временем Кулидж публично поддержал позицию своего посла. Хоутон сыграл важную роль в предварительных обсуждениях, приведших к конференции. Участие Соединенных Штатов способствовало, если не определяло, соглашениям, достигнутым впоследствии в Локарно. Франция, Бельгия и Германия согласились соблюдать границы, установленные в Версале, держать Рейнскую область демилитаризованной и воздерживаться от нападения друг на друга. Британия и Италия подписали соглашение в качестве гарантов. Германия также согласилась урегулировать с новыми государствами Восточной Европы свои восточные границы. Локарно, казалось, разрешил основные проблемы, оставшиеся после Версаля, и хоть немного ослабил обеспокоенность Франции по поводу безопасности, дав некоторую надежду на восстановление и стабильность Европы.[1146]

Соединенные Штаты также добились урегулирования военных долгов с союзниками, но не без провоцирования недоброжелательности со стороны Атлантики. Неизменно осторожная администрация Кулиджа шла по очень тонкой грани между искренней заботой о восстановлении Европы и страхом перед бунтом налогоплательщиков. Продолжая игнорировать условия, установленные Конгрессом в 1922 году, она установила принцип урегулирования на основе платежеспособности нации и заключила ряд соглашений, более щедрых, чем с британцами. Стремясь привлечь на свою сторону американских избирателей и выманить Италию из единого фронта с Францией, администрация заключила с правительством Бенито Муссолини особенно щедрое соглашение: низкая процентная ставка позволила списать более 75 % долга.

С Францией дело обстояло совсем иначе. Несколько членов французского парламента в какой-то момент предложили, чтобы Соединенные Штаты получили Французский Индокитай в обмен на долги — ироничное предложение с точки зрения последующей истории, но оно не устроило обе стороны. Французы настаивали более категорично, чем другие союзники, что их огромные жертвы крови и сокровищ дают им право на полное списание долгов. Экономический и политический хаос во Франции затруднял даже начало переговоров. Американское эмбарго на кредиты в конечном итоге дало желаемый эффект, заставив Францию сесть за стол переговоров. Французские переговорщики согласились на урегулирование, которое должно было списать 52,8 % долга. Но французские ветераны войны вышли на марш протеста, а разгневанные граждане нападали на американских туристов — после того, как те совершали свои покупки, саркастически заметил юморист Уилл Роджерс. Решив стабилизировать французскую экономику без помощи извне и «освободиться от ига англосаксонских финансов», правительство Пуанкаре отказалось от американского займа и начало тихо выплачивать долги, не ратифицируя соглашение. Как никакой другой вопрос, военные долги отравили послевоенные отношения США с союзниками. Гордые европейцы глубоко возмущались своей новой и унизительной зависимостью от Соединенных Штатов; даже некоторые итальянцы жаловались, что США пытаются «поработить целый континент». Рассматривая урегулирование долгов как щедрое, американцы возмущались тем, что французы называли дядю Сэма «дядей Шейлоком».[1147]

Несмотря на упреки, к 1926 году республиканцы, похоже, добились многого. Соединенные Штаты впервые взяли на себя инициативу в решении проблем Европы. Они использовали свои значительные экономические рычаги, чтобы решить вопрос репараций, заключить долговые соглашения и подтолкнуть европейцев к стабилизации их валют на основе золотого стандарта. Казалось, эта политика сразу же принесла положительные результаты. Оказавшись на дне всего за несколько месяцев до этого, французская и немецкая экономики оживились. Европейское производство превысило довоенный уровень. Резко увеличился экспорт. По мере восстановления, рассуждали американцы, будет легче ликвидировать долги. Реинтеграция Германии в европейскую экономику и возвращение благосостояния создадут прочную основу для процветания, стабильности и мира. Все это было достигнуто, могли поздравить себя республиканцы, без политических обязательств и жертв со стороны американских налогоплательщиков.

Такие оценки оказались, конечно, преждевременными. Успехи республиканцев содержали фундаментальные недостатки.[1148] Американцы преувеличивали свою собственную роль в восстановлении Европы и недооценивали дополнительные жертвы, которые они возложили на и без того обремененных европейцев. Они не увидели ограниченности своей политики и необходимости дальнейших корректировок, не оценили всех масштабов воздействия войны на Европу и реальной глубины недовольства, которое она вызвала. Они не увидели, что план Дауэса принёс выгоду Германии за счет Франции и что Локарно был в лучшем случае несовершенным паллиативом. Экономические договоренности слишком сильно зависели от американских кредитов, дальнейшее получение которых, в свою очередь, зависело от ненадежного источника. В ретроспективе кажется очевидным, что по-настоящему успешная американская политика потребовала бы снижения тарифов, списания военных долгов и более ограничительной политики в отношении займов. Однако в то время это было отнюдь не очевидно, а если бы и было, то добиться этого было бы политически очень сложно.

Соединенные Штаты сыграли гораздо менее значительную роль в решении масштабных проблем послевоенного восстановления и государственного строительства в Восточной и Центральной Европе. Конечно, Вильсон помог создать там новые независимые государства, и его риторика и жизненно важная помощь военного времени, оказанная Американской администрацией помощи, породили у обеих сторон ожидания, которые не оправдались. Американцы надеялись, что новые государства будут следовать демократической модели и станут местами приложения их инвестиционного капитала и рынками сбыта их продукции. Восточноевропейцы смотрели на Соединенные Штаты в основном как на «страну с деньгами» и надеялись на защиту и помощь без вмешательства.[1149] В действительности же отношения США с Восточной Европой оказались для каждого из них второстепенной проблемой.[1150] Соединенные Штаты видели ещё меньше причин для политического вмешательства там, чем в Западной Европе. Они старательно избегали многочисленных, сложных и нестабильных вопросов, которые разделяли народы и правительства друг против друга. Торговля и инвестиции развивались лишь в скромных масштабах. Относительно демократическое правительство и стабильная экономика Чехословакии делали её хорошим риском, и она привлекла 85 миллионов долларов американских инвестиций, уступая в этом регионе только Германии. Компании Ford, General Motors, IBM и National Cash Register нашли крупные рынки сбыта для своей продукции.[1151] В отличие от них, народы, составлявшие Югославию, настороженно относились к иностранному экономическому проникновению, долгое время считая его источником угнетения, а многочисленные и запутанные правила, регулирующие торговлю, — «гранитная стена тупого сербского неразумия», как презрительно назвал их один американский министр, — и хаотическая политическая и экономическая ситуация отпугивали инвесторов. Соединенные Штаты все же договорились с Югославией об урегулировании военных долгов, уступающем по щедрости лишь соглашению с Италией. Американские банки предоставили скромные кредиты. Socony построила в Хорватии нефтеперерабатывающий завод, Alcoa открыла шахты, а American Telephone and Telegraph и International Telephone and Telegraph создали сети связи. Но самое большее, что можно заключить, — это то, что Соединенные Штаты играли определенную роль в югославской экономике.[1152]

Польша была особым случаем и наглядно демонстрирует ограниченность политики США в 1920-е годы. Большой и активный блок американских избирателей польского происхождения, а также чрезвычайно важное и уязвимое географическое положение Польши между «щелкунчиками» России и Германии, которые чиновник Госдепартамента Уильям Касл назвал «щелкунчиками», делали её проблемой, которую американцы не могли игнорировать. Однако даже как проблема Польша не воспринималась всерьез. «Варшава чертовски далеко», — заметил журналист Уолтер Липпманн.[1153] Надежды Польши на американские гарантии безопасности против своих более крупных соседей и на щедрые американские кредиты не оправдались. Администрации Хардинга и Кулиджа тщательно избегали втягивания Польши в продолжающийся и потенциально взрывоопасный пограничный спор с Германией. Они надеялись с помощью расширенных займов, инвестиций и торговли стимулировать в Польше стабильность, которая, в свою очередь, помогла бы стабилизировать Восточную Европу. В то же время, внимательно следя за событиями, они полагались на частный сектор в разработке и реализации программ. При «тайной поддержке» администрации Кулиджа Эдвин Кеммерер, служивший «денежным доктором» для стран Центральной Америки, разработал план экономических реформ для Польши, включавший золотой стандарт, сбалансированный бюджет и стабилизационные займы. Впоследствии американские банкиры предоставили Польше кредит в размере 20 миллионов долларов и заем в 72 миллиона долларов. Чикагский банкир Чарльз Дьюи отправился в Варшаву в качестве финансового советника. Результаты оказались скудными. Выступление Дьюи наглядно продемонстрировало недостатки неофициальных «экспертов». Он мало что знал о Польше и ещё меньше — о международных финансах. Используя, по его собственным словам, «методы президента клуба Киванис», он с энтузиазмом рассказывал о Польше и разработал ряд грандиозных и совершенно нереализуемых схем экономического развития, что заставило его коллег назвать его «паном Дьюески». Поляки, как и другие жители Восточной Европы, с подозрением смотрели на иностранный капитал; американцы не решались вкладывать деньги в страну, казавшуюся такой отсталой и уязвимой. В любом случае, займы, которые должны были стать началом, ознаменовали собой конец, поскольку после 1927 года американский капитал переместился на внутренние рынки, а затем иссяк во время депрессии.[1154]

Расправляясь с большевистской Россией, республиканцы положили начало дискуссии, которая будет многократно повторяться в двадцатом веке с неоднозначными и неубедительными результатами: Что лучше — попытаться изменить отвратительное правительство, изолировав его политически или «вовлекая» его экономически? С Россией в 1920-х годах Соединенные Штаты попробовали оба варианта. Опираясь на прецедент, созданный в Мексике Уэртой, Вильсон в 1917 году отказался признать революционное правительство. Когда Ленин вывел Россию из войны в 1918 году, политика целесообразности превратилась в догму. Большевистское правительство захватило власть силой, утверждали американские чиновники, и не представляло русский народ. Оно отказалось выполнять свои международные обязательства, особенно по выплате долгов, взятых на себя предшествующими режимами. Она была настроена на свержение других правительств. Американцы надеялись, что непризнание и военная интервенция союзников свергнут ненавистное большевистское правительство или приведут к его краху под собственным весом.[1155]

Разумеется, режим не рухнул — интервенция союзников способствовала укреплению его власти, — но республиканцы не отступили от позиции, которую занял Вильсон. Поскольку коммунизм категорически отвергал такие фундаментальные постулаты, как религия и частная собственность, он был анафемой для многих американцев — «самая отвратительная и чудовищная вещь, которую когда-либо представлял себе человеческий разум», — утверждал Роберт Лансинг, «убийственная тирания», по словам Гувера.[1156] Антипатия к коммунизму оставалась мощной силой на протяжении всех 1920-х годов. Она регулярно подпитывалась такими основополагающими институтами, как Римско-католическая церковь, профсоюзы и патриотические организации, такие как «Дочери американской революции». Неуклюжие и в целом неэффективные усилия России по подрыву правительств других стран через Коммунистический интернационал, или Коминтерн, усиливали американские опасения. Государственный департамент, и без того яро настроенный против коммунизма, внимательно следил за деятельностью Коминтерна через свой пункт прослушивания в Риге, Латвия. Коминтерн преуспел только в отдалённой и незначительной Внешней Монголии, но его подрывная деятельность в Европе и особенно в Латинской Америке вызывала преувеличенные опасения США и служила постоянной причиной для непризнания. Даже в 1931 году, когда Соединенные Штаты были единственной крупной державой, все ещё отказывавшейся от признания, а захват Японией Маньчжурии неожиданно привел к сближению советских и американских интересов, администрация Гувера отказалась пересмотреть эту политику.[1157]

Стремясь изолировать Россию путем непризнания, Соединенные Штаты в то же время привлекали её к экономическому сотрудничеству. Ленин и его преемник, Иосиф Сталин, осознавали свою отчаянную потребность в западном капитале и технологиях и предполагали, что Соединенные Штаты, чтобы удовлетворить их насущные потребности во внешних рынках, предоставят их. Американцы надеялись, что знакомство русского народа и, возможно, даже некоторых его лидеров с чудесами капитализма убедит их отказаться от коммунизма. В результате, по иронии судьбы, они помогли сохранить презираемое советское государство.

Американцы с характерной щедростью откликнулись на опустошительный голод в России в 1921–22 годах. Коммунистический режим не решался просить о помощи извне, но нужда была отчаянной, и он надеялся, что помощь голодающим каким-то образом приведет к признанию и торговле. Работая через Американскую администрацию помощи (ARA), частное агентство, имевшее тесные связи с Вашингтоном, Гувер с типичной энергией организовал масштабную программу чрезвычайной помощи. В годы войны продовольствие открыто использовалось в качестве политического оружия; на этот раз Гувер явно отказался от политической деятельности. Тем не менее, когда советский режим, казалось, был на волоске от гибели, он надеялся, что эта самая яркая демонстрация контраста между щедростью капитализма и лишениями коммунизма заставит русских отвергнуть навязанную им систему. Для большинства из почти четырехсот работников АРА в стране, которую они называли Бололандом (в переводе с большевистского), единственной целью было накормить голодных, особенно детей. Столкнувшись с ужасающими условиями голода, болезней и смерти, даже с историями о каннибализме, они наняли восемнадцать тысяч русских и создали семнадцать тысяч пунктов помощи от Украины до Сибири. За два года работы АРА, сотрудничая с другими неправительственными организациями, такими как Американский Красный Крест, поставила более полумиллиона тонн продовольствия, одежды и медикаментов на сумму около 50 миллионов долларов из американских фондов и ещё 11 миллионов долларов, полученных благодаря советским поставкам золота в США. АРА, возможно, спасла от голодной смерти до десяти миллионов человек. Она заслужила благодарность многих россиян, и крики «Арах» часто раздавались из проезжавших мимо грузовиков. Разочарованное тем, что эта помощь не привела к признанию, советское правительство со временем обрушилось на АРА за сброс излишков продовольствия, шпионаж и контрреволюционную деятельность. На самом деле, как должно было признать правительство, но не могло признать, усилия Америки по подрыву его авторитета с помощью доброй воли помогли ему пережить самый критический период в своей истории.[1158]

Несмотря на отсутствие официальных торговых связей, американский бизнес, иногда с благословения Вашингтона, также заключал многочисленные сделки, способствовавшие экономическому развитию сталинской России. Ленин и Сталин осознавали отчаянную потребность в американском капитале, технологиях и оборудовании и стремились ограничить контроль иностранных капиталистов путем предоставления краткосрочных уступок. Для республиканских администраций такие контакты представляли дилемму. Они не хотели помогать ненавистному режиму. С другой стороны, они были глубоко привержены расширению американской торговли и инвестиций и не желали вмешиваться в деятельность частного бизнеса. Как и Янг из GE, они могли рассуждать о том, что помощь США может дать коммунистам «то самое оружие, из которого они застрелятся».[1159]

На самом деле, из-за советских ограничений и контроля, особенно ограничений на прибыль, американские капиталисты в целом плохо себя чувствовали в России. Компания International Harvester потеряла более 41 миллиона долларов за время своей концессии. У. Аверелл Гарриман, сын железнодорожного магната и будущий посол в Советском Союзе, управлял убыточным марганцевым предприятием на Кавказе. Главным исключением стал легендарный Арманд Хаммер. По богатейшей иронии судьбы сам Ленин превратил эксцентричного врача и сына русского эмигранта в «предпринимателя, который доил из коммунистического государства капитал для своих будущих предприятий». Хаммер добился концессий в производстве асбеста и карандашей. Советы разрешили ему извлекать прибыль, покупая и увозя домой бесценные произведения русского искусства.[1160]

В своём Первом пятилетнем плане, принятом в 1928 году, Сталин в значительной степени опирался на американский технический опыт. Более двух тысяч американских инженеров помогали строить автомобильные и тракторные заводы, возводить металлургические комбинаты и развивать горнодобывающую промышленность. Компания General Electric построила массивную плотину на Днепре. Архкапиталист Генри Форд создал основу для российской автомобильной промышленности, построив огромный автомобильный завод в Новгороде и продав россиянам две тысячи автомобилей. Несмотря на различные препятствия, торговля значительно расширилась. Соединенные Штаты обеспечивали около 25 процентов всего советского импорта, включая такие важные товары, как хлопок, тракторы, промышленное и сельскохозяйственное оборудование. В целом импорт американского опыта, инвестиционного капитала и оборудования помог стабилизировать экономические, а затем и политические условия в Советском Союзе в критический период.[1161]

В Восточной Азии республиканцы преследовали аналогичные цели, используя практически те же методы и добиваясь меньших результатов. Хьюз надеялся создать с помощью Вашингтонских договоров прочную основу для стабильности в регионе. Соглашения по военно-морским вооружениям и островам Тихого океана ослабили японо-американскую напряженность, а подтверждение принципов «открытых дверей», казалось, устанавливало согласие великих держав в отношении суверенитета Китая. «Мы стремимся установить Pax Americana, поддерживаемый не оружием, а взаимным уважением, доброй волей и успокаивающим процессом разума», — провозгласил министр в 1923 году.[1162] Типично для той эпохи, доллары должны были способствовать «процессу успокоения разума». Американские чиновники надеялись, что торговля и займы будут способствовать миру в часто неспокойном регионе.

Своевременная и щедрая помощь США жертвам ужасного землетрясения 1923 года в Японии помогла укрепить дух японо-американского сотрудничества, проявившийся на Вашингтонской конференции. В результате стихийного бедствия погибло до двухсот тысяч японцев, до двух миллионов остались без крова, а бесчисленным другим грозили голод и болезни. Американцы выделили 11,6 миллиона долларов на оказание помощи, а Азиатский флот и армия США на Филиппинах помогали доставлять и распределять чрезвычайную помощь. Американцы, естественно, надеялись, что их щедрость улучшит отношения с Японией, которые в двадцатом веке часто были напряженными. Хотя некоторые официальные лица в Токио пытались затушевать масштабы и значение иностранной помощи, многие японцы ответили им добром на добро. Американцы вели себя «как старые американцы», — с благодарностью воскликнула одна из токийских газет. «Они были эффективны, сентиментальны и щедры в оказании помощи и забывали обо всём на свете в своём рвении помочь беспомощным страдальцам».[1163]

В международных отношениях, как и в обычной жизни, благодарность, конечно, быстротечна, и доброе расположение, заработанное благодаря помощи при землетрясении, было с лихвой уничтожено новым ограничительным иммиграционным законодательством Конгресса в следующем году. Являясь продуктом десятилетий агитации среди американцев старой закалки против потока «новых» иммигрантов из Восточной и Южной Европы, враждебности Западного побережья к восточным народам и особенно яростного расизма 1920-х годов, законодательство установило квоты, резко ограничивающие число европейских иммигрантов. Особое внимание уделялось японцам. Отчасти в результате благого намерения, но крайне неудачного дипломатического промаха, поправка полностью исключила японских иммигрантов. Понимая всю серьезность предложения об исключении, американские чиновники призвали японцев выразить протест. Токио послушно предупредил о «серьёзных последствиях» в случае принятия поправки. По иронии судьбы, лидеры блока, выступавшего в Конгрессе за исключение, использовали предполагаемую японскую «угрозу», чтобы обеспечить подавляющую поддержку своей поправке. Хьюз справедливо посетовал, что за несколько минут Конгресс «испортил многолетнюю работу и нанес неизгладимый вред». Законодательство в одностороннем порядке отменило джентльменское соглашение Рузвельта от 1907 года. Это вызвало всплеск антиамериканизма в Японии. Протестующие организовывали бойкоты и срывали флаг на американском посольстве. Один из боевиков покончил жизнь самоубийством. Это ошибочное законодательство до основания пошатнуло политику сотрудничества Японии с Западом, дав повод тем, кто предпочитал односторонний подход, и стимулировав сдвиг в сторону экспансии на материковой части Восточной Азии.[1164]

Частная экономическая дипломатия, основной инструмент политики республиканцев, также не способствовала достижению целей США в Восточной Азии. В большинстве случаев банкиры, которые должны были стать проводниками политики Хьюза, вели себя как банкиры, а не как дипломаты, какими их хотел видеть Вашингтон. Госдепартамент надеялся использовать кредиты для содействия экономическому развитию Китая, тем самым помогая защитить его суверенитет и расширить американскую торговлю. Но на счетах крупнейших банковских домов уже лежали миллионы долларов невыплаченных китайских кредитов. Озадаченные слабостью и внутренними противоречиями Китая, они, естественно, не решались подвергать риску ещё большие суммы. В отличие от этого, попытки Госдепартамента ограничить займы, которые Япония могла бы использовать для расширения своего влияния в Маньчжурии, Монголии и Северном Китае, как правило, терпели неудачу. В одном случае, когда японцы выразили протест, Госдепартамент снял свои возражения. Банкиры вроде Ламонта считали контролируемые Японией территории более стабильными, а значит, более рискованными, и придумывали способы «отмывания» средств, чтобы обойти возражения Госдепа. Американские займы сыграли значительную роль в тихой экспансии Японии на азиатском материке в 1920-х годах.[1165]

Главным вызовом проекту Хьюза по установлению мира и порядка в Восточной Азии стал китайский национализм. После падения правительства Юань Ши-к’ая в 1916 году Китай погрузился в хаос и гражданскую войну. Номинальное правительство в Пекине контролировало лишь небольшую часть страны; в большинстве регионов господствовали местные военачальники, воевавшие между собой. Единственное, в чём сходились различные группировки, — это ненависть к иностранцам. В середине 1920-х годов гоминьдановская партия Сунь Ятсена попыталась утвердиться в качестве лидера Китая. Она получила жизненно важную поддержку от Советского Союза, который пожертвовал некоторыми своими уступками по неравноправным договорам и оказал военную и политическую помощь. Используя национализм, чтобы сплотить народ под своим знаменем, Гоминьдан начал период националистической агитации. Инцидент в Шанхае в мае 1925 года привел к взрыву антиимпериализма по всей стране с нападками на иностранные интересы и требованиями удаления иностранных вооруженных сил и прекращения неравноправных договоров. Год спустя, когда Гоминьдан под руководством своего нового лидера Чан Кай-ши предпринял Северную экспедицию и занял Нанкин, произошли новые нападения на иностранцев и иностранную собственность. Шесть иностранцев были убиты, в том числе один американец. Юная Перл Бак, ставшая впоследствии переводчиком китайского языка для миллионов американцев, спаслась, спрятавшись в хижине. «Вы, американцы, годами пили нашу кровь и разбогатели», — кричал один из протестующих.[1166] Британские и американские канонерские лодки в конце концов подавили насилие, но разговоры о войне не прекращались.

Сначала Соединенные Штаты нерешительно отреагировали на эти события. Китай находился далеко и ни в коем случае не был предметом серьёзного беспокойства. События там были до невозможности запутанными. Администрация Кулиджа поначалу следовала советам дипломатов, которые утверждали, что уступки приведут лишь к новым требованиям, и настаивали на том, что прежде чем начать переговоры, необходимо восстановить «порядок». Американцы медленно осознавали динамическую силу китайского национализма и законность его требований. Они опасались влияния коммунистов в Гоминьдане. Они заняли более жесткую позицию в ответ на вспышку в Нанкине, присоединившись к британцам и японцам в требовании извинений, репараций и наказания виновных.[1167]

Политика Соединенных Штатов постепенно менялась в сторону уступчивости. В 1927 году Чан ополчился на своих союзников-коммунистов, уничтожив тех, кто не бежал, двинулся на Пекин и в классическом маневре игры варваров друг против друга открыто обратился за поддержкой к США. Американские чиновники мало доверяли Чангу, которого они считали в лучшем случае военачальником, в худшем — милитаристом и потенциальным диктатором. У них не было иллюзий, что его группа действительно контролирует страну. Они были сбиты с толку этими беспорядками. С другой стороны, Келлог начал смутно ощущать силу китайского национализма и делать выводы о том, что неравноправные договоры устарели. В 1920-х годах дипломатия канонерок вышла из моды; не было особого желания поддерживать договоры силой. «Невозможно развязать войну с четырьмястами миллионами людей, — мудро заметил Келлог, — и, по моему мнению, вы больше не можете разделить Китай на концессии или сферы коммерческого влияния с помощью вооруженной силы». Надеясь привлечь на свою сторону китайцев, Соединенные Штаты стали первой державой, предоставившей Китаю тарифную автономию, но при этом подстраховались, сделав это на условиях наибольшего благоприятствования, что отсрочило фактическую реализацию до 1933 года.[1168] В условиях неразберихи и насилия никто не думал о прекращении экстерриториальности. При Келлоге Соединенные Штаты пошли на разрыв с державами, став первой страной, отказавшейся хотя бы от части неравноправных договоров.

IV

Республиканцы существенно изменили средства, если не цели, латиноамериканской политики США в 1920-х годах, отказавшись от дипломатии и военного интервенционизма, которыми были отмечены предыдущие двадцать лет. Устранение непосредственной внешней угрозы для полушария в результате Первой мировой войны ослабило беспокойство по поводу безопасности региона. Излишества вильсонианского интервенционизма вызвали обратную реакцию внутри страны, что привело к требованиям ликвидации военных оккупаций и воздержания от будущих интервенций. Журналисты, выступавшие с разоблачениями, рассказывали о пытках и убийствах, совершаемых оккупационными войсками на Гаити и в Доминиканской Республике. Кроме того, на протяжении 1920-х годов так называемые «мирные прогрессисты» в Конгрессе, возглавляемые неукротимым Борахом, настаивали на том, чтобы Соединенные Штаты на практике выполняли то, что проповедуют в плане самоопределения. Тон был задан в ходе кампании 1920 года. Выступая за вступление в Лигу, кандидат в вице-президенты от демократов Франклин Д. Рузвельт уверенно заверил электорат, что Соединенные Штаты могут положиться на голоса центральноамериканских республик. После этого он крепко зажал ногу в зубах, необоснованно похваставшись тем, что лично написал конституцию Гаити. Хардинг воспользовался открывшейся возможностью. Стремясь дискредитировать своих оппонентов и завоевать голоса афроамериканцев, он осудил «изнасилование» Доминиканской Республики и Гаити и пообещал, что его администрация не будет «прикрывать завесой секретности повторяющиеся акты необоснованного вмешательства во внутренние дела маленьких республик Западного полушария».[1169]

Как и в других областях, в 1920-х годах в Латинской Америке превалировали деловые интересы, что послужило ещё одним стимулом для создания «бархатной перчатки». Экономическое истощение Европы оставило полушарие открытым для экономической экспансии США. После войны капитал хлынул в Латинскую Америку в беспрецедентных количествах, и торговля резко возросла. Американцы искали нефть в Венесуэле и Колумбии, чтобы удовлетворить потребности автомобильного общества, разрабатывали важнейшие виды сырья, брали в свои руки коммунальные и банковские услуги. Дипломатия «канонерок» создала Соединенным Штатам дурную славу в полушарии. В интересах бизнеса казалось важным покаяться за прошлые грехи и воздержаться от новых.

В то же время республиканцы не могли зайти слишком далеко. Защита собственности и инвестиций как никогда требовала стабильных обществ и ответственных правительств, которые уважали бы интересы иностранного бизнеса. Защита канала по-прежнему требовала порядка в нестабильном регионе. Американские чиновники — особенно «эксперты» латиноамериканского отдела Госдепартамента — по-прежнему считали своих южных соседей детскими и отсталыми, безнадежно склонными к насилию и по своей природе неспособными к самоуправлению. Русская и мексиканская революции вызвали преувеличенный страх перед большевистским влиянием в полушарии. Поэтому, отказавшись от прямого военного вмешательства, республиканцы искали новые средства контроля, чтобы сбалансировать необходимость более мягкого воздействия с постоянным требованием порядка и защиты прав собственности.

Привычным приёмом было работать через частных финансовых агентов, используя кредиты для принуждения к реформам, которые стабилизировали бы экономику и политику стран Латинской Америки и, в свою очередь, способствовали бы развитию торговли и инвестиций США. Первое такое соглашение, разработанное перипатетическим Кеммерером с Боливией, предусматривало прямое участие Госдепартамента и американских банкиров и вызвало протест как внутри страны, так и в Латинской Америке. Затем республиканцы перешли к менее интрузивной и откровенно эксплуататорской модели, когда латиноамериканские страны добровольно обращались за помощью к частным финансовым консультантам. Примененная сначала в Колумбии, а затем в Чили, Боливии и Эквадоре, новая схема предусматривала, что банкиры будут ссужать деньги латиноамериканским правительствам, которые обратятся за помощью к «частному» финансовому консультанту. Затем Кеммерер должен был разработать планы финансовой и валютной реформы. Члены номинально частной миссии оставались контролировать программу после того, как он отправлялся на следующую остановку. Так была создана новая профессия международных финансовых советников, квазиколониальная замена традиционным отношениям. В 1920-е годы дела у «кеммеризированных» стран шли хорошо. Они привлекали значительные американские инвестиции, и рука Госдепартамента была гораздо менее заметна. С другой стороны, эти договоренности способствовали усилению зависимости от американской внешней торговли и капитала и привели к чрезмерным заимствованиям, что имело катастрофические долгосрочные экономические результаты и спровоцировало националистическую реакцию в совершенно иной обстановке 1930-х годов.[1170]

Соединенные Штаты также стремились завоевать друзей, примирив гнев и уязвленную гордость своих южных соседей. Американцы с нетерпением ждали возможности освоить колумбийские нефтяные месторождения. Теперь, когда старый «Буйный всадник» уютно устроился в могиле, республиканцы могли сделать то, что они не давали сделать Вильсону. Отказавшись от извинений, которые помогли провалить договор Вильсона с Колумбией 1913 года, они одобрили новый пакт, предоставляющий «бальзам на сердце» в размере 25 миллионов долларов за кражу Панамы. Хьюз из кожи вон лез, чтобы продемонстрировать уважение к своим латинским коллегам. Он стремился воскресить дух панамериканизма, впервые провозглашенный Генри Клеем и поддерживаемый Джеймсом Г. Блейном, красноречиво говоря об «общих чувствах, которые делают нас соседями по духу». С переменным успехом он пытался помочь в разрешении пограничных споров, которые на протяжении многих лет мешали отношениям между самими южноамериканскими странами. Хотя по натуре он не был любителем поразвлечься, он встречался с латиноамериканскими дипломатами в своём кабинете, обедал с ними и старался, чтобы они чувствовали себя представителями важных наций.[1171]

Он также инициировал изменение в интерпретации доктрины Монро, имеющее большое долгосрочное значение. Не отказываясь полностью от права США на вмешательство, в год столетнего юбилея доктрины он решил разделить эти два понятия. В своей речи в Рио-де-Жанейро, посвященной столетию независимости Бразилии, он заявил, что мы «не утверждаем для себя никаких прав, которые мы не предоставляем другим». В нескольких речах 1923 года он ограничил вмешательство регионом вблизи канала и поклялся, что оно будет использоваться только в качестве «последнего средства». «Я полностью отвергаю как необоснованную… претензии на то, чтобы контролировать дела братских республик, претендовать на владычество, считать распространение нашей власти за пределы наших владений целью нашей политики и делать нашу власть критерием права в этом полушарии», — утверждал он.[1172]

В рамках своего нового подхода Хардинг и Хьюз начали ликвидировать протектораты Центральной Америки, созданные Рузвельтом, Тафтом и Вильсоном. Уверенная в том, что чернокожие не способны к самоуправлению и что преждевременный уход приведет к варварству и даже каннибализму, администрация не стала выводить войска из Гаити. Игнорируя протесты Бораха о том, что гаитяне «возможно, не способны к самоуправлению в нашем понимании, но это их правительство», они довольствовались реорганизацией оккупационного правительства и пытались сделать его более ответственным. Однако они прекратили военную оккупацию Доминиканской Республики. Этот процесс начался ещё при Вильсоне, но столкнулся с конфликтами по поводу условий вывода войск. Хьюз в одностороннем порядке вышел из тупика. Войска были выведены в 1924 году. Соединенные Штаты сохранили значительные рычаги влияния, продолжая контролировать таможенную службу. Американцы поздравляли себя с улучшениями в доминиканском государстве; нормальная жизнь вернулась вскоре после ухода морских пехотинцев. Оккупация имела мало положительных последствий.[1173]

В Доминиканской Республике Соединенные Штаты наткнулись на устройство, которое помогло решить проблему поддержания стабильности без прямого вмешательства. На последних этапах оккупации американские чиновники создали внутреннюю констеблию, Национальную гвардию, для поддержания внутреннего порядка. Цель заключалась в создании аполитичной силы, которая обеспечивала бы безопасность на время избирательного процесса. Таким образом, американцы применили свои собственные ценности и институты к совершенно другой политической культуре и получили совершенно иные результаты. Национальная гвардия быстро стала политизированной и со временем приобрела доминирующую власть. Один из её первых лидеров, печально известный Рафаэль Трухильо, использовал своё положение в организации для установления абсолютного политического контроля. В течение следующих тридцати лет он управлял страной самым жестоким и авторитарным образом, тщательно соблюдая интересы США. «Может, он и сукин сын, — предположительно заметил Франклин Рузвельт, — но, по крайней мере, он наш сукин сын». Доминиканская модель позволила Соединенным Штатам примирить свои противоречивые интересы в Карибском бассейне и Центральной Америке.[1174]

Республиканцам было гораздо сложнее вырваться из Никарагуа. Они вернули морскую пехоту домой в августе 1925 года, но в Никарагуа тут же вспыхнула гражданская война. Администрация Кулиджа столкнулась с дилеммой. Она не хотела вновь устанавливать военное правительство, но и не могла допустить, чтобы страна, расположенная так близко к каналу, погрузилась в анархию. Кулидж и Келлог рассматривали Никарагуа как «пробный камень» для контроля США в жизненно важном регионе. Представители Госдепартамента предупреждали, что, вмешиваясь в дела Никарагуа, Мексика, действуя по указке Советского Союза, стремится «вбить „враждебный клин“ между Соединенными Штатами и Панамским каналом». В августе 1926 года администрация отправила морскую пехоту обратно в Никарагуа. В апреле 1927 года Кулидж направил в Никарагуа ньюйоркца Генри Стимсона с поручением «навести порядок в этом беспорядке».[1175] Стимсон устранил лишь часть из них. Рассматривая свободные выборы как решение политических проблем Никарагуа, он убедил воюющих сложить оружие и согласиться на выборы под наблюдением США. Под умелым руководством бригадного генерала Фрэнка Маккоя выборы, проведенные в 1928 и 1930 годах, были признаны честными, но они не принесли Никарагуа мира. Самопровозглашенный «генерал» Сесар Аугусто Сандино восстал против навязанного США урегулирования, бежал в труднопроходимые горы на северо-западе Никарагуа и в течение пяти лет вел жестокую и эффективную партизанскую войну против морской пехоты, сделав себя героем для антиамерикански настроенных никарагуанцев, других латиноамериканцев и антиимпериалистов в Соединенных Штатах. Морские пехотинцы неустанно преследовали партизан и бомбили деревни, подозреваемые в их укрывательстве, но захватить неуловимого Сандино им не удалось.[1176]

В конечном итоге в Никарагуа возникло решение доминиканского типа. Повторная интервенция и дорогостоящая, неприятная и безуспешная война против Сандино вызвали широкую и шумную агитацию в Конгрессе и среди групп граждан-активистов за то, чтобы раз и навсегда уйти из Никарагуа, и «Прогрессивным сторонникам мира» удалось добиться прекращения финансирования дальнейших операций. Подготовив Национальную гвардию для поддержания порядка, морские пехотинцы ушли в начале 1933 года, а Сандино все ещё оставался на свободе. Лидер Национальной гвардии Анастасио Сомоса, который свободно говорил по-английски и произвел на Стимсона впечатление «очень откровенного, дружелюбного [и] симпатичного человека», заманил Сандино в Манагуа и организовал его убийство на взлетно-посадочной полосе. В течение короткого времени, несмотря на правила, призванные предотвратить захват власти военными, Сомоса взял на себя контроль над президентством, а затем и над страной, установив жестокую диктатуру, с помощью которой он и его семья будут править железной рукой при пособничестве США до 1979 года.[1177]

Мирное урегулирование администрацией Кулиджа спора с Мексикой в середине 1920-х годов также продемонстрировало, как Соединенные Штаты могут использовать новые методы для достижения старых целей. При президенте Венустиано Каррансе и его преемниках, Альваро Обрегоне и Плутарко Каллесе, мексиканская революция после 1917 года резко повернула влево. Решительно националистическая конституция того года стремилась вернуть Мексике земли и природные ресурсы, которые Порфирио Диас щедро раздавал иностранцам. В статье 27, в частности, указывалось, что земля и права на недра принадлежат мексиканскому народу, что ставило под угрозу обширные владения американцев, которым принадлежало более 40 % мексиканских земель и 60 % нефти.

Конституция также включала прогрессивное заявление о трудовой политике, которое встревожило американских бизнесменов.[1178]

Эти меры спровоцировали конфликт, который будет разгораться более десяти лет и вновь вызовет разговоры о войне. Нефтяники, естественно, опасались угрозы своим интересам и настаивали на том, что уступки Мексике могут спровоцировать нападения на американскую собственность по всему полушарию. Хардинг и Хьюз поначалу поддержали нефтяников, отказавшись признать Обрегона, который пришёл к власти в мае 1920 года после убийства Каррансы. Пустой рукав наглядно демонстрировал революционные полномочия Обрегона, но он также отчаянно нуждался в американском признании, деньгах и оружии, чтобы стабилизировать свой режим. Поэтому он дал частные заверения в том, что не будет неукоснительно применять статью 27, но Вашингтон настаивал на официальном договоре. Стремясь положить конец спору, чтобы Мексика могла выплатить свои значительные долги и получить новые кредиты, банкир Ламонт в 1923 году помог заключить сделку, так называемое Соглашение Букарелли, исключив из положений Статьи 27 те земли, на которых были предприняты «позитивные действия» в направлении развития. Переиграв Хьюза в одном из нескольких случаев, Хардинг настоял на принятии соглашения, что открыло путь к признанию и предоставлению займа. Соединенные Штаты выразили свою благодарность, предоставив Обрегону оружие и одолжив ему самолеты и пилотов для бомбардировок повстанческих войск.[1179]

Конфликт вновь разгорелся в 1925 году, когда на смену Обрегону пришёл Каллес, бывший учитель, лавочник и бармен, известный как «турок». Основу колоритного Каллеса составляли профсоюзы, и он тоже стремился пройти по тонкому канату между своими более радикальными сторонниками и Соединенными Штатами. Каллес продвигал новый закон, ограничивающий пятидесятилетним сроком владение нефтяными землями, принадлежавшими иностранцам до 1917 года. Чтобы продемонстрировать свои националистические качества и отвлечь внимание от экономических проблем Мексики, он также начал атаку на влиятельную католическую церковь, вызвав забастовку мексиканских священнослужителей и жестокую гражданскую войну с так называемыми кристерос, которая продлится три года, унесет семьдесят тысяч жизней и нанесет Мексике огромный экономический ущерб.[1180]

Инициативы Каллеса спровоцировали возобновление конфликта с Соединенными Штатами. Нефтяники снова закричали от возмущения. Католические организации, такие как «Рыцари Колумба», протестовали против нападения на церковь. Посол Джеймс Шеффилд, достойный преемник других многочисленных американских уродов, отправленных в Мексику, энергично поддержал нефтяные компании. В частном порядке он осудил Каллеса как «убийцу и наемного убийцу». Он назвал мексиканцев жадными и невежественными из-за их индейской крови. «Каломель [неприятное на вкус чистящее средство] более эффективен, чем розовый лимонад, когда нужно вылечить недуг», — советовал он Госдепартаменту. Разделяя тревогу Шеффилда по поводу призрака «большевистской Мексики», Келлогг выступил с непродуманным заявлением о том, что Мексика предстала перед судом всего мира. Ситуация усугублялась опасениями США, что Мексика подстрекает вечно враждующую Никарагуа и тем самым ставит под сомнение их контроль над регионом. Готовя почву для возможного военного вмешательства, Келлогг зловеще предупредил сенатский комитет по международным отношениям, что в Мексике действуют русские агенты. Каллес тем временем угрожал «осветить небо до самого Нового Орлеана», поджигая нефтяные скважины Мексики.[1181]

И снова возобладали более холодные головы, на этот раз, к счастью, до того, как Соединенные Штаты направили войска через границу. Разговоры о войне, вероятно, были скорее ритуальными, чем серьёзными. На самом деле ни одна из сторон не хотела конфликта. Влияние нефтяников было серьёзно подорвано из-за их участия в скандале с Teapot Dome, который потряс администрацию Хардинга. Банкиры, такие как Ламонт, и группы сторонников мира призывали Кулиджа к переговорам. Сенат отверг разглагольствования Келлога о большевизме как чушь и призвал к арбитражу.

Поэтому Кулидж решил пойти на переговоры. В сентябре 1927 года он и Каллес открыли первую междугородную связь между Вашингтоном и Мехико, проведя телефонный «саммит», который сразу же ослабил напряженность. Кулидж сделал особенно вдохновляющий выбор, заменив Шеффилда своим бывшим соседом по комнате в колледже, а ныне партнером по компании J. P. Morgan Дуайтом Морроу. Морроу оказался настоящей редкостью в долгой и неспокойной истории мексикано-американских отношений, поставив перед собой задачу прежде всего любить людей, с которыми ему поручалось иметь дело. По словам французского министра иностранных дел Аристида Бриана, Морроу был «проницателен, как мышь в кармане». Отказавшись от каломели, новоназначенный дипломат применил к старому противнику шокирующий подход «розового лимонада».[1182] Он приветствовал мексиканскую кухню и культуру и отправился на рынок, чтобы встретиться с простыми людьми. Его неуклюжие попытки заговорить по-испански вызвали всеобщее одобрение. Он сменил вывеску на «Посольство Соединенных Штатов» вместо «Американское посольство» — небольшая мера, имеющая огромное символическое значение. Чтобы продемонстрировать своё доверие, он встретился с Каллесом только с мексиканским переводчиком. Он говорил с Вашингтоном по телефону, прекрасно зная, что линия прослушивается. К восторгу всей нации, он убедил своего будущего зятя, мирового героя Чарльза Линдберга, совершить прямой перелет из Вашингтона в Мехико, что составляет две трети расстояния от Нью-Йорка до Парижа, и популярный «посол воздуха» был принят с диким энтузиазмом. В конце концов Морроу убедил Каллеса вернуться к сути соглашения Букарелли. Нефтяные компании не были успокоены, но дипломатия посла «ветчины и яиц» спасла их от более серьёзной угрозы конфискации их активов без компенсации. Морроу также привлек американского католического священника для посредничества между Каллесом и мексиканской церковью, что помогло урегулировать восстание кристеро и облегчить внутренние проблемы Каллеса. Это был последний раз, когда всерьез рассматривался вопрос о военном вмешательстве США в дела Мексики. Ни от чего не отказываясь, Морроу показал, чего может добиться один человек с примирительным подходом. Это соглашение было гораздо важнее для Каллеса, чем для Кулиджа. Некоторые мексиканцы могли бы сказать: «Упаси нас Бог от дружбы с Соединенными Штатами».[1183]

Кульминацией республиканской эпохи стало подписание в августе 1928 года пакта Келлога-Бриана, объявлявшего войну вне закона как инструмент национальной политики. Это вызывавшее много нареканий и часто высмеиваемое соглашение имело любопытное происхождение в неустанных усилиях Франции защитить свою безопасность от будущего нападения Германии. Стремясь хотя бы косвенно привлечь Соединенные Штаты в систему безопасности Франции, министр иностранных дел Бриан проницательно воспользовался всплеском доброй воли, вызванным трансатлантическим перелетом Линд-Берга, и предложил в довольно необычном открытом письме американскому народу заключить двусторонний договор, запрещающий войну. Такой договор, рассуждал он, тесно свяжет Соединенные Штаты с Францией и, возможно, послужит сдерживающим фактором для Германии. Он создаст своего рода негативный альянс, который в случае войны с Германией позволит Франции использовать нейтралитет США, не опасаясь войны.[1184]

Разъяренные недипломатическим вмешательством Бриана в американскую политику, Кулидж и Келлог предпочли бы проигнорировать овертюру. Но в духе 1920-х годов движение за мир организовало масштабную пиар-кампанию в поддержку запрета войны. Не видя иного выхода, кроме как уступить, Кулидж и Келлог с одинаковой ловкостью обманули Бриана, предложив многостороннее соглашение. У министра иностранных дел не было другого выбора, кроме как согласиться, и внезапно воодушевившийся Келлогг энергично продвигал соглашение как внутри страны, так и за рубежом. В итоге, после нескольких месяцев порой трудных переговоров, пятнадцать стран, включая все европейские великие державы, подписали соглашение об отказе от войны как инструмента национальной политики. Сенат США одобрил договор при одном несогласном голосе. Мало кто верил, что он действительно устранит войну, но многие надеялись, что был сделан важный шаг на пути к миру. Американцы были особенно рады, что их страна взяла на себя инициативу в этом достойнейшем деле. Очевидно, что Парижский пакт не содержал положений о принуждении к исполнению, он идеально соответствовал республиканскому подходу, предполагавшему участие без обязательств, который чаще всего называли его главным недостатком. Более важным упущением, возможно, было отсутствие положений о мирных изменениях.[1185]

V

В марте 1929 года Герберт Гувер и государственный секретарь Генри Стимсон взяли на себя ответственность за продолжение политики, начатой Хардингом и Хьюзом. Вступив в должность в период оптимизма, они столкнулись с тем, что их задача осложнялась их собственными непростыми рабочими отношениями и очень скоро экономическим кризисом, который начался с обвала фондового рынка через восемь месяцев после их прихода к власти. По необходимости Гувер и Стимсон вовлекали Соединенные Штаты во все более серьёзные европейские проблемы в ещё большей степени, чем их предшественники-республиканцы. Они с новой решимостью продвигали, казалось бы, проверенные и верные решения той эпохи. Эти усилия оказались недостаточными. К 1931 году мир глубоко погряз в экономическом кризисе. В Европе и Восточной Азии экономические неурядицы провоцировали политические и военные вызовы не только региональному статус-кво, но и всей послевоенной структуре мира.

Гувер и Стимсон казались идеально подходящими для того, чтобы поддержать импульс, созданный их предшественниками, но эта чрезвычайно опытная и необычайно талантливая внешнеполитическая «команда» оказалась гораздо меньше, чем сумма её частей. В начале 1920-х годов Гувер был убежденным интернационалистом, но опыт работы в качестве министра торговли, похоже, заставил его проявить осторожность.[1186] Обоим мужчинам не хватало политического опыта и стремления к политике — Гувер однажды презрительно назвал политиков «рептилиями». Инженер по образованию и опытный менеджер, Гувер явно не обладал лидерскими качествами и был склонен анализировать проблемы до смерти. Он также был пессимистом, и работать над проблемой с ним, как однажды пожаловался Стимсон, было все равно что «сидеть в ванне с чернилами». Элитарный насквозь, воплощение восточного внешнеполитического «истеблишмента» Рузвельта и Рута, Стимсон, с другой стороны, верил в необходимость сильного руководства и, как и его наставники, в полезность силы в дипломатии. Он упивался прозвищем «Полковник», полученным за военную службу, и презирал «квакерскую натуру» и осторожность Гувера. Когда возникают сомнения, настаивал он, нужно «идти к пушкам».[1187] Эти два человека уважали друг друга и разделяли схожие взгляды по большинству основных вопросов, но резкие различия в характере, стиле и философии привели к неловким рабочим отношениям.

Экономический кризис, начавшийся в 1929 году, станет доминирующим и со временем уничтожит президентство Гувера. В полной мере Великая депрессия проявилась только в 1931 году, но крах фондового рынка в конце 1929 года имел немедленные и глубокие экономические последствия. В Соединенных Штатах резко сократилось производство, резко возросла безработица, все большее число предприятий и банков терпели крах. По мере углубления кризиса американские корпорации сосредоточились на внутреннем рынке. Торговля резко сократилась. Зарубежные инвестиции замедлились, а затем и вовсе прекратились. Банки перестали выдавать кредиты за границу, туризм прекратился. Доллары, на которые опиралось послевоенное восстановление экономики, иссякли, и это имело последствия для всего мира. Депрессия обнажила недостатки республиканских подходов к решению послевоенных проблем. Она подорвала престиж США в Европе, ослабив их способность руководить и готовность Европы следовать за ними. Будучи убежденным интернационалистом по многим вопросам на протяжении всей своей выдающейся карьеры, Гувер обратился внутрь себя, ища решение экономических проблем нации в основном внутри страны.

Перед лицом новых и все более сложных проблем Гувер и Стимсон придерживались привычных решений. Даже больше, чем Хьюз, квакер Гувер считал вооружение главным препятствием на пути к миру и процветанию. Поэтому он с новым рвением взялся за решение старой проблемы. Попытки распространить ограничения на другие классы кораблей, предпринятые после Вашингтонской конференции, не увенчались успехом. Последующая конференция в Женеве в 1927 году сорвалась из-за англо-американских разногласий по крейсерам, что стало одним из свидетельств резкого ухудшения американо-британских отношений в конце 1920-х годов. В отсутствие соглашения Соединенные Штаты в начале 1929 года приступили к строительству пятнадцати новых крейсеров, что означало начало новой гонки вооружений. Этот шаг США напугал Британию, заставив её согласиться на паритет с Соединенными Штатами, и привел к военно-морской конференции 1930 года в Лондоне.

Гувер придал конференции большое значение, направив на неё делегацию высокого уровня, включая Стимсона и Дуайта Морроу, и выдвинув на сайте новые смелые предложения. Соединенные Штаты и Британия быстро достигли соглашения по крейсерам, но им так и не удалось смягчить настойчивое требование Франции о заключении более широкого договора о безопасности. Лишь с большим трудом они удовлетворили требования Японии увеличить вашингтонские коэффициенты. После трех месяцев напряженных переговоров США, Британия и Япония подписали соглашение о соотношении 10:10:6 по легким крейсерам, уступив Японии 10:10:7 по тяжелым крейсерам и линкорам и паритет по подводным лодкам. Лондонское соглашение восстановило англоамериканскую дружбу и решило давно мучивший крейсеров вопрос, порадовав Гувера и Стимсона. На самом деле Лондон ознаменовал собой переходный этап в неге между 1920-ми и 1930-ми годами. Участники конференции смутно представляли, если вообще представляли, что будущее морской войны за авианосцами. Неспособность удовлетворить Францию, возможно, в долгосрочной перспективе оказалась важнее, чем соглашение трех держав. Умеренное японское правительство пошло на соглашение только потому, что нуждалось в западных кредитах и хотело продолжать политику сотрудничества. Договор был крайне непопулярен в Японии — «красивая золотая лаковая коробка для обеда, содержащая кашу», — жаловался один критик. Не подозревая об этом, участники Лондонской конференции отметили конец сотрудничества и начало эры конфликтов.[1188]

В экономических вопросах Гувер и Стимсон также вернулись к старым решениям перед лицом новых и сложных проблем. В Соединенных Штатах, как и в других странах, естественной реакцией на начало депрессии стала защита собственной экономики путем повышения тарифов. Не зная о международных последствиях защиты или будучи безразличным к ним, и будучи более всего озабоченным защитой внутреннего рынка, Конгресс в 1930 году, приняв тариф Хоули-Смута, поднял тарифы в среднем до 40 %, что на 7 % больше, чем в крайне протекционистском тарифе 1922 года, и стало самым высоким показателем за всю историю США. Как и многие американские бизнесмены, Стимсон осознавал потенциальный ущерб от такого тарифа для международной торговли. Хотя он отказался рисковать своим политическим капиталом в беспроигрышном, по его мнению, вопросе, он надавил на Гувера, чтобы тот наложил вето на законопроект. Президент и сам понимал потенциальную опасность, но он тоже считал внутренний рынок ключом к восстановлению и обманывал себя тем, что гибкие положения тарифа 1930 года можно использовать для поддержания торговли. Гувер согласился. Результаты оказались катастрофическими. Тариф вызвал огромное недовольство за рубежом — французы сочли его равносильным объявлению войны — и, в конечном счете, ответные меры, которые ещё больше сушили международную торговлю.[1189]

Старые вопросы о военных долгах и репарациях не хотели уходить в прошлое. Даже когда Гувер вступил в должность, в Париже собрался ещё один комитет экспертов, чтобы выработать окончательное решение по репарациям. Возглавлял комитет ветеран финансовой дипломатии Оуэн Д. Янг, в него также входили американские банкиры Морган и Ламонт. Задача была ещё более сложной, чем пятью годами ранее. Очевидное экономическое восстановление Европы устранило чувство срочности, которое привело к заключению соглашения Доуса. Державы были разделены как никогда. Германия продолжала настаивать на крупных сокращениях, Франция — на сохранении линии. Администрация Гувера опасалась, что союзники используют переговоры для увязки репараций и военных долгов, и считала, что европейцы должны взять на себя большее бремя урегулирования. Янг использовал все свои переговорные навыки, чтобы разработать приемлемый план. Он пригрозил перекрыть кредиты, чтобы добиться согласия Европы. Он прибегнул к заступничеству не менее известного Рута, чтобы склонить Гувера и Стимсона. План Янга предусматривал постепенное и значительное сокращение репарационных выплат, при этом союзники должны были получить достаточно средств для погашения своих военных долговых обязательств. Для управления этими договоренностями был создан Банк международных расчетов, который Янг представлял себе как экономическую ветвь пакта Келлога-Бриана. Это окончательное урегулирование оказалось не окончательным. Возможно, это было лучшее, что можно было получить в сложившихся обстоятельствах, но его успех зависел от продолжения иностранных займов и экономического роста Германии — двух первых жертв мирового экономического кризиса. Гувер и Стимсон, неохотно обратившиеся в свою веру, оказали этой схеме не более чем вялую поддержку.[1190] Нарастающий экономический кризис в Европе и особенно в Германии в 1931 году заставил Гувера выступить с новой смелой инициативой. Банковский кризис, начавшийся в Австрии и быстро распространившийся на Германию и Францию, грозил не только экономическим крахом в Западной Европе, но и политическими потрясениями. Кроме того, Соединенные Штаты вложили в Германию огромные суммы денег, и крах мог стать катастрофическим. Ситуация вышла далеко за рамки старых вопросов о репарациях и военных долгах, но эти два бича послевоенной эпохи сохраняли огромное символическое значение. Заявление Германии о том, что она больше не может выплачивать репарации, заставило Соединенные Штаты действовать. Промедлив несколько дней, Гувер наконец внял мольбам Стимсона о решительных действиях. Не посоветовавшись с союзниками, он объявил в июне 1931 года о введении годичного моратория на выплату военных долгов при условии, что союзники согласятся на годичный мораторий на репарации. Этот самый смелый шаг оказался слишком незначительным и запоздалым. Мировые цены на акции резко выросли, а американский экспорт увеличился. Раздражённые односторонним шагом администрации и уверенные, что он будет более выгоден Соединенным Штатам, французы затормозили его принятие. Экономический подъем быстро закончился, и возникла угроза ещё большего.[1191]

МИФЫ, СВЯЗАННЫЕ с внешней политикой США 1920-х годов, не хотят уходить в прошлое. После «двухлетнего вильсонианского интернационалистского запоя», писал Артур Шлезингер-младший в 1995 году, Соединенные Штаты вернулись в «лоно» «привычного и успокаивающего изоляционизма».[1192] Конечно, администрации Хардинга и Кулиджа избегали смелых, полных воображения шагов по таким важнейшим вопросам, как военные долги, репарации и европейская безопасность, которые были бы необходимы для предотвращения Великой депрессии и новой мировой войны. Некоторые американцы, в основном бизнесмены и банкиры, участвующие в глобальных операциях, видели необходимость в таких мерах. Но большинство — нет, и для их реализации политикам потребовались бы редкое мужество и исключительные политические навыки. В то время, когда Соединенным Штатам ничего не угрожало, а нация после «Великого похода» Вильсона резко повернулась внутрь себя, неудивительно, что такая смелость не проявилась. Большинство американцев не видели необходимости отступать от давней традиции своей страны не вмешиваться в европейскую политику.

Однако говорить о том, что Америка в 1920-е годы вернулась в лоно изоляционизма, значит сильно заблуждаться относительно того, что произошло на самом деле. Тщательно избегая связывать себя политическими обязательствами, республиканцы приняли беспрецедентные меры и добились значительных успехов. Они были осторожны. Они также не придерживались идеологии и были достойны похвалы за прагматизм в решении сложных международных проблем. Они сделали первые маленькие шаги к прекращению отвратительных неравноправных договоров и смирились с китайским национализмом. Они начали ликвидировать военную оккупацию стран Центральной Америки и Карибского бассейна, вернулись к попыткам в духе Блейна установить отношения с государствами полушария на более справедливой основе и примирились с мексиканской революцией, не жертвуя основными интересами США. Воспользовавшись послевоенным настроением в мире, Хьюз добился успехов в ограничении военно-морских вооружений, которые выглядят ещё более впечатляющими после столетия безуспешных усилий по сдерживанию распространения все более угрожающего оружия массового уничтожения. В пределах, установленных их собственным видением и мощными внутриполитическими ограничениями, республиканцы взяли на себя лидерство в решении вопросов восстановления европейской экономики и политической безопасности. Они признали растущую взаимозависимость мировой экономики. Они творчески использовали частный сектор для поиска решений. В какой-то степени, возможно, они стали жертвами своих первых успехов. Возвращение мира, относительной стабильности и процветания в Европу в середине 1920-х годов, казалось, скорее подтвердило, чем поставило под сомнение принятые меры, устранив всякое ощущение срочности новых и более смелых шагов. Таким образом, Гувер и Стимсон скорее корректировали уже действующие программы, чем разрабатывали новые.

Великая депрессия после 1931 года разрушит самоуспокоенность конца 1920-х годов. Вместе со Второй мировой войной она изменит мир до неузнаваемости и в конечном итоге потребует от Соединенных Штатов тех смелых мер, которые послевоенные комментаторы считали необходимыми в 1921 году.

12. Великая трансформация:

Депрессия, изоляционизм и война, 1931–1941 гг.

«Наши международные торговые отношения, несмотря на их огромную важность, по времени и необходимости вторичны по отношению к созданию здоровой национальной экономики», — провозгласил Франклин Делано Рузвельт в своей инаугурационной речи 4 марта 1933 года. «В качестве практической политики я выступаю за то, чтобы все было на первом месте».[1193] Действительно, в этой речи, обращенной к нации, опустившейся на дно в результате экономической катастрофы, Рузвельт сосредоточился исключительно на внутренних программах и призвал американцев к самодостаточности. Внешней политике он посвятил лишь одно длинное и весьма туманное предложение — меньше, чем Гровер Кливленд в 1885 году. Эти наблюдения о национальных приоритетах, являющиеся явным признаком времени, также отличают 1930-е годы от предыдущего десятилетия. В 1920-е годы Соединенные Штаты активно участвовали в решении международных проблем. После 1931 года участие без обязательств уступило место всепроникающей и глубоко эмоциональной односторонности наряду с гарантиями Конгресса против вмешательства в войну.

Только к концу этого бурного десятилетия, когда реальность войны, казалось, вот-вот коснется Соединенных Штатов, неохотно идущая вперёд нация во главе с самим Рузвельтом изменила курс. Шокирующе быстрое падение Франции под нацистским блицкригом в июне 1940 года вызвало значительные изменения в отношении к тому, что теперь называлось национальной безопасностью.[1194] Впервые со времен ранней республики многие американцы опасались, что в мире, сжатом воздушной мощью, их безопасности угрожают события за рубежом, и пришли к выводу, что оборона других стран жизненно важна для их собственной. Пылающие обломки флота в Перл-Харборе 7 декабря 1941 года стали наглядным визуальным образом, ознаменовавшим конец одной эпохи и начало другой.

I

Основной причиной хаоса 1930-х годов стала Великая депрессия — экономический кризис, охвативший мир на протяжении большей части десятилетия и послуживший серьёзным стимулом для конфликтов и войн. Столкнувшись с резким экономическим спадом после 1931 года, паникующие правительства по всему миру, чтобы спастись, пошли на такие меры, как повышение тарифов и манипулирование валютой. В тесно взаимосвязанной мировой экономике такая тактика оказалась губительной.[1195] Крах крупного австрийского банка в 1931 году вызвал банковский кризис в Германии, который, в свою очередь, нанес сокрушительный удар по Франции. В XIX и начале XX века Британия принимала меры в случае экономических кризисов. В начале 1930-х годов, по меткому замечанию экономиста Чарльза Кинделбергера, «британцы не смогли, а Соединенные Штаты не смогли».[1196] В сентябре 1931 года ослабленная Великобритания отказалась от золотого стандарта, к принятию которого её подтолкнули Соединенные Штаты в середине 1920-х годов. Во всём промышленно развитом мире банки потерпели крах, производство резко сократилось, а безработица выросла до беспрецедентного уровня. С 1928 по 1932 год мировая торговля упала на треть. Международная экономика зашла в тупик.

Экономическая катастрофа вызвала сейсмические политические потрясения, разрушив до основания шаткую конструкцию мира, сколоченную великими державами в 1920-х годах. Чтобы справиться с беспрецедентным по своим масштабам кризисом, правительства отказались от сотрудничества. Их эгоцентричные попытки оживить собственную экономику спровоцировали новые конфликты между потенциальными соперниками и бывшими союзниками. Даже причины депрессии стали предметом ожесточенных споров: европейцы указывали на Соединенные Штаты, президент Герберт Гувер, что более точно, обвинял Европу. Экономический кризис вызвал глубокие и повсеместные политические волнения. В среде нервной и все более озлобленной общественности экстремизм сменился умеренностью, осторожность уступила место авантюризму. Хрупкие демократии в Испании и Германии уступили место фашистским диктатурам. Япония отказалась от сотрудничества с западными державами ради перевооружения, милитаризма и стремления к региональной гегемонии. В тот самый момент, когда послевоенная система оказалась под серьёзным вызовом, демократии были менее всего склонны поддерживать её. Поглощённые внутренним кризисом и все ещё преследуемые горькими воспоминаниями о Великой войне, они сокращали вооружения и искали защиты в химере умиротворения. Расколотая внутри себя, временами, казалось, находящаяся на грани гражданской войны, Франция передала Великобритании ответственность за поддержание мирового порядка. Значительно ослабленная и не имеющая желания поддерживать свою традиционную международную позицию, чрезмерно усиленная и не уверенная в Соединенных Штатах, Британия металась от «агитации к агитации», по словам премьер-министра Рамзи Макдональда (), не вырабатывая всеобъемлющей политики.[1197]

Боксерский афоризм «Чем они больше, тем сильнее падают» применим к экономике США в 1930-х годах. Признанная мировая экономическая держава 1920х годов, Соединенные Штаты были опустошены депрессией. Поскольку экономика страны была менее регулируемой и, следовательно, более волатильной, у неё было меньше подушек безопасности от потрясений. После кратковременного подъема в 1930 году она оказалась на дне из-за европейского кризиса. В период с 1929 по 1932 год валовой национальный продукт упал на 50 %, производство — на 25 %, строительство — на 78 %, а инвестиции — на ошеломляющие 98 %. Безработица выросла до 25 %. В условиях растущего голода и бездомности традиционный американский оптимизм уступил место отчаянию. Интернационализм, конкурировавший с более традиционными взглядами в 1920-е годы, сменился новым изоляционизмом.[1198]

Основные тенденции международной политики 1930-х годов были наглядно продемонстрированы во время Маньчжурского кризиса 1931–32 годов, ставшего первым шагом на пути к войне. Маньчжурия, в полтора раза превышающая по площади Техас, стратегически расположенная между Китаем, Японией и Россией, с начала века была очагом конфликта великих держав в Северо-Восточной Азии. Малонаселенная, плодородная в сельскохозяйственном отношении и богатая сырьем и древесиной, она как магнит притягивала к себе внешние державы, особенно Японию, чьи мечты о национальной славе требовали внешних ресурсов. Маньчжурия традиционно была частью Китая — ведь последняя династия происходила оттуда. Однако по мере того, как императорский Китай переживал трудные времена, великие державы все чаще вторгались в его дела. Конфликт из-за Маньчжурии спровоцировал русско-японскую войну 1905 года. В 1907 и в 1910 годах две страны разделили её на сферы влияния. Защищенная этими соглашениями, Япония установила в южной Маньчжурии главенствующую экономическую и политическую власть.[1199]

Революционный Китай начал оспаривать внешнее влияние в Маньчжурии в конце 1920-х годов. Контроль Чан Кайши над собственно Китаем оставался в лучшем случае непрочным, но он часто использовал нападения на иностранные интересы для мобилизации внутренней поддержки, и Маньчжурия казалась особенно привлекательной целью. В 1929 году Чан начал короткую и в конечном счете провальную войну против советских интересов в Северной Маньчжурии. Не успокоившись после поражения, он последовал за ней, предприняв менее явное провокационное нападение на Японию, поощряя китайцев к эмиграции в Маньчжурию, устраивая бойкоты японских товаров и призывая местных военачальников к строительству железнодорожной линии, параллельной контролируемой японцами Южно-Маньчжурской железной дороге.[1200]

Маньчжурия, 1932 г.

Вызов Чанга вызвал серьёзное беспокойство в Японии. Депрессия принесла островному государству экономическую катастрофу, что усилило экономическое значение Маньчжурии. Япония зависела от Маньчжурии в плане продовольствия, многих жизненно важных сырьевых материалов и примерно на 40 % от объема своей торговли. Хотя Япония пыталась решить нарастающие трудности в отношениях с Китаем путем переговоров, даже умеренное правительство, находившееся тогда у власти, считало Маньчжурию крайне важной. У элитного офицерского корпуса Квантунской армии в Маньчжурии были свои планы. Встревоженная китайским вызовом и кротким ответом Токио, опасаясь потерять важный плацдарм на азиатском материке, армия увидела возможность укрепить позиции Японии и свои собственные в Маньчжурии, возможно, захватить контроль над правительством у умеренных и осуществить далеко идущие экспансионистские планы в Азии. Квантунская армия рассматривала международную ситуацию как благоприятную для смелых действий. Западные державы были озабочены нарастающим экономическим кризисом, Советский Союз, казалось, вряд ли что-то предпримет. Поэтому в сентябре 1931 года в Мукдене на юге Маньчжурии армия взорвала участок собственной железной дороги, свалила вину за взрыв на китайцев и, тщательно спланировав и хорошо выполнив свой план, использовала этот инцидент как предлог для уничтожения китайского сопротивления в Маньчжурии.[1201]

Запад отреагировал так, как и предполагала Квантунская армия. Обращения Китая к Лиге Наций, Соединенным Штатам и Великобритании остались неуслышанными. На низком этапе депрессии европейские державы были поглощены внутренними проблемами, их лидеры были политически неуверенны и находились в обороне.[1202] Хотя Маньчжурия впоследствии приобрела огромное значение, в то время она казалась не более чем незначительной. Действительно, консервативные европейцы считали китайцев коварными и двуличными, а Японию рассматривали как источник стабильности и оплот против коммунизма в северо-восточной Азии. Те немногие жители Запада, которые с тревогой смотрели на японскую агрессию, отказывались рисковать и занимать жесткую позицию.

Государственный секретарь Генри Л. Стимсон поначалу довольствовался бдительным ожиданием, рассматривая инцидент как полицейскую акцию против китайских диссидентов, надеясь, что Токио сможет контролировать армию, и опасаясь, что провокационная реакция США может сплотить японский народ на стороне армии. Президент Гувер, и без того враждовавший со Стимсоном по другим вопросам, решительно выступал против рискованных действий. Соединенные Штаты все же направили высокопоставленного дипломата для участия в дискуссиях Совета Безопасности по Маньчжурии, что само по себе было важной инициативой, но дальше этого дело не пошло. Воодушевленная реакцией США, Лига приняла резолюцию, напоминающую Японии и Китаю об их обязанностях по пакту Келлога-Бриана, призывающую к мирному разрешению спора и требующую от Японии вывести свои войска. Когда это не удалось, Лига не сделала ничего другого, как приняла предложение Японии направить в Маньчжурию следственную комиссию.[1203]

В конце 1931 года кризис углубился. Квантунская армия расширила свои операции далеко за пределы Мукдена, создав угрозу всей Маньчжурии и даже Северному Китаю. Токийское правительство не хотело или не могло остановить натиск. Вильсоновская концепция коллективной безопасности призывала к экономическим санкциям, чтобы остановить агрессию. Некоторые европейцы и американцы, в том числе и Стимсон, все чаще рассматривали действия Японии как угрозу мировому порядку и были готовы пойти на такой шаг. Однако большинство американцев не видели жизненно важных интересов в Маньчжурии, и лишь немногие симпатизировали Китаю. Гувер в частном порядке размышлял о том, что, возможно, «не так уж плохо, если мистер Джап отправится в Маньчжурию, поскольку с двумя шипами в его боку — Китаем и большевиками — у него будет достаточно причин, чтобы занять себя на некоторое время». В любом случае, он решительно выступал против санкций, которые он называл «втыканием булавок в тигров». Вступление в войну с Японией из-за Маньчжурии он считал «глупостью».[1204] Без поддержки США Лига отказалась рассматривать возможность введения санкций.

Полный решимости что-то предпринять, но не имея в своём распоряжении оружия, Стимсон в январе 1932 года прибег к уловке, которая стала известна как доктрина Стимсона (первое подобное заявление со времен Тайлера). Теперь, будучи уверенным, что японская агрессия представляет угрозу мировому порядку, он надеялся использовать моральные санкции, чтобы сплотить мировое мнение против Японии. Юрист по профессии, он считал, что полезно заклеймить поведение вне закона, «поставив ситуацию в моральное русло».[1205] Подхватив идею, впервые предложенную Гувером, он сообщил Японии и Китаю, что Соединенные Штаты не признают территориальных изменений, произведенных силой и в нарушение политики «открытых дверей» и пакта Келлога-Бриана. Доктрина Стимсона оставалась односторонним заявлением о политике США. Опасаясь японской угрозы своих азиатских колоний, Франция и Великобритания отреагировали неоднозначно — Лондону потребовалось на это четыре месяца. Лига дала не более чем запоздалое и квалифицированное одобрение.

Доктрина Стимсона не оказала никакого влияния на Японию. К ноябрю Квантунская армия продвинулась почти на четыреста миль к северу от Мукдена, дав понять, что намерена захватить всю Маньчжурию. Умеренный японский кабинет пал 31 декабря 1931 года, оставив правительство в руках людей, которых Стимсон назвал «практически бешеными собаками».[1206] Вскоре после этого, как раз в тот момент, когда госсекретарь опубликовал свою доктрину, боевые действия распространились на Шанхай, крупный китайский портовый город в семистах милях к югу от Маньчжурии. Когда китайский бойкот и насилие толпы поставили под угрозу жизнь и имущество японцев, местный японский командующий направил туда свои войска. В итоге семьдесят тысяч японских солдат вошли в Шанхай. Самолеты и военные корабли подвергли бомбардировке некоторые районы города, что привело к большим жертвам среди мирного населения и предвещало кровавые расправы, которые будут происходить с мирными жителями в течение следующего десятилетия. Китай снова обратился к миру за помощью.

И снова Стимсон прибег к целесообразности. Действия Японии все труднее было оправдать с точки зрения защиты устоявшихся интересов. Ожесточенность боев и жертвы среди мирного населения в Шанхае, о которых много писали в западной прессе, вызвали возмущение во всём мире. Однако решительные действия получили лишь разрозненную поддержку. Западные державы по-прежнему погружались в депрессию. Лига ожидала отчета своей следственной комиссии. Поглощённый экономическими проблемами и находясь перед выборами, Гувер не сделал ничего, кроме усиления американских войск для защиты 3500 американцев в Шанхае. Все ещё убежденный в том, что он должен что-то предпринять, но уверенный, что Великобритания и Франция окажут не более чем «желтопузую» поддержку, Стимсон вернулся к пакту девяти держав. В открытом письме председателю сенатского комитета по международным отношениям Уильяму Бораху он обвинил Японию в нарушении этого соглашения, тем самым освободив другие подписавшие его стороны от обязательств по Вашингтонским договорам, что было тонко завуалированной и по большей части пустой угрозой того, что Соединенные Штаты могут начать военно-морское перевооружение.[1207] По его собственному признанию, Стимсон был вооружен лишь «копьями из соломы и мечами изо льда», и его заявление ничего не дало, чтобы остановить японское завоевание Маньчжурии.[1208] Япония все же вывела свои войска из Шанхая — до того, как Стимсон опубликовал письмо Бораха. Тем временем она укрепила свой контроль над Маньчжурией. Используя в качестве фигуры последнего маньчжурского императора, трагического «мальчика-императора» Генри Пу И, японцы создали в марте 1932 года марионеточное государство Маньчжоу-Го. Доклад комиссии Лиги возложил часть вины за провоцирование Мукденского инцидента на Китай, но критиковал Японию за применение чрезмерной силы. В нём содержался призыв к непризнанию Маньчжоу-Го и предложение создать автономную Маньчжурию, в которой будут соблюдаться установленные Японией права. Когда в начале 1933 года Лига приняла этот доклад, японцы вышли из неё. Остановившись в Соединенных Штатах по пути домой, делегат Йосуке Мацуока пожаловался, что Запад научил Японию играть в покер, получил большую часть фишек, а затем объявил игру аморальной и перешел на контрактный бридж.[1209]

С 1940-х годов стало общепринятым мнение, что решительный ответ Запада в 1931 году предотвратил бы Вторую мировую войну. Так называемая маньчжурская/мюнхенская аналогия, проповедующая необходимость противостояния агрессии с самого начала, стала фирменным знаком послевоенной внешней политики США. Конечно, парализующее воздействие депрессии и резкие разногласия между западными державами привели к слабой реакции. Только Соединенные Штаты сделали хоть что-то, и, как поспешили заметить британцы и китайцы, протесты Стимсона были «только словами, словами, словами, и они ничего не значат, если не подкреплены силой».[1210] Но нет никакой уверенности в том, что более жесткий ответ в Маньчжурии предотвратил бы последующую японскую и немецкую агрессию. Отсутствие ответа также не обязательно обеспечивало будущую войну. Ни Япония, ни нацистская Германия в то время не имели генерального плана или четкого графика экспансии. Простая и жесткая правда заключается в том, что у западных держав в 1931 году не было ни воли, ни средств, чтобы остановить завоевание Японией Маньчжурии. Какими бы привлекательными ни казались экономические санкции в ретроспективе, их история не внушает доверия. Как правило, они приносят успех только тогда, когда за ними объединяются крупные державы, чего, безусловно, не было в 1931–32 годах. Западные демократии вместе не смогли бы применить достаточную военную мощь, чтобы остановить Японию. Вступление в войну в 1931 году могло оказаться более катастрофичным, чем десятилетие спустя. Кризис был значим не столько тем, что разрушил устоявшийся порядок в Восточной Азии, сколько тем, что показал, что никакого порядка изначально не было. Он подчеркнул слабость Лиги Наций, но не привел к её падению. Прежде всего, она продемонстрировала пределы возможностей дипломатии в некоторых кризисных ситуациях.[1211]

II

Вскоре после того, как Япония вышла из Лиги Наций, положив конец Маньчжурскому кризису, а экономика США зашла в тупик, унылый Гувер уступил место энергичному Франклину Рузвельту. Выросший на старые деньги в благочестивом окружении нью-йоркской долины Гудзона, Рузвельт, как его стали называть, был средним учеником в престижной академии Гротон и Гарварде. После короткой и ничем не примечательной попытки заняться юриспруденцией он, вслед за своим дальним кузеном Теодором, занял пост помощника министра военно-морского флота в администрации Вильсона. В начале 1920-х годов он заболел полиомиелитом, искалечившим всю его жизнь, и нашел свою нишу в избирательной политике, выиграв пост губернатора Нью-Йорка, а затем одержав убедительную победу над дискредитировавшим себя Гувером в 1932 году.

Рузвельт доминировал в последующее бурное десятилетие так, как немногие президенты доминировали в свои эпохи, и только Вильсон стоит выше него по значимости во внешней политике США двадцатого века. Он был человеком неустрашимого оптимизма, и эта черта сослужила ему и нации хорошую службу в годы экономического кризиса и войны. Хотя у него было мало близких друзей, он был способен на большую теплоту и личное обаяние и обладал грозными политическими навыками. Обладая звучным голосом и редким красноречием, он использовал новое средство массовой информации — радио — для информирования, успокоения и сплочения беспокойной нации. В результате благородства, в котором он был воспитан, религии и, возможно, борьбы с полиомиелитом, он развил в себе глубокую чувствительность к нуждам менее удачливых. Он обладал редкой способностью в трудные времена сформулировать основные ценности свободы от нужды и страха. Его влияние, как и влияние Вильсона, коснулось миллионов людей по всему миру.[1212]

Рузвельт считал себя практичным идеалистом — «Я мечтаю о мечтах, — сказал он однажды, — но я очень практичный человек», — и его достижения были значительными, но его лидерство было не лишено недостатков. Он мог быть разочаровывающе неуловимым и загадочным, ставя в тупик как современников, так и историков. В любой момент времени крайне сложно точно прочесть его мысли по какому-либо вопросу. Известный неряшливый администратор, сознательно назначавший на конкурентные должности противоречивых личностей, он создал множество ведомств с дублирующими друг друга обязанностями, а затем с видимым удовольствием наблюдал за тем, как они ведут ожесточенные и порой изматывающие войны за территорию. Особенно в области дипломатии он сделал несколько странных и катастрофических назначений. Он мог быть смелым и блестяще импровизировать. Однако на протяжении большей части 1930-х годов в жизненно важных вопросах национальной безопасности он мог казаться безумно робким, возможно, недооценивая свои способности к убеждению, не предпринимая никаких действий, пока события не навязывали ему решения.

На протяжении 1930-х годов формирование внешней политики США оставалось относительно простым процессом. Государственный департамент продолжал играть ключевую роль, хотя по основным вопросам Рузвельт обычно брал контроль на себя, а в некоторых областях важную роль играл его близкий друг — министр финансов Генри Моргентау-младший. Как и положено при Рузвельте, в самом государственном аппарате царил глубокий раскол. Секретарь Корделл Халл оставался на своём посту рекордные двенадцать лет, но его влияние было ограничено. Уроженец сурового Камберлендского района Теннесси, «судья», как его называли, был политическим назначенцем, конгрессменом-ветераном, убежденным вильсонианцем и горячим сторонником свободной торговли, полезным Рузвельту главным образом для того, чтобы держать в узде южных конгрессменов. Хрупкость тела и благодушное выражение лица скрывали железную волю, яростный дух соперничества и буйный нрав. Кипящая ненависть Халла могла вызвать вулканическое извержение ругательств, которые становились ещё более красочными из-за небольшого дефекта речи. Заместитель министра после 1937 года, Самнер Уэллс, во многом был полярной противоположностью Халла. Уэллс родился в богатой семье (а затем женился на ещё более богатой) и получил образование в подготовительной школе Рузвельта и Лиге плюща. Обходительный, утонченный и снобистский, он щеголял изысканными костюмами и тростью с рукояткой из слоновой кости. Никто «не может выглядеть так, как карьерный дипломат», — заметил один из коллег, — «осанка, жесты, манера держать подбородок — все». Ожесточенное соперничество между этими двумя неудачниками продолжалось на протяжении всей эпохи Рузвельта.[1213]

Во время долгого перерыва между поражением Гувера и инаугурацией Рузвельта (новые президенты вступали в должность в марте) Соединенные Штаты подошли к грани отчаяния. Четвертая часть рабочей силы была безработной; фонды помощи от государственных и местных органов власти были исчерпаны. Фермеры экономически страдали ещё со времен Великой войны, а в 1930-х годах, когда цены упали ещё больше, лишение закладных стало обычным делом. В большинстве крупных городов появились лачуги для бездомных — так называемые Гувервилли. В начале 1933 года серия банковских банкротств привела к тому, что паникующие граждане стали набрасываться на банки, что, в свою очередь, привело к объявлению банковских «каникул» во многих штатах, чтобы предотвратить дальнейшие банкротства. В то время как экономическая ситуация ухудшалась, Конгресс ничего не предпринимал. Гувер упорно пытался добиться от Рузвельта обязательства следовать своим дискредитировавшим себя программам. Избранный президент благоразумно отказался, но не оставил ни малейшего намека на то, как он может справиться с самым серьёзным кризисом в стране со времен Гражданской войны. В стране царило настроение глубокого уныния. «Мы находимся в штиле, — заметил один журналист, — и даже не надеемся на ветер, который никогда не приходит».[1214]

За рубежом ситуация была не менее мрачной. Европа продолжала своё экономическое падение, и ведущие страны не могли договориться, как его остановить. Некогда «космополитический мировой порядок распался на различные соперничающие части, — писал Пол Кеннеди, — стерлинговый блок, основанный на британских торговых моделях…; золотой блок, возглавляемый Францией; блок иен, зависящий от Японии…; блок доллара, возглавляемый США (после того как Рузвельт также отказался от золота); и, совершенно оторванный от этих конвульсий, СССР, неуклонно строящий „социализм в одной стране“».[1215] Как всегда, особенно нестабильной была Германия. В январе 1933 года престарелый президент Пауль фон Гинденбург попросил лидера национал-социалистов Адольфа Гитлера занять пост канцлера, значение которого в то время было неясно. Впоследствии Гитлер получил все полномочия. К концу года он вывел Германию из Женевской конференции по разоружению и Лиги Наций.

Будучи кандидатом в вице-президенты в 1920 году, Рузвельт активно выступал за Лигу Наций, но, как и вся нация, он резко повернулся лицом внутрь страны под бременем Великой депрессии. В 1932 году он недвусмысленно отверг достижения своего наставника Вильсона и с насмешкой отнесся к мораторию Гувера. Заняв пост президента, он ещё больше сократил и без того небольшую армию. Подобно Теодору, энтузиасту военно-морского дела, он наращивал флот только до пределов, установленных Вашингтонской и Лондонской конференциями. Как следует из его инаугурационной речи, он твёрдо верил, что депрессия имеет внутренние корни. Он искал националистические решения, в основном с помощью инфляции.

То, как Рузвельт провел Всемирную экономическую конференцию в Лондоне летом 1933 года, свидетельствует не только о том, что он «ставил все на первое место», но и о бесцеремонном и безалаберном дипломатическом стиле, который станет его визитной карточкой и в данном случае приведет к плачевным последствиям. В течение первых ста дней «Нового курса» Рузвельт завалил Конгресс потоком внутренних законов, направленных на борьбу с депрессией с разных сторон. Чтобы международные проблемы не вторгались в его внутреннюю повестку дня, он отложил давно запланированную конференцию до июня. Он позаботился о том, чтобы все ещё спорный вопрос о долгах Первой мировой войны не был включен в повестку дня. Он отправил на конференцию причудливый состав делегатов — от пьяного изоляциониста сенатора Ки Питтмана из Невады до вильсонианского интернационалиста и свободного торговца Халла, что практически гарантировало отсутствие согласия. Когда конференция уже собиралась, он беспечно уехал в длительный отпуск. А когда участники конференции наконец согласовали план стабилизации международной валюты, он отправил в Лондон своё печально известное «Сообщение-бомбу», отправленное с крейсера USS Indianapolis, в котором четко указал на своё неприятие подобных схем и решимость найти экономические решения у себя дома. Залп Рузвельта завершил конференцию, не принеся никаких договоренностей. Опубликованный 4 июля 1933 года и воспринятый некоторыми американцами как вторая декларация независимости, он уничтожил последние остатки международного сотрудничества в борьбе с мировой депрессией.[1216]

Рузвельта справедливо критиковали за то, как он вел себя на Лондонской конференции. Экономисты расходятся в оценке самой конференции, многие приходят к выводу, что стабилизация валюты не сработала бы и что, поскольку внутренний рынок оставался ключом к процветанию США, Рузвельт был прав, сосредоточившись на внутренних решениях. Однако ученые также сходятся во мнении, что он ошибся, побудив участников конференции поверить в то, что он поддерживает их работу, а Халла — в то, что он приверженец снижения тарифов. Его взгляды на ход обсуждений обнажили поверхностные национальные стереотипы: «Когда сидишь за столом с британцем, — заметил он во время обсуждений, — он обычно получает 80 % сделки, а ты — то, что осталось».[1217] Позже Рузвельт признал, что риторика его «Послания-бомбы» была чрезмерно раздутой и разрушительной, но в то время он хвастался, что это может убедить американцев в том, что их страна не всегда проигрывает в международных переговорах. Какими бы ни были экономические последствия, конечно, провал конференции и роль Рузвельта в ней оказали разрушительное дипломатическое воздействие, особенно на отношения с Великобританией.[1218]

Личный отпечаток Рузвельта наложил отпечаток и на другую раннюю внешнеполитическую инициативу: признание Советского Союза. Политика непризнания, конечно, давно устарела, и вечно прагматичный Рузвельт отказался от неё, поскольку считал, что она не служит никакой полезной цели. Ярые антикоммунисты, такие как патриотические организации, римско-католическая церковь и некоторые профсоюзы, все ещё страстно выступали против признания, но в глубине депрессии этот вопрос уже не стоял на повестке дня. Некоторые американцы, в том числе Рузвельт и многие лидеры бизнеса, надеялись, что дипломатические отношения приведут к росту торговли. Возможно, Рузвельт также надеялся, что сам акт признания даст передышку экспансионистам в Германии и Японии.[1219]

Опасаясь сторонников жесткой линии Госдепартамента, Рузвельт провел переговоры в Белом доме, и в течение девяти дней в ноябре 1933 года он и советский министр иностранных дел Максим Литвинов выработали соглашение с серьёзными недостатками. Рузвельт был достаточно чувствителен к своим внутренним критикам, чтобы добиваться уступок в обмен на признание — необычное, если не сказать экстраординарное явление в дипломатической практике. Само соглашение имело запутанную форму: одиннадцать писем и один меморандум, в которых рассматривался целый ряд вопросов. Неудивительно, что, учитывая огромную пропасть в культуре и идеологии, разделявшую две страны, переговоры оказались сложными. Рузвельт сосредоточился на обеспечении дипломатических отношений. Он получил расплывчатые советские гарантии свободы вероисповедания для американцев в СССР и обещания прекратить пропаганду Коминтерна в Соединенных Штатах. Не сумев договориться по важнейшим вопросам о возможных займах и долгах дореволюционных правительств, обе стороны остановились на небрежных формулировках, которые в будущем станут причиной многих споров.[1220]

Установление дипломатических отношений стало единственным ощутимым результатом соглашений Рузвельта и Литвинова. Рузвельт порадовал Советы, назначив их давнего защитника Уильяма К. Буллита первым послом США в Москве. Буллит взялся за дело со свойственным ему рвением, в свободное время пытаясь научить русских бейсболу, а кавалерию Красной армии — явно непролетарскому виду спорта — поло. Планы по строительству на Москве-реке посольства США по образцу Монтичелло Джефферсона вызвали положительные отзывы Рузвельта и советского диктатора Иосифа Сталина.[1221] Для обеих стран теплый блеск ожиданий быстро сменился разочарованием. Сталин, по-видимому, надеялся на активное сотрудничество США в блокировании Японии. Когда этого не произошло, а японская угроза, как оказалось, ослабла, его интерес к тесным отношениям ослаб. С точки зрения США, Советский Союз не выполнил своих обязательств по прекращению пропаганды в Соединенных Штатах. Переговоры о займах быстро зашли в тупик, и Литвинов решительно отверг требования США о выплате старых долгов. «Ни одна страна сегодня не платит по своим долгам», — настаивал недоверчивый министр иностранных дел, в словах которого было больше правды, чем дипломатии.[1222] Антисемиту Буллиту было особенно неприятно иметь дело с евреем Литвиновым, а жизнь в советском полицейском государстве требовала от американских дипломатов много сил. Бейсбол и поло так и не прижились; в Москве не было Монтичелло. Отношения быстро испортились. В 1936 году разочарованный Буллит покинул Советский Союз убежденным и ярым антикоммунистом.[1223]

В единственном предложении инаугурационной речи Рузвельта, посвященном внешней политике, содержалась запоминающаяся, но в то же время весьма расплывчатая фраза «В области мировой политики я посвящаю эту нацию политике доброго соседа». Подразумевая общее применение, она стала отождествляться с Западным полушарием и стала одним из самых важных наследий Рузвельта. Являясь продуктом корысти и целесообразности, а также сильной дозы идеализма и более чем малой толики искренней доброй воли, политика доброго соседа на своём начальном этапе прекратила существующую военную оккупацию и отказалась от права США на военное вмешательство, не отказавшись от своего главенствующего положения в полушарии и доминирующей роли в Центральной Америке и Карибском бассейне. Со временем она вышла за рамки политики и перешла в сферу культурного обмена.[1224]

Гувер заложил фундамент. Вскоре после выборов 1928 года избранный президент продолжил традицию личной дипломатии, начатую Чарльзом Эвансом Хьюзом, отправившись в двухмесячное турне доброй воли по Латинской Америке, где он публично использовал фразу «добрый сосед». Вступив в должность, он вывел морскую пехоту из Никарагуа и пообещал вывести её из Гаити. Он не стал публично отказываться от «Рузвельтовского следствия» доктрины Монро, но прямо отказался от вмешательства для защиты американских инвестиций. Он принял новую, более гибкую политику в отношении признания. Он был близок к тому, чтобы извиниться за американскую оккупацию Гаити и Никарагуа. Опираясь на идеи Вильсона, он стремился с помощью коммерческих и финансовых соглашений способствовать стабильности в Латинской Америке и тем самым создать в Западном полушарии модель мира во всём мире. Его нежелание корректировать тарифную и кредитную политику в соответствии с суровыми реалиями трудных времен обрекало его экономическую программу на провал. Его более широкие амбиции отошли на второй план, когда он был полностью поглощён Великой депрессией и в конечном итоге оказался бессилен перед ней.[1225]

Обладая обычно острым чутьем на связи с общественностью, Рузвельт сделал фразу о добром соседе частью своего политического лексикона и расширил политику и дух, завоевав похвалу на родине и уважение во всём полушарии. В отсутствие какой-либо непосредственной угрозы для Америки и с учетом того, что расширение торговли было главным приоритетом, было целесообразно примирить народы, которые Соединенные Штаты часто унижали. Приход к власти диктаторов в Центральной Америке обеспечил стабильность и устранил давление, требующее вмешательства США. Рузвельт понимал, что из-за своего богатства и могущества Соединенные Штаты будут вызывать недовольство у многих латиноамериканцев, но он считал «очень важным устранить любые законные основания для их критики».[1226] Истоки добрососедства лежали гораздо глубже. Отвернувшись от Европы и Азии в 1930-е годы, Соединенные Штаты стали уделять больше внимания своему полушарию. Что ещё более важно, депрессия помогла народам разных континентов идентифицировать себя друг с другом так, как они не могли этого сделать раньше. Латиноамериканцы могли воспринимать своих северных соседей как жертв той же бедности и нужды, которую они долго терпели. Утратив веру в собственную исключительность, североамериканцы были менее склонны навязывать свою волю и ценности другим. Ослабление в Соединенных Штатах в 1930-е годы глубоко укоренившихся расовых и антикатолических предрассудков также способствовало большему принятию латиноамериканцев. Среди интеллектуалов обоих континентов происходило активное взаимообогащение идеями. В Соединенных Штатах латиноамериканское и особенно мексиканское искусство вошло в моду. Латинские сюжеты и звезды завоевали популярность в кинотеатрах.[1227]

Не успел Рузвельт вступить в должность, как очередная революция на Кубе подвергла испытанию его благие намерения. Депрессия сильно ударила по Кубе, вызвав восстание студентов, солдат и рабочих против президента Херардо «Мясника» Мачадо. Когда Мачадо ответил государственным террором, Рузвельт отправил своего друга Уэллса на Кубу в качестве посла для урегулирования кризиса. Уэллс помог сместить Мачадо, но спустя две смены правительства посол был встревожен радикальным поворотом революции. Президент Рамон Грау СанМартин, упрямый независимый врач и университетский профессор, стремился провести масштабные реформы, в то время как рабочие объявили забастовку и захватили сахарные заводы. Аристократичный Уэллс был потрясен приходом к власти всякого сброда и опасался коммунистического влияния среди рабочих. Он считал Грау благонамеренным, но нечетко мыслящим и безнадежно неэффективным. Хотя он пытался замаскировать это как «временное» и «строго ограниченное» вмешательство, он действовал очень похоже на своих предшественников, несколько раз осенью 1933 года призывая американские войска восстановить порядок и заменить Грау на более надежное правительство.[1228]

В отличие от своих предшественников, Рузвельт отказался, что стало первым важным шагом в процессе «добрососедства». Уэллс отказал Грау в признании, что само по себе является мощным оружием. Рузвельт разрешил ему использовать политические средства для подрыва правительства и направил военные корабли, чтобы продемонстрировать мощь США. Но он решительно отклонил неоднократные призывы о предоставлении войск. На него повлиял его бывший начальник из Министерства военно-морского флота Джозефус Дэниелс, тогдашний посол в Мексике, который развенчал страхи Уэллса перед коммунизмом и решительно посоветовал отказаться от военного вмешательства. Что ещё более важно, Соединенные Штаты вскоре должны были встретиться с другими странами полушария в Монтевидео, где вмешательство должно было стать ключевым вопросом, и Рузвельт не хотел нести на себе клеймо ещё одного кубинского вторжения. Острая необходимость в расширении торговли с Латинской Америкой делала акцент на подходе «бархатных перчаток». В конечном итоге Уэллс добился своих целей без применения военной силы. При его поддержке группа армейских заговорщиков во главе с Фульхенсио Батистой свергла правительство Грау. Со временем Батиста установил диктатуру, которая, как и диктатура Трухильо в Доминиканской Республике, обеспечивала порядок без американской оккупации или военного вмешательства.[1229]

Вопрос о военной интервенции был главным в повестке дня конференции в Монтевидео в сентябре 1933 года. Эта встреча стала знаменательной тем, что жительница Кентукки и профессор Чикагского университета Софонисба Брекинридж стала первой женщиной, представлявшей Соединенные Штаты на международной конференции. Следуя прецеденту Хьюза, Халл принял участие в конференции и использовал свою домашнюю политическую манеру Теннесси для общения с латиноамериканскими делегатами, забегая на собрания, чтобы тепло пожать руку и сказать «Привет!» иногда удивленным дипломатам, незатейливо представляясь как «Халл из Соединенных Штатов». Когда латиноамериканские страны потребовали от американских делегатов твёрдого и недвусмысленного согласия с тем, что «ни одно государство не имеет права вмешиваться во внутренние и внешние дела другого», Халл смело вышел на трибуну и заявил, что «ни одно правительство не должно опасаться вмешательства со стороны Соединенных Штатов при администрации Рузвельта», чем вызвал горячие аплодисменты собравшихся участников конференции.[1230] Подписанное впоследствии соглашение изменило обязательство исключить договорные обязательства. Чтобы успокоить все ещё не успокоившихся соседей, Рузвельт вскоре после конференции твёрдо заявил, что «определенная политика Соединенных Штатов отныне — это политика против вооруженного вмешательства».[1231]

Вслед за этим администрация предприняла ощутимые шаги. Соглашение с Кубой от 1934 года отменило неприятную поправку Платта, положив конец первому этапу особых отношений США с этой страной. В том же году последние морские пехотинцы покинули Гаити. Два года спустя было заключено новое соглашение, по которому Панама получала большую долю доходов от канала и отменяла пункт договора 1903 года, дающий Соединенным Штатам право вмешиваться в её внутренние дела.

В рамках перехода к политике невмешательства Соединенные Штаты в 1930-х годах также изменили свою политику в отношении признания. Вашингтон часто отказывал в признании, чтобы сдержать революции или устранить правительства, захватившие власть военным путем, в последний раз, конечно, на Кубе. Переворот, совершенный командиром Национальной гвардии Анастасио Сомосой в Никарагуа в 1936 году, стал пробным камнем для перемен. Некоторые латиноамериканские наблюдатели уже тогда предвидели, какую жестокую диктатуру установит Сомоса. Один американский дипломат сетовал, что создание Национальной гвардии дало Никарагуа «инструмент для уничтожения конституционной процедуры», предлагая «один из самых печальных примеров……нашей неспособности понять, что мы не должны вмешиваться в дела других людей».[1232] С другой стороны, Соединенные Штаты не испытывали энтузиазма по поводу дальнейшего вмешательства в дела Никарагуа. Многие латиноамериканцы внимательно следили за тем, что же на самом деле означают обещания США о невмешательстве, когда их проверяют на практике. Как и Стимсон ранее, некоторые американские чиновники пришли к выводу, что по крайней мере диктатура Сомосы может принести стабильность в хронически неспокойную страну. Как и во многих других случаях в мире дипломатии, ни вмешательство, ни невмешательство не выглядели полностью удовлетворительными. В данном случае Соединенные Штаты предпочли сделать выбор в пользу бездействия.

Халл также возглавил реализацию экономической составляющей политики добрых соседей. Будучи страстным сторонником свободной торговли на протяжении всей своей карьеры, он с благословения Рузвельта помог провести через Конгресс в 1934 году Закон о взаимных торговых соглашениях, который давал исполнительной власти широкие полномочия вести переговоры с другими странами о снижении тарифов до 50 %. Этот проект Халла помог устранить привычные ожесточенные баталии в Конгрессе по поводу тарифов и связанные с ними перетасовки. С 1934 года остается основой тарифной политики США.[1233] Под его чутким руководством соглашения нашли особое применение в Латинской Америке. В случае с Кубой и странами Центральной Америки они поощряли экспорт американских готовых изделий и импорт сельскохозяйственной продукции, такой как кофе, сахар и табак, укрепляя тем самым квазиколониальные отношения, которые тормозили их экономическое развитие и усиливали их зависимость от Соединенных Штатов. Наряду с Экспортно-импортным банком, который предоставлял другим странам кредиты на покупку товаров в США, соглашения о взаимной торговле помогли утроить объем торговли США с Латинской Америкой в период с 1931 по 1941 год. Они укрепили доминирующую роль Соединенных Штатов в торговле между странами полушария.

Политика добрых соседей — это не просто политика и программы, это ещё и глубоко личное отношение к Франклину Рузвельту. Его искренняя привязанность к людям отразилась на его внешней политике, как и его способность идентифицировать себя с теми, кого он назвал бы «простым человеком», что нашло особый отклик в Латинской Америке. Будучи когда-то таким же властным, как кузен Теодор, Рузвельт сохранил некоторую снисходительность, но он уже давно пришёл к выводу, что с дипломатической точки зрения целесообразно — и это хорошая политика — культивировать дружбу между добрыми соседями. Он из кожи вон лез, чтобы продемонстрировать, что Латинская Америка имеет значение, устраивая такие мероприятия, как Панамериканский день в американских школах. Его властное присутствие в сочетании с популистскими инстинктами привлекало латиноамериканцев, что сделало его самым популярным президентом США за всю историю полушария в целом.[1234] В 1934 году он продолжил новую традицию личной дипломатии, посетив Южную Америку, побывав даже на Гаити, в Панаме и Колумбии. Его прибытие на межамериканскую конференцию в Буэнос-Айресе вскоре после переизбрания в 1936 году было триумфальным, национальным праздником, собравшим огромные восторженные толпы. Латиноамериканская пресса приветствовала его как «великого демократа», чей «Новый курс» послужил образцом реформ, в которых нуждалась Латинская Америка.[1235] Буэнос-Айрес стал кульминацией первой фазы политики добрых соседей. В заметно изменившемся климате Рузвельт внес значительные изменения, прежде всего формальное прекращение военных интервенций и целенаправленные усилия по культивированию доброй воли, не изменив при этом сути отношений «патрон-клиент». Поскольку после 1936 года внимание мировой общественности переключилось на надвигающиеся кризисы в Восточной Азии и Западной Европе, политика добрых соседей все больше фокусировалась на обороне полушария.[1236]

III

Когда в 1930-х годах угроза войны возросла, американцы отреагировали на неё с яростной решимостью не вмешиваться. Меньшинство интернационалистов по-прежнему выступало за коллективную безопасность для предотвращения войны, но большинство американцев предпочитали сосредоточиться на внутренних проблемах, избегать международного сотрудничества, сохранять полную свободу действий и избегать войны практически любой ценой. Термин «изоляционизм» часто — и ошибочно — применяется ко всей истории США. Лучше всего он подходит к 1930-м годам.[1237] Конечно, Соединенные Штаты никогда не стремились полностью отгородиться от мира, как это делали Китай и Япония до XIX века. Американцы проявляли живой интерес к событиям за рубежом, поддерживали дипломатические контакты с другими странами и стремились поддерживать процветающую торговлю. Но их страстное стремление в 1930-е годы оградить нацию от внешних связей и войн вполне заслуживает ярлыка изоляционистов.

Изоляционисты не разделяли единой идеологии и не принадлежали к какой-либо организации.[1238] Они входили в политическую гамму от левых до правых. Такие настроения были наиболее сильны в средних западных штатах, среди республиканцев, американцев ирландского и немецкого происхождения, но они пересекали региональные, партийные и этнические границы. Изоляционисты разделяли некоторые основные взгляды. Они не делали моральных различий между другими странами. В частности, европейские конфликты они рассматривали как очередной этап в бесконечной борьбе за власть и империю. Когда Соединенные Штаты с небольшим успехом пытались разрешить экономический кризис у себя дома, они не питали иллюзий относительно своей способности решать чужие проблемы. Как и американцы с середины XIX века, они считали, что кризисы, развивающиеся в Европе и Восточной Азии, не угрожают их безопасности. Хотя они расходились во мнениях, часто резко, по внутренним вопросам и в готовности пожертвовать торговлей и нейтральными правами, чтобы избежать конфликта, их объединяла вера в односторонность и решимость держаться подальше от войны.

Подобные взгляды проистекали из разных источников. Соединенные Штаты с 1776 года считали своим главным принципом избегать «путаных» союзов и европейских войн. В этом смысле американцы просто следовали традициям. Но Великая депрессия придала изоляционизму 1930-х годов особое рвение. В условиях, когда очереди за хлебом удлинялись, а экономика зашла в тупик, большинство американцев согласились с тем, что им следует сосредоточиться на борьбе с депрессией. Внешняя политика отошла на второй план в шкале национальных приоритетов. Депрессия также разрушила уверенность нации в себе, поставив крест на вильсонианском представлении о том, что Соединенные Штаты способны решить мировые проблемы. Горькие конфликты по поводу тарифов и невыплаты союзниками военных долгов усугубили и без того напряженные отношения с Великобританией и Францией — странами, сотрудничество с которыми было бы необходимо для поддержания послевоенного порядка. Враждебное отношение к внешнему миру все больше определяло настроение населения. «Мы больше не любим иностранцев», — фыркнул в 1935 году представитель Техаса Мори Маверик.[1239]

Неприятные воспоминания о Великой войне усилили последствия депрессии. К середине 1930-х годов американцы в целом согласились с тем, что вмешательство было ошибкой. Утверждалось, что Соединенные Штаты не были по-настоящему заинтересованы в исходе войны; их жизненно важным интересам ничто не угрожало. Некоторые «ревизионистские» историки утверждали, что невинную нацию втянули в войну хитрые британские пропагандисты. Другие обвиняли Вильсона и его пробританских советников в том, что они не придерживались строгого нейтралитета. Более конспирологически настроенные другие утверждали, что банкиры и производители боеприпасов — теория «торговцев смертью», популяризированная сенатским следственным комитетом во главе с Джеральдом Найем из Северной Дакоты, — подтолкнули Вильсона к отказу от нейтралитета, разрешив массовую торговлю военными материалами. Утверждалось, что когда эти инвестиции оказались под угрозой в результате победы Германии в 1917 году, те же самые эгоистичные интересы заставили его вмешаться. Американцы в целом согласились с тем, что их участие не устранило угрозу войны и не сделало мир безопасным для демократии.[1240] Ревизионистская история предоставила убедительные аргументы, чтобы избежать повторения той же ошибки, и исторические «уроки», чтобы показать, как это сделать.

Прежде всего, угроза новой войны подталкивала американцев к изоляционизму. С 1933 по 1937 год Япония закрепила свои завоевания в Маньчжурии и начала оказывать невоенное давление на Северный Китай. Весной 1934 года один из чиновников Министерства иностранных дел публично заявил, что только Япония будет поддерживать мир и порядок в Восточной Азии. Эта так называемая доктрина Амау напрямую противоречила интересам Запада в Восточной Азии и повышала вероятность конфликта. В Европе Бенито Муссолини стремился вернуть утраченную славу Италии, завоевав Эфиопию. На плебисците в январе 1935 года жители Саарского бассейна, разделяющего Германию и Францию, проголосовали за присоединение к первой. Несколько месяцев спустя Гитлер объявил, что Германия больше не будет придерживаться ограничений по разоружению, наложенных Версальским договором. Когда угроза войны в Восточной Азии и Европе возросла, нация отреагировала практически единодушно. «Девяносто девять американцев из ста», — провозгласил Christian Century в январе 1935 года, — «сегодня сочли бы имбецилом любого, кто мог бы предложить, что в случае новой европейской войны Соединенные Штаты должны снова принять в ней участие».[1241] Научные исследования общественного мнения только входили в обиход, и февральский опрос 1937 года показал, что 95 процентов американцев согласны с тем, что страна не должна участвовать ни в какой будущей войне.

Активисты движения за мир процветали. В период своего расцвета организованное движение за мир насчитывало около двенадцати миллионов приверженцев, а его доход превышал 1 миллион долларов. Протестантские священники, ветераны и женские группы возглавляли оппозицию войне. В 1935 году пацифисты и антивоенные интернационалисты объединили свои усилия, чтобы сформировать Чрезвычайную кампанию за мир, которая проводила конференции и создавала учебные группы по всей стране. Кампания «Нет иностранной войне» открылась 6 апреля 1937 года, в двадцатую годовщину вступления США в Первую мировую войну, митингами в двух тысячах городов и в пятистах университетских городках. Студенты колледжей составили авангард антивоенной оппозиции. В апреле 1935 года в антивоенных протестах приняли участие 150 000 студентов в 130 кампусах; в следующем году их число возросло до 500 000. Студенты добивались того, чтобы Корпус подготовки офицеров запаса (ROTC) был выведен за пределы университетских городков. Они создавали организации, такие как «Ветераны будущих войн», которые, не стесняясь в выражениях, требовали «скорректированной компенсации за службу» в размере 1000 долларов для мужчин в возрасте от восемнадцати до тридцати шести лет, чтобы они могли «в полной мере насладиться благодарностью своей страны», прежде чем погибнуть в бою.[1242]

Эти настроения быстро нашли своё отражение в политике. В апреле 1934 года Конгресс принял закон, представленный сенатором Хайремом Джонсоном из Калифорнии, который был назван в честь заклятого националиста и сторонника жесткой изоляции, запрещающий частные займы странам, объявившим дефолт по выплате военных долгов. Закон Джонсона был популярен на родине, но опасен по своим последствиям. Объявив символические платежи незаконными, он дал странам-должникам удобный повод не платить. Ограничивая свободу действий США, он впоследствии будет препятствовать эффективному реагированию на зарождающийся мировой кризис.[1243] Подстегнутый правым радиосвященником отцом Чарльзом Кофлином и газетами Херста, Сенат в январе 1935 года ошеломил недогадливого и даже самодовольного Рузвельта, вновь отказав США в членстве в Мировом суде, что стало результатом, прежде всего, продолжающейся враждебности к Лиге Наций и растущего антииностранного настроя. «К черту Европу и остальные страны!» — кричал сенатор из Миннесоты.[1244] Поражение оставило Рузвельта израненным в боях и заметно настороженным в отношении предстоящей борьбы.

Когда перевооружение Германии и нападение Италии на Эфиопию в октябре 1935 года перевели вопросы войны и мира из разряда абстрактных в разряд насущных, Соединенные Штаты стали искать законодательные гарантии своего нейтралитета. Изоляционисты были готовы пожертвовать традиционными правами нейтралитета и свободой мореплавания, чтобы удержать Соединенные Штаты от войны.

Интернационалистское меньшинство считало, что лучший способ избежать войны — это предотвратить её, и рассматривало нейтралитет как средство достижения этой цели. Работая с Лигой и западными демократиями, рассуждали они, Соединенные Штаты могли бы использовать свой нейтралитет как форму коллективной безопасности, чтобы наказывать агрессоров и помогать их жертвам и таким образом либо сдерживать, либо предотвращать войну. Даже Рузвельт считал, что Соединенные Штаты нуждаются в правовых гарантиях, чтобы не оказаться втянутыми в войну по собственной воле, как в 1917 году. В начале 1935 года — как оказалось, неразумно — он призвал сенаторов-изоляционистов представить законопроект.[1245]

Этот шаг Рузвельта обернулся провалом. Он надеялся на гибкую меру, которая позволила бы ему проводить различия между агрессором и жертвой, но сенатский законопроект налагал обязательное эмбарго на поставки оружия и займы воюющим сторонам, как только было объявлено состояние войны. «Вы не можете превратить американского орла в черепаху», — закричала Ассоциация внешней политики, и Рузвельт попытался изменить законодательство в соответствии со своими потребностями.[1246] Но итало-эфиопский конфликт усилил страх перед войной, и лидеры Сената предупредили, что если президент попытается переломить ход событий, то его «точно высекут».[1247] Рузвельт все же добился ограничения срока действия закона шестью месяцами, и, возможно, он надеялся изменить его позже. Озабоченный шквалом важнейших внутренних законопроектов, таких как «Социальное обеспечение», которые составляли так называемый «Второй новый курс», и нуждаясь в голосах изоляционистов для принятия ключевых мер, он подписал в августе 1935 года ограничительный закон о нейтралитете, полностью основанный на восприятии уроков Первой мировой войны. Как только было установлено наличие состояния войны, на продажу оружия воюющим сторонам налагалось обязательное эмбарго. Воюющим подводным лодкам запрещался доступ в американские порты. Помня о «Лузитании», ставшей первым шагом на пути к Первой мировой войне, Конгресс также поручил президенту предупредить американцев, что они путешествуют на воюющих кораблях на свой страх и риск. В следующем году радикальные изоляционисты пытались распространить эмбарго на всю торговлю с воюющими сторонами, а Рузвельт стремился по своему усмотрению ограничить торговлю важнейшими сырьевыми и промышленными товарами довоенными квотами, что в условиях войны сыграло бы на руку Великобритании и Франции в ущерб Германии. Не желая рисковать своими внутренними программами и учитывая предстоящие президентские выборы, Рузвельт в марте 1936 года нехотя согласился на компромисс, продлевающий действие первоначального закона и добавляющий эмбарго на займы.[1248]

Исторические уроки в лучшем случае являются несовершенным руководством для современных действий, и, как и в случае с войной 1812 года и Великой войной, Соединенным Штатам было гораздо проще провозгласить политику нейтралитета, чем реализовать её. Американцы продолжали расходиться во мнениях, нередко с ожесточением, относительно целей своего нейтралитета. Должен ли он строго соблюдаться и быть направлен главным образом на то, чтобы удержать нацию от войны? Или же он должен позволять президенту поддерживать коллективную безопасность, наказывая агрессоров и помогая жертвам? Подобные дебаты даже разорвали на части пацифистские интернационалистские группы, такие как Женская международная лига за мир и свободу.[1249] Неудивительно, что некоторые американцы приняли сторону в войнах, разразившихся в середине 1930-х годов, и требовали от правительства соблюдения нейтралитета, благоприятного для их дела. Как и в предыдущих войнах, даже конституционные гарантии не смогли оградить Соединенные Штаты от влияния на мировые события. Что бы они ни делали или не делали, их действия могли привести к значительным результатам, иногда таким, которые не нравились американцам. На фоне всей этой сложности и неразберихи Рузвельт пытался сдержать агрессию, не рискуя войной и не провоцируя изоляционистскую реакцию, используя ограничительные законы о нейтралитете изобретательно, а иногда и коварно, и изыскивая способы влияния на мировые события вне нейтралитета.

Проблемы иллюстрирует Итало-эфиопская война. Эта война вызвала особенно бурную реакцию среди афроамериканцев.[1250] Эфиопия имела для них особое символическое значение из-за её места в библейских преданиях и потому, что она была одной из немногих областей Африки, не колонизированных белыми. Впервые участвуя в громких внешнеполитических дебатах, они решительно протестовали против итальянской агрессии и требовали введения эмбарго на торговлю с Италией, бойкотировали итало-американские предприятия в США, обращались с петициями к католической иерархии США и Папе, организовывали массовые митинги в крупных городах, собирали средства для Эфиопии и даже в небольшом количестве добровольно участвовали в войне, пока их не предупредили, что такая служба нарушает законы о нейтралитете.[1251] С другой стороны, американцы итальянского происхождения в целом поддерживали Италию и протестовали, когда правительство интерпретировало Закон о нейтралитете в пользу Эфиопии.

Рузвельт с ограниченным успехом пытался применить нейтралитет США таким образом, чтобы остановить Италию и сдержать других агрессоров. Он ссылался на Закон о нейтралитете, признавая, что это может навредить Италии больше, чем Эфиопии, и надеясь, что эмбарго на поставки оружия поддержит санкции Лиги против Италии. Правительство также предостерегло американцев от путешествий на пассажирских судах воюющей стороны, пытаясь нанести ущерб итальянской туристической индустрии. Впоследствии администрация ввела «моральное эмбарго», призвав предпринимателей ограничить торговлю с Италией до довоенного уровня. Когда это не удалось, она пригрозила опубликовать названия фирм, торгующих с Италией.[1252]

Хотя эти шаги были ловким использованием Акта о нейтралитете, они не помогли ни Лиге, ни Италии. Лига все же объявила Италию агрессором и ввела ограниченные санкции. Однако, во многом из-за страха британцев и французов перед войной, из запретного списка были исключены такие жизненно важные товары, как нефть. Эта огромная лазейка значительно смягчила последствия и без того неэффективного морального эмбарго. Санкции раздражали Италию, но не останавливали её. Коллективная безопасность была ещё больше подорвана, когда стало известно, что британский министр иностранных дел сэр Сэмюэл Хоар и французский премьер-министр Пьер Лаваль разработали план, по которому мир можно было купить, отдав Италии две трети Эфиопии. Не обращая внимания на слабую реакцию Запада и используя все инструменты современной войны, включая отравляющий газ, Италия завершила своё завоевание за восемь месяцев, а затем вышла из Лиги Наций. Отсутствие Соединенных Штатов в Лиге дало европейцам удобное оправдание для бездействия; их слабость, в свою очередь, подтвердила недоверие американцев и подпитала изоляционистские настроения.[1253]

Гражданская война в Испании была не менее сложной, а разработанная политика, по мнению многих американцев, была столь же неудовлетворительной. Правые повстанцы под предводительством фашиста Франсиско Франко и при поддержке Германии и Италии попытались военным путем свергнуть демократическое правительство, поддерживаемое социалистами, коммунистами и анархистами и опирающееся на Советский Союз, в ходе особенно жестокого гражданского конфликта, который привлек внимание всего мира. Гражданская война в Испании стала для многих американцев поводом для расцвета, эпической борьбой между добром и злом. Большинство граждан, конечно, оставались неосведомленными и равнодушными, но группы с каждой стороны политического спектра взялись за дело с почти фанатичным рвением. Встревоженные отношением правительства к испанской церкви, американские католики, становившиеся все более мощным политическим лобби, сплотились на стороне Франко. Либералы и радикалы, включая писателей, звезд кино, журналистов, интеллектуалов и левых агитаторов, горячо поддерживали лоялистов. Около 450 американцев даже сформировали бригаду имени Авраама Линкольна, чтобы сражаться на стороне правительства. Брошенные в бой в начале 1937 года без должной подготовки, они понесли ужасающие потери в том, что многие считали благородным делом.[1254]

Администрация снова сотрудничала с западными демократиями, по крайней мере косвенно, но её политика была непопулярна внутри страны и имела пагубные последствия за рубежом. Стремясь сдержать гражданскую войну в Испании, британцы и французы наивно приняли политику невмешательства. Соединенные Штаты пошли им навстречу, отказавшись применить законы о нейтралитете, которые, по их утверждению, не распространялись на гражданские войны, и вновь объявив моральное эмбарго на продажу военных товаров обеим фракциям. Когда экспортеры проигнорировали это требование, Конгресс ввел эмбарго на поставку оружия обеим сторонам. В условиях, когда Германия и Италия щедро поддерживали повстанцев, моральное эмбарго действовало против лоялистов, которые, будучи признанным правительством, могли рассчитывать на получение военных поставок из-за границы. Этот так называемый злонамеренный нейтралитет был призван удержать Соединенные Штаты от участия в войне и умиротворить американских католиков. Он также отражал опасения в правительственных кругах, особенно в высших эшелонах Государственного департамента, что победа лоялистов приведет к захвату Испании коммунистами, что может иметь побочные эффекты в других странах Европы и угрожать торговле и инвестициям США. Некоторые консервативные дипломаты назвали войну конфликтом «мятежников против бунтовщиков», «между национализмом, с одной стороны, и большевизмом в голом и неприкрашенном виде — с другой».[1255] С другой стороны, либералы, даже такие изоляционисты, как сенатор Най, все больше опасались, что Соединенные Штаты пособничают победе фашистов. Жестокие бомбардировки и обстрелы мирных жителей немецкими и итальянскими воздушными эскадрильями в Гернике в апреле 1937 года, позднее увековеченные в потрясающей фреске Пабло Пикассо, вызвали международное возмущение, став, по словам одной американской газеты, актом «зверской свирепости».[1256] Тем не менее, администрация придерживалась своей политики до победы Франко весной 1939 года, в основном потому, что Рузвельт был обездвижен из-за противодействия его попытке укомплектовать Верховный суд судьями, которые ему симпатизировали, и не хотел рисковать новым поражением. Позднее Франко похвалил Соединенные Штаты за «жест, который мы, националисты, никогда не забудем»; Рузвельт признал «большую ошибку».[1257]

Трудности с реализацией нейтралитета привели в 1937 году к требованиям о пересмотре законодательства. Интернационалисты по-прежнему выступали против обязательного эмбарго на поставки оружия и займов и требовали от президента дискреционных полномочий для поддержки коллективной безопасности. Некоторые члены Конгресса, все более обеспокоенные угрозой войны, хотели закрыть большую лазейку, распространив эмбарго на все товары. Даже такие изоляционисты, как Бора, протестовали против сдачи традиционных нейтральных прав, считая её «трусливой» и «подлой». Другие же опасались, что полное эмбарго нанесет ущерб американской экономике.

Финансист и бывший советник президента Бернард Барух, царь промышленной мобилизации во время Первой мировой войны, предложил умное решение. Настаивая на том, что путы займов и риск перевозки военных материалов представляют наибольшую угрозу для нейтралитета, он предложил, чтобы Соединенные Штаты «продавали любой воюющей стороне все, кроме смертоносного оружия, но на условиях „деньги на бочку и приходите и забирайте“». Схема Баруха предлагала привлекательность мира без ущерба для процветания. Рузвельт поддержал схему «наличными и с собой», понимая, что она может помочь Великобритании и Франции в случае войны. Он искал дискреционные полномочия для применения этого принципа. На этот раз, что примечательно, ему это удалось. 1 мая 1937 года во время рыбалки в Мексиканском заливе он подписал документ, сохранявший эмбарго на поставки оружия и займов и запрещавший американцам путешествовать на воюющих кораблях. Она также давала президенту широкие дискреционные полномочия по применению принципа cash-and-carry в торговле с воюющими сторонами. Этот компромисс позволил американцам получить свой пирог и съесть его тоже, предположительно минимизируя риск войны без полного отказа от американской торговли. Газета New York Herald-Tribune назвала закон 1937 года «актом, призванным уберечь Соединенные Штаты от вмешательства в войну 1914–18 годов».[1258] На самом деле, продолжая связывать американцам руки в важнейших областях, он, вероятно, поощрял дальнейшую агрессию и, в конечном счете, способствовал развязыванию войны, которой страна не могла избежать.

Рузвельт также действовал вне рамок Закона о нейтралитете, иногда неясными способами, тщетно пытаясь повлиять на ход мировых событий. Он разделял решимость большинства американцев держаться подальше от войны. Лучшим способом сделать это, по его мнению, было предотвратить войну. Похоже, он рано пришёл к выводу, что Германия, Италия и Япония угрожают миру. Осознавая ограниченность собственной свободы действий, он искал способы «вложить немного стали в британский позвоночник», даже рассказывая британским представителям о том, как он учился в немецкой школе, где противостоял местному хулигану. Стремясь «сблизиться с целью предотвратить войну или сократить её сроки, если она все же начнётся», с 1934 по 1937 год он предлагал различные схемы, призванные стимулировать сопротивление Великобритании странам оси и создать основу для англо-американского партнерства. Он предложил обмениваться информацией о вооружениях и промышленной мобилизации. Он одобрил сохранение Королевским флотом эсминцев сверх договорных лимитов и предложил обмениваться моряками на военных кораблях. Уже в 1934 году он предложил «объединенные действия» для предотвращения или локализации войны. Позже он предложил расширить доктрину эффективной блокады, включив в неё сухопутное сообщение, — средство изоляции агрессоров, которое переросло в его речь о карантине. Его главное предложение заключалось в проведении международной мирной конференции под эгидой США, которая должна была побудить участников договориться о ряде принципов. Если они откажутся или согласятся, но впоследствии нарушат свои обещания, их можно будет заклеймить как преступников. Рузвельт надеялся, что в ходе этого процесса американцы получат представление о той международной роли, которую они должны играть.[1259]

Эти усилия не принесли ощутимых результатов. Пропасть недоверия была слишком глубока, чтобы её можно было преодолеть мелкими жестами. Что бы ни говорил Рузвельт в частном порядке, британцы рассматривали законы о нейтралитете как непреодолимое препятствие для сотрудничества с Соединенными Штатами и резкое ограничение возможностей президента по выполнению обязательств. Они отвергли некоторые из его предложений как «опасно несерьезные» и «немного слишком наивные и упрощенные». Его неортодоксальный стиль также создавал проблемы. Его предложения часто передавались в косых и эллиптических формах и были окутаны тайной. Иногда британцы пропускали сигналы. В любом случае они опасались, что Соединенные Штаты «подведут нас или ударят в спину после того, как мы, вопреки всему, вырвались вперёд». Восхождение Невилла Чемберлена на пост премьер-министра именно тогда, когда Рузвельт предложил созвать международную конференцию, было особенно неудачным. Чемберлен не доверял ни Соединенным Штатам, ни Рузвельту. В любом случае он был настроен на то, чтобы избежать войны путем переговоров. Позорное поражение Рузвельта в судебном поединке заставило британцев ещё больше сомневаться в его способности выполнять любые обязательства.[1260]

Всего через два месяца после подписания Рузвельтом Закона о нейтралитете 1937 года в Восточной Азии разразилась война. Инцидент на мосту Марко Поло в Пекине 7 июля 1937 года спровоцировал столкновения между китайскими и японскими войсками, которые быстро переросли в полномасштабную войну. В отличие от Мукдена в 1931 году, японцы не инсценировали этот инцидент. На этот раз гражданское правительство в Токио использовало столкновение, чтобы устранить гоминьдановскую угрозу гегемонии Японии в регионе, который считался жизненно важным для её безопасности и процветания. Вскоре конфликт охватил Северный Китай и распространился на юг. Используя современное оружие с безжалостной точностью, японские войска захватили Шанхай, крупнейший город Китая. Затем последовало печально известное «изнасилование Нанкина» — шесть недель террора, отмеченных безудержными поджогами и грабежами, массовыми казнями военнопленных и безжалостной резней мирных жителей, в том числе женщин и детей. Бесчисленные женщины были жестоко изнасилованы и принуждены к проституции. В общей сложности, возможно, было убито до трехсот тысяч китайцев.[1261] Даже эти ужасающие методы не смогли усмирить Китай. Чан Кайши переместил своё правительство в Чангкинг, во внутренние районы страны. Втянувшись в более сложную борьбу, чем предполагалось, японцы продолжали сражаться, чтобы положить конец тому, что они эвфемистически назвали «Китайским инцидентом».

В Соединенных Штатах реакция на китайско-японскую войну была разной. Многие американцы по-прежнему видели в Японии оплот против Советской России и даже против китайского революционного национализма. Некоторые американцы ценили процветающую торговлю с Японией. С другой стороны, многие все чаще становились на чью-либо сторону. Миссионеры, оставшиеся помогать китайцам, рассказывали об ужасах японской агрессии; особое возмущение вызвали рассказы об изнасиловании Нанкина. Предупреждая, что Соединенные Штаты не должны быть запуганы «нациями Аль Капоне», миссионеры призывали к «христианскому бойкоту» японских товаров и прекращению продажи военных материалов в Японию. Их усилия дополнили романистка Перл Бак и магнат журнала Time-Life Генри Люс, оба дети родителей-миссионеров. Миллионы американцев прочитали роман Перл Бак «Добрая земля», впервые опубликованный в 1931 году, и отождествили себя с китайскими крестьянами, о которых в нём рассказывалось. Киноверсия романа появилась в 1937 году. Все более популярные высокотиражные журналы Люса и киножурналы «Марш времени» также представляли идеализированные образы Китая и Чан Кайши, недавно принявшего христианство. Со временем такие образы повлияли на мнение американцев в отношении Японии и Китая. Независимо от своих симпатий, американцы в конце 1937 года решительно выступали против вступления в войну.[1262]

Официальная реакция США на китайско-японскую войну отражала амбивалентность нации. Как и в случае с Эфиопией и Испанией, Рузвельт манипулировал нейтралитетом США, чтобы повлиять на события так, как было выгодно ему и большинству американцев. Осознавая, что денежные операции будут выгодны японцам, и пользуясь отсутствием объявления войны, он отказался ссылаться на законы о нейтралитете. Но дальше этого он не пошёл, и его последующие действия были характерно неуловимы. В октябре 1937 года в Чикаго, оплоте изоляционизма, он ненадолго порадовал интернационалистов своей знаменитой речью, в которой призвал к карантину заразы агрессии, по крайней мере, намекнув на санкции. По-видимому, неверно истолковав неожиданно позитивную реакцию страны или не зная, что делать после её получения, он быстро пошёл на попятную, заявив на следующий день, что «„санкции“ — ужасное слово для использования. Они ушли в прошлое». В решении войны в Азии, как и в других вопросах, американцы и европейцы проявляли друг в друге самые худшие качества. Когда в ноябре 1937 года в Брюсселе состоялась организованная Лигой встреча сторон, подписавших пакт девяти держав (без Японии), один лишь намек на санкции вызвал в Госдепартаменте Халла резкий отказ и призыв прервать заседание. На короткое время воодушевленные карантинной речью Рузвельта, европейцы были готовы рискнуть санкциями не больше, чем Соединенные Штаты. И снова ненадежность США дала им удобный повод ничего не делать. «Вряд ли это люди, с которыми можно пойти на тигровую охоту», — усмехалась сестра Чемберлена.[1263]

Даже потопление японцами судна ВМС США не смогло спровоцировать Соединенные Штаты на активные действия. 11 декабря 1937 года, в разгар изнасилования Нанкина, японская авиация подвергла бомбардировке и обстрелу канонерскую лодку USS Panay, находившуюся на реке Янцзы и занимавшуюся эвакуацией гражданского населения. Пилоты жестоко расправились с выжившими, пытавшимися спастись в спасательных шлюпках. Судно «Панай» было потоплено, сорок три моряка и пять гражданских лиц получили ранения, трое американцев погибли. Рузвельт и другие высшие должностные лица были в ярости и подумывали о карательных мерах. Но это шокирующе жестокое и неспровоцированное нападение не вызвало ярости, подобной той, что была на «Мэне» или «Лузитании». Более того, американцы, казалось, из кожи вон лезли, чтобы не дать разгореться военному духу. Некоторые даже требовали, чтобы американские корабли были выведены из Китая. Японское правительство, очевидно, потрясенное не меньше Соединенных Штатов, быстро принесло извинения, пообещало выплатить компенсации семьям погибших и раненых и предоставило гарантии от будущих нападений. Что ещё более показательно и раскрывает другую сторону японского общества, тысячи простых граждан, следуя древнему обычаю, прислали выражения сожаления и небольшие денежные пожертвования, которые были использованы для ухода за могилами американских моряков, похороненных в Японии.[1264]

В то время как китайско-японская война зашла в тупик, ситуация в Европе резко ухудшилась. Продолжая шаг за шагом разрушать презираемое Версальское соглашение, Гитлер в марте 1936 года ввел войска в демилитаризованные зоны Рейнской области. Он активизировал перевооружение, зловеще сосредоточившись на наступательных вооружениях — танках, самолетах и подводных лодках, а также начал создавать союзы, подписав в октябре 1936 года с Италией Римско-Берлинскую ось, а в следующем месяце — Антикоминтерновский пакт с Японией. Исполняя давнюю личную мечту, диктатор австрийского происхождения в марте 1938 года с помощью пропаганды и запугивания, опять же в нарушение Версальского договора, заключил союз с Австрией, скрепив это соглашение фальсифицированным плебисцитом, на котором 99,75 % избирателей одобрили аншлюс.

Угрозы Гитлера в адрес Чехословакии спровоцировали в 1938 году полномасштабную войну, получившую название Мюнхенского кризиса. Цинично взяв вильсоновское знамя самоопределения, он сначала потребовал автономии для 1,5 миллиона немецкоговорящих жителей Судетской области на западе Чехословакии, а затем уступки всей Судетской области Германии. Опасаясь, что потеря этого горного региона лишит его естественного барьера против возрождающейся Германии, чешское правительство уклонилось. Когда передвижение войск и кораблей по Европе и даже планы эвакуации Парижа сигнализировали о вероятности войны, Великобритания и Франция вмешались, чтобы разрешить спор — любой ценой. Приняв за чистую монету обещание Гитлера, что «это последняя территориальная претензия, которую я должен предъявить в Европе», они настаивали на урегулировании путем переговоров. Когда их представители встретились с представителями Италии и Германии в Мюнхене в сентябре 1938 года, они за два коротких часа договорились о передаче Германии большей части Судетской территории в обмен на гарантию четырех держав в отношении новых границ Чехословакии. У чехов не было другого выбора, кроме как уступить. Для большей части Европы судьба относительно небольшого количества людей и маленького кусочка территории казалась приемлемой ценой за предотвращение войны. Запад расслабился и утешился заявлениями Чемберлена о достижении «мира в наше время». Эти слова приобретут жестокий иронический оттенок в следующем году, когда нацистские войска ворвутся в Чехословакию.[1265]

Роль Соединенных Штатов в этом кризисе была хоть и второстепенной, но все же значительной. Как и европейцы, американцы опасались, что кризис может привести к войне — «Мюнхен навис над нашими головами, как грозовая туча», — заметил журналист Хейвуд Браун.[1266] Они также горячо надеялись, что кризис удастся урегулировать путем переговоров, независимо от существа дела. Рузвельт был настроен неоднозначно. В частном порядке он беспокоился о жертвах принципа и опасности поощрения аппетитов агрессоров. Не признавая, что бездействие США подтолкнуло британцев и французов к проявлению твердости, он также в частном порядке сетовал на то, что союзники оставили Чехословакию «грести на собственном каноэ», и предсказывал, что они «смоют кровь со своих рук Иуды Искариота».[1267] Поначалу он относился к возможности войны спокойно, безвозмездно посоветовав британскому дипломату в этом случае, что союзники должны придерживаться оборонительной стратегии, и добавив обычные расплывчатые и квалифицированные заверения в поддержке со стороны США. Однако когда война стала казаться неизбежной, он был вынужден действовать. Все ещё болезненно осознавая, что общественное мнение резко ограничивает его свободу действий, он тщательно избегал предложений о посредничестве или арбитраже. Он активно содействовал переговорам, не занимая при этом никакой позиции по тем или иным вопросам. Он дал понять Великобритании и Франции, а также Гитлеру, что Соединенные Штаты «не имеют никаких политических интересов в Европе и не возьмут на себя никаких обязательств в ходе нынешних переговоров». Когда он узнал, что переговоры состоятся, он кратко и с энтузиазмом отправил Чемберлену телеграмму: «Хороший человек». Как и большинство американцев и европейцев, он испытал облегчение от мюнхенского урегулирования и разделял надежды Чемберлена на «новый порядок, основанный на справедливости и законе». Соединенные Штаты не были прямыми соучастниками Мюнхенского урегулирования, но они потворствовали политике Великобритании и Франции.[1268]

С начала войны в Европе и до следующего столетия Мюнхен будет синонимом умиротворения, а его нерушимый урок — глупостью переговоров с агрессорами. Как и все исторические события, обстоятельства Мюнхена были уникальными, а его уроки — ограниченно применимыми. Разгневанный и разочарованный Гитлер воспринял Мюнхен не как победу, а как поражение. Он хотел войны в 1938 году, но его склонили к переговорам. Не сумев выкрутиться, он в конце концов отказался от войны из-за нерешительности своих советников и союзников.[1269] Для Британии и Франции Мюнхен, каким бы неприятным он ни был, был, вероятно, необходим. Обе страны были слабы в военном отношении и не могли воевать. Британское общественное мнение решительно выступало против войны, а доминионы не желали воевать за Чехословакию. Западные союзники не могли полагаться на Соединенные Штаты и не очень верили в чешское сопротивление. Мюнхен дал им год на подготовку к войне. Кроме того, западным союзникам стало ясно — пусть и с опозданием — весь масштаб амбиций и коварства Гитлера.[1270]

Для всех заинтересованных сторон Мюнхен стал поворотным пунктом в эпохе, предшествовавшей Второй мировой войне. Разочаровавшись в 1938 году, Гитлер решил, что в следующий раз получит ту войну, которую хотел. Уверенный в том, что западные державы не остановят Гитлера, советский диктатор Иосиф Сталин начал обдумывать сделку со своим заклятым врагом. Полагая, что они купили мир в Мюнхене, британцы и французы не могли не быть униженными последующей оккупацией Гитлером Чехословакии и вторжением в Польшу и почувствовали себя вынужденными действовать. И в Британии, и во Франции Мюнхен породил ясность, которой раньше не было.[1271]

Мюнхен стал переломным моментом и для Рузвельта. «Грубый и непреклонный» ответ Гитлера на его призывы к равноправным переговорам, а также сообщения американских дипломатов в Европе убедили его в том, что нацистскому диктатору нельзя ни доверять, ни умиротворять.[1272] Он был «диким человеком», — размышлял президент, — «психом». Мюнхен также убедил Рузвельта в том, что Гитлер несет ответственность за дрейф Европы к войне и, возможно, стремится к мировому господству. Президент больше не был легкомысленно уверен в победе Великобритании и Франции в случае войны. Итальянский пророк воздушной мощи, Гилио Дуэ, утверждал, что бомбардировки, терроризируя гражданское население, могут выиграть войну. Страх перед немецкой воздушной мощью, продемонстрированной с такой жестокостью в Испании, парализовал Европу во время Мюнхенского кризиса. Преувеличенные, но вполне реальные опасения Рузвельта по поводу превосходства Германии в воздухе, по его собственным словам, «полностью перевернули наши международные отношения». Впервые со времен доктрины Монро, заключил он, Соединенные Штаты оказались уязвимы для иностранного нападения. Он уже был встревожен проникновением Германии в Латинскую Америку, но теперь опасался, что у неё могут появиться авиабазы, с которых она сможет угрожать югу Соединенных Штатов. «Это очень маленький мир», — предостерегал он. По его мнению, лучший способ предотвратить угрозу Соединенным Штатам со стороны Германии и Италии и уберечь Соединенные Штаты от войны — это поддержать Великобританию и Францию с помощью воздушной мощи. В месяцы после Мюнхена Рузвельт стремился проводить политику «нейтрального перевооружения», обеспечивая массовое увеличение производства самолетов и отменяя эмбарго на поставки оружия, чтобы сделать их доступными для Великобритании и Франции.[1273]

И снова ему не удалось добиться принятия нужного закона. Он потерпел крупное политическое поражение в борьбе за суд в 1937 году, а его попытка спасти «Новый курс» путем чистки консервативных демократов на выборах 1938 года обернулась неудачей. Те законодатели, от которых он стремился избавиться, выжили, а республиканцы добились больших успехов. Как предполагаемая «хромая утка», он был не в силах сдвинуть Конгресс с места. Теперь, столкнувшись с ещё более сильной оппозицией, он не хотел рисковать престижем своего кабинета при принятии закона о внешней политике, в котором он очень нуждался. Оставаясь на заднем плане, он поручил эту задачу опьяневшему, немощному и неумелому сенатору Ки Питтману, который предсказуемо с ней не справился. Последующие попытки добиться компромиссного законодательства закончились неудачей. В последней попытке спасти хоть что-то Рузвельт и Халл встретились с законодателями в Белом доме 18 июля. Министр предупредил, что эмбарго на поставки оружия «дает необоснованную выгоду вероятным агрессорам». Признавая неизбежность войны в Европе, Рузвельт заявил: «Я сделал свой последний выстрел. Думаю, мне следует иметь ещё один патрон на поясе». После продолжительного обсуждения и неофициального опроса группы вице-президент Джон Нэнс Гарнер посоветовал президенту: «Что ж, капитан, мы можем посмотреть фактам в лицо. У вас нет голосов, и это все». Потребовалась бы суровая реальность войны, а не просто угроза её начала, чтобы подтолкнуть Конгресс и нацию к выходу за рамки позиции, занятой в середине 1930-х годов.[1274]

Рузвельт оказался в таком же затруднительном положении, когда речь зашла о трагической судьбе немецких евреев. Придя к власти в 1933 году, нацистский режим начал систематические преследования, налагая бойкоты на предприятия, запрещая евреям работать на определенных работах и ограничивая их гражданские права. Используя в качестве предлога убийство немецкого дипломата в Париже молодым немецко-еврейским беженцем, после Мюнхена он начал полномасштабную кампанию террора. 9 ноября 1938 года, пока полиция ничего не предпринимала, хулиганы грабили, мародерствовали, сжигали синагоги и разрушали еврейские дома. Дюжина евреев была убита, двадцать тысяч арестованы, уничтожено много имущества. Осколки стекла, которыми были усыпаны улицы, дали название «Хрустальная ночь» (ночь разбитых стекол) официально разрешенному разгулу. Чтобы усугубить ущерб, правительство постановило оплатить его за счет налога, взимаемого с евреев. Раскрывая свои глубинные намерения, правительство закрывало принадлежащие евреям магазины и конфисковывало личное имущество. В результате «Хрустальной ночи» 140 000 евреев попытались бежать из Германии.[1275]

Администрация Рузвельта мало чем могла помочь жертвам этой вынужденной диаспоры. Хотя антисемитизм оставался мощной силой в Соединенных Штатах, многие американцы выражали возмущение злобным нападением Гитлера и сочувствие его жертвам. Рузвельт отозвал своего посла из Берлина для «консультаций». Он не вернулся. В своих многочисленных выступлениях президент подчеркивал обращение Гитлера с евреями, чтобы провести резкое моральное различие между нацистской Германией и другими государствами. Но он ничего не мог сделать, чтобы остановить зверства без войны. Более того, Соединенные Штаты не хотели и не могли предоставить убежище более чем горстке тех, кто бежал от нацистских преследований. Закон 1924 года разрешал в общей сложности только 150 000 иммигрантов в год, из которых еврейская квота составляла лишь небольшой процент. Германия разрешила выезжающим евреям брать с собой только четыре доллара, а американский закон запрещал въезд тем, кто мог стать обузой для государства, что ещё больше ужесточало ограничения. Рузвельт изо всех сил натягивал закон, чтобы принять больше беженцев. Но единственным реальным ответом было изменение политики, а в период продолжающейся высокой безработицы на это мало кто был склонен. Тысячи евреев застряли в транзитных пунктах по всей Европе. Некоторые добирались на кораблях до Америки, но им отказывали в разрешении на посадку. Вернувшись в Европу, они снова попали под власть Гитлера после падения Франции.[1276]

IV

Война, которую Гитлер хотел получить в Мюнхене, началась в 1939 году. В марте он разорвал достигнутое соглашение, вторгшись в Чехословакию. Обиженные таким явным пренебрежением к их добросовестным усилиям по достижению согласия, британские и французские лидеры расширили военные обязательства в отношении Польши, Румынии, Греции и Турции. Стремясь действовать, пока у него ещё было военное преимущество, и избежать ошибок Наполеона и кайзера Вильгельма, Гитлер обезопасил свой восточный фланг в конце августа, заключив соглашение о ненападении с архетипом Сталина, дополнив его секретным протоколом, который разделил Восточную Европу на сферы влияния. Уверенный, что теперь «весь мир у меня в кармане», он вторгся в Польшу 1 сентября. Ошеломленные нацистско-советским пактом, западные союзники объявили войну Германии. Теперь можно было говорить о Второй мировой войне.

Реакция Рузвельта резко отличалась от реакции Вильсона в 1914 году. В радиообращении 3 сентября он выразил надежду, что Соединенные Штаты смогут остаться вне войны, и поклялся сделать все возможное, чтобы добиться этого. В то же время он ясно дал понять, что война в Европе не могла не затронуть Соединенные Штаты. «Когда мир нарушен где-либо, мир во всех странах находится под угрозой», — заявил он, что резко расходится с традиционными представлениями США о национальной безопасности. «Я не могу требовать, чтобы каждый американец сохранял нейтралитет в мыслях…», — добавил он, косвенно ссылаясь на утверждение Вильсона о том, что американцы должны сохранять нейтралитет в мыслях и делах. «Даже от нейтрального человека нельзя требовать, чтобы он закрыл свой разум или совесть». 5 сентября он послушно задействовал законы о нейтралитете, тем самым закрыв воюющим сторонам доступ к военным материалам.[1277]

Как всегда, Рузвельт точно уловил настроение общества. Многие американцы были в ужасе от преследований Гитлером евреев, все масштабы и конечные цели которых на данный момент были неясны. Их шокировало его циничное пренебрежение соглашением, предположительно добросовестно заключенным в Мюнхене, и возмущал его гнусный пакт со Сталиным. Легкое завоевание Германией Чехословакии и Польши вызвало смутное, но растущее беспокойство, что амбиции и растущая военная мощь Гитлера могут угрожать безопасности и экономическому благополучию США. Таким образом, хотя меньшинства, такие как американцы ирландского, немецкого и итальянского происхождения, питали хотя бы легкие симпатии к странам оси, большинство американцев (84 % по одному из опросов) и особенно представители элиты, озабоченные международными проблемами, выступали за победу союзников. Все ещё надеясь в начале войны, что этого можно достичь без прямого вмешательства США, они поддержали скромные шаги по оказанию помощи союзникам, стремясь при этом минимизировать риски войны.

Рузвельт ловко сыграл на настроениях, которые он, вероятно, разделял, чтобы добиться изменений в законах о нейтралитете, которых он добивался несколько месяцев. Изобретательно — возможно, изворотливо — упаковав свои предложения как «Билль о мире», чтобы удержать Соединенные Штаты от войны, и настаивая на том, что он возвращается к традиционным стандартам нейтралитета, он предупредил, что существующее законодательство позволяет американским кораблям заходить в зоны боевых действий, где, как и в 1917 году, они станут добычей для военных кораблей противника. Избегая намеков на то, что он стремится помочь союзникам, он предложил запретить американским кораблям заходить в зоны боевых действий, одновременно потребовав отмены эмбарго на поставки оружия. Впервые при решении внешнеполитического вопроса он поставил на кон весь престиж своей должности и задействовал все свои значительные политические навыки. Он созвал специальную совместную сессию Конгресса и лично представил законопроект. Его помощники яростно лоббировали, чтобы удержать колеблющихся законодателей в узде и привлечь на свою сторону сторонников забора и республиканцев-интернационалистов. Белый дом призвал частных лиц организовать номинально частные группы для проведения интенсивной общественной кампании, чтобы заручиться поддержкой населения и оказать давление на Конгресс. Возглавляемая легендарным канзасским журналистом Уильямом Алленом Уайтом, эта организация организовывала выступления, радиообращения, митинги и кампании по сбору писем. Естественно, мера вызвала мощную оппозицию со стороны изоляционистов, которые видели риторику Рузвельта и предупреждали, как оказалось, правильно, что помощь союзникам приведет к войне. После почти шести недель и более чем миллиона слов зачастую жарких дебатов Рузвельт в начале ноября подписал закон, отменяющий эмбарго на поставки оружия, но распространяющий режим cash-and-carry на всю торговлю, что все ещё существенно ограничивало возможности президента по оказанию помощи Великобритании и Франции. Тем не менее, это был ещё один важный поворотный момент. Соединенные Штаты снова были готовы стать арсеналом демократии. Мера, принятая для того, чтобы удержать нацию от войны, дала возможность сделать её фактически кобеллигентом.[1278]

Осенью и зимой 1939–40 годов новые отношения развивались медленнее, чем рассчитывал Рузвельт. После того как Гитлер и Сталин разделили Польшу, а Советский Союз поглотил Эстонию, Литву и Латвию и вторгся в Финляндию, наступило длительное затишье. В этот период бездействия и неопределенности, известный как «фальшивая война», Соединенные Штаты и Великобритания не вступали в открытое противостояние по вопросам нейтралитета, как в 1914–17 годах, но проблемы были. Несмотря на то что отмена эмбарго на поставки оружия вызвала у британских чиновников радость, они возражали против осторожности США, настаивая на том, что, как и в Первой мировой войне, американцы будут сражаться до последнего британца, а затем вмешаются, чтобы диктовать решение. «Боже, защити нас от немецкой победы и американского мира», — так часто звучали эти слова.[1279] Рузвельт надеялся, что закупки союзниками военных материалов будут стимулировать перевооружение США и способствовать процветанию.

Опасаясь затяжной войны, британцы берегли свои ресурсы, особенно наличные деньги. Они размещали небольшие военные заказы. К большому раздражению Халла и южного блока в Конгрессе, они сократили закупки других товаров, таких как табак.

Следующий поворотный момент наступил весной 1940 года. В апреле, после шести месяцев бездействия, Гитлер развязал блицкриг, применив против Скандинавии, нейтральных низких стран Западной Европы и Франции авиацию, бронетехнику, сухопутные войска и диверсионную пятую колонну. Результаты ошеломили весь мир. Дания капитулировала без сопротивления; Норвегия пала в течение нескольких недель. Нидерланды сдались через четыре дня, Бельгия — менее чем через месяц. Наибольшее потрясение испытала Франция. Немецкие войска обошли якобы неприступную линию Мажино. Используя слабое руководство и неумение союзников координировать силы, они пронеслись по долине Соммы и к концу мая достигли Ла-Манша. Единственным недостатком нацистской кампании была задержка, которая позволила британцам чудом эвакуировать 220 000 своих собственных войск и ещё 120 000 французских войск в Дюнкерке. Огромное количество жизненно важных военных материалов было оставлено во Франции. На церемонии, богатой символизмом, ликующий Гитлер 22 июня принял капитуляцию Франции в том же железнодорожном вагоне в Компьенском лесу, где Германия подписала перемирие 11 ноября 1918 года. Менее чем за три месяца Гитлер добился того, что кайзер Вильгельм не смог сделать за четыре года. Британия осталась одна.

Падение Франции оказало огромное влияние на Соединенные Штаты. Оно застало врасплох даже хорошо информированных американцев, и самоуспокоенность, которая была характерна для фальшивой войны, сменилась страхом и даже паникой. Впервые с начала национального периода американцы почувствовали угрозу из-за событий за рубежом. Безжалостные нападения Гитлера на нейтральные страны, крах Франции, скорость, точность и, казалось бы, неоспоримая мощь нацистской военной машины произвели значительные изменения в отношении американцев к войне и вообще к внешней политике и национальной обороне. Нация, которая долгое время считала свою безопасность само собой разумеющейся, внезапно почувствовала себя уязвимой.[1280]

Рузвельт использовал срочность, вызванную этими шокирующими событиями, чтобы с редкой для него оперативностью и уверенностью продвигать свою политику перевооружения и помощи Великобритании. Чтобы заручиться двухпартийной поддержкой, он ввел в свой кабинет республиканцев-международников Генри Л. Стимсона и чикагского издателя Фрэнка Нокса, которые возглавили Военное и Военно-морское министерства, заручившись поддержкой кабинета и создав самое близкое к коалиционному правительство Соединенных Штатов.[1281] Преодолев многомесячную нерешительность и оправдывая свои действия скорее долгом, чем амбициями, он позволил своим политическим ставленникам организовать «спонтанную» демонстрацию на съезде демократов в пользу своей разрушающей традиции номинации на третий срок. В драматической речи в Шарлоттсвилле, штат Вирджиния, в июне 1940 года он осудил вмешательство Италии в войну, предупредил, что Соединенные Штаты не смогут оставаться свободными в мире, где господствуют «презрительные, не знающие жалости хозяева других континентов», и поклялся «предоставить противникам силы материальные ресурсы этой нации». Он добился от Конгресса выделения 10,5 миллиарда долларов на перевооружение. Преодолев сопротивление военного министерства, он добился выделения значительного количества оружия и боеприпасов для продажи частным компаниям и последующей отправки в Великобританию по системе cash-and-carry.[1282]

Рузвельт также предпринял беспрецедентные шаги для мобилизации общественной поддержки. Белый дом использовал Федеральное бюро расследований не только для наблюдения за подрывными группами, но и с помощью таких средств, как незаконное прослушивание телефонных разговоров, для получения информации о деятельности антиинтервенционистов, что давало ему заметное политическое преимущество в крупных внешнеполитических дебатах. Администрация внимательно следила за опросами общественного мнения, иногда формируя ответы, формулируя вопросы. Чтобы подорвать оппозицию католиков, заместитель государственного секретаря Уэллс поощрял американских иерархов произносить речи в поддержку помощи Великобритании, а затем распространял эти речи в общенациональной католической прессе.[1283] Группы давления, организованные вокруг причин или конкретных вопросов, существовали с начала века, но впервые в 1940–41 годах они сыграли центральную роль в дебатах по жизненно важному вопросу. И впервые у них появились тесные связи с правительством. Весной 1940 года Рузвельт посоветовал Уайту создать Комитет защиты Америки путем помощи союзникам (CDA), чтобы просветить нацию о фашистской угрозе и мобилизовать поддержку для помощи Британии. В конечном итоге Комитет насчитывал шестьсот отделений и тысячи членов. Он проводил местные и региональные собрания, писал статьи в газеты и журналы, спонсировал радиопередачи и обращался с петициями в Конгресс. Степень связи этой якобы частной группы с правительством в то время была неизвестна. На самом деле администрация часто подсказывала, что нужно делать, и предоставляла внутреннюю информацию, создавая впечатление, что правительство реагирует на требования населения, что вызывает серьёзные вопросы о демократическом процессе.[1284] Те интернационалисты, которые считали, что фашистская угроза требует немедленного объявления войны, создали в июне 1940 года раскольничью организацию «Группа века», названную так в честь шикарного нью-йоркского мужского клуба, где они встречались. Позже переродившаяся в Комитет борьбы за свободу, она вытеснила CDA в качестве основной группы давления по мере приближения нации к войне.[1285]

Группы давления также возглавили оппозицию. В июле студенты Йельского университета и бизнесмены Среднего Запада сформировали Комитет «Америка прежде всего». Как следует из названия, «Америка прежде всего» яростно выступала против интервенции и помощи Великобритании, которая, по их мнению, неизбежно приведет к интервенции. Они рассматривали войну не как великий идеологический конфликт, а как очередной виток в бесконечной борьбе европейцев за власть и империю. Соединенные Штаты, настаивали они, не имеют никакого отношения к этому конфликту. Некоторые, как герой-авиатор Чарльз Линдберг, проповедовали сближение с Гитлером. Другие минимизировали немецкую угрозу и выступали за защиту Западного полушария. «Америка прежде всего» представляла собой громоздкую коалицию, состоящую из странных соратников, бизнесменов, старых прогрессистов и левых, и некоторых резко антиеврейских групп. Многие обвиняли Рузвельта в том, что его интервенционистская политика была вызвана жаждой власти. Эти различные группы создавали местные и региональные отделения, организовывали митинги, рассылали письма и вели пропаганду в Конгрессе.[1286]

Самым важным событием осени 1940 года стала знаменитая сделка «эсминцы-базы», по которой Соединенные Штаты «подарили» Британии пятьдесят старых эсминцев в обмен на аренду американских военно-морских баз в британских владениях в Западном полушарии. Начав новый период осторожного сотрудничества с Соединенными Штатами и установив особые личные отношения с Рузвельтом, новый премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль впервые поднял этот вопрос в мае, предупредив о сокращении денежных запасов своей страны и её отчаянной потребности в военном оборудовании, особенно в кораблях для противостояния все более насущной немецкой угрозе в Атлантике. Когда Рузвельт отклонил эти просьбы, Черчилль в июле предупредил, что «вся судьба войны может быть решена этим незначительным и легко устранимым фактором».[1287] Хотя Рузвельта беспокоила репутация Черчилля как любителя выпить, он был воодушевлен его твёрдым руководством, и его подбадривали «ястребы» из его кабинета и Century Group. Все более оптимистично настроенный на то, что Британия сможет выстоять, он, тем не менее, столкнулся с серьёзными препятствиями. Конгресс, встревоженный предыдущими попытками президента предоставить Британии оружие, запретил такие поставки, если только американские военные руководители не объявили их устаревшими и не представляющими ценности для национальной обороны.

Рузвельт изобретательно — некоторые утверждают, что незаконно — обошел различные препятствия. Он призвал группу Уайта стимулировать дебаты, создавая впечатление, что идея исходит от общественности. Он предотвратил возможные внутренние проблемы, заставив высших военных руководителей объявить корабли устаревшими. Чтобы подсластить сделку для Конгресса, общественности и американских военных, он убедил настороженного и неохотно, но в конце концов сговорчивого Черчилля согласиться на девяностодевятилетнюю аренду американских баз на восьми британских территориях от Центральной Америки до Ньюфаундленда и публично пообещать, что Великобритания не сдаст свой флот. Через посредников из Century Group он добился от своего соперника-республиканца Уэнделла Уилки частного обещания не делать это соглашение предметом предвыборной борьбы. В своём самом смелом — и самом сомнительном с юридической точки зрения — шаге он обошел Конгресс, используя исполнительный приказ, ссылаясь на постановление Верховного суда 1936 года, согласно которому во внешних делах исполнительная власть является «единственным органом федерального правительства» и не требует полномочий Конгресса для своих действий. Сделка не обеспечила немедленной ощутимой помощи ни Британии, ни Соединенным Штатам. Прошли месяцы, прежде чем корабли стали доступны для использования или началось строительство баз. Но она дала мощный заряд боевого духа ослабленной Британии в один из самых критических периодов её истории — «драгоценнее рубинов», — назвал Черчилль ржавые эсминцы. Она расширила конституционные полномочия президента за общепризнанные пределы, создав прецедент, который будет неоднократно использоваться в последующие полвека. Это был, по словам Черчилля, «решительно нейтральный акт», подтолкнувший Соединенные Штаты к новой фазе невоинственности — ещё не в состоянии войны, но тесно связанной с Великобританией, — и на гигантский шаг приблизивший их к войне.[1288]

Предвыборная кампания 1940 года, как ни странно, могла отбросить назад политику, которую предпочитали оба кандидата. Уиллки в целом был согласен с внешней политикой Рузвельта; поначалу он добросовестно придерживался своего обещания не оспаривать помощь Великобритании. Однако по мере того, как его кампания затягивалась, он начал обвинять Рузвельта в том, что его политика приведет нацию к войне. Президент ответил типично рузвельтовским умолчанием, о котором впоследствии, вероятно, пожалел. «Я уже говорил это раньше, — заявил он в Бостоне, — но я скажу это снова и снова. Ваших мальчиков не собираются посылать ни в какие иностранные войны», расчетливо опустив в письменной речи фразу «за исключением случаев иностранного нападения». «Этот лицемерный сукин сын!» воскликнул Уиллки. «Он меня победит».[1289]

Сама война, а не махинации Рузвельта, скорее всего, продиктовала победу Рузвельта и его беспрецедентный третий срок. В конце 1940 года американцы наблюдали и слушали, как британцы героически противостоят яростным немецким воздушным атакам в ходе Битвы за Британию. Радио сыграло важную роль. «Вы сожгли город Лондон в наших домах, и мы почувствовали пламя, которое сожгло его», — сказал поэт Арчибальд Маклиш легендарному радиокомментатору Эдварду Р. Марроу, который вел репортаж о битве за Британию из первых рук.[1290] Упорное сопротивление Британии породило у американцев общую идентичность и растущую веру в то, что с помощью США она сможет выжить. Опросы общественного мнения показали резкий рост поддержки американцами помощи Британии, даже если они признавали, что это влекло за собой больший риск войны. В условиях надвигающейся войны опыт Рузвельта давал ему явное преимущество перед соперником.

8 декабря 1940 года, во время круиза после окончания кампании на борту американского корабля «Тускалуза», Рузвельт получил на гидросамолете срочное письмо от Черчилля. Посол лорд Лотиан уже прямо сообщил американским репортерам: «Британия разорилась. Нам нужны ваши деньги». Черчилль изложил то же послание более деликатным языком и с большим количеством деталей. Он подчеркнул «прочную идентичность интересов» двух наций, борющихся с тиранией, и указал на опасность растущих потерь в судоходстве в Атлантике. Прежде всего, предупреждал он, «приближается момент, когда мы больше не сможем платить наличными за перевозки и другие поставки».[1291]

Осознав срочность тона Черчилля, Рузвельт ответил с нехарактерной для него оперативностью. Находясь в море, он снова и снова перечитывал послание, обдумывая ответ. На пресс-конференции 17 декабря он, как бы экстемпорируя, запустил пробный шар, в лучшей рузвельтовской манере говоря об избавлении от «глупого, дурацкого старого знака доллара», отмечая, что лучше одолжить или сдать в аренду поставки Британии, чем оставить их на хранение в США, и рассказывая домашнюю пряжу о человеке, который одолжил свой садовый шланг соседу, чей дом горит, не ожидая ничего взамен, кроме того, что получит шланг обратно.[1292]

Пока его советники формулировали детали замечательного нововведения, получившего название «ленд-лиз», Рузвельт 29 декабря озвучил то, что много позже получило название «Доктрина Рузвельта». В радиообращении, названном «беседой о национальной безопасности», он бросил вызов традиционным взглядам на то, что нации не угрожают события за рубежом. В самых резких выражениях он изобразил мир, разделенный на добро и зло, предупредив, что тирания стран оси угрожает основным свободам, которыми американцы дорожат больше всего. Западному полушарию, подчеркнул он, угрожают воздушная мощь и подрывная деятельность. Британия, как хранительница Атлантики, должна быть защищена. Никаких переговоров с «бандой преступников» быть не может, настаивал он. Подтверждая своё желание удержать Соединенные Штаты от войны, он говорил о «чрезвычайной ситуации, столь же серьёзной, как и сама война», и призывал нацию стать «великим арсеналом демократии».[1293]

Прекрасно понимая, что сделка с эсминцами и базами предельно ограничила действие Конституции, он, как говорят, опасался импичмента. На этот раз он обратился к Конгрессу, чтобы получить те чрезвычайные полномочия, которых он добивался. Ловко упакованный как «Билль о содействии обороне Соединенных Штатов», этот закон давал президенту беспрецедентные полномочия «продавать, передавать, обменивать, сдавать в аренду, одалживать или иным образом распоряжаться» любыми «военными материалами» любой стране, чья оборона считалась жизненно важной для обороны Соединенных Штатов. Чтобы придать законопроекту патриотический оттенок и противостоять антибританским настроениям американцев ирландского происхождения из бостонского округа лидера большинства Палаты представителей Джона Маккормака, его ещё более хитроумно обозначили HR 1776, хотя этот исторический номер не должен был быть прикреплен к следующему законодательному акту.[1294]

По словам Рузвельта, законопроект о ленд-лизе «обсуждался в каждой газете, на каждой волне, на каждой бочке крекера по всей стране».[1295] Понимая, что у неё есть твёрдая общественная поддержка и солидное большинство в обеих палатах, администрация пошла по пути, предоставив оппозиции достаточно времени для разработки своих аргументов и по большей части оставаясь в стороне от споров. Как и прежде, она оправдывала предоставление президенту чрезвычайных полномочий соображениями национальной чрезвычайности. Она продолжала настаивать на том, что помощь Великобритании — лучший способ не допустить войны. Её главный свидетель, не кто иной, как Уэнделл Уилки, предупреждал американцев, что переход — это единственный «шанс защитить свободу, не вступая в войну». Оппозиция предприняла яростную контратаку — последний вздох изоляционизма 1930-х годов — предупреждая, что расширение помощи Великобритании потребует конвоев, что неизбежно приведет к войне, и протестуя против того, что законопроект наделит диктаторскими полномочиями и без того слишком могущественного президента. Временами дискуссия приобретала ожесточенный характер, как, например, когда сенатор от штата Монтана Бертон К. Уилер назвал ленд-лиз внешней политикой «Нового курса», под которую попадёт каждый четвертый американский мальчик. После нескольких недель жарких дебатов законопроект был принят в начале марта 1941 года большим и, как правило, беспартийным большинством голосов.[1296]

Ленд-лиз действительно представлял собой огромный шаг к войне. Он обошел положения о наличных деньгах, содержащиеся в законах о нейтралитете, а также запреты закона Джонсона на предоставление займов; он напрямую решал критическую проблему нехватки британских долларов. Эта «Декларация взаимозависимости», как назвал её лондонский журнал «Экономист», отбросила последний притворный нейтралитет США, открыв склады страны для того, кто теперь был фактическим союзником, и обеспечив механизм для первой американской программы иностранной помощи. Это не был «самый неблаговидный поступок», как однажды в риторическом порыве назвал его Черчилль (он, как никто другой, знал, что лучше).[1297] Рузвельт намеренно не уточнил, что ожидается взамен, но уже через несколько недель после принятия законопроекта стало ясно, что поставки не будут прямым подарком, а упорные поиски Госдепартаментом баз и торговых уступок в обмен встревожили высших британских чиновников. Учитывая плачевное состояние готовности США, ленд-лиз в краткосрочной перспективе мало чем помог. Но она давала уверенность в том, что вскоре будет оказана существенная помощь, и это сильно поднимало настроение британцев. Как и предупреждала изоляционистская оппозиция, он также выдвинул на первый план вопрос о конвоях. Не стоит отправлять грузы в Британию только для того, чтобы они оказались на дне океана.

Как это было в его обычае, после смелого шага Рузвельт возвращался к осторожности. Весной 1941 года потери британского судоходства в битве за Атлантику возросли до угрожающих размеров, что вызвало настоятельные просьбы Черчилля и некоторых советников Рузвельта о конвоях, но президент ответил полумерами. Большую часть времени он болел, и ему было не до новых политических баталий. Хотя общественность все больше признавала риск войны, значительное большинство все ещё надеялось не допустить её. Противники ленд-лиза предупреждали, что помощь Британии неизбежно приведет к конвоям, и президент понимал, что любой открытый шаг в этом направлении обрушит на него их гнев. В любом случае, американский флот на тот момент был далеко не готов взять на себя обязанности по организации конвоев. Поэтому Рузвельт действовал скрытно и непрямолинейно. Ещё до того, как ленд-лиз был принят Конгрессом, он санкционировал сверхсекретные совместные учения по планированию между американскими и британскими военными чиновниками, одним из результатов которых стало соглашение о том, что в случае войны на два фронта стратегия «Европа превыше всего». В апреле он расширил периметр обороны США до 26° западной долготы, далеко зайдя в Северную Атлантику, и перебросил двадцать кораблей из Тихоокеанского флота. Избегая любых слов или действий, даже намекающих на конвои, он разрешил американским кораблям «патрулировать» эту зону, сообщать британцам о присутствии судов Оси и применять силу, если они угрожают американскому судоходству. Маскируя значимость своего шага очередным народным уроком истории, он сравнил патрули с разведчиками Старого Запада, отправленными впереди поезда с повозками, чтобы предупредить о возможной засаде. Рассматривая датскую колонию Гренландию как жизненно важную базу для британского и американского судоходства и уязвимую для немецкого захвата, он взял этот холодный остров под защиту США.[1298]

Хотя в то время это было не совсем понятно, скрытные шаги Рузвельта представляли собой резкое расширение традиционных американских концепций национальной обороны. Действительно, в 1940–41 годах американцы стали думать и говорить о национальной безопасности так, как не говорили со времен ранней республики. Расширение зоны обороны вглубь западной части Атлантики ознаменовало резкий разрыв с традициями.[1299] В своей важной речи 27 мая президент преподал слушателям урок географии, зловеще предупредив о глобальных амбициях Гитлера и выразив особую озабоченность угрозой островным форпостам, таким как Гренландия, Исландия и Азорские острова, с которых нацистская Германия могла контролировать Атлантику и даже совершать воздушные нападения на Северную и Южную Америку. Он также изложил грубо сформированную доктрину упреждения. С новыми военными технологиями, предупреждал он, «если вы будете вести огонь до тех пор, пока не увидите белки его глаз, вы никогда не узнаете, что вас поразило! Наш завтрашний Банкер-Хилл может находиться в нескольких тысячах миль от Бостона, штат Массачусетс». Хотя эта речь вызвала всеобщее одобрение, Рузвельт не предпринял никаких новых шагов, кроме объявления неопределенного и расплывчатого чрезвычайного положения в стране и начала тихих закулисных переговоров о том, чтобы взять Исландию под защиту США. К июню 1941 года он расширил периметр обороны страны далеко за пределы Северной Атлантики.[1300]

Поскольку после 1939 года угроза войны возросла, американские чиновники все больше опасались за безопасность Западного полушария. Немецкая и итальянская иммиграция в Латинскую Америку в межвоенные годы, а также немецкое торговое наступление, которое Халл назвал «размножением неприятностей», вызвали опасения относительно пятой колонны Оси.[1301] Ошеломляющие военные победы Германии весной 1940 года переросли в откровенную тревогу. Неопытные агенты разведки и частные информаторы, такие как живущий на Кубе писатель Эрнест Хемингуэй, завалили Вашингтон пугающими сообщениями о немецком влиянии. Отчасти из искреннего страха, отчасти для того, чтобы заручиться поддержкой своей политики, Рузвельт в серии бесед у камина в 1941 году предупреждал о соседней опасности, а однажды даже разгласил существование секретной карты, впоследствии оказавшейся фальшивой, демонстрирующей план Гитлера по захвату Латинской Америки перед нападением на Соединенные Штаты. Преувеличенные страхи США отражали неуверенность, охватившую страну после падения Франции, и недоверие к латиноамериканским правительствам, предположительно слишком самодовольным или слабым, чтобы защитить себя. Некоторые латиноамериканские лидеры подозревали, что США излишне обеспокоены их безопасностью; другие видели возможность использовать страхи США в своих экономических и политических интересах.

Забота об обороне полушария послужила решающим стимулом для удивительно примирительного ответа США на очередной нефтяной спор с Мексикой. Когда в 1938 году президент Ласаро Карденас национализировал принадлежащие иностранцам нефтяные компании, Халл твёрдо напомнил Мексике о её международных обязательствах. Нефтяники в США организовали бойкот мексиканской нефти. Но когда спор затянулся, посол Джозефус Дэниелс призвал к примирению. «Сильный всегда благороден, если он великодушен, и великодушен, и великодушен», — сказал он президенту.[1302] Рузвельт был мало заинтересован в поддержке нефтяных компаний, членов с хорошей репутацией той группы, которую он заклеймил как «экономических роялистов». В условиях, когда Мексика стремилась продавать нефть Германии и Италии, он видел настоятельную необходимость в щедром урегулировании. После многомесячных обсуждений обе страны в ноябре 1941 года создали совместный совет для оценки конфискованного нефтяного имущества и определения условий оплаты. Чтобы подсластить сделку, Соединенные Штаты предоставили Мексике кредиты.[1303]

Администрация разработала многогранную программу по расширению влияния США в полушарии. Она вела переговоры о создании военно-морских и военновоздушных баз по всей Латинской Америке. Чтобы противостоять влиянию Германии на латиноамериканские вооруженные силы и способствовать военному сотрудничеству в полушарии, администрация направила военные консультативные миссии во многие страны Латинской Америки и пригласила их офицеров пройти обучение в американских военных училищах. Соединенные Штаты также расширяли торговлю между странами полушария, предоставляя кредиты через Экспортно-импортный банк для закупки излишков американских товаров и финансирования проектов развития, таких как бразильский сталелитейный завод. К большому раздражению правительств некоторых стран полушария, американские чиновники составляли чёрные списки фирм и частных лиц, подозреваемых в связях с Осью. Особенно опасаясь, что авиалайнеры могут быть использованы в качестве бомбардировщиков, Соединенные Штаты давили на правительства стран Латинской Америки, требуя устранить немецкое влияние в коммерческой авиации. Под сильным давлением США Бразилия взяла под контроль принадлежащие Германии авиакомпании, работающие на её территории, и избавилась от всего немецкого персонала. В июне 1940 года при поддержке США авиакомпания Pan American Airways совершила виртуальный «переворот», массово уволив немецких пилотов и механиков, работавших в её колумбийском филиале, и заменив их североамериканцами.[1304]

Официальные лица Соединенных Штатов также предприняли дипломатическое наступление с целью укрепления безопасности в полушарии. На конференции 1939 года в Панаме делегаты создали «зону нейтралитета» протяженностью от трехсот до тысячи миль вокруг полушария, в которой неамериканским странам запрещалось совершать враждебные действия. В следующем году в Гаване, в атмосфере паники после падения Франции, Соединенные Штаты пытались помешать Германии захватить территории своих европейских жертв. Гаванский акт предусматривал, что любая американская республика (а именно Соединенные Штаты) может вмешаться и установить временный режим, если территория полушария окажется под угрозой внешней державы. Делегаты также приняли резолюцию, согласно которой агрессия против любой американской нации будет рассматриваться как нападение на всех.

Самым новаторским инструментом предвоенного дипломатического наступления администрации стало широкое расширение культурных программ, созданных в рамках политики добрых соседей. В августе 1940 года Рузвельт назначил Нельсона Рокфеллера, тридцатидвухлетнего внука нефтяного барона, главой Управления по координации коммерческих и культурных связей между американскими республиками. За короткое время энергичный Рокфеллер создал целый ряд замечательных программ по противодействию немецкому влиянию и продаже североамериканского образа жизни. Его офис распространял статьи из американских газет и журналов и сам выпускал журнал En Guardia, который распространялся по всей Латинской Америке. Бюро покупало рекламные площади в проамериканских газетах для продвижения американских радиопрограмм и внесения в «чёрный список» станций, транслирующих нацистские передачи. Она спонсировала художественные выставки и музыкальные концерты. Турне по восточному побережью Латинской Америки откровенно антифашистского маэстро Артуро Тосканини и симфонического оркестра NBC в 1940 году вызвало такой триумфальный отклик, что один американский дипломат назвал его «пятой колонной Соединенных Штатов».[1305] Позднее Госдепартамент признал, очевидно, с оттенком зависти, что Рокфеллеру удалось организовать «самый большой поток пропагандистских материалов со стороны государства за всю историю».[1306]

Летом 1941 года, когда Соединенные Штаты приблизились к войне с Германией, резко возросла напряженность в отношениях с Японией. Эти две страны придерживались разных взглядов на будущее Восточной и Юго-Восточной Азии. Особенно из-за уязвимости богатых ресурсами европейских колоний в ЮгоВосточной Азии, падение Франции для каждого из них тесно связало европейскую войну с войной в Азии, что значительно усложнило урегулирование разногласий. Кроме того, пытаясь повлиять на действия своего противника, они неоднократно ошибались в оценке друг друга, предпринимая шаги, которые приводили к результатам, противоположным тем, которые предполагались. Две страны, которые не хотели войны и имели все основания её избегать, неумолимо двигались в этом направлении.

Китай оставался самым сложным вопросом. После первых, решающих побед японская военная машина завязла в обширных внутренних районах Китая, не в силах выиграть войну и, поскольку в неё уже было вложено много крови, сокровищ и гордости, не желая её ликвидировать. Разочарование приводило ко все более жесткому обращению с китайцами на оккупированных территориях, вызывая возмущение в других странах. Для многих американцев к концу 1930-х годов Китай стал важной причиной. Соединенные Штаты имели там скромные экономические интересы, и некоторые бизнесмены все ещё цеплялись за мечты об огромном китайском рынке. Японская агрессия вызвала всеобщее сочувствие к китайскому народу. Лоббистские группы, такие как United China Relief, изображали доблестный и побежденный Китай, «держащий западные валы за нас и за демократический образ жизни в мире».[1307] Ведущие граждане, такие как Стимсон, уже давно считали, что, поскольку Япония зависела от Соединенных Штатов в отношении важнейших ресурсов, она была главной мишенью для экономического давления. По мере того как война затягивалась, в США все чаще звучали требования оказать помощь Китаю и ввести санкции против Японии. Рузвельт и Халл, на которых президент возложил основную ответственность за вопросы Восточной Азии, были более осторожны. Учитывая, что Мюнхен был ещё свеж в их памяти, они не хотели показаться умиротворяющими Японию. Но в условиях надвигающейся войны в Европе и крайней неподготовленности нации они также не хотели рисковать войной. Поэтому в июле 1939 года Халл заявил, что торговый договор 1911 года с Японией будет расторгнут через шесть месяцев. Когда это произошло в начале 1940 года, он объявил, что отныне торговля будет вестись на ежедневной основе. Администрация надеялась сдерживать Японию, заставляя её гадать о намерениях США.[1308]

Японская угроза богатой ресурсами Юго-Восточной Азии привела к введению санкций. Молниеносный удар Германии по Западной Европе в 1940 году неразрывно связал воедино доселе отдельные войны на разных континентах. Поражение или озабоченность европейских колониальных держав оставили беззащитными Французский Индокитай, а также Голландскую и Британскую Ост-Индию. Эти колонии лежали на жизненно важных морских путях. Они обладали богатыми запасами сырья, такого как нефть, каучук, олово и вольфрам, которые служили основой современной войны. Контроль над Юго-Восточной Азией давал Японии возможность затянуть петлю вокруг Китая и освободиться от зависимости от западных поставок жизненно важных ресурсов. Так, летом 1940 года Токио объявил о планах создания Сферы совместного процветания Большой Восточной Азии — многословный и прозрачный эвфемизм для экономической и политической гегемонии в Восточной и Юго-Восточной Азии. Он заставил Францию прекратить поставки в Китай через Индокитай, а Британию — закрыть Бирманский путь. Вскоре после этого она потребовала от Франции создания авиабаз и разрешения на размещение войск в северном Индокитае.[1309]

Перспектива вторжения Японии в Юго-Восточную Азию осенью 1940 года вызвала тревогу в Вашингтоне. Потеря ресурсов региона могла ещё больше подорвать и без того слабые усилия Британии по сопротивлению Германии и помешать перевооружению США. Теперь военный министр Стимсон вместе с министром финансов Моргентау и другими «ястребами» в кабинете министров и Конгрессе настаивали на том, что полномасштабные санкции заставят Японию умерить свои амбиции. Даже посол в Японии Джозеф Грю, который раньше выступал против санкций, теперь согласился с тем, что важно послать Токио четкий сигнал. В то время как Соединенные Штаты были озабочены событиями в Европе, Рузвельт и Халл все ещё отказывались рисковать полным разрывом. Администрация вновь приняла ограниченные меры в надежде предотвратить дальнейшую агрессию без войны, используя законодательство, позволяющее президенту удерживать товары, жизненно важные для национальной обороны, чтобы наложить эмбарго на авиационный бензин и высококачественный лом. Два месяца спустя, после того как Япония продвинулась в северный Индокитай и на фоне слухов о возможном союзе Японии с Германией, эмбарго было расширено и теперь включало весь лом железа и стали.[1310]

Япония и Соединенные Штаты оказались втянуты в клубок просчетов и противоречивых устремлений. Даже тотальные санкции имеют плохую историческую репутацию, а ограниченное эмбарго достаточно встревожило японцев, не изменив их поведения. Желая воспользоваться ошеломляющими военными успехами Германии и соблазнившись неотразимыми возможностями в Юго-Восточной Азии, Япония через несколько дней после объявления Соединенными Штатами санкций присоединилась к Тройственному пакту с Италией и Германией, одна из статей которого была прямо направлена против Соединенных Штатов. Японские лидеры надеялись запугать Вашингтон, чтобы он согласился на их грандиозный замысел в отношении Азии — «Только твёрдый ответ предотвратит войну». Как и в случае с американскими санкциями, результат оказался противоположным задуманному. Пакт связал Японию с фактическим врагом Америки Германией в «нечестивый альянс», который Рузвельт назвал «доминированием и порабощением всего человечества», тем самым укрепив решимость США.[1311] В конце 1940 года Соединенные Штаты расширили эмбарго, включив в него железную руду, чугун, медь и латунь, намеренно оставив нефть в качестве инструмента для окончательного торга. В результате серьёзных просчетов с обеих сторон Япония и Соединенные Штаты встали на путь столкновения.

Попытка урегулировать разногласия в начале 1941 года только усугубила их. Через двух благонамеренных, но плохо информированных американских миссионеров в Японии в январе до Вашингтона дошли сведения о том, что Япония хочет улучшить отношения с Соединенными Штатами и даже готова пойти на серьёзные уступки. Вскоре после этого новый японский посол, адмирал Кичисабуро Номура, начал длительные переговоры с Халлом, часто встречаясь в вашингтонской квартире секретаря. Номура служил военно-морским атташе в Вашингтоне во время Первой мировой войны и гораздо более реалистично, чем многие из его коллег, оценивал стоимость войны с Соединенными Штатами. Он рассматривал стремление к экспансии в Азии и уступчивость в отношениях с Соединенными Штатами как «погоню за кроликами в двух разных направлениях» и был приверженцем последнего.[1312] Несмотря на благие намерения, его усилия оказались тщетными. Они с Халлом часто говорили друг с другом. Они общались без переводчика, и ограниченное понимание английского языка Номурой иногда вводило его в заблуждение относительно достигнутого прогресса. Проблем добавляли и расхождения в переводах документов. Номура заставил своё начальство поверить, что Халл одобрил проект соглашения, гораздо более щедрого, чем было на самом деле. Таким образом, они добивались дополнительных уступок. Когда Номура вернулся с гораздо более жестким предложением, Халл почувствовал себя преданным; когда японцы осознали реальную позицию США, они были возмущены. Этот дипломатический инцидент, ставший результатом порой дилетантской дипломатии и языкового барьера, прояснил масштабы тупика и усилил и без того значительное недоверие с обеих сторон.

Смелое, поистине безрассудное вторжение Гитлера в Советский Союз 22 июня 1941 года — массированное наступление, в ходе которого 3,2 миллиона человек были направлены вдоль двухтысячемильного фронта, — открыло перед Соединенными Штатами новые возможности — и новые опасности. Связав воедино события на трех континентах, оно помогло прояснить политику США и приблизило страну к войне. Непосредственный эффект, конечно же, заключался в ослаблении давления на Великобританию. Так, несмотря на свою давнюю и зачастую яростную оппозицию большевизму, Черчилль немедленно предложил помощь Москве. «Если бы Гитлер вторгся в ад, — заявил премьер-министр, — он, по крайней мере, сделал бы благоприятное упоминание о дьяволе».[1313] Рузвельт также приветствовал предоставленную Британии передышку и опасался последствий советского краха. Но советско-американские отношения резко ухудшились после кратковременной оттепели 1933–34 годов, а против оказания помощи России существовала сильная оппозиция. После кровавых сталинских чисток диссидентов, нацистско-советского пакта и изнасилования Польши многие американцы воспринимали его, по словам журнала Time, как «некоего немытого Чингисхана», у которого «кровь капает с кончиков пальцев»; единственная разница между Сталиным и Гитлером, по словам некоторых критиков, заключалась в размере их соответствующих усов.[1314] Многие из высших военных советников Рузвельта сомневались в том, что русские смогут противостоять натиску нацистов, и опасались, что отправленное им оборудование будет потрачено впустую. Рузвельт, по-видимому, с самого начала считал, что выживание Советского Союза — это ключ к поражению Германии, которое, в свою очередь, он считал необходимым для безопасности США. Поэтому он согласился помочь Советскому Союзу, но предложил лишь ограниченную помощь и потребовал взамен оплату.

После вторжения Германии в Россию Соединенные Штаты и Великобритания сблизились друг с другом, а Рузвельт приблизился к активному участию в битве за Атлантику. 1 июля Соединенные Штаты взяли на себя ответственность за защиту Исландии, ключевой станции дозаправки для британских и американских кораблей и островного форпоста, охраняющего Датский пролив, через который немецкие корабли проходили в западную часть Атлантики. Примерно в то же время Рузвельт разрешил военно-морскому флоту начать планирование конвоев. В августе Рузвельт и Черчилль тайно встретились в Арджентии, Ньюфаундленд, на борту военных кораблей на военно-морской базе, переданной Соединенным Штатам в обмен на эсминцы. На этом первом саммите, среди военных атрибутов и помпезности англо-американского единства — включая совместную религиозную службу, на которой пели «Вперёд, христианские солдаты» — они договорились об Атлантической хартии, широком изложении принципов, на основе которых будет вестись война. Рузвельт также обязал Соединенные Штаты взять на себя ответственность за конвои в западной Атлантике 1 сентября.[1315]

Инцидент, произошедший в начале сентября, послужил предлогом для выполнения этого обещания, сделав Соединенные Штаты фактически кобеллигентом. Не желая вступать в конфликт с Америкой, пока в России продолжалась война, Гитлер приказал своим командирам подводных лодок проявлять максимальную сдержанность. 4 сентября эсминец USS Greer, направлявшийся в Исландию, следил за подводной лодкой и сообщал её местоположение по радио через Вашингтон и Лондон британским самолетам, находившимся на месте событий. Когда самолеты атаковали подводную лодку глубинными бомбами, она в ответ выпустила по «Гриру» торпеды. Торпеды промахнулись, но оппортунист Рузвельт использовал якобы неспровоцированную атаку для эскалации морской войны. Он скрыл, в какой степени «Грир» спровоцировал атаку, тем самым оставив себя открытым для последующих — вполне обоснованных — обвинений в обмане. Скорее, он представил инцидент в терминах неминуемой и неотложной немецкой угрозы свободе морей. Назвав U-boats «гремучими змеями», он настаивал на том, что флот не должен ждать, пока они нанесут удар, прежде чем предпринимать действия, чтобы «раздавить их». Он использовал этот случай, чтобы взять на себя ответственность за конвои вплоть до Исландии и объявить о политике «стрелять на поражение».[1316] Военно-морской флот США теперь был вовлечен в необъявленную морскую войну в Атлантике. В середине октября торпеда попала в эсминец «Кирни», в результате чего погибли одиннадцать моряков. Две недели спустя другая торпеда потопила корабль «Рубен Джеймс», унеся жизни 115 моряков. В середине ноября Конгресс отменил основные положения законов о нейтралитете.

Опасения за выживание СССР также усилили противостояние с Японией.[1317] Японские лидеры расходились во мнениях, куда двигаться — на север против Советской России или в Юго-Восточную Азию, но первым их ответом на русско-германскую войну стало получение от французских колониальных властей права на размещение войск в южном Индокитае. Для Соединенных Штатов и Великобритании Россия и Атлантика имели приоритет над Восточной Азией, но они признавали, что продвижение Японии в любом направлении будет угрожать этим более жизненно важным интересам. Поэтому они стремились сдержать Японию с помощью экономического и военного давления, не провоцируя войну. В конце июля Соединенные Штаты прервали ставшие уже безрезультатными переговоры Халла и Номуры. Осознавая, что японское военное присутствие в южном Индокитае напрямую угрожает Филиппинам, они усилили оборону островов, независимость которых они обещали всего семь лет назад. Чтобы усилить сопротивление китайцев, Япония направила в Китай миссию ленд-лиза и согласилась предоставить более трехсот самолетов и помочь в обучении пилотов. Продвижение Японии в Индокитай дало «ястребам» в кабинете Рузвельта преимущество в продолжающейся борьбе за экономическое давление. Будучи уверенными, что полные санкции заставят японцев уступить, они добились 25 июля распоряжения о замораживании японских активов в США и использовали полученные лицензии и средства контроля, чтобы отключать и включать нефтяной затвор по своему усмотрению. В том виде, в каком он был реализован жесткими бюрократами, приказ о замораживании стал фактическим эмбарго на всю торговлю с Японией. Имея в запасе лишь восемнадцатимесячный запас нефти, Япония должна была восстановить доступ к американским источникам или обеспечить альтернативные поставки в Юго-Восточной Азии.[1318]

К концу лета 1941 года отношения между двумя странами зашли в тупик. Предсказуемо, что даже полное прекращение торговли не смогло склонить Японию к воле Америки, но нефтяное эмбарго заставило её выбирать между уступками и войной. Некоторые лидеры признали, что длительная война с Соединенными Штатами может оказаться катастрофической, и это привело к неистовым, хотя и резко ограниченным, усилиям по достижению modus vivendi. С июля по конец ноября каждая сторона выдвигала различные предложения, которые послушно обсуждались, но без ощутимого результата. Молодые офицеры, определявшие японскую политику, были гордыми и агрессивными наследниками самурайского духа, который предпочитал смерть капитуляции. Правительство предложило некоторые уступки по Юго-Восточной Азии и Трехстороннему пакту в обмен на восстановление американской торговли, но отказалось выводить войска из Китая.

Находясь на грани конфликта с Германией и не будучи готовыми к войне на одном фронте, а тем более на двух, более благоразумные Соединенные Штаты могли бы пойти на заключение хотя бы временного соглашения с Японией даже за счет Китая. Но американские чиновники остались непреклонны в этом вопросе. Халл продолжал вести большую часть переговоров с американской стороны, и он начал сомневаться в искренности японцев — «кривых, как бочка с рыболовными крючками», как он однажды их назвал. Уэллс рассматривал урегулирование без Китая как пьесу «Гамлет» без «характера Гамлета».[1319] По своим собственным причинам Черчилль и Чан Кайши осуждали уступки Японии как равносильные умиротворению, которое может деморализовать антиосевую коалицию в критический момент войны. Рузвельт был особенно обеспокоен судьбой России, которая вновь зашаталась перед наступлением Германии. Таким образом, дискуссии не привели к прорыву. Японцы уже решили, что если к 30 ноября не будет достигнуто соглашение, то они вступят в войну.

Война началась 7 декабря 1941 года. В отчаянной попытке решить свои проблемы и, как они надеялись, запугать Соединенные Штаты, чтобы те согласились на их восточноазиатские замыслы, японцы предприняли дерзкую атаку с помощью авианосцев на американские военно-морские и военные базы в Перл-Харборе. Атака была совершенно неожиданной, застала американцев спящими в воскресное утро и привела к катастрофическим результатам: погибло 2500 солдат и матросов, было уничтожено 152 из 230 самолетов, потоплено пять линкоров и повреждено множество других судов.

С того самого «позорного» дня ненавистники Рузвельта, ревизионисты и любители теорий заговора утверждают, что президент через перехваты MAGIC и другие источники знал о нападении, но утаил важную информацию, чтобы обеспечить его успех, тем самым втянув безвольную нацию в ненужную войну. Как и другие теории заговора, эта не исчезнет.[1320] Подобные обвинения игнорируют мастерство противника. Нападение было блестяще спланировано и осуществлено. Ему помогла удача в виде облачности, которая скрыла флот во время части его перехода через Тихий океан. Со стороны Соединенных Штатов произошел крупный провал разведки. Американцы взломали японский дипломатический код. Эти перехваты ясно говорили о готовящемся нападении, но не указывали на Пёрл-Харбор как на цель. И они не были дополнены человеческой разведкой или другими надежными источниками информации. Самым важным было отсутствие воображения. Американцы знали, что нападение скоро произойдет, но они смотрели в сторону Юго-Восточной Азии и Филиппин, где и произошло основное нападение японцев. Недооценивая своего противника, они не верили, что Япония даже попытается осуществить столь дерзкую затею, не говоря уже о том, что она её осуществит.[1321]

Более показательная, хотя и не столь часто высказываемая критика заключается в том, что администрация Рузвельта могла бы быть более примирительной по отношению к Японии. Если бы она отказалась, хотя бы на время, от своей решимости изгнать японцев из Китая и восстановила торговлю, она могла бы отложить войну на два фронта, когда она ещё не была готова сражаться с одним главным врагом. Уже усвоив, казалось бы, суровые уроки умиротворения, американские чиновники отказались от курса на целесообразность. Напротив, они поставили гордую нацию в положение, когда единственным выбором для неё были война или капитуляция.[1322] Япония выбрала войну, что имело роковые последствия для обеих стран. Для японцев блестящий тактический маневр обернулся катастрофической стратегической ошибкой и, как ничто другое, сплотил Соединенные Штаты для борьбы до победного конца. Гитлер решил дилемму Рузвельта в Атлантике. Хотя оборонительные положения Тройственного пакта не обязывали его это делать, он объявил войну четыре дня спустя. После долгого периода колебаний и нерешительности Соединенные Штаты оказались в состоянии войны.

ГОДЫ С 1931-го ПО 1941-й принесли серьёзные изменения во внешнюю политику США. В ответ на Великую депрессию и угрозу новой мировой войны американцы в середине 1930-х годов стали придерживаться изоляционистских взглядов и одобрили политику нейтралитета, которая в случае войны требовала пожертвовать традиционными правами нейтралитета, за которые нация сражалась в 1812 и 1917 годах. Мюнхенская конференция и особенно падение Франции произвели ещё один переворот. Многие встревоженные американцы пришли к выводу, что их ценности и интересы находятся под угрозой в результате событий за рубежом и что их безопасность требует от них оказания помощи странам, борющимся с угрозой Оси, даже под угрозой войны.

Франклин Рузвельт взял на себя инициативу по обучению американцев новому взгляду на мировые дела. Его критиковали за робость при реагировании на Вторую мировую войну и недооценку своих способностей к убеждению. Но у него были яркие воспоминания о поражении Вильсона, и он опасался слишком сильно опережать общественное мнение. Поэтому он действовал с большой осторожностью, давая время событиям подчеркнуть уроки, которые он хотел преподать, а американскому перевооружению — набрать обороты. Шаг за шагом в период с 1939 по 1941 год он отказался от нейтралитета и, оказывая помощь Великобритании и другим странам, сражающимся с Гитлером, поставил Соединенные Штаты на грань войны. Организуя эти великие преобразования, Рузвельт расширил полномочия своего кабинета до беспрецедентных пределов. Временами он был не слишком откровенен с американским народом. Он использовал сомнительные, а то и незаконные средства для шпионажа за своими политическими противниками. Он создал основу для того, что впоследствии назовут имперским президентством, и для государства национальной безопасности времен холодной войны. Формулируя идеи о том, что Америка может быть по-настоящему безопасной только в мире, в котором господствуют её ценности, и что её образ жизни лучше всего защищать, действуя за рубежом, он заложил интеллектуальные основы американского глобализма, который сформировался во время Второй мировой войны и расцвел в послевоенные годы.[1323]

13. «Пять континентов и семь морей»:

Вторая мировая война и подъем американского глобализма, 1941–1945 гг.

«Проблемы, с которыми мы сталкиваемся, настолько обширны и настолько взаимосвязаны, — объяснял Франклин Рузвельт послу Джозефу Грю 21 января 1941 года, — что любая попытка даже изложить их заставляет мыслить категориями пяти континентов и семи морей».[1324] Таким образом, почти за год до Перл-Харбора Рузвельт осознал огромное преобразующее воздействие Второй мировой войны на внешние отношения США. Ещё до 7 декабря 1941 года американцы начали пересматривать давние представления об источниках своей национальной безопасности (это словосочетание только входило в обиход). Зачастую скрывая намерения и значение своих действий, президент предпринял серьёзные шаги по вмешательству в европейскую и азиатскую войны. Если падение Франции не привело к перестройке американских взглядов и институтов, то Перл-Харбор привел к этому. Нападение японцев на Гавайи подорвало, как ничто другое, заветное представление о том, что Америка надежно защищена от внешней угрозы. Последовавшая за этим война впервые со времен ранней республики возвела внешнюю политику в ранг высшего национального приоритета. В силу своих размеров, богатства, практически неиспользованного экономического и военного потенциала, а также удаленности от основных зон военных действий Соединенные Штаты, наряду с Великобританией и Советским Союзом, взяли на себя руководство так называемой Организацией Объединенных Наций, объединяющей около сорока стран. Во время войны Соединенные Штаты создали огромную военную структуру и финансировали огромную программу внешней помощи. Она оказалась вовлечена во множество сложных и зачастую хитроумно взаимосвязанных дипломатических, экономических, политических и военных проблем по всему миру, что потребовало создания разросшейся внешнеполитической бюрократии, укомплектованной тысячами мужчин и женщин, занимающихся самыми разными видами деятельности в местах, которые американцы раньше не смогли бы найти на карте. На этот раз американцы взяли на себя мантию мирового лидерства, отвергнутую в 1919 году. «Мы выбросили на свалку „Прощальную речь“ Вашингтона», — сетовал перед Перл-Харбором сенатор-изоляционист от штата Мичиган Артур Ванденберг. «Мы бросили себя прямо в политику силы и войны силы в Европе, Азии и Африке. Мы сделали первый шаг по курсу, с которого в дальнейшем никогда не сможем свернуть».[1325]

I

Военная ситуация в месяцы после Перл-Харбора была неизменно мрачной. С января по март 1942 года, вспоминал позже спичрайтер Рузвельта Роберт Шервуд, Япония пронеслась по Тихому океану и Юго-Восточной Азии с такой ошеломляющей скоростью, что «булавки на стенах картографических кабинетов в Вашингтоне и Лондоне обычно были далеко не актуальны».[1326] Сингапур пал 15 февраля, что, по словам премьер-министра Уинстона Черчилля, стало «величайшей катастрофой для британского оружия, которую зафиксировала наша история».[1327] К середине марта японские войска захватили Малайю, Яву и Борнео, высадились на Новой Гвинее и заняли Рангун. В течение нескольких недель американские и филиппинские войска мужественно сопротивлялись вражеским захватчикам. Без еды, одежды и лекарств, истощенные болезнями и недоеданием, они отступили к Батаану, а затем к Коррегидору и 6 мая сдались в плен. От острова Уэйк в центральной части Тихого океана до Бенгальского залива господствовала Япония.

В Европе Гитлер выполнил своё обещание о «мире, охваченном пламенем». Германия сохраняла превосходство в битве за Атлантику на протяжении большей части 1942 года, уничтожив восемь миллионов тонн морских судов и угрожая разорвать жизненно важную трансатлантическую линию. Ось контролировала континентальную Европу. Красная армия остановила вермахт под Москвой и с помощью «генерала Зимы» перешла в контрнаступление, но Германия оставалась достаточно сильной, чтобы весной 1942 года начать наступление, которое вновь угрожало советскому поражению. Гитлер направил армии в Северную Африку, чтобы захватить Суэцкий канал и подорвать мощь Великобритании на Ближнем Востоке. Благодаря блестящему полководческому таланту генерала Эрвина Роммеля в начале лета 1942 года немцы почти добились успеха. Если бы Испания поддалась давлению Гитлера и вступила в войну, Германия могла бы контролировать Гибралтар и Средиземноморье. На пике своего могущества страны Оси доминировали над одной третью населения и минеральных ресурсов мира. В эти опасные месяцы союзники больше всего опасались объединения сил Оси в Индийском океане и Центральной Азии, чтобы разгромить СССР, завладеть огромными запасами нефти на Ближнем Востоке и закончить войну.

Японское наступление, 1941–1942 гг.

Хотя Соединенные Штаты ещё не были готовы к войне на два фронта, они были подготовлены гораздо лучше, чем в 1917 году. Национальная гвардия была призвана на действительную службу, а система избирательной службы действовала уже более года, увеличив численность армии со 174 000 человек в середине 1939 года до почти 1,5 миллиона через два года. К 1945 году в стране насчитывалось более 12,1 миллиона мужчин и женщин в военной форме. За несколько месяцев до Перл-Харбора армия тренировалась, используя устаревшее оборудование и подручные средства. Американская промышленность не могла производить товары, необходимые для перевооружения Соединенных Штатов и наполнения тарелок союзников, сидящих за тем, что Черчилль называл «голодным столом». Но Рузвельт воспользовался чрезвычайной ситуацией 1940–41 годов, чтобы поставить амбициозные производственные цели, удвоив численность боевого флота и выпустив 7800 военных самолетов. Устранив все сомнения относительно полного участия США в войне, Перл-Харбор устранил последний барьер на пути к полной мобилизации. Военное производство стимулировало стагнирующую экономику, задействовало свободные производства и превратило безработицу в острую нехватку рабочей силы. Пройдет 1943 год, прежде чем чудо американского военного производства будет полностью реализовано, но уже гораздо раньше стало очевидно, что цели Рузвельта, казавшиеся в то время фантастическими, будут значительно превзойдены.

С началом глобальной войны формирование внешней политики стало более сложным и ещё более беспорядочным. Советники президента были глубоко разделены как идеологически, так и по личностному признаку. Вице-президент Генри А. Уоллес стал самым ярым выразителем либерального интернационализма, который распространил бы преимущества «Нового курса» на другие народы, что заставило консерваторов осудить его и его «радикальных парней» как «послевоенных распространителей мира, изобилия и разврата».[1328] Государственный департамент ещё больше отошел на задний план, отчасти из-за презрения Рузвельта к этому «пристанищу рутинеров и таскателей бумаг».[1329] Кроме того, обострившаяся вражда между Халлом и Уэллсом почти парализовала работу департамента, пока приближенные Халла не вынудили заместителя министра уволить его после разоблачения гомосексуальной связи. Потрепанный и деморализованный департамент продолжал формировать торговую политику и выпускать тонны документов по послевоенным вопросам, но измученного и все более удрученного Халла не приглашали на крупные конференции «Большой тройки», и он даже не получил протоколов встречи в Касабланке в 1943 году.

Вакуум заполнили другие. Старший государственный деятель Генри Стимсон руководил военным производством и сыграл ключевую роль в разработке атомной бомбы. Министр финансов Генри Моргентау-младший использовал своё положение соседа Рузвельта по Гудзонской долине для разработки послевоенных экономических программ и посягательств на территорию государства при разработке политики в отношении Китая и послевоенной Германии. Прозванный Черчиллем «лордом Корнем Дела» за его проницательный ум и нестандартный подход к решению проблем, трупный бывший социальный работник и администратор помощи в рамках Нового курса Гарри Хопкинс оставался альтер-эго президента, пока хроническая болезнь и таинственное расставание с боссом не уменьшили его влияние. Незаменимым человеком был начальник штаба армии генерал Джордж К. Маршалл. Он «возвышается над всеми остальными в силе своего характера, а также в мудрости и тактичности обращения с собой», — с явным восхищением заметил Стимсон. Маршалл привнес стабильность в хаос, которым был Вашингтон военного времени. Административный гений, он был, по словам Черчилля, «истинным „организатором победы“».[1330]

Чтобы удовлетворить быстро растущие потребности в решении множества новых глобальных дипломатических и военных проблем, Рузвельт создал огромную внешнеполитическую бюрократию, которая стала постоянным элементом американской жизни. Ещё до Перл-Харбора он пришёл к выводу, что Государственный департамент не справится с требованиями тотальной войны. Поэтому, как и в случае с внутренними программами Нового курса, он создал чрезвычайные агентства «алфавитного супа». Некоторые из них получили обманчиво невинные названия, возможно, отражающие сохраняющуюся невинность нации, а скорее, чтобы скрыть их цель. Управление фактов и цифр, позже ставшее Управлением военной информации (OWI), отвечало за пропаганду внутри страны и за рубежом; Координатор информации, предшественник Управления стратегических служб (OSS), а впоследствии Центрального разведывательного управления (ЦРУ), был первым независимым разведывательным агентством Америки.

Эти новые агентства взяли на себя различные задачи военного времени. OWI осуществляло цензуру прессы и выпускало плакаты, журналы, комиксы, фильмы и карикатуры, чтобы подорвать моральный дух противника и продать войну и военные цели США союзникам и нейтральным сторонам.[1331] Управление по ленд-лизу (Office of Lend-Lease Administration, OLLA) руководило этой важнейшей программой иностранной помощи военного времени.[1332] Совет Уоллеса по экономической войне (BEW) проводил упреждающие закупки, чтобы не допустить попадания жизненно важного сырья в руки врага, и манипулировал торговлей в интересах военных действий. Управление иностранных операций по оказанию помощи и восстановлению (OFRRO) на сайте занималось программами помощи освобожденным территориям. Возглавляемое обладателем Почетной медали Первой мировой войны, ярким полковником Уильямом «Диким Биллом» Донованом, ОСС на пике своей деятельности насчитывало тринадцать тысяч человек, из которых девять тысяч работали за границей. Отличаясь ярко выраженной принадлежностью к Лиге плюща, она привлекала в Вашингтон таких ученых, как историки Артур М. Шлезингер-младший и Шерман Кент, и даже философа-марксиста Герберта Маркузе, для анализа огромных массивов собранной информации о возможностях и операциях противника. Тайные оперативники, такие как легендарная Вирджиния Холл, проникали в Северную Африку и Европу, чтобы подготовить почву для военных операций союзников, и проводили операции чёрной пропаганды и «грязные трюки» в оккупированных Осью районах и на вражеской территории. Агенты OSS в различных обличьях работали с партизанскими и партизанскими группами на Балканах и в Восточной Азии. В Берне подразделение секретной разведки под руководством Аллена Даллеса устанавливало контакты с противниками Гитлера и собирало информацию о нацистском режиме.[1333]

У агентств по чрезвычайным ситуациям были неоднозначные результаты. У BEW было более двух тысяч представителей в Бразилии, что заставило министра иностранных дел полушутя сказать американскому дипломату, что если в его страну будет направлено больше «послов доброй воли», то «Бразилия будет вынуждена объявить войну Соединенным Штатам».[1334] В лучших рузвельтовских традициях было безудержное дублирование ответственности и усилий. «Координатор» в Вашингтоне военного времени, — шутил Уоллес, — «был всего лишь человеком, пытавшимся удержать все шары в воздухе и не потерять свой собственный».[1335] Ожесточенные битвы за территорию привели к тому, что один чиновник назвал «ещё одной войной».[1336] Вашингтонские склоки, несомненно, радовали президента, которому, казалось, нравились подобные вещи, но конфликт в Северной Африке между гражданскими агентствами по оказанию помощи стал настолько разрушительным, что армии пришлось взять ситуацию под контроль. Когда особенно неприятная вражда между Уоллесом и консервативным министром торговли Джесси Джонсом стала достоянием общественности, президент освободил Уоллеса от должности и объединил экономические ведомства в Управление внешней экономики. Несмотря на непрекращающиеся склоки, агентства выполняли важнейшие задачи военного времени. Они также стали плодотворной питательной средой для послевоенного интернационализма, обеспечив боевое крещение для таких выдающихся послевоенных лидеров, как Джордж У. Болл, Адлай Э. Стивенсон и Даллес.

Вторая мировая война также выдвинула военных на центральную роль в выработке внешней политики США. Традиционно вооруженные силы проводили политику, разработанную гражданскими лидерами, но полномасштабное участие страны в тотальной и глобальной войне и её участие в коалиции вытеснило их в сферу выработки политики и дипломатии. Военное превосходство также стало результатом жесткого настаивания Халла на искусственном разграничении политических и военных вопросов и растущей зависимости Рузвельта от его советников в военной форме. Рузвельт инициировал этот процесс в 1939 году, введя их в состав исполнительного аппарата президента, минуя военного и военно-морского секретарей. В феврале 1942 года он создал Объединенный комитет начальников штабов, состоящий из руководителей служб. В июле он назначил бывшего начальника военно-морских операций адмирала Уильяма Лихи своим личным начальником штаба с основной обязанностью поддерживать связь между Белым домом и Объединенным комитетом начальников штабов. В этой новой роли высший командный состав разрабатывал стратегические планы. Они сопровождали президента на все его встречи на высшем уровне, где координировали с союзниками планы и операции. Появление военных на ключевой политической позиции привело к долгосрочным изменениям в военногражданских отношениях и формулировании политики национальной безопасности.[1337]

Новая штаб-квартира армии в Арлингтоне, штат Вирджиния, символизировала её растущее значение в уравнении сил в Вашингтоне. Начатое 11 сентября 1941 года и занятое в 1942 году, это пятиугольное чудовище с милями непонятных коридоров — «огромное, разросшееся, почти намеренно уродливое» — вмещало около тридцати тысяч сотрудников на площади 7,5 миллиона квадратных футов. Рузвельту не понравилась архитектура здания, и он предполагал, что по окончании войны оно будет использоваться для складирования. На самом деле оно оставалось в полной боевой готовности. Само слово «Пентагон» со временем стало олицетворять во всём мире огромную военную мощь Соединенных Штатов — а в глазах отечественных и зарубежных критиков — якобы доминирующее и зловещее влияние военных на американскую жизнь.[1338]

Ответственность, в конечном счете, лежала в твёрдых руках главнокомандующего. К тому времени Рузвельту исполнилось шестьдесят лет, и он устал от напряженной работы в Белом доме в течение восьми лет и долгой борьбы с полиомиелитом. Но новые вызовы глобальной войны вдохнули в него новые силы. Он сохранил непоколебимый оптимизм, который был такой неотъемлемой частью его личности, столь же необходимой в 1942 году, как и десятилетием ранее. «Я использую неправильный конец телескопа, — писал он судье Феликсу Франкфуртеру в марте, — и это облегчает жизнь».[1339] Он вдохновлял американцев и других людей своей возвышенной риторикой. Он наслаждался церемониальными аспектами своей работы в качестве главнокомандующего и получал удовольствие от формулирования грандиозной стратегии. Всегда склонный к личной дипломатии, он получал особое удовольствие от непосредственного общения с такими мировыми лидерами, как зловещий и похожий на сфинкса Иосиф Сталин и бульдог Черчилль. Широкий круг его личных контактов обеспечивал его бесценной информацией вне обычных каналов. Его хаотичный административный стиль якобы позволял ему твёрдо контролировать ситуацию, но по мере того, как проблемы глобальной войны становились все более многочисленными, все более диффузными и все более сложными, он также порождал серьёзные политические «снэфусы» (аббревиатура, выросшая из бюрократических ошибок во время Второй мировой войны и означавшая «ситуация нормальная, все в жопе») и давал умным подчинённым возможность для вольностей, иногда с плачевными результатами. Неудивительно, что он продолжал полагаться на запутывание и откровенный обман. «Вы знаете, что я жонглер, — признался он весной 1942 года, — и я никогда не позволяю своей правой руке знать, что делает левая… Я могу проводить одну политику для Европы и диаметрально противоположную для Северной и Южной Америки. Я могу быть совершенно непоследовательным, и более того, я совершенно готов вводить в заблуждение и говорить неправду, если это поможет выиграть войну».[1340]

Некоторые критики утверждают, что в руководстве Рузвельта во время войны отсутствовали руководящие принципы, что он дрейфовал от кризиса к кризису без четкого ощущения цели и направления. Другие настаивают на том, что, борясь со злом нацизма, он был слеп к опасностям коммунизма. Ещё одни утверждают, что он и его военные советники слишком сосредоточились на победе в войне и не уделяли достаточного внимания важнейшим политическим вопросам.

По правде говоря, Рузвельт был во многих отношениях блестящим главнокомандующим. Он эффективно жонглировал многими аспектами своей работы. Он умело руководил военными действиями и упорно отстаивал интересы США. Прекрасно понимая динамику коалиционной войны, он один среди союзных лидеров обладал тем, что называл «мировой точкой зрения».[1341] Он правильно придавал первостепенное значение удержанию альянса и победе в войне, что было крайне важно, учитывая отчаянную ситуацию 1942 года и значительное расхождение интересов и целей основных союзников. Временами казалось, что он действует по прихоти или по недомыслию, но у него была последовательная, хотя и не до конца сформулированная или публично сформулированная точка зрения на мир. Как и Вильсон, он твёрдо верил в превосходство американских ценностей и институтов. Он также был уверен, что послевоенный мир и стабильность зависят от распространения этих принципов по всему миру и что другие народы примут их, если им дать шанс. По его мнению, Новый курс, обеспечивая золотую середину между левым и правым тоталитаризмом, указывал путь в будущее, а в войне он видел возможность продвигать мировые реформы в этом направлении. В то же время, как заметил Роберт Шервуд, «трагедия Вильсона всегда находилась где-то за гранью его сознания».[1342] Он лучше, чем его наставник, видел пределы американской мощи; он интуитивно понимал, что дипломатические проблемы не всегда поддаются аккуратному решению. Прагматический идеализм Рузвельта, по словам Уоррена Кимбалла, «стремился приспособить широкие идеи Вудро Вильсона к практическим реалиям международных отношений».[1343] Глобальная война стала последним испытанием для его огромных политических способностей; несвоевременность его смерти обеспечила ему неопределенное наследие.

II

«Есть только одна вещь, которая хуже, чем воевать с союзниками, — утверждал Черчилль накануне победы во Второй мировой войне, — и это воевать без них!»[1344] Несмотря на то, что данное высказывание является гиперболой Черчилля, оно подчеркивает фундаментальную реальность коалиционной войны: Альянсы — это браки по расчету, заключаемые для удовлетворения сиюминутных, часто неотложных потребностей. Они содержат встроенные конфликты; их полезность редко выходит за рамки достижения целей, ради которых они были созданы. Великобритания, Советский Союз и Соединенные Штаты были вынуждены вступить в партнерство летом 1941 года из-за смертельной угрозы со стороны нацистской Германии. Они согласились с тем, что Гитлер должен быть побежден. Они эффективно сотрудничали для достижения этой цели. Но в альянс они привнесли глубоко укоренившиеся взаимные подозрения. Они резко расходились во взглядах на то, как и во имя каких целей следует вести войну.

На протяжении всего военного времени основные союзники относились друг к другу с глубоким недоверием. Советские лидеры получили власть путем заговора и были подозрительны по своей природе. Более того, существует множество свидетельств того, что в разные периоды Сталин страдал острой паранойей. Коммунистическая идеология учила ненависти к капитализму и казалась подтвержденной историей: интервенция союзников в 1918–19 годах, направленная, по мнению советских людей, на свержение их зарождающегося правительства; долгий период дипломатического остракизма со стороны Запада; Мюнхенское соглашение, оставившее Советский Союз беззащитным перед нацистской властью. В июне 1941 года у них не было другого выбора, кроме как обратиться к западным странам, но они по-прежнему настороженно относились к своим союзникам. Во время поездки на Запад министр иностранных дел В. М. Молотов спал с револьвером под подушкой. «Черчилль из тех, кто, если за ним не следить, выхватит у вас из кармана копейку…», — сказал Сталин югославскому коммунисту в 1944 году. «Рузвельт не такой. Он опускает руку только за более крупными монетами».[1345] Западные страны отвечали советским подозрениям взаимностью. Черчилль принёс в альянс заслуженную репутацию большевиконенавистника, и многие британцы разделяли его мнение. Глубоко эмоциональная антипатия американцев к коммунизму была усилена в 1930-е годы кровавыми чистками Сталиным высших партийных чиновников, его подлым пактом с Гитлером 1939 года и «изнасилованием» Польши и Финляндии. Они лишь с неохотой согласились с попытками Рузвельта в 1941 году оказать помощь Советскому Союзу. Во время войны они несколько потеплели к русскому народу и даже к «дядюшке Джо» Сталину, но старые страхи так и не рассеялись.[1346]

Во время Второй мировой войны Соединенные Штаты и Великобритания достигли, пожалуй, самого тесного сотрудничества среди всех союзников во время войны. Высшие военные руководители работали вместе через Объединенный комитет начальников штабов. Нации делили экономические ресурсы. Они даже договорились делиться жизненно важной информацией о таких сверхсекретных военных проектах, как атомная бомба (которую не получил Советский Союз), хотя в этой области Великобритания неоднократно протестовала против того, что её союзник не выполняет своих обещаний. Рузвельт и Черчилль установили редкое товарищество, общаясь почти ежедневно на протяжении большей части войны. Однако эти два необычайно близких союзника по-прежнему относились друг к другу с глубоким подозрением. Древняя англофобия в американской жизни неоднократно проявлялась во время войны. Британцы лучше американцев понимали и, естественно, возмущались тем, что центр мировой власти переходит к трансатлантическому выскочке. Две нации ожесточенно спорили по вопросам стратегии и торговли. Несмотря на искреннюю дружбу, Рузвельт и Черчилль подозревали друг друга и конфликтовали по таким щекотливым вопросам, как будущее Британской империи.[1347]

Три союзника глубоко расходились во взглядах на великую стратегию. Советский Союз, большая часть территории которого была оккупирована вермахтом, отчаянно нуждался в материальной помощи и немедленном открытии второго фронта в Западной Европе, чтобы ослабить давление на измотанную Красную армию. Некоторые американские армейские планировщики согласились с советским подходом, если не с его сроками. Но руководители американского флота после унижения Перл-Харбора настаивали на тотальной войне против Японии, и их поддержали генерал Дуглас Макартур и большая часть американской общественности. Британцы стали серьёзным препятствием на пути требований Сталина. Они живо помнили бойню 1914–18 годов и считали, что скорый второй фронт обязательно будет состоять в основном из британских войск. Поэтому они выступали против вторжения в Западную Европу до тех пор, пока союзники не получат подавляющего перевеса над Германией. Британия и особенно Черчилль также выступали за проведение операций по периферии гитлеровской «крепости Европа» для защиты своих имперских интересов на Ближнем Востоке, в Южной Европе и Южной Азии. Для Сталина таких операций, пусть и полезных, было недостаточно. Американское командование решительно возражало против того, что они считали точечными операциями по вытаскиванию британских имперских каштанов из огня.[1348]

Союзники также резко расходились во взглядах на цели войны. Даже когда летом 1941 года Красная армия была на волоске от гибели, Сталин ясно дал понять, что намерен сохранить за собой Прибалтику и те части Польши, которые он приобрел в результате сделки с Гитлером. Его более масштабные цели, как и сам человек, остаются окутанными тайной и, вероятно, меняются в зависимости от обстоятельств войны. Идеология, несомненно, формировала советское мировоззрение, но цели Сталина, по-видимому, в большей степени проистекали из русской истории.[1349] У него не было генерального плана завоевания мира. Вместо этого он был осторожным экспансионистом, импровизирующим и использующим возможности. Как минимум, Кремль стремился не допустить повторения разрушений, которые Германия нанесла России в Первой мировой войне и на ранних этапах Второй. Сталин также хотел создать буферную зону в Восточной и Центральной Европе, состоящую из так называемых «дружественных» правительств, то есть правительств, которые он мог бы контролировать.[1350] Британцы надеялись восстановить баланс сил в Европе, традиционную основу их национальной безопасности, что требовало сохранения Франции и даже Германии в качестве крупных держав. Несмотря на взрыв национализма в колониальных районах во время войны, Черчилль и другие британцы придерживались идеи империи. «Я стал первым министром короля не для того, чтобы руководить ликвидацией Британской империи», — заявил однажды премьер-министр.[1351] Военные цели Соединенных Штатов были менее ощутимы, но не менее глубоки. Политическое урегулирование должно быть основано на концепции самоопределения народов; колонии должны быть готовы к независимости; политика «открытых дверей» должна управлять мировой экономикой; всемирная организация должна поддерживать мир.

В отличие от Вильсона, который настаивал на том, чтобы Соединенные Штаты сражались как «ассоциированная» держава, Рузвельт взял на себя руководство Объединенными нациями — более того, он придумал этот термин во время визита Черчилля в Вашингтон в конце 1941 — начале 1942 года, с восторгом заехав в каюту премьер-министра и сообщив ему об этом, пока тот принимал ванну.[1352] Задачи стояли грандиозные. Президент должен был противостоять внутриполитическому и военно-морскому давлению, чтобы отказаться от стратегии «Германия превыше всего» и отомстить за Перл-Харбор. Он должен был отклонить требования своих высших военных советников подтолкнуть перевооружение США за счет срочных и неотложных материальных потребностей союзников. Он должен был разрешить стратегические споры между союзниками и предотвратить или урегулировать зарождающиеся конфликты по поводу целей войны. Прежде всего, он должен был удержать альянс и использовать его ресурсы таким образом, чтобы нанести поражение врагам.

Чтобы избежать разногласий и, возможно, фатальных конфликтов по поводу целей войны, а также неприятных ситуаций, которые он так не любил, Рузвельт настоял на том, чтобы политические вопросы не решались и даже не обсуждались до окончания войны. Такой курс таил в себе большой риск. Динамика и направление движения армий, вероятно, определили бы, возможно, в ущерб США, форму территориальных поселений. После войны Рузвельта также критиковали за то, что он не смог добиться серьёзных политических уступок от обоих союзников, в то время как они были наиболее зависимы от Соединенных Штатов. Такие аргументы не выдерживают тщательного анализа. Сталин вполне мог согласиться на требования США в 1941 году, чтобы потом разорвать соглашения, если бы это его устроило. В любом случае, в тёмные дни 1941–42 годов вымогательство уступок под дулом пистолета могло серьёзно затормозить или уничтожить военные усилия союзников.

Рузвельт использовал ленд-лиз, чтобы удержать альянс, а также как неотъемлемую часть того, что историк Дэвид Кеннеди назвал «арсеналом демократической стратегии».[1353] После Перл-Харбора его военные советники настаивали на приоритете драгоценных поставок, утверждая, что если Соединенные Штаты когда-нибудь перейдут в наступление, «нам придётся перестать сидеть на попе ровно и раздавать товары по всему миру».[1354] Рассматривая войну в более широкой перспективе, Рузвельт понимал, что ленд-лиз может заверить союзников в доброй воле США и повысить боеспособность армий, уже находящихся на поле боя, тем самым сохраняя максимальное давление на врага, пока его страна проводит мобилизацию. Он также был достаточно проницателен, чтобы понять, что снабжение союзных армий приведет к победе с меньшими затратами американских жизней. Поэтому он придавал требованиям союзников равный, а в некоторых случаях и более высокий приоритет, чем перевооружению США. Он использовал поставки с учетом как психологического, так и военного воздействия. После сокрушительного поражения Британии под Тобруком летом 1942 года он отправил триста новейших танков «Шерман», что послужило огромным стимулом для поднятия боевого духа. Он отдавал помощь России высший приоритет среди всех конкурирующих претензий и прилагал огромные усилия, чтобы доставить товар.[1355] Администрация отвергла британские предложения по объединению ресурсов. Она также никогда полностью не отказывалась от «глупого, неразумного старого знака доллара» и по настоянию Конгресса вела подробный учет стоимости каждого отправленного товара. Под руководством Рузвельта Соединенные Штаты предоставили более 50 миллиардов долларов в виде поставок и услуг пятидесяти странам, примерно половина из них — Британской империи, около одной пятой — СССР. Только в Британию было поставлено около 1360 товаров — от самолетов до сигарет и сборного жилья для заводских рабочих. Советские лидеры часто жаловались на скудость и медлительность американских поставок по ленд-лизу, но в Ялте в феврале 1945 года обычно лаконичный Сталин красноречиво отметил их «чрезвычайный вклад» в победу союзников.[1356]

Прежде всего, вопросы о сроках, месте и приоритете военных операций разделили союзников. Для Соединенных Штатов первым серьёзным вопросом было значение, которое должно быть придано войне на Тихом океане. После Перл-Харбора Макартур и военно-морской флот настаивали на том, что они должны иметь значительные подкрепления только для того, чтобы удержать линию фронта. Широкие слои общественного мнения требовали отомстить Японии. Крупная военно-морская победа США в битве за Мидуэй в июне 1942 года помогла стабилизировать ситуацию на Тихом океане. Но начальник военно-морских операций адмирал Эрнест Кинг продолжал настаивать на ограниченных наступательных операциях, чтобы использовать чрезмерное усиление Японии. Макартур — в кои-то веки — согласился с флотом. Когда стала очевидна глубина британского противодействия немедленному созданию второго фронта в Западной Европе, даже генерал Маршалл поддержал идею переброски сил на Тихий океан.[1357]

Рузвельт решил проблему типичным образом. Он направил значительные средства Макартуру и Кингу для проведения ограниченных наступательных операций. К концу 1943 года ресурсы и рабочая сила, выделенные Европе и Тихому океану, были примерно равны, что нарушало дух и букву принципа «Европа превыше всего». Отчасти такой результат отражал влияние Кинга. Нетерпеливый, безжалостный спорщик, чьим девизом было «Когда дела идут плохо, они обращаются к сукиным детям», он заручился поддержкой Маршалла, поддержав предложения армии для европейского театра военных действий.[1358] Перераспределяя ресурсы в пользу Тихого океана, Рузвельт, возможно, также реагировал на внутреннее давление. Он, безусловно, надеялся поддержать боевой дух войск там и сохранить максимальное давление на всех фронтах.

В то же время он придерживался принципа, что Германия — главный враг и имеет право первой претендовать на ресурсы для крупного наступления. Он отверг предложения наказать британцев переброской сил на Тихий океан — это было бы все равно что «забрать свою посуду и уйти».[1359] В 1943 году, когда европейские операции начали обретать форму, а Тихоокеанский театр требовал все больше и больше, он нажал на тормоза, не позволяя войне с Японией поглощать ресурсы, которые могли бы ещё больше задержать операции на пересечении Канала. В результате была разработана стратегия, в которой принцип «Германия превыше всего» был сохранен, но изменен. Европа оставалась главным приоритетом для крупного наступления, но Соединенные Штаты взяли на себя обязательство вести активную войну на обоих фронтах. Это создавало огромную нагрузку на отношения с Великобританией и СССР. Макартур и Кинг предсказуемо жаловались, что не могут выполнить поставленные задачи. Однако в конечном итоге эта стратегия оказалась жизнеспособной в условиях войны на два фронта и принесла поражение Японии через несколько месяцев после Дня Победы.

Споры о времени, месте и размерах второго фронта в Европе до предела накалили обстановку в альянсе в период между январем 1942 года и Тегеранской конференцией в конце 1943 года. Отчасти конфликт был вызван советскими требованиями немедленного англо-американского вторжения в Западную Европу. Но это также был вопрос о соотношении британских и американских военных доктрин и Средиземноморья против Западной Европы. И здесь основные решения принимал Рузвельт. Опять же, они отражали политические и психологические соображения и приводили к компромиссам, в данном случае к краткосрочной приверженности периферийной стратегии и долгосрочной приверженности вторжению через Ла-Манш.

Центральный вопрос — и самый важный, вызывавший разногласия среди союзников до конца 1943 года, — заключался в том, следует ли мобилизовать ресурсы для раннего удара через Ла-Манш или провести менее масштабные наступательные операции по периферии гитлеровской «крепости Европа». Следуя принципам, глубоко укоренившимся в их соответствующих военных традициях, Маршалл и армия США в целом выступали за первое, а британцы — за второе. В мае 1942 года Рузвельт дал министру иностранных дел Молотову непродуманное, хотя и тщательно квалифицированное обещание о скорейшем создании второго фронта, которому русские, похоже, не придали особого значения. Месяц спустя, к ужасу собственных военных советников, он одобрил британские предложения по операции «Факел», немедленному вторжению во французскую Северную Африку.

Это решение было обусловлено тем, что Великобритания упорно отказывалась от немедленного вторжения во Францию. Поскольку британцы предоставили бы основную часть войск для такой операции, Рузвельт счел необходимым атаковать в другом месте. Он думал о внутренней политике; он отчаянно хотел, чтобы американские войска начали действовать против Германии в 1942 году. Кроме того, он действовал, исходя из непосредственных военных и психологических соображений. Летнее наступление Германии в России угрожало прорывом на Кавказ и в Иран. Победа Роммеля под Тобруком дала немцам преимущество в Северной Африке и поставила под угрозу объединение двух победоносных немецких армий в районе, имеющем огромное стратегическое значение. Наступление США могло склонить чашу весов на сторону союзников.[1360]

Рузвельта также волновали насущные политические и психологические потребности союзника. Британский моральный дух был сильно подорван поражениями на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Азии. У Черчилля были политические проблемы. Североафриканское наступление могло бы поддержать ослабевший британский дух, хотя бы на время положить конец бушующим спорам о втором фронте и скрепить англо-американский союз. Рузвельт понимал, что это не успокоит Сталина, чьи жалобы становились все более пронзительными. Но он, видимо, рассудил, что действовать в каком-то месте будет лучше, чем медлить дальше. Он поставил на то, что русские армии уцелеют, и попытался компенсировать это увеличением важнейших поставок по ленд-лизу.[1361]

Как и опасались американские военные планировщики, за вторжением в Северную Африку в ноябре 1942 года последовало соглашение на англо-американском саммите в Касабланке в январе 1943 года о вторжении на Сицилию, а затем в Италию. Поскольку операции в Северной Африке и на Тихом океане поглощали все большие объемы поставок, британцы теперь утверждали, что союзникам не хватает ресурсов для успешного вторжения во Францию, и настаивали на том, чтобы они последовали за победами в Средиземноморье. Разделенные между собой, американские военные планировщики не могли сравниться со своими британскими коллегами. «Мы пришли, мы послушали, и нас завоевали», — горько жаловался один офицер.[1362] Суровая реальность заключалась в том, что до тех пор, пока британцы сопротивляются атаке через Ла-Манш, а Соединенные Штаты не располагают средствами, чтобы сделать это в одиночку, не было другого способа продолжать наступление. В любом случае, материально-технические ограничения, скорее всего, не позволят осуществить успешное вторжение во Францию до 1944 года. Чтобы смягчить вину сталинской России, «призрака на чердаке» в Касабланке, по меткому выражению Кимбалла, Рузвельт и Черчилль заявили, что не примут ничего, кроме безоговорочной капитуляции стран оси. Это заявление также отражало решимость Рузвельта избежать повторения ошибок Первой мировой войны, а также его твёрдую уверенность в том, что Германия была «пруссаковата» и нуждается в полном политическом переустройстве.[1363]

Эти решения имели жизненно важные военные и политические последствия. Распыление ресурсов, как неоднократно предупреждал Маршалл и другие, отложило атаку через Ла-Манш до 1944 года. Дав немцам время укрепить оборону во Франции, оно сделало задачу более дорогостоящей. Неоднократные задержки на втором фронте обострили союз с Москвой так, что их не смогли преодолеть ни успокаивающие слова Рузвельта, ни дипломатия ленд-лиза, ни безоговорочная капитуляция. Вероятно, они подтолкнули Сталина к возможности заключения сепаратного мира с Германией весной и летом 1943 года. С другой стороны, можно утверждать, что решения Рузвельта в долгосрочной перспективе лучше служили делу союзников. Без полномасштабных британских обязательств атака через Ла-Манш в 1943 году могла бы провалиться. Даже если бы британцы были вынуждены согласиться, нападение уже весной 1943 года было сопряжено с огромными рисками. Поражение или тупик в Западной Европе, в отсутствие операций в других странах, могли иметь глубокие политические и военные последствия. Решения «Торч» и «Касабланка» скрепили англо-американский союз в критический момент войны. Они позволили максимально использовать британскую рабочую силу и запасы, дали союзникам возможность продолжать наступление и оказывать давление на немцев. Со временем они открыли Средиземное море для судоходства союзников, выбили Италию из войны, помогли сохранить нейтралитет Турции и Испании, а также создали нагрузку на немецкие силы и ресурсы. Они послужили полезным уроком для наступления через Ла-Манш. Периферийный подход был дорогостоящим, но, учитывая реалии 1942 и 1943 годов, он представляется стратегией, наиболее подходящей для коалиционной войны.[1364]

В конечном итоге средиземноморская стратегия сработала благодаря неуклонному стремлению Рузвельта нанести нокаутирующий удар через Ла-Манш. Он никогда не упускал из виду его военное и политическое значение. А когда в середине 1943 года баланс сил в альянсе изменился и Соединенные Штаты, в силу своей огромной живой силы и ресурсов, стали доминирующим партнером, гранд-стратегия в большей степени соответствовала американскому и русскому, чем британскому замыслу.

Когда Рузвельт, Черчилль и Сталин впервые встретились в Тегеране в начале декабря 1943 года, военное положение союзников резко улучшилось. Под Сталинградом в конце 1942 года Красная Армия повернула вспять гитлеровское наступление на Кавказ, нанеся вермахту огромные потери. В июле 1943 года Советы отразили летнее наступление Германии на Курском выступе в титаническом сражении с участием тысяч танков. Рейх так и не смог вернуть себе инициативу на востоке. К концу 1943 года Красная Армия освободила большую часть России и была готова идти через всю Восточную Европу на Берлин. Западные союзники завершили операции в Северной Африке и осуществили успешные, хотя и дорогостоящие вторжения на Сицилию и в Италию. Победа союзников была обеспечена; вопрос заключался в том, как долго и какой ценой.

После долгих церемоний и помпезности в Тегеране «большая тройка», как их стали называть, начала обсуждать послевоенные вопросы и определять стратегию союзников на оставшуюся часть войны. Американцы нашли Сталина, которого один из официальных лиц метко назвал «убийственным тираном», умным и знающим толк в деталях. Тон встреч был в целом сердечным и деловым. Стремясь к сотрудничеству, Рузвельт всячески старался заискивать перед советским диктатором, встречаясь с ним наедине и даже поддразнивая в присутствии Сталина ничуть не забавлявшегося Черчилля. Участники совещания не достигли твёрдых политических договоренностей. Они говорили о расчленении Германии. Будучи уверенным, что СССР станет доминирующей державой в Восточной Европе и что он не сможет оставить американские войска в Европе после войны, Рузвельт намекнул Сталину, что он не будет оспаривать советское господство в Прибалтике и главенство в Польше, хотя он настоял на символических уступках, чтобы утихомирить протесты на Западе. С другой стороны, его отказ взять на себя какие-либо обязательства и неупоминание проекта атомной бомбы, о котором Сталин знал, вероятно, заставили подозрительного советского лидера задуматься.

Главным решением было подтвердить атаку через Ла-Манш. Черчилль продолжал пропагандировать операции в Средиземноморье. В какой-то момент Рузвельт, похоже, согласился с ним. К большому облегчению высшего военного руководства США, Сталин отверг дальнейшие средиземноморские операции как «отвлекающие маневры» и решительно высказался за вторжение во Францию. Участники совещания назначили дату на май 1944 года. Сталин согласился приурочить крупное наступление к вторжению во Францию и вступить в войну против Японии через три месяца после поражения Германии. Дискуссии в Тегеране в решающей степени определили исход войны и характер мира. В основном благодаря руководству Рузвельта союзники вышли из периода поражений и серьёзного внутреннего напряжения и сформировали успешную гранд-стратегию.[1365]

III

Дипломатия альянсов — лишь часть более масштабной истории внешних отношений США во Второй мировой войне. В тотальной войне, которая велась на глобальном пространстве, Соединенные Штаты развернули беспрецедентную деятельность даже там, где их участие до этого было незначительным. В регионах традиционного значения, таких как Латинская Америка и Китай, они взяли на себя гораздо более значительную роль и большую ответственность. В таких регионах, как Ближний Восток и Южная Азия, она проявила гораздо больший интерес и взяла на себя новые обязательства. Главной целью, конечно, была победа над странами оси, но американцы в Вашингтоне и вдали от дома также были нацелены на послевоенное экономическое и стратегическое преимущество. Уверенные в том, что более активное участие США необходимо для обеспечения послевоенного мира и безопасности и улучшения положения других народов, они оказались втянуты в такие трудноразрешимые вопросы, как деколонизация и стремление евреев получить родину в Палестине, которые ещё долгие годы будут доминировать в мировой политике. Они погрузились в сложные местные ситуации, нелегко поддающиеся влиянию США, и возлагали на них надежды, которые трудно было оправдать. Они рано испытали на себе тяготы и разочарования мировой власти.

Задолго до Перл-Харбора Соединенные Штаты начали противостоять угрозе Оси для Западного полушария, а во время войны администрация Рузвельта активизировала свои усилия по укреплению региональной безопасности. Опираясь на основы политики добрых соседей, американские чиновники продолжали говорить об идеале Западного полушария и выдвигать американские «республики» в качестве альтернативы фашизму. Рузвельт даже превозносил межамериканскую «систему» как модель послевоенного порядка, в котором великие державы будут поддерживать региональную гармонию и стабильность с помощью мудрого руководства и активного культивирования хороших отношений между своими соседями, используя полицейские полномочия только в случае необходимости, а затем соблюдая равенство и справедливость. Политика добрых соседей была «радикальным новшеством», провозгласил журналист Уолтер Липпманн, «настоящей заменой империи».[1366]

Отчасти благодаря вниманию, уделявшемуся полушарию в 1930-е годы, Соединенные Штаты заручились активной поддержкой большинства латиноамериканских стран после 1941 года. Официальные лица Соединенных Штатов предпочли, чтобы другие американские «республики» просто разорвали дипломатические отношения с Осью, поскольку полная воинственность усугубила бы и без того огромные проблемы с обороной и снабжением. Чтобы добиться расположения США и получить экономическую помощь, страны Карибского бассейна и Центральной Америки, большинство из которых были диктаторскими, пошли наперекор желаниям США, быстро объявив войну. Мексика, Колумбия и Венесуэла вскоре разорвали отношения. «Если какая-либо политика и приносила дивиденды, — говорил сотрудник Госдепартамента Адольф Берле, — то это была политика добрых соседей».[1367] В конце концов Соединенные Штаты добились своего, но не так легко, как предполагал Берле. На спешно созванной встрече в Рио-де-Жанейро в январе 1942 года Чили и Аргентина заблокировали предложенную США резолюцию, требующую разрыва отношений. Лучшее, чего удалось добиться, — это альтернатива, рекомендующая такой шаг, «довольно жалкий компромисс», — негодовал Халл. Хотя большинство стран подчинились до окончания встречи, Халл остался возмущен, удобно обвинив в этом своего соперника Уэллса, возглавлявшего делегацию США.[1368]

Чили и особенно Аргентина держались на протяжении большей части войны. Имея глубоко разделенное правительство и протяженную, не защищаемую береговую линию, Чили отказывалась разрывать отношения до начала 1943 года. Находясь вдали от зон боевых действий, Аргентина не разделяла озабоченности США угрозой со стороны Оси. В стране было много немецкого и итальянского населения, а среди офицерского корпуса были сторонники Оси. Традиционно аргентинцы больше смотрели на Европу, чем на Соединенные Штаты. В 1930-е годы они неоднократно бросали вызов американскому лидерству и сопротивлялись культурной гегемонии Северной Америки. Вовлеченные в тотальную войну с врагами, считавшимися воплощением зла, американские лидеры, с другой стороны, не испытывали особого терпения по поводу независимости Аргентины, которую они обвиняли в пронацистских симпатиях, а не в национализме. Халл и Рузвельт возмущались тем, что Аргентина бросила вызов лидерству США. По мнению Халла, спор по-прежнему был связан с презираемым им Уэллсом и поэтому часто принимал форму вражды в горах Теннесси. Военный захват власти полковником Хуаном Пероном в 1944 году усилил опасения США по поводу фашизма в Латинской Америке. После ухода Уэллса Халл усилил риторическую войну против Аргентины и отозвал своего посла. Только отставка Халла в конце 1944 года и вступление Аргентины в последний момент в ряды союзников привели к краткосрочному разрешению кризиса. Аргентина объявила войну как раз вовремя, чтобы получить приглашение на конференцию ООН в СанФранциско в 1945 году.[1369]

Соединенные Штаты предприняли многосторонние усилия, чтобы устранить влияние Оси в Западном полушарии, укрепить оборону от внешней угрозы и способствовать сотрудничеству в полушарии. Администрация настаивала на том, чтобы американские компании, работающие в Латинской Америке, увольняли немецких сотрудников и расторгали контракты с немецкими агентами. Она вносила в чёрные списки и объявляла бойкот латиноамериканским фирмам, руководимым и использующим труд немцев. При поддержке правительства американские компании начали заменять вытесненные из бизнеса немецкие и итальянские фирмы.[1370] Соединенные Штаты направили агентов ФБР для оказания помощи местной полиции в отслеживании диверсантов и создании служб контрразведки.[1371] Управление координатора по межамериканским делам Нельсона Рокфеллера финансировало программу борьбы с такими заболеваниями, как малярия, дизентерия и туберкулез, особенно в регионах, где производилось критически важное сырье или где могли быть расквартированы американские войска. Основываясь на программах, инициированных Фондом Рокфеллера, Институт по межамериканским делам сотрудничал с местными министерствами здравоохранения для улучшения санитарных условий и канализации, разработки программ профилактической медицины, строительства больниц и центров общественного здоровья. Эта предшествующая холодной войне программа Point Four отражала идеалистическую, а также прагматическую сторону политики добрых соседей военного времени. Она обеспечила Соединенным Штатам определенную доброжелательность в полушарии.[1372]

Располагая к 1942 году бюджетом в 38 миллионов долларов, CIAA также расширила пропагандистский шквал, начатый перед Перл-Харбором. Она использовала различные средства, чтобы вытеснить влияние стран Оси с радио и из газет, и развернула интенсивную, широкомасштабную кампанию «Продай Америку». В сотрудничестве с правительствами стран Латинской Америки она использовала чёрный список фильмов стран оси, чтобы обеспечить Соединенным Штатам почти монопольное право на показ фильмов в Латинской Америке. Она организовала для туров доброй воли голливудских звезд, таких, как отважный Дуглас Фэрбенкс-младший и гламурная Дороти Ламур. Под бдительным присмотром цензоров CIAA голливудские фильмы продолжали создавать благоприятные образы североамериканцев для Латинской Америки и латиноамериканцев для США. В мультфильме Уолта Диснея «Saludos Amigos» был очеловечен чилийский самолет, мужественно перевозивший почту через Анды, и колоритный попугай Хосе Кариока, который обхитрил и перехитрил умного и язвительного Дональда Дака.[1373]

Соединенные Штаты использовали военную помощь и консультативные программы, чтобы устранить европейское военное влияние и усилить своё собственное. Стремясь перевести латиноамериканские вооруженные силы на американское оружие, администрация предоставила военную технику на сумму более 300 миллионов долларов. Поставки по ленд-лизу помогли оснастить мексиканские и бразильские подразделения, которые действительно участвовали в войне, и предоставили различное оружие другим странам полушария. В таких случаях, как крошечный Эквадор, где военная помощь не могла быть оправдана, армия США креативно выставляла свою новейшую технику в «Зале американского оружия» в национальной военной академии.[1374] Опасаясь переворотов, совершаемых проосевыми офицерами, Соединенные Штаты ещё до Перл-Харбора начали применять подход «пряника и кнута», заменяя военных советников стран Оси своими собственными. Официальные лица Соединенных Штатов также надеялись, что тесные военные связи привьют их собственные военные ценности и тем самым будут способствовать распространению идеала доброго соседа и политической стабильности. Реагируя на давление США, большинство латиноамериканских правительств ослабили европейские военные миссии. К Перл-Харбору Соединенные Штаты имели советников в каждой латиноамериканской стране. Старшие офицеры приезжали в США с турами доброй воли; латиноамериканцы посещали американские военные учебные заведения, в том числе академии службы — сыновья никарагуанского диктатора Анастасио Сомосы и его доминиканского коллеги Рафаэля Трухильо учились в Вест-Пойнте.[1375] С точки зрения интересов США, политика военного времени удалась на славу. После того как Европа ушла из-под удара, торговля резко возросла. Соединенные Штаты закупали огромное количество критически важного сырья, которое, наряду с кредитами Экспортно-импортного банка, помогло стабилизировать экономику стран Латинской Америки. В разгар войны Латинская Америка отправляла 50 % своего экспорта в Соединенные Штаты и получала 60 % импорта из них. После 1942 года активное военное сотрудничество стало менее значимым. Основная роль Латинской Америки заключалась в предоставлении военно-воздушных и военно-морских баз и обеспечении сырьем. Американские военные отказывались от полномасштабного сотрудничества из-за требований, которые могли возникнуть в результате. Тем не менее, Мексика предоставила авиационную эскадрилью для участия в боевых действиях на Тихом океане. Что ещё более важно, 250 000 мексиканцев служили в вооруженных силах США, и Мексика предоставила большинство из более чем трехсот тысяч рабочих-брасерос, которые помогли решить острую проблему нехватки рабочей силы в Соединенных Штатах. Бразилия направила войска для участия в боевых действиях в Италии и предоставила Соединенным Штатам базы в своём выступающем северо-восточном углу — «бразильском выступе» — важнейшем пункте остановки для американских кораблей и самолетов, направлявшихся в Северную Африку.[1376] К концу войны Соединенные Штаты добились гегемонии в полушарии, не навязывая свою волю силой.

С точки зрения продвижения идеала доброго соседа политика военного времени была менее успешной. В неземном смысле этот дух был во многом связан с харизматической личностью Франклина Рузвельта, и этот дух и политика едва ли пережили его смерть. Как только угроза со стороны Оси ослабла, Латинская Америка стала менее приоритетной для Соединенных Штатов. Неоправдавшиеся ожидания привели к разочарованию и неудовлетворенности. Официальные лица Соединенных Штатов возмущались проявлениями независимости латиноамериканцев и иногда жаловались, что получили лишь малую отдачу от своих значительных инвестиций. Латиноамериканцы выражали разочарование тем, что считали скудной американской помощью. Хотя латиноамериканские страны получали прибыль от торговли в военное время, они также страдали от хронического дефицита и высокой инфляции и беспокоились о своей растущей экономической зависимости от Соединенных Штатов.[1377]

Тесные контакты между североамериканцами и латиноамериканцами часто вызывали напряженность. Вводя чёрные списки, американские чиновники дали понять, что не доверяют правительствам, которые они считали неполноценными, в том, что касается эффективного искоренения влияния Оси. Они действовали в одностороннем порядке и «тяжелой рукой», чтобы противостоять угрозе, которую они сильно преувеличивали. Выбирая людей и фирмы для внесения в «чёрный список», они часто действовали на основании слухов и сплетен. Латиноамериканцы были глубоко возмущены посягательствами на их суверенитет. Министр иностранных дел Колумбии осудил чёрный список как «экономическое отлучение» и сравнил его с испанской инквизицией.[1378] В британских странах Карибского бассейна, перешедших под контроль США в результате соглашения 1940 года об эсминцах и базах, население первоначально приветствовало североамериканское присутствие как средство достижения независимости и процветания. Но демонстрация превосходства оккупантами и особенно их попытки навязать расовую сегрегацию быстро привели к разочарованию. «Возможно, американские военные власти забыли, что они не в Алабаме», — жаловался один гайанец.[1379] Пропаганда «доброго соседа» неустанно пропагандировала благоприятные взаимные образы, но добилась не более чем ограниченных изменений. Латиноамериканцы, в целом подчиняясь желаниям США, продолжали обижаться и бояться Соединенных Штатов, а североамериканцы упорно держались за старые стереотипы.[1380]

Несмотря на риторику республиканства, политика США в военное время на самом деле укрепляла диктатуры и усиливала угнетение во многих странах. Репрессивные правительства использовали программы контрразведки, которые ФБР помогло создать в Бразилии и Гватемале, для подавления внутреннего инакомыслия.[1381] Отказ от вмешательства, который был основой политики добрых соседей, делал целесообразным терпеть диктатуры во имя порядка. Хитрые тираны вроде Трухильо нанимали профессиональных лоббистов для продвижения своих интересов в Вашингтоне и умело использовали угрозу со стороны Оси и предпочтение США стабильности для увеличения своей военной мощи и укрепления личной власти. Программы военной помощи и консультаций способствовали расширению влияния военных в латиноамериканской политике. Разделяя общую «военную культуру», которая предпочитала порядок в ущерб демократии, американские офицеры иногда устанавливали тесные связи со своими латиноамериканскими коллегами и помогали диктаторам вроде Трухильо защищаться от внутренних врагов и критиков Госдепартамента. Кровавое подавление сальвадорским диктатором Максимилиано Мартинесом внутреннего восстания 1943 года наглядно продемонстрировало трагические человеческие последствия «ложки» американского оружия — шести танков и пяти тысяч старых винтовок.[1382] Трухильо использовал американские военные самолеты и винтовки, чтобы терроризировать собственный народ и дестабилизировать ситуацию в Центральной Америке. Друзья свободы в регионе были «озадачены и обескуражены», — сообщал сотрудник Государственного департамента, — тем, что Соединенные Штаты, борясь с диктаторами за рубежом, поддерживают их в полушарии. Соединенные Штаты, жаловались латиноамериканские критики, стали «добрым соседом тиранов».[1383]

Забота о полушарии также привела к возобновлению интереса и ограниченным военным обязательствам в Либерии, стране, основанной освобожденными американскими рабами. Близость Западной Африки к «выпуклости» на восточном побережье Бразилии и растущее там влияние нацистов привлекли внимание США к Либерии ещё до Перл-Харбора. Потеря каучука в Юго-Восточной Азии повысила значимость огромных плантаций Firestone. Вторжение в Северную Африку повысило ценность воздушного маршрута Бразилия — Западная Африка. Краткий визит Рузвельта в Либерию после Касабланки и его перелет оттуда в Бразилию придали президентский импульс планам, которые уже рассматривались в правительстве. Во время войны Соединенные Штаты начали строительство аэродрома в Либерии и разработали планы современного порта в Монровии. Чтобы подсластить сделку, они выделили Либерии грант в размере 1 миллиона долларов. Для содействия экономическому развитию они направили технические миссии для оценки минеральных ресурсов Либерии, повышения производительности сельского хозяйства и улучшения медицинских учреждений. Глубоко обеспокоенный эксплуатацией коренного населения американолиберийской элитой, Рузвельт был готов настаивать на реформах как условии дальнейшей помощи США. Он даже подумывал о некой форме опеки, чтобы обеспечить нужный прогресс. Его планы остались незавершенными, когда он умер в апреле 1945 года.[1384]

Укрепляя свои позиции у себя дома, Соединенные Штаты одновременно делали первые роковые шаги на пути к вовлечению в дела Ближнего Востока, сложного и нестабильного региона, который будет манить и разочаровывать американцев до конца века и после него. Некоторые официальные лица наивно полагали, что Соединенные Штаты заслужили расположение ближневосточных народов, как выразился Халл, благодаря «столетию… миссионерских, образовательных и филантропических усилий… никогда не запятнанных никакими материальными мотивами или интересами».[1385] Как следует из высказывания Халла, этот регион не был для американцев чем-то вроде terra incognita. Миссионеры работали там с 1820-х годов, в основном с христианскими меньшинствами, а также открывали школы и больницы для мусульман. Миссионеры и педагоги основали Роберт-колледж в Турции и Американский университет в Бейруте. Они возглавили организацию «Ближневосточная помощь», которая предприняла героические усилия, чтобы облегчить огромные человеческие страдания после Первой мировой войны и распада Османской империи, и была названа «одной из самых заметных глав в летописи американской филантропии за рубежом».[1386] Несмотря на благие намерения, большинство американцев ставили и арабов, и евреев в самый низ своей расовой иерархии, считая их отсталыми, суеверными и отчаянно нуждающимися в вестернизации.[1387] Материальные интересы, а не идеалы, определяли продвижение на Ближний Восток в военное время. Американские купцы и бизнесмены уже давно активно работали в этом регионе — в двадцатом веке, особенно нефтяники, — и к 1940 году американские фирмы приобрели нефтяные концессии в Ираке, Кувейте и Саудовской Аравии. Растущее значение экономических интересов привело к появлению дипломатического присутствия. Значение ближневосточной нефти, а также все более настойчивые требования американцев еврейского происхождения о признании США сионистских предложений о создании еврейской родины в Палестине сблизили перед Второй мировой войной конфликтующие силы, которые будут доминировать и мешать ближневосточной политике США до сих пор.

В начале войны Соединенные Штаты уступили британцам. Ближний Восток традиционно был британской сферой влияния, и пока регион находился в военной опасности, американцы не были настроены бросать вызов своему союзнику. Когда в феврале 1942 года британцы жестоко подавили националистическое восстание в Египте, администрация Рузвельта ничего не сказала.[1388] Она позволила Британии распределять американские поставки по ленд-лизу среди ближневосточных стран. Даже в Саудовской Аравии, где в 1938 году американские нефтяники нашли нефть, Рузвельт позволил Черчиллю взять инициативу на себя. «Это немного далеко для нас», — признался он одному из своих советников в 1941 году.[1389]

Политика Соединенных Штатов кардинально изменилась в 1943 году. К этому времени регион был относительно безопасным, а фокус войны сместился на новые театры, что позволило американцам бросить вызов британскому колониализму. Экспортеры опасались, что господство Британии в регионе закроет жизненно важные послевоенные рынки, и настаивали на том, что Соединенные Штаты должны освободиться от британского контроля. Критики, такие как личный эмиссар Рузвельта, эпатажный и порой клоунский бывший военный министр Патрик Херли, который также был тесно связан с нефтяными интересами США, обвиняли Британию и Советский Союз в том, что они используют американские поставки для того, чтобы добиться расположения ближневосточных стран. В ответ на это администрация в 1943 году взяла на себя распределение ленд-лиза и пометила все поставки флагом США и надписью «Подарок США», чтобы четко указать источник и тем самым предположительно получить полную политическую выгоду.[1390]

Основную причину этого сдвига можно выразить одним словом из трех букв: нефть. С потерей поставок из Юго-Восточной Азии в начале 1942 года значение ближневосточной нефти возросло. Вторая мировая война ясно показала, что нефть является самым ценным товаром в современной войне и важнейшим ингредиентом национальной безопасности и мощи. Американская военная машина потребляла её в огромных количествах — Пятый флот, сражавшийся в Тихом океане, за один год израсходовал 3,8 миллиарда галлонов топлива. Правительственные исследования в тревожных и, как оказалось, сильно преувеличенных тонах предупреждали, что нация не сможет удовлетворить свои основные послевоенные потребности за счет внутренних источников. Она должна искать за рубежом, и во «всех исследованиях ситуации», — вспоминал один из сотрудников Госдепартамента, — «карандаш остановился на одном месте — на Ближнем Востоке».[1391]

Этот сдвиг можно проследить на примере политики в отношении отдельных стран. В Египте, где не было нефти, политическое и военное присутствие Америки оставалось ограниченным, но её экономическое влияние значительно возросло. Министр Александр Кирк выступал против британского империализма и настаивал на политике «открытых дверей».[1392] Американские инвесторы и транснациональные корпорации, сотрудничая с консервативной египетской элитой и опираясь на поддержку Кирка, сформировали своего рода «коалицию Нового курса», которая сорвала британские неоколониальные планы, создав совместные предприятия для реализации таких проектов, как строительство огромного химического завода в Асуане на Ниле. Правительство США помогло профинансировать этот план, предоставив в 1945 году кредит Экспортно-импортному банку, что ознаменовало начало отступления британского бизнеса из Египта и приход в страну американских фирм, таких как Ford, Westinghouse, Kodak и Coca-Cola.[1393]

Соединенные Штаты проводили гораздо более энергичный независимый курс в Саудовской Аравии. Халл назвал саудовскую нефть «одним из величайших призов мира». Стратегическое расположение страны между Красным морем и Персидским заливом давало логистические преимущества как для европейской, так и для тихоокеанской войн.[1394] В апреле 1942 года администрация Рузвельта открыла легацию в Джидде и направила техническую миссию для консультирования правительства по вопросам ирригации. В феврале 1943 года Саудовская Аравия получила право на прямую помощь по ленд-лизу. Двое сыновей короля Ибн Сауда были приглашены в Вашингтон и получили роскошный приём в Белом доме. Соединенные Штаты предоставили арабскому королевству крупный кредит и направили военную миссию без согласования с британцами.

Вступление США в Саудовскую Аравию положило начало острой — а для саудовских лидеров и прибыльной — конкуренции с Великобританией. В то время у пустынного королевства было мало ресурсов и значительные потребности. Обладавший огромной физической силой и проницательный воин-государственник, яростный и независимый Ибн Сауд использовал тактику «разделяй и властвуй», чтобы объединить разрозненные племена в основу современного государства. Он стремился использовать англо-американское соперничество для укрепления своей нации и усиления личной власти. Он отдавал дублирующие друг друга приказы. Когда оба соперника пытались сотрудничать, чтобы обуздать его гигантский аппетит к военной технике и личным вещам, он намекнул каждому, что может обратиться к другому. «Без оружия и ресурсов, — жаловался он нервным американцам, — Саудовская Аравия не должна отвергать руку, которая отмеряет ей еду и питье».[1395] Любитель автомобилей, он вымогал роскошные машины у обеих стран и все ещё ныл американцам по поводу отсутствия запчастей и медленной доставки автомобиля, обещанного его сыну.[1396] В начале 1944 года Рузвельт и Черчилль пытались успокоить растущую напряженность взаимными заверениями о доле друг друга в ближневосточной нефти. Рузвельт заявил, что Соединенные Штаты не бросают «овечьих глаз» на британские владения в Иране; продолжая метафору с яйцами, премьер-министр ответил, что Британия не будет «упираться рогом» в американские интересы в Саудовской Аравии.[1397] В Саудовской Аравии, однако, соперничество продолжалось и, отражая меняющийся баланс экономических сил, становилось все более односторонним. В начале 1945 года Черчилль послал ибн Сауду отремонтированный Rolls-Royce. Рузвельт превзошел его, предоставив новый самолет DC–3 и экипаж на один год, что послужило основой для выхода Trans World Airlines на ближневосточные воздушные маршруты.[1398] Саудовская Аравия была единственной страной, для которой ленд-лиз был продолжен после войны. Соединенные Штаты укрепили свой контроль над саудовской нефтью и, несмотря на сильное противодействие Великобритании, разработали планы строительства авиабазы в Дахране (завершено в 1946 году) для защиты этих владений.[1399]

Опыт военного времени в Иране лучше всего иллюстрирует иллюзии и разочарования, связанные с первым шагом Америки на Ближний Восток. Иран обладал крупнейшими в регионе известными запасами нефти, долгое время находившимися под контролем англо-иранской нефтяной компании. В 1941 году Иран, которому угрожали нацисты, был оккупирован британцами и русскими, которые свергли прогермански настроенного шаха и установили власть его сына, двадцатидвухлетнего Мухаммеда Реза-шаха Пехлеви, отставного и в некотором смысле трагического деятеля, который станет главным игроком в послевоенной истории Ближнего Востока. Разделяя британскую и советскую озабоченность нацистской угрозой, Соединенные Штаты молчаливо согласились на оккупацию. Иран долгое время выживал за счет игры внешних держав друг против друга. Когда британцы и русские действовали сообща, он обратился к Соединенным Штатам в качестве буфера.

Вашингтон отнесся к этому с пониманием. Официальные лица Соединенных Штатов признавали стратегическую важность Ирана. Некоторые из них также увидели возможность для своей страны воплотить в жизнь свои антиколониальные идеалы, защитив Иран от хищных европейцев. Рузвельт однажды признался, что он был «в восторге от идеи использовать Иран в качестве примера того, что мы можем сделать с помощью бескорыстной американской политики».[1400] Таким образом, Соединенные Штаты выбрали независимый курс, поставляя товары по ленд-лизу напрямую, а не через британцев, и направив ряд технических миссий, чтобы предоставить ноу-хау для помощи Ирану в достижении независимости и модернизации. Только Соединенные Штаты, по словам представителя Госдепартамента, могли «довести Иран до такого состояния, когда он не будет нуждаться ни в британской, ни в российской помощи для поддержания порядка в своём собственном доме».[1401]

Этот амбициозный и плохо продуманный эксперимент по созданию государства потерпел неудачу. Он исходил из наивного предположения, что ограниченные советы и помощь незаинтересованных американцев позволят Ирану добиться стабильности и процветания, чтобы противостоять таким хищникам, как Советский Союз и Великобритания. Армия США действительно построила жизненно важный маршрут поставок из Персидского залива в СССР, но этот проект не принёс непосредственной пользы Ирану, а гулянки и культурная невосприимчивость некоторых из тридцати тысяч военнослужащих, работавших над ним, оскорбили чувства местных мусульман. Миссия под руководством полковника Х. Нормана Шварцкопфа, получившего национальную известность как глава полиции штата Нью-Джерси во время похищения ребёнка авиатора Чарльза Линдберга, совершила «маленькое чудо», превратив «некогда захудалую» жандармерию в респектабельную сельскую полицию. Другие миссии были недоукомплектованы и плохо подготовлены. Мало кто из американцев знал язык или что-либо о стране. Они ссорились между собой и с армией США, теряя авторитет среди своих хозяев. Самым заметным провалом стала финансовая миссия, возглавляемая Артуром Миллспоу, который добился определенного успеха в Иране в аналогичном качестве в 1920-х годах. Плохой администратор, он не владел ни французским, ни фарси. Он правильно определил проблемы, требующие решения, но предложенные им решения и его властные методы вызвали отторжение у тех иранцев, которые извлекали наибольшую выгоду из существующего положения вещей, и у националистов, жаждущих реформ.[1402] «Сам иранец — лучший человек для управления своим домом», — провозгласил лидер националистов Мохаммад Мосаддек.[1403] Миссии подорвали тот положительный имидж, который Соединенные Штаты создали Ирану в 1941 году. Иранцы сделали их козлом отпущения за проблемы страны. Созданные для укрепления независимости Ирана, они дестабилизировали его политику и усугубили напряженность в отношениях с Великобританией и СССР.

Провал миссий ознаменовал конец идеалистической фазы американской политики в Иране. В декабре 1943 года в Тегеране Рузвельт убедил Черчилля и Сталина согласиться с декларацией, обещающей поддержку независимости Ирана. Оплакивая советский и британский империализм, а также хаос, в котором оказались американские усилия в Иране, многословный Херли призывал удвоить вмешательство США во главе с волевым человеком — несомненно, им самим. Высокопоставленные чиновники Госдепартамента, напротив, осудили предложение Херли как «классический случай имперского проникновения», «невинное потакание мессианским глобализмам».[1404] Рузвельт казался заинтересованным, но его внимание быстро переключилось на другие вопросы, и он отклонил предложение Херли.

К этому времени политика США в Иране претерпела серьёзные изменения. Неустанное стремление к уступкам в Иране подтолкнуло крупные нефтяные компании, а также правительства США и Великобритании к заключению соглашений о сотрудничестве с целью стабилизации международной добычи и распределения. Англо-американское нефтяное соглашение 1944 года привело в ярость мелких американских производителей и так и не было одобрено Конгрессом, но оно на время ослабило ожесточенное соперничество в Иране. Ещё важнее то, что советская заявка на получение нефтяной концессии в северном Иране в 1944 году все больше сближала двух ранее ожесточенных соперников. Британские и американские дипломаты рассматривали уловку Москвы не как ответ на усилия США получить нефтяные концессии в Иране, а как игру за власть, чтобы расширить своё влияние в Персидском заливе. Британцы и американцы если и не работали вместе, то все больше сходились во мнении о необходимости противостоять советской угрозе. Не будучи простой марионеткой, иранское правительство само разрешило непосредственный кризис и защитило свои будущие интересы, отказавшись утверждать какие-либо нефтяные концессии до окончания войны.[1405]

К 1943 году в и без того нестабильную ближневосточную смесь вошёл и ещё один зажигательный ингредиент. Сионистское стремление к созданию еврейской родины в Палестине возникло в конце XIX века из отчаяния и надежды преследуемых и лишённых собственности евреев Европы. Постепенно эта идея получила поддержку среди многочисленной и все более влиятельной еврейской общины Америки. Когда Первая мировая война привела к войне между союзниками и центральными державами за поддержку евреев, сионистская мечта впервые получила международное признание. Резолюция Бальфура 1917 года, поддержанная Вудро Вильсоном, была тщательно проработана и обещала поддержку еврейской родине в Палестине. С ростом новой волны антисемитизма в 1930-х годах, особенно в нацистской Германии, иммиграция в Палестину резко возросла, вызвав яростное сопротивление местных арабов. Опасаясь накануне войны возникновения опасного конфликта в стратегически важном районе, Великобритания в 1939 году выпустила «Белую книгу», резко ограничив еврейскую иммиграцию в Палестину и закрыв её через пять лет. Белая книга мало что решала. Арабы сомневались в её гарантиях, евреи мобилизовались для борьбы с ней.[1406]

Стремление к созданию еврейской родины в военное время стало связано с разворачивающимся ужасом гитлеровского «Окончательного решения». Уже летом 1942 года из Европы начали поступать сообщения о создании лагерей смерти и систематическом убийстве европейских евреев. Первые сообщения не отражали всей чудовищности зверств, но многие американцы, изолированные от непосредственного контакта с войной, тем не менее подвергали их сомнению. Даже когда масштабы истребления стали очевидны, администрация мало что могла сделать. Рузвельт публично осудил убийство евреев и поклялся провести судебные процессы над военными преступниками, чтобы привлечь виновных к ответственности. Чтобы вывести дело из-под контроля несимпатичного Госдепартамента, он создал в 1943 году Совет по делам беженцев, который с некоторым успехом помогал венгерским евреям спасаться от нацистской хватки. Но президент отказался, поскольку война была ещё далеко не выиграна, бросать вызов Конгрессу, пытаясь ослабить ограничения на иммиграцию. А военное министерство отклонило предложения о бомбардировке лагеря смерти в Освенциме, сославшись на то, что это мало чего даст и отвлечет важнейшие ресурсы от «основных» военных задач. Прагматичная реакция США на великую моральную катастрофу в чем-то неудовлетворительна. Но далеко не очевидно, что любой из предложенных курсов по преодолению Холокоста мог бы быть эффективно реализован или спас бы значительное количество жизней.[1407]

По мере осознания масштабов гитлеровских злодеяний сионисты активизировали свою агитацию за родину, и сочувствие, подкрепленное некоторой долей вины, принесло им растущую поддержку. Многие американцы также считали масштабную иммиграцию евреев в Палестину более предпочтительной, чем увеличение их и без того значительной численности в Соединенных Штатах. В нью-йоркском отеле «Билтмор» в мае 1942 года палестинские еврейские лидеры, такие как Давид Бен-Гурион и Хаим Вейцман, вдохновили собрание американцев еврейского происхождения на поддержку неограниченной иммиграции в Палестину и создания «еврейского содружества, интегрированного в структуру нового демократического мира».[1408] Группа Билтмора развернула масштабную и эффективную кампанию, чтобы склонить на свою сторону Конгресс и американскую общественность.

Оказавшись между страхами арабов и требованиями евреев, администрация Рузвельта обращалась с нестабильным вопросом, как с бомбой замедленного действия. Президент сделал американцев еврейского происхождения неотъемлемой частью своей коалиции «Нового курса» и рассчитывал на их поддержку на выборах. С другой стороны, в Государственном департаменте и других федеральных ведомствах царил яростный антисемитизм. Самое главное, вопрос о еврейской родине грозил нарушить хрупкое политическое равновесие в важнейшем регионе. В Палестине солдаты уже попадали под обстрел, и военные руководители опасались, что еврейская агитация может спровоцировать новый конфликт в важном тыловом районе. В то время, когда внимание США было приковано к Ближнему Востоку, чтобы удовлетворить неотложные потребности в нефти, проблема Палестины грозила расстроить контролирующих её арабов. Ибн Сауд пророчески предупредил Рузвельта в 1943 году, что если евреи добьются своего, то «Палестина навсегда останется очагом бед и беспорядков».[1409] Рузвельт иногда фантазировал о том, чтобы после ухода с поста президента отправиться в этот регион и продвигать проекты экономического развития, такие как Tennessee Valley Authority. Он выражал уверенность в том, что сможет разрешить спор в личных беседах с арабскими лидерами. Характерно, что администрация решала самые острые вопросы с помощью просьб о сдержанности, банальностей и туманных заверений, чтобы обе стороны. Будучи мастером последних, Рузвельт, заверив Ибн Сауда в 1943 году, что он ничего не будет делать без всесторонних консультаций, в следующем году — во время выборов — пришёл к выводу, что Палестина должна быть только для евреев.[1410] Во время предвыборной кампании, отбиваясь от резолюции Конгресса в пользу создания еврейской родины, он пообещал помочь еврейским лидерам найти пути для создания государства.

Для Рузвельта последний акт в разворачивающейся драме произошел в феврале 1945 года по пути домой с Ялтинской конференции, когда он встретился с Ибн Саудом на Большом Горьком озере к северу от Суэцкого канала. Король был доставлен туда на американском эсминце, путешествуя в палатке, установленной на палубе (американские моряки называли её «большой верх»), со свитой из сорока трех сопровождающих и восьми живых овец, чтобы соответствовать требованиям мусульманских законов по приготовлению пищи. Ибн Сауд произвел на него большое впечатление, Рузвельт назвал его «великим человеком-китом» и оставил инвалидное кресло для использования израненным в боях воином. Президент надеялся убедить короля согласиться на создание еврейской родины. В ответ он получил категорическое несогласие с дальнейшим расселением евреев — даже с посадкой деревьев в Палестине. «Искупить вину должен преступник, а не невинный свидетель», — сказал он Рузвельту, предложив вместо этого создать еврейскую родину в Германии. Ошеломленный, Рузвельт в типичной манере пообещал, что «не сделает ничего, чтобы помочь евреям против арабов, и не предпримет никаких враждебных шагов по отношению к арабскому народу». Его последующее публичное заявление о том, что за пять минут он узнал от Ибн Сауда больше, чем в ходе бесчисленного обмена письмами, вызвало страх у сионистов, который был частично снят последующими успокаивающими заверениями.[1411] На последних этапах войны Ближний Восток отошел на второй план перед более насущными проблемами. Однако в силу своей растущей мощи и возникающих интересов Соединенные Штаты проявляли повышенный интерес к этому региону и через нефть и Палестину оказались втянутыми в безнадежно неразрешимый спор.

Вопрос колониализма, ставший мощным подводным течением на Ближнем Востоке, доминировал в отношениях США с Южной и Юго-Восточной Азией. Сдерживаемые в 1930-е годы грубой силой и символическими уступками, националисты быстро увидели в войне шанс обрести свободу. Они внимательно и буквально прочитали Атлантическую хартию 1941 года и нашли в ней поддержку своему делу. Проникновение Японии в Юго-Восточную Азию в 1942 году наглядно продемонстрировало слабость колониальных режимов. В некоторых районах новые правители установили более жестокое и деспотичное правление, чем европейцы, но их клич «Азия для азиатов» нашел отклик у местных националистов. Благодаря своей мощи и антиколониальным традициям лидеры националистов обратились за поддержкой к Соединенным Штатам. Хотели они того или нет, но администрация Рузвельта оказалась втянута в сложный исторический процесс деколонизации, который будет доминировать в мировой политике ещё долгие годы.

Колониальный вопрос был одним из самых сложных среди множества сложных проблем, поднятых войной. Многие американцы были твёрдо привержены мечте Вильсона о самоопределении. В частности, афроамериканцы видели прямую связь между угнетением цветных народов в стране и за рубежом и требовали положить конец и тому, и другому.[1412] Колониальный вопрос стал в глазах американцев и народов всего мира испытанием приверженности нации своим военным целям. В то же время многие американские чиновники сомневались, обычно на основании расовых соображений, что колониальные народы готовы к самоуправлению, и опасались, что преждевременная независимость может привести к хаосу. Они также опасались, что форсирование вопроса о независимости во время войны может подорвать позиции таких важных союзников, как Великобритания, и поставить под угрозу сотрудничество союзников, когда исход войны будет оставаться неопределенным.

Рузвельта обычно трудно расшифровать. Он часто выступал против европейского колониализма — Британия, как он однажды заявил, вторя Джону Куинси Адамсу, «возьмет землю в любой точке мира, даже если это будет всего лишь скала или песчаный бар».[1413] На ужине во время конференции в Касабланке, пока Черчилль сердито попыхивал сигарой, Рузвельт обсудил с султаном Марокко возможность независимости. С другой стороны, он разделял предположения своего поколения о том, что большинство колониальных народов не готовы к независимости и нуждаются в руководстве со стороны «передовых» стран. Критики справедливо отмечали, что его зачастую смелая риторика не подкреплялась решительными действиями. Он отказывался требовать от колониальных стран прямых обещаний независимости. С другой стороны, как подчеркивает Кимбалл, он был абсолютно вильсонианским и правильным в своей оценке того, что колониализм морально предосудителен и обречен. Будучи прагматиком, он отказался ставить под угрозу союз, начав лобовую атаку на колониализм. В то же время он держал этот вопрос на переднем плане, часто поднимая его, используя различные средства, чтобы подтолкнуть колониальные державы в правильном направлении, очевидно, надеясь, что то, что он назвал оскалом «безжалостной публичности» (обратив слова самого Черчилля против него), будет способствовать международной поддержке независимости.[1414]

В первые годы войны Индия была самым заметным и эмоциональным вопросом деколонизации, и в ней четко прослеживается подход Рузвельта. Под руководством святого Махатмы Ганди индийские националисты подталкивали британцев к самоуправлению, и они воспользовались чрезвычайной ситуацией во время войны, чтобы добиться обещания независимости. Многие британские лидеры, включая заклятого империалиста Черчилля, не были готовы отказаться от жемчужины империи, о которой когда-то говорили, что солнце никогда не заходило. В свою очередь, они использовали военные обстоятельства и угрозу межобщинной войны между индусами и мусульманами в качестве оправдания задержки, предлагая не более чем туманные обещания «статуса доминиона» после окончания войны.[1415]

Индия быстро стала главным раздражителем в англо-американском партнерстве. Ещё до Перл-Харбора Соединенные Штаты оказали символическую поддержку призывам Индии к независимости, установив прямые дипломатические отношения с колониальным режимом. Они настаивали на том, чтобы помощь по ленд-лизу направлялась напрямую индийскому правительству, а не через британцев. Во время их первой встречи в январе 1942 года Рузвельт подтолкнул Черчилля к тому, чтобы тот пообещал поддержку возможной независимости Индии. По его собственному признанию, премьер-министр взорвался, и президент больше никогда не поднимал этот вопрос с ним напрямую. Но Рузвельт продолжал пичкать Черчилля иглами через третьих лиц — от Хопкинса до китайского лидера Чан Кайши. Он настаивал на том, чтобы правительство Индии подписало Декларацию Организации Объединенных Наций. В ходе мирового турне, предпринятого по указанию президента, Уэнделл Уилки на разных остановках обличал империализм. В Китае он требовал от колониальных держав установить сроки обретения независимости. Снова и снова президент предлагал посредничество США между Великобританией и националистами Ганди.

Подобные усилия глубоко возмутили британцев. Инициатива Хопкинса вызвала «череду ругательств, продолжавшихся два часа ночи»; непрошеное вторжение Уиллки привело к знаменитому заявлению Черчилля о ликвидации Британской империи.[1416] В Индии противостояние ужесточилось, и когда националисты потребовали от Британии уйти, власти ответили на это тюремным заключением Ганди и других лидеров. Британцы подозревали Соединенные Штаты в том, что они вмешиваются в их имперские интересы; индийцы считали их соучастниками британского империализма. Критики в стране и за рубежом нападали на администрацию Рузвельта за то, что она ничего не предпринимает. Один из высокопоставленных чиновников Госдепартамента предупредил, что если Соединенные Штаты покажутся «более заинтересованными в создании звучных фраз, чем в реализации принципов, провозглашенных в этих фразах, мы можем ожидать урожая ненависти и презрения, подобного которому наш империалистически настроенный союзник никогда не знал».[1417]

В ответ на это Рузвельт в 1943 году направил в Индию в качестве своего личного представителя карьерного дипломата Уильяма Филлипса — это было его самое дальнее и последнее вмешательство в неразрешимую проблему. Англофил, свысока смотревший на «меньшие» народы, Филлипс представлял собой типичную группу профессиональных дипломатов высшего класса, которыми был укомплектован Государственный департамент. Рассматривая его как «лучший тип американского джентльмена», некоторые британские чиновники ожидали от него сочувствия к их позиции. Однако, оказавшись в Индии, он много путешествовал и общался как с индийцами, так и с британцами. Он обнаружил, что британцы упрямо бескомпромиссны, а индийцы разделены по многим вопросам, но едины в своём требовании независимости. Видя воочию растущую силу индийского национализма, он заставил британцев пойти на уступки. Они отвергли его вмешательство и даже запретили ему встречаться с Ганди, который в то время проводил широко разрекламированную голодовку. В конце концов Филлипс в разочаровании покинул Индию, и его в целом неудачная миссия характеризует подход Рузвельта к этому сложному вопросу. Президент отказался бросить прямой вызов Черчиллю и тем самым поставить под угрозу альянс. С другой стороны, он использовал Филлипса для поддержания колониального вопроса и давления на британцев. Присутствие Филлипса в Индии и его растущая поддержка дела помогли вернуть доверие индийцев и позволили Соединенным Штатам сохранить номинальную приверженность идеалу самоопределения.[1418]

Разочаровавшись в Индии, Рузвельт после 1943 года перенес свою атаку на колониализм на французский Индокитай, который, по его мнению, был более удобной и уязвимой мишенью. Его неустанные словесные нападки на французский колониализм и поддержка политики опеки над Индокитаем свидетельствовали о новой для того времени презумпции того, что Соединенные Штаты должны и могут диктовать решения глобальных проблем. Она многое раскрывает о взглядах Рузвельта и Америки в целом на колониализм, национализм и послевоенный мир.

В 1943 году Рузвельт часто выражал желание не позволить французам вернуть свои индокитайские колонии, находившиеся в то время под протекторатом Японии. Его позиция и непреклонность, с которой он её выражал, отражали его общую неприязнь к французам, усилившуюся после их краха в 1940 году, и его особое презрение к властному лидеру Свободной Франции Шарлю де Голлю. В отличие от британцев, голландцев и особенно американцев, утверждал Рузвельт, Франция жестоко эксплуатировала индокитайцев и не сделала ничего, чтобы подготовить их к самоуправлению. Она «доила» Индокитай в течение ста лет, сказал он британскому послу. «Народ… имеет право на что-то лучшее, чем это».[1419] Решимость Рузвельта предотвратить возвращение Франции не вылилась в поддержку независимости Вьетнама. По его мнению, отчасти потому, что французы не были ответственными колонизаторами, вьетнамцы не были готовы к самостоятельному управлению. Он мало что знал о националистическом движении, которое в то время зарождалось во Вьетнаме. Как и большинство американцев, он патерналистски смотрел на вьетнамцев как на детей, нуждающихся в руководстве, прежде чем им будет предоставлена свобода. Поэтому он предложил идею опеки, в рамках которой передовая нация помогала бы отсталым народам развиваться в направлении полной независимости. Его моделью, что неудивительно, было правление США на Филиппинах, с помощью которого, по его мнению, благожелательная западная нация в течение полувека готовила колониальный народ к независимости. Среди народов мира есть «много малолетних детей, которые нуждаются в опекунах», — заметил он в 1941 году, — «так же как и много взрослых наций или народов, которых нужно вернуть к духу хорошего поведения».[1420]

Схема опеки Рузвельта вызвала активную оппозицию как за рубежом, так и внутри страны. Французские граждане всех политических убеждений были глубоко и эмоционально заинтересованы в восстановлении империи в Индокитае как средства возвращения утраченной славы. Чтобы заручиться поддержкой старого союзника и защитить свои собственные колонии в Юго-Восточной Азии, британцы поддержали французов. Черчилль уперся в Рузвельта в вопросе деколонизации в целом и опеки над Индокитаем в частности. За спиной Рузвельта британцы также способствовали возвращению французов в Индокитай, разрешив им участвовать в управляемом Великобританией Командовании Юго-Восточной Азии. Некоторые консервативные чиновники Госдепартамента предпочитали возвращение Франции в Индокитай при условии, что французы возьмут на себя обязательство в конечном итоге получить независимость. Высшие военные чины добивались суверенитета США над тихоокеанскими островами, принадлежащими Японии, в качестве мандата, позволяющего «полный контроль» над базами, считавшимися жизненно важными для послевоенной безопасности Америки. Применение принципа опеки к освобожденным территориям в целом рассматривалось ими как угроза интересам безопасности США.[1421]

Рузвельт уступил перед лицом оппозиции, но не отступил от своей приверженности идее опеки над Индокитаем и, вероятно, другими колониальными территориями. Признавая необходимость американских баз в Тихом океане, он, тем не менее, решительно настаивал на том, что суверенитет должен принадлежать самим островам. В конце концов, нехотя уступив Парижу и Лондону в вопросе об Индокитае, он признал, что Франция может быть попечителем, но настоял на твёрдом и явном обязательстве Франции быть независимой и подотчетной международному органу, предположительно новой международной организации. Разрешив Франции вернуться, компромисс, безусловно, ослабил план опеки. С другой стороны, как заключает Кимбалл, Рузвельт мог устроить ловушку, чтобы заставить Францию вовремя ликвидировать свою империю в Индокитае и в других странах. Рузвельт, конечно, недооценил решимость французов вернуться и решимость вьетнамцев сопротивляться. Но его инстинкты были верны, и результатом того, что он не следовал им более настойчиво, а его преемники резко отклонились от них, стали тридцать лет войны в Индокитае.[1422]

Немногие проблемы военного времени вызывали у Соединенных Штатов больше недоумения, чем то, что историк Герберт Фейс назвал «китайским клубком», где империализм также был ключевым вопросом.[1423] Казалось, что поражение Японии положит конец западному империализму в Китае, но было неясно, что за этим последует. Соединенные Штаты и Китай резко расходились во мнениях о том, как и для каких целей следует вести войну.

Обе страны вступали в союз с большими надеждами. Чан Кай-ши разделял острый национализм своего поколения и не исключал Соединенные Штаты из числа империалистических государств, ответственных за беды Китая. Но для Чанга Перл-Харбор был просто находкой. Теперь Соединенные Штаты должны были взять на себя бремя освобождения Китая. Они предоставят военную и экономическую помощь, чтобы помочь устранить таких соперников, как коммунисты Мао Цзэдуна, и укрепить контроль националистов над свободным Китаем. К декабрю 1941 года у Чанга была хорошо смазанная машина влияния в Соединенных Штатах, включая платного лоббиста и бывшего инсайдера «Нового курса» Томми «Пробку» Коркорана, China Defense Supplies, агента по закупкам, укомплектованного хорошо связанными американцами, и влиятельные издания Time-Life Генри Люса. В условиях воинственности США оперативники Чанга стремились сделать Китай полноправным партнером в войне.

Американцы также возлагали большие надежды. Приученные сорокалетней политикой «открытых дверей» видеть себя в роли покровителя Китая, а недавно Люсом рассматривать Чанга как героического и стойкого защитника свободы от японской тирании, они смотрели на Китай как на важного союзника. Рузвельт чувствовал силу китайского национализма и стремился сдержать его через личность Чан Кайши. Он говорил о Китае как о четвертой великой державе, бастионе региональной стабильности в Восточной Азии после поражения Японии и буфере против возможной советской экспансии. Как и другие американцы, он надеялся, что благодарный Китай поддержит политику США — «голосование педиков», — усмехался Черчилль.[1424] Вскоре после Перл-Харбора администрация укрепила свои связи с Китаем, предоставив заем в размере 500 миллионов долларов и направив в Чунцин генерала Джозефа Стилуэлла в качестве военного советника.

Ожидания обеих сторон были быстро разрушены. Те американцы, которые столкнулись с Китаем Чанга, вскоре обнаружили, что популярные образы мало похожи на реальность. Националистическое правительство было слабым, внутренне разделенным, погрязшим в коррупции и не имеющим поддержки населения. Героический лидер, изображенный Люсом, настоящий азиатский Джордж Вашингтон, стремился в основном к сохранению собственной власти. Армия, состоявшая в основном из призывников, представляла собой слабо организованный сброд, отнюдь не готовый к операциям против японцев. В любом случае Чан отказался рисковать ею в бою, рассчитывая на то, что американцы освободят Китай, пока он будет усмирять своих внутренних соперников.[1425] Китай был ещё больше разочарован Соединенными Штатами. Несмотря на риторику президента, Китай не был принят в ближний круг союзников. Он оставался союзником второго сорта, чья роль заключалась в том, чтобы держать японские войска занятыми до тех пор, пока не будет выиграна европейская война. Войны в Европе и на Тихом океане по-прежнему имели высший приоритет, и Китаю выделялось крайне мало средств. Даже когда поставки были доступны, требовались нечеловеческие усилия, чтобы доставить их в Чангкинг. Когда в 1942 году японцы закрыли Бирманскую дорогу, грузы пришлось доставлять на западное побережье Индии, переправлять по железной дороге через весь Индийский субконтинент, а затем перебрасывать самолетом через опасные горбы Гималаев в Чангкинг. Все больше разочаровываясь в скудной американской помощи, Чанг лишь слегка завуалированно угрожал выйти из войны. Мы находимся «на плоту с одним бутербродом между нами, а спасательный корабль направляется прочь от места событий», — жаловался не менее расстроенный Стилуэлл. «Они слишком заняты в других местах, чтобы заниматься такими мелкими мальками, как мы».[1426] Стилуэлл и Чанг мало в чём сходились, и их отношения быстро испортились. Язвительный генерал, получивший прозвище «Уксусный Джо», служил в Китае в 1920-х годах, знал язык и очень любил народ. Он хотел создать эффективную армию для борьбы с японцами, но его усилия по реформированию армии угрожали ключевой силовой базе Чанга, и генералиссимус, естественно, воспротивился. Стилуэлл презирал Чанга и заполнил страницы своего дневника ядовитыми выпадами против человека, которого он в более великодушные моменты называл «Орехом», а в другие — «хваткой, фанатиком, неблагодарной маленькой гремучей змеей».[1427] Он стремился к полному контролю над американской помощью, чтобы подчинить Чанга своей воле.

Чтобы обойти Стилуэлла и бросить вызов низкому месту Китая в списке союзников, в 1942 году Чан отправил свою жену — супруги были названы «Мужчиной и женой года» по версии журнала Time в 1937 году — в Соединенные Штаты с личной лоббистской миссией. Дочь богатого шанхайского отца, получившего американское образование, миниатюрная красавица Мэйлинг Сунг, по словам Барбары Такман, «сочетала в себе окончание колледжа Уэлсли и инстинкт власти вдовствующей императрицы».[1428] Её хрупкая фигура лишь слегка скрывала железную волю и жестокую натуру. Она задержалась в Соединенных Штатах на шесть месяцев. В частном порядке она выступала против Стилуэлла. В речах перед огромными и обожающими толпами в крупных городах США и особенно в замечательном выступлении перед объединенной сессией Конгресса в феврале 1943 года — первая китаянка и вторая женщина, выступавшая перед этим органом, — она открыто бросила вызов стратегии «Европа превыше всего» и низкому приоритету помощи Китаю. Ей аплодировали стоя в течение четырех минут. Мадам Чанг «очаровала и пленила Вашингтон так, как мало кто из официальных гостей когда-либо делал», — восторгалась газета New York Herald-Tribune.[1429]

Не желая менять стратегические приоритеты страны, все больше разочаровываясь в Чанге и уставая от лоббирования «миссимо», Рузвельт умиротворял своего недовольного союзника с помощью ухищрений.[1430] В рамках более широкого наступления на империализм и для того, чтобы успокоить Чанга, Соединенные Штаты в 1943 году отказались от экстерриториальности, одной из самых неприятных черт неравноправных договоров, навязанных Китаю в середине девятнадцатого века. Также были отменены ограничения на иммиграцию, которые были особым раздражителем в китайско-американских отношениях с 1880-х годов. Рузвельт пообещал Чангу, что территории, отобранные у Китая Японией после войны 1895 года, будут возвращены. Он выдвинул Китай в качестве одного из «четырех полицейских», которые возьмут на себя ответственность за стабильность в регионе после войны. Он не включил Чанга во встречи на высшем уровне «Большой тройки», но в конце 1943 года он встретился с генералиссимусом в частном порядке в Каире по пути в Тегеран. Несмотря на резкие возражения Стилуэлла, он одобрил предложение генерала Клэра Ченно, ещё одного американского советника в Чунгкинге, начать масштабную кампанию бомбардировок японских позиций в Китае.

В 1944 году и без того потрепанный союз практически распался. Воздушные атаки Шенно привели к катастрофическим последствиям, спровоцировав массированное японское контрнаступление, которое привело к огромным китайским потерям и укрепило позиции Японии в прибрежном Китае. Чем больше американцы видели националистическое правительство, тем больше они жаловались на коррупцию, жадность и продажность, включая растрату значительных средств семьей Чанга. Коммунисты, базирующиеся в провинции Енань, напротив, создавали образ эффективности и порядка. Их обходительный представитель, Чжоу Эньлай, говорил американцам то, что они хотели услышать, обещая дать бой японцам. Коммунисты также устроили в Енане грандиозное празднование 4 июля, и Мао заверил американских гостей, что самый консервативный американский бизнесмен не найдёт в его программе ничего предосудительного. Расстроенная администрация Рузвельта потребовала, чтобы Чан передал Стилуэллу все командование армией и начал операции против японцев. Что ещё более зловеще, Соединенные Штаты настояли на отправке наблюдателей в Енань. Эти шаги потрясли до основания китайско-американский союз и, более того, весь подход Чанга к войне.[1431] Генералиссимус отбился от непосредственной угрозы со стороны США. Он нехотя согласился на отправку американцев в Енань. После серии невероятно сложных ходов и контрходов в запутанной дипломатической шахматной партии он уладил требования США ввести свои войска в бой. Он ухитрился назначить непостоянного Херли личным представителем США в своём правительстве, а затем использовал нового назначенца, чтобы избавиться от презираемого им Стилуэлла.[1432] Краткосрочные успехи Чанга обернулись против него самого, способствуя серьёзным изменениям в политике США, которые катастрофически отразились бы на его долгосрочных интересах. Продемонстрированное им нежелание воевать в сочетании с успехом кампании генерала Макартура по захвату островов в Тихом океане привело к принятию на высшем уровне решения избегать крупных военных операций на материковой части Восточной Азии. Китай продолжал оставаться периферийным игроком; его статус союзника второго класса был подтвержден. Послевоенное видение США также изменилось. Наблюдателей из Йенана, которые называли себя «Миссией Дикси», поскольку находились на территории «повстанцев», приветствовали оркестр и хор, исполнявшие китайскую классику, и в свою очередь спешно импровизированная хоровая группа исполнила американскую «классику», такую как «Мой старый дом в Кентукки». Они были впечатлены профессионализмом, эффективностью и очевидной готовностью коммунистов к борьбе и считали своих хозяев «отступниками» от чистой марксистской идеологии. Некоторые американцы пришли к выводу, что силы Мао победят в гражданской войне, и выступили за их поддержку со стороны США. Другие опасались, что победа коммунистов может привести к установлению советского контроля над Китаем и изгнанию США из него.[1433] Большинство признавало, что чаньский Китай не может выступать в роли регионального полицейского. Чтобы предотвратить надвигающуюся гражданскую войну, администрация Рузвельта поставила перед собой задачу объединить националистов и коммунистов в коалицию, которая создала бы некое подобие порядка и сохранила бы влияние США в жизненно важном регионе после поражения Японии и гибели западного империализма.

При самых благоприятных обстоятельствах такой подвиг было бы трудно совершить самому опытному дипломату, но в руках неумелого и мнительного Херли в нестабильном климате военного Китая он был обречен с самого начала. Будучи столь же невежественным в Китае, как и на Ближнем Востоке, Херли взял на себя привычную роль шута. Он называл Чанга и его жену «мистер и миссис Чек», Мао — «Мус Дунг», а Чжоу — «Джо Н. Ли». Однажды, приземлившись в штаб-квартире коммунистов, он, к шоку всех присутствующих, издал боевой клич чероки. Его хозяева в Енане вскоре стали называть его «клоуном».[1434] Его выходки скрывали жесткие грани его дипломатии. Будучи ярым антикоммунистом и бессовестным приверженцем Чанга, он стремился создать коалицию с коммунистами в качестве младших партнеров. Когда американские дипломаты на месте событий сомневались в разумности его подхода, он клеймил их нелояльными и требовал отозвать. Эта первая неуклюжая попытка предотвратить гражданскую войну в Китае потерпела неудачу к концу 1944 года, и Рузвельт начал искать альтернативные варианты. Это положило начало гражданской войне в Китае и послевоенному «красному страху» в Соединенных Штатах. Китайский клубок, в свою очередь, предвещал множество сложных политических проблем, с которыми столкнутся Соединенные Штаты, когда внимание сместится с победы в войне на обеспечение мира.

IV

Через год после Тегеранской конференции союзники решили судьбу стран оси. К началу 1944 года Красная армия освободила всю советскую территорию, а летом развернула масштабное наступление по всей Восточной и Центральной Европе, приуроченное к вторжению западных союзников во Францию. После успешной высадки в день «Д» в Нормандии 6 июня США и Великобритания начали освобождение Франции и наступление на Германию. Поражение Гитлера было гарантировано, вопрос заключался лишь в том, сколько времени это займет и какие затраты потребуются. Союзные войска также добились значительного прогресса в борьбе с Японией. Переломив ход сражений на Мидуэе летом 1942 года и на Гуадалканале в конце года, американские войска начали тяжелое и кровопролитное продвижение через острова южной и центральной частей Тихого океана к Японии. После воздушного и морского сражения в Филиппинском море и кульминационной битвы в заливе Лейте в октябре 1944 года, крупнейшего и последнего военно-морского сражения войны, Соединенные Штаты были готовы освободить Филиппины. Тем временем новые бомбардировщики B–29 Superfortress с огромным радиусом действия и огромной полезной нагрузкой развернули разрушительную воздушную кампанию против японских островов.

Двойной поход через Тихий океан, январь 1944 г. — апрель 1945 г.

Когда поражение стран оси стало практически несомненным, на первый план неизбежно вышли отложенные послевоенные вопросы. В экономической сфере американцы начали планировать заранее и использовали своё экономическое влияние, чтобы навязать свою волю. Преследуемые горькими воспоминаниями о Великой депрессии и опасаясь её повторения в послевоенный период, они взялись за исправление проблем, которые, как они горячо верили, стали причиной той катастрофы и последовавшей за ней войны. Как бы они ни спорили между собой, большинство американских чиновников — даже Халл и Уэллс — сходились во мнении, что устранение торговых барьеров является ключом к послевоенному миру и процветанию. Огромная производительность Америки в военное время подчеркивала потребность в иностранных рынках после окончания военных действий. «Торговля — это жизненная сила свободного общества», — провозгласил Рузвельт в 1944 году, и «артерии», по которым текла эта «кровь», не должны быть «снова закупорены… искусственными барьерами, созданными в результате бессмысленного экономического соперничества».[1435] Не раскрывая, какого рода «плата» может ожидаться, администрация включила в генеральные соглашения о ленд-лизе, заключенные со всеми получателями, положения об устранении торговых барьеров. Главной мишенью была британская система имперских преференций, и переговоры с Лондоном были особенно трудными и в конечном итоге безрезультатными. Летом 1944 года в Бреттон-Вудсе, штат Нью-Гэмпшир, сорок четыре страны договорились о создании разработанного американцами Международного банка реконструкции и развития (так называемого Всемирного банка) с объемом финансирования 7,6 миллиарда долларов, чтобы помочь обеспечить капитал для восстановления разрушенного войной мира. Чтобы избежать валютных манипуляций, которые нарушали торговлю и провоцировали неприятные политические споры в начале 1930-х годов, они также создали Международный валютный фонд для стабилизации валют в качестве основы для послевоенного расширения торговли. Соединенные Штаты внесли большую часть средств в эти важные послевоенные институты и тем самым контролировали их деятельность.[1436]

В то время как Рузвельт держал свои карты при себе по политическим вопросам, нация участвовала в полном и зачастую эмоциональном обсуждении своей послевоенной роли. Вильсонианцы использовали ужасы второй мировой войны, чтобы заявить о подтверждении идей своего героя, и добивались безоговорочной поддержки США реинкарнированной и возрожденной Лиги Наций. В 1944 году Голливуд снял хитовый фильм под названием «Вильсон», в котором его герой и его мечты были представлены как трагические жертвы личных и партийных разборок. В ответ на призыв Люса к «американскому веку» 1941 года вице-президент Уоллес провозгласил «век простого человека» и выступил за «народную революцию» — глобальный «Новый курс», чтобы обеспечить всем народам «привилегию пить кварту молока каждый день». Самнер Уэллс и гуру контрактного бриджа Эли Калбертсон выступали за создание международной полиции; другие предлагали создать всемирную федерацию. В захватывающем отчете Венделла Уилки о его глобальном турне «Один мир» подчеркивалось, что сокращение расстояний сблизило народы и сделало мир неделимым. Эта книга имела самые высокие продажи среди всех книг, изданных в Соединенных Штатах до этого времени. Встревоженный безудержным идеализмом Уоллеса и Уилки, политический географ Йельского университета Николас Спайкмен призвал к реальному политическому подходу к послевоенному миру. Журналист и бывший вильсонианец Уолтер Липпманн в книге 1943 года «Внешняя политика США: Щит республики», написанная в 1943 году, повторяла призыв Спайкмена к внешней политике, основанной на балансе сил. Книга мгновенно стала бестселлером, её выдержки были опубликованы в журнале «Ридерз Дайджест» и, что особенно примечательно, появились в карикатурном варианте в «Дамском домашнем журнале». Опросы, проведенные в 1942–43 годах, показали, что участие США в международной организации пользуется широкой поддержкой населения. Конгресс опередил Белый дом в конце 1943 года, приняв отдельные резолюции на этот счет.[1437]

Вновь наделенный полномочиями военный истеблишмент подошел к послевоенному планированию с особой остротой. По их мнению, катастрофа в Перл-Харборе произошла потому, что гражданское руководство, отвергнув их советы, проводило провокационную политику в отношении Японии, не подкрепленную силой. Они настаивали, что новая война неизбежна, и технологический прогресс не оставит времени на подготовку в последнюю минуту. Нация должна быть способна сдержать агрессию или одолеть её в самом начале. Обсуждалась даже возможность упреждающей войны. Военные лидеры с глубоким скептицизмом относились к международным организациям. В «мире, в котором люди играют на выживание, — утверждал адмирал Кинг, — мы должны позаботиться о себе сами».[1438] Они настаивали на участии в послевоенном планировании и требовали, чтобы страна сохранила достаточную военную мощь для противостояния любым угрозам. Воздушная мощь была особенно важна, и Соединенные Штаты должны были иметь базы, чтобы сделать её работоспособной. Они начали хотя бы смутно видеть основные геополитические последствия войны — упадок Великобритании и подъем Советского Союза. Они ещё не рассматривали СССР как потенциального врага. Более того, их планы на большую часть 1944 года предусматривали сохранение Великого союза. Британия и Россия будут осуществлять полицейские функции в послевоенной Европе. Соединенные Штаты будут отвечать за Западное полушарие и Тихий океан и должны обладать военно-морской и военно-воздушной мощью и зарубежными базами для выполнения этой роли.[1439]

Пока США занимались планированием, послевоенный мир начал обретать форму. Проходя через оккупированные врагом регионы, армии союзников формировали политическое урегулирование на освобожденных ими территориях. Например, в Италии, не посоветовавшись с Советами и к ужасу американских либералов, США и Великобритания заключили сделку с фашистским маршалом Бадольо о создании временного правительства. Когда в 1944 году Красная армия прошла через Восточную и Центральную Европу, Сталин диктовал свои условия в Румынии, Болгарии и Венгрии. Он не стал изначально навязывать коммунистические правительства, но позаботился о том, чтобы те, кто пришёл к власти, выполняли его пожелания.

Политическая судьба Польши стала главной причиной распада Большого альянса и начала холодной войны. Нацистское вторжение в Польшу в 1939 году втянуло в войну Францию и Британию, и для Черчилля, а в некоторой степени и для Рузвельта, Польша приобрела особое моральное и символическое значение. Рузвельт также неоднократно напоминал Сталину о большом блоке американских избирателей польского происхождения в США, численность которого он значительно преувеличивал, вероятно, чтобы вырвать косметические уступки, чтобы неизбежный исход в Польше выглядел лучше. С другой стороны, для русских Польша исторически была путем для вторжения Германии, и Сталин настаивал на том, чтобы любое послевоенное правительство было «дружественным». Яростно антисоветское польское правительство в изгнании в Лондоне неустанно лоббировало поддержку Великобритании и Америки. Сталин сформировал клику польских коммунистов, которые сопровождали Красную армию в её продвижении на запад. Он бессердечно воспользовался Варшавским восстанием в августе 1944 года, чтобы укрепить свои позиции. Когда советские войска приближались к столице, польское подполье, стремясь самостоятельно освободить город, восстало против нацистских оккупационных войск. Заявив, что его измотанные армии продвинулись дальше линий снабжения, Сталин удерживал их на окраинах Варшавы, пока нацисты жестоко расправлялись с повстанцами. К шоку своих союзников, советский диктатор отказал англо-американцам в просьбе доставить по воздуху грузы тем, кого он считал «преступниками» и «авантюристами».[1440]

К концу 1944 года «смелый новый мир», на который надеялись американцы, оказался под угрозой. К ужасу тех немногих американских чиновников, которые были в курсе событий, на октябрьской встрече в Москве под кодовым названием «Толстой» Сталин и Черчилль встретились перед теплым камином в Кремле и после обмена польскими шутками набросали на бумаге разделение интересов в Восточной и Центральной Европе: Советский Союз главенствует в Болгарии и Румынии, Британия — в Греции, влияние в Югославии и Венгрии должно быть разделено. «Давайте сожжем бумагу», — сказал Черчилль о том, что позже назвал «непослушным документом», чтобы «не показалось, что мы распорядились этими вопросами, столь судьбоносными для миллионов людей, таким легкомысленным образом». «Нет, оставьте его себе», — ответил Сталин.[1441] В начале декабря 1944 года британские солдаты силой подавили левое восстание в Греции в качестве первого шага к восстановлению монархии. Несмотря на жалобные призывы Рузвельта повременить, 31 декабря Сталин признал правительство, возглавляемое коммунистами, которое он установил в Польше.

Эти события вызвали большую тревогу в Соединенных Штатах. И либералы, и консерваторы осуждали действия Великобритании в Греции, предупреждая, что эта война идет в том же направлении, что и предыдущая. Американцы польского происхождения и католическая церковь выразили серьёзную озабоченность по поводу Польши. Американские чиновники, осведомленные о «сделке» Черчилля и Сталина, предупреждали, что создание сфер влияния подорвет основные военные цели США. Дипломаты, в том числе посол в Москве У. Аверелл Гарриман и его помощник Джордж Ф. Кеннан, были ошеломлены тем, как Сталин справился с Варшавским восстанием, и стали рассматривать Советский Союз как главную угрозу миру, призывая президента противостоять Сталину и даже угрожая прекратить военную помощь, если он не подчинится желаниям США. Некоторые военные планировщики, такие как министр военно-морского флота Джеймс Форрестал, указывали на СССР как на нового врага, на котором должна быть сосредоточена послевоенная внешняя политика и политика национальной безопасности США.[1442] Союзники также занимали противоречивые позиции в отношении Германии. Размышляя в традиционных терминах баланса сил, Черчилль рассматривал восстановление де-нацистской Германии как необходимый противовес растущей советской мощи в Европе. Сталин настаивал на карательном мире, включавшем расчленение и крупные репарации, чтобы компенсировать разрушения, нанесенные советской территории во время войны. Рузвельт утверждал, что он столь же «кровожаден». Стереотипно воспринимая немцев как воинственных, он настаивал на том, что их необходимо де-нацифицировать и де-пруссифицировать. Однажды, выражаясь метафорически, он заметил, что необходимо «кастрировать» их, чтобы они не воспроизводили себе подобных.[1443] Осенью 1944 года он одобрил драконовский план Моргентау, разработанный его министром финансов, который призывал отдать часть немецкой территории соседям, а остальную свести к двум разделенным сельскохозяйственным государствам. Многие высокопоставленные советники Рузвельта выражали ужас перед планом, который потребовал бы долгосрочной оккупации США и имел бы огромные экономические последствия для послевоенной Европы. Утечка информации в прессу во время кампании по переизбранию Рузвельта вызвала фурор.

Несмотря на то, что Рузвельт все больше беспокоился о направлении развития альянса, он придерживался подхода, которого придерживался в начале войны. Он отказался от плана Моргентау. Он продолжал настаивать на том, чтобы обсуждение послевоенных вопросов было отложено до следующей встречи «Большой тройки». Он не хотел, чтобы конфликт вокруг Восточной Европы и Греции поставил под угрозу послевоенное сотрудничество великих держав. Проинформированный о сделке Черчилля и Сталина о сферах влияния, он дал понять своим союзникам, что в мире нет вопроса, в котором Соединенные Штаты не были бы заинтересованы. Он с болью осознавал, что западные союзники нуждаются в советской помощи, чтобы закончить войну против Германии и победить Японию с минимальными затратами. Он также понимал, что присутствие Красной армии дает Советам доминирующее положение в Восточной Европе и он мало что может с этим поделать.[1444] Он продолжал бороться с дилеммой, как завоевать доверие Сталина, не показав американцам, что он отказался от самоопределения. В отношении Восточной Европы, отмечает Кимбалл, он «уклонялся, избегал и игнорировал конкретику», надеясь «изолировать более важную цель — долгосрочное сотрудничество».[1445] Он продолжал надеяться, что, убедив Сталина в том, что Соединенные Штаты не представляют угрозы, он сможет заставить его сохранить открытую сферу влияния, которая защитит жизненно важные советские интересы, но при этом обеспечит свободный поток информации и торговли и хотя бы подобие базовой свободы для вовлеченных народов. Он подстраховался, отказавшись делиться с советским лидером информацией о работе над атомной бомбой и сдерживая обязательства по оказанию послевоенной экономической помощи.[1446]

В последний раз Рузвельт обсуждал эти вопросы с Черчиллем и Сталиным в Ялте в Крыму в начале февраля 1945 года. Само название «Ялта» послужило метафорой для обозначения приливов и отливов напряженности в отношениях с Советским Союзом. Для некоторых американских участников конференция казалась, по словам Хопкинса, «первой великой победой мира», встречей, на которой союзники с различными интересами достигли разумных соглашений, чтобы закончить войну и создать основу для прочного мира.[1447] Менее десяти лет спустя, в напряженной атмосфере начала холодной войны, Ялта стала синонимом предательства: яростные критики Рузвельта утверждали, что умирающий президент, одураченный прокоммунистическими советниками, уступил советскому контролю над Польшей и Восточной Европой и продал Чан Кайши. Это было «великое предательство», «умиротворение, превосходящее Мюнхен». Из-за того, что «больной человек поехал в Ялту» и «отдал большую часть мира», — негодовал сенатор Уильям Лангер, — «нашей любимой стране грозит разорение и уничтожение».[1448]

Ялтинскую конференцию невозможно понять без осознания исторического контекста, в котором она проходила. К тому времени, когда «большая тройка» встретилась в бывшей царской резиденции в черноморском курортном городе, Красная армия «освободила» большую часть Восточной и Центральной Европы и была готова двинуться на Берлин. Между тем, последнее контрнаступление Германии в декабре 1944 года, приведшее к битве за Дугу, замедлило продвижение США. Конец европейской войны был близок, но впереди предстояли тяжелые бои. Не будучи уверенными в том, что атомная бомба будет доступна вовремя и что она действительно сработает, американские военные лидеры согласились с Рузвельтом, что вступление СССР в войну против Японии было необходимо для обеспечения победы приемлемой ценой. Хотя союзники существенно расходились во мнениях по важнейшим послевоенным вопросам, Рузвельт все ещё надеялся на сотрудничество великих держав. Поездка для и без того больного человека была изнурительной. Классические фотографии изможденного президента, облаченного в свободный чёрный плащ, наглядно демонстрируют болезнь, от которой он вскоре умрет. Но нет никаких доказательств того, что его умственные способности были хоть как-то нарушены. На конференции было много драматических моментов. Было много церемоний, включая роскошные банкеты с бесконечными тостами. Находясь на пороге победы в Европе, «большая тройка» приветствовала друг друга щедрыми словами похвалы. Временами напряженность была ощутимой. Когда Черчилль настаивал на том, что Польша для Британии — вопрос чести, Сталин отвечал, что для СССР это вопрос безопасности. Когда Рузвельт предложил, что выборы в Польше должны быть такими же «чистыми», как жена Цезаря, советский диктатор ответил, что «на самом деле у неё были свои грехи».[1449]

За пять дней напряженных переговоров «большая тройка» выработала широкие соглашения об окончании войны и установлении мира. Условия отражали решения, принятые или не принятые в Тегеране, и, что более важно, позиции соответствующих армий. К большому удовлетворению Рузвельта и большинства американцев, Сталин согласился принять участие в организации Объединенных Наций, по сути, в том виде, в каком её создали Соединенные Штаты. В обмен на восстановление позиций России в Восточной Азии, существовавших до 1905 года, он согласился вступить в войну против Японии через три месяца после Дня Победы — обещание, которое казалось Рузвельту и его военным советникам в то время особенно важным. Он также выразил «готовность» заключить союз с Китаем — обязательство, которое, как надеялся Рузвельт, подтвердит его поддержку Чан Кайши и поможет предотвратить гражданскую войну в этой стране. По ключевым вопросам, связанным с расчленением Германии и репарациями, союзники продолжали расходиться во мнениях и откладывали принятие существенных решений. По ещё более спорным вопросам, касающимся Восточной Европы и Польши, они использовали дипломатическую фразеологию, чтобы затушевать многочисленные неурегулированные конфликты.[1450] Расплывчатая и невыполнимая Декларация об освобожденной Европе призывала к проведению выборов на освобожденных от немцев территориях. Рузвельт надеялся хотя бы на символические уступки по Польше, но Сталин остался непреклонен. Союзники согласились на столь же туманное заявление о том, что существующее польское правительство — созданное Сталиным — должно быть реорганизовано на «более широкой демократической основе». Когда адмирал Лихи запротестовал, что соглашение настолько эластично, что его можно протянуть от Крыма до Вашингтона, не разрывая, президент ответил с отставкой: «Я знаю, Билл. Но это лучшее, что я мог сделать для Польши в данный момент».[1451]

В течение нескольких недель после Ялты отношения между союзниками испортились. Усилия по выполнению соглашения по Польше застопорились на фоне обвинений и встречных обвинений, а также сообщений изнутри страны о запугиваниях и массовых арестах. «Польша потеряла свою границу», — предупредил Черчилль Рузвельта, имея в виду ранее уступленную СССР территорию. «Неужели теперь она потеряет свою свободу?»[1452] Тайная попытка оперативника ОСС Аллена Даллеса в Берне организовать капитуляцию немецких войск в Италии вызвала самые мрачные советские подозрения и спровоцировала самый яростный обмен мнениями между Рузвельтом и Сталиным. Советский диктатор обвинил Соединенные Штаты, если не непосредственно Рузвельта, в предательстве; президент выразил «горькое негодование» по поводу «гнусных искажений» сталинских информаторов.[1453]

12 апреля 1945 года в Уорм-Спрингс, штат Джорджия, Рузвельт умер. Это было важнейшее событие в особенно критический момент для Великого союза, но его точное значение трудно оценить. Аргумент о том, что Рузвельт перешел к жесткой линии в отношениях с Советским Союзом, неубедителен.[1454] В последние недели своей жизни он решительно сопротивлялся призывам Черчилля к такой политике. В частном порядке он размышлял о том, что премьер-министр не хотел бы ничего лучшего, чем советско-американский конфликт. Его последние комментарии Черчиллю по этому вопросу были на самом деле спокойными и характерно оптимистичными. С другой стороны, как утверждается, сомнительно, что ялтинские соглашения заложили прочный фундамент для стабильных американо-советских послевоенных отношений.[1455] Надеялся ли Рузвельт, что его личное влияние сможет преодолеть растущую пропасть подозрительности, разделявшую две нации? Или же он, как и в 1940–41 годах, просто пробирался вперёд, предоставляя событиям самим определять его курс («когда я не знаю, как двигаться, я остаюсь на месте», — объяснял он)?[1456] Мы никогда не сможем узнать наверняка. В конце концов, президент был тем, кого Генри Уоллес назвал «водным человеком», который «смотрит в одну сторону и гребет в другую с величайшим мастерством».[1457] Как и Авраам Линкольн, он умер до завершения своей работы, окутав своё наследие неопределенностью и оставив навязчивый и безответный вопрос о том, могла ли история сложиться иначе, если бы он жил.

Как и Вильсон, Рузвельт отбросил длинную тень на внешнюю политику США двадцатого века. Он раньше, чем большинство других американцев, осознал, как технология уменьшила мир и как взаимосвязаны глобальные проблемы. В суматошные месяцы перед Перл-Харбором он начал формулировать новую политику национальной безопасности США и с этой целью создавать атрибуты «имперского президентства». Его использование президентской власти, включая вольности с правдой, ущемление гражданских свобод и преследование инакомыслящих, часто оправдывается масштабами угрозы, с которой он столкнулся. В руках его преемников это было бы извращено, чтобы покрыть множество грехов. В рамках Великого союза он, как никто другой, определял стратегии союзников, которые, в свою очередь, решающим образом повлияли на послевоенное урегулирование. При огромной поддержке Германии и Японии он перевел свою нацию от односторонних традиций к международному сотрудничеству. Он определил и озвучил военные цели США. Как и Вильсон, он верил, что «американизм» предлагает лучшее средство для достижения мира и процветания во всём мире. И хотя он руководил огромным ростом могущества США, он сохранял острое чувство его пределов. Он лучше, чем большинство других американцев, понимал, что дипломатические проблемы редко имеют четкие и однозначные решения. Его видение послевоенного сотрудничества союзников трагически, если не удивительно, оказалось иллюзией. Во многом благодаря этому Организация Объединенных Наций оказалась неэффективным инструментом поддержания мира. Однако столь красноречиво провозглашенные им идеалы основных человеческих свобод и международного сотрудничества остаются стандартами и по сей день. Как никакой другой американский лидер двадцатого века, он проецировал на весь мир убедительный образ. «Тот факт, что он смог стать таким же личным другом маленького рабочего на бразильских улицах, как и миллионы американцев, — это заслуга чего-то большего, чем политика», — сказал в день его смерти его советник Адольф Берле. «Великий секрет заключался в огромном источнике жизненно важной дружбы, которую он каким-то образом распространял далеко за пределы своей страны».[1458]

Одним из самых больших недостатков его руководства был отказ сообщать другим контуры своей политики и устремлений, даже если он сам их понимал. Его смерть, таким образом, оставила зияющий вакуум. Нигде это так не проявилось, как в его неспособности, даже когда он, должно быть, все больше осознавал собственную смертность, обучить вице-президента Гарри С. Трумэна. Сенатор из приграничного штата со средней репутацией, миссуриец Трумэн был выбран в 1944 году в качестве компромиссного кандидата вместо действующего президента Уоллеса, который был ненавистен консерваторам Демократической партии, и консерватора Джеймса Ф. Бирнса из Южной Каролины, неприемлемого для либералов. После инаугурации вице-президент не был включен в ближний круг Рузвельта. Он знал о дискуссиях в Ялте не больше, чем можно было прочитать в газетах. Его не проинформировали об атомной бомбе. Что ж, он мог бы воскликнуть, узнав о смерти Рузвельта: «Я чувствую себя так, словно меня поразила молния».[1459]

Трумэн не был лишён внешнеполитических взглядов. В 1930-е годы он послушно следовал тому, что казалось национальным консенсусом, голосуя за законы о нейтралитете, не питая особых иллюзий по поводу того, что они уберегут Соединенные Штаты от войны. Как и большинство демократов, он был убежденным вильсонианцем. По мере того как мир двигался к войне, он легко тяготел к интернационализму. Он регулярно голосовал за помощь Великобритании. Как только война началась, он предположил, что Соединенные Штаты благодаря силе своих идеалов смогут сформировать новый международный порядок. Хотя он признавал необходимость военного союза, он презирал коммунизм и считал Сталина «таким же ненадежным, как Гитлер и [гангстер] Аль Капоне».[1460] Он плохо понимал сложность вопросов, рассматривавшихся в Ялте, и двусмысленность заключенных там соглашений.

Столкнувшись с растущей напряженностью в альянсе и прислушавшись к мнению более жестких советников Рузвельта, Трумэн в манере, которая станет его визитной карточкой, сначала занял жесткую позицию. 23 апреля на личной встрече в Белом доме он нанес советскому министру иностранных дел Молотову (по иронии судьбы находившемуся в Вашингтоне с визитом вежливости по пути на конференцию ООН в Сан-Франциско) то, что он назвал «один-два, прямо в челюсть», жестко настаивая на том, чтобы СССР соблюдал ялтинские соглашения. Когда изумленный Молотов запротестовал, что с ним никогда раньше так не разговаривали — мол, не знаю, кто его босс, — Трумэн отрывисто бросил: «Выполняйте свои договоренности, и с вами не будут так разговаривать». За непродуманной жесткой речью президента скрывались глубокие внутренние сомнения. «Правильно ли я поступил?» — спросил он вскоре у друга.[1461] Две недели спустя, совершив крайне невежливый поступок, который не мог не подогреть и без того разбушевавшиеся советские подозрения, администрация Трумэна в День Победы в Великой Отечественной войне резко прекратила ленд-лиз для СССР, даже развернув корабли в море. Возможно, этот шаг был необходим для соблюдения ограничений Конгресса, на чём настаивала администрация, но в глазах некоторых её сторонников он также был призван послать сигнал союзнику, превращающемуся в противника. Это было сделано без каких-либо консультаций и в неоправданно грубой и оскорбительной манере.[1462]

Эти первые шаги не ознаменовали отказ Трумэна от усилий Рузвельта по сотрудничеству с Советским Союзом.[1463] На самом деле, в первые месяцы своего президентства новый президент колебался между конфронтацией и примирением, между рузвельтовским оптимизмом, что он сможет справиться со Сталиным, и убежденностью в том, что новая могущественная страна, на стороне которой добродетель, может добиться своего с помощью жесткого разговора. В середине мая администрация изменила курс в отношении судов снабжения, направлявшихся в СССР, и попыталась выработать договоренности о помощи во время войны с Японией. Трумэн направил в Москву безнадежно больного Хопкинса, который, как известно, был близок к Сталину, как никто из американцев. Находясь там, Хопкинс тщательно разъяснил суть проблемы с ленд-лизом. Он добился спасительных уступок, которые позволили Соединенным Штатам признать польское правительство. В это время в Сан-Франциско проходила встреча 282 делегатов, представлявших пятьдесят две нации, для разработки устава Организации Объединенных Наций. Хопкинс также заручился заступничеством Сталина, чтобы выйти из тупика в вопросе использования права вето в Совете Безопасности, что позволило одобрить устав 25 июня.[1464]

Однако постепенно, почти незаметно, отношение к Советскому Союзу менялось. Вернувшись в Вашингтон после смерти Рузвельта, Гарриман зловеще предупреждал о «вторжении варваров в Европу». Он не отчаивался в возможности договориться с СССР. Но он настаивал на том, что его можно достичь, только заняв более жесткую позицию, включая использование экономической мощи США в качестве орудия переговоров, — позицию, которую теперь поддерживали многие американские чиновники.[1465] Из Восточной и Центральной Европы поступали сообщения об использовании Советским Союзом жестких репрессивных мер для навязывания своей воли местному населению. Окончание войны в Европе 8 мая 1945 года устранило одну из основных причин, по которым Советский Союз мог молчать перед лицом нарушений права на самоопределение. Успешное испытание атомного оружия 16 июля в Аламогордо, штат Нью-Мексико, во время последней конференции «большой тройки» в Потсдаме под Берлином устранило ещё одну причину для примирения со все более трудным союзником. Вступление СССР в войну на Тихом океане теперь считалось не только ненужным, но и нежелательным. По словам Стимсона, получив известие об испытании, Трумэн «чрезвычайно воспрянул духом» и обрел «совершенно новое чувство уверенности». Столкнувшись с продолжающимися спорами по Восточной Европе и Германии, он и его новый госсекретарь Джеймс Ф. Бирнс отложили заключение соглашений по основным вопросам в надежде, что применение бомбы против Японии, продемонстрировав новую мощь Америки, сделает СССР «более управляемым» в Восточной Европе.[1466]

Сброс атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки в августе 1945 года остается одной из самых противоречивых акций в истории США. Трумэн и его советники обосновали своё решение простыми и понятными словами: Бомбы использовались для того, чтобы быстро закончить войну и избавить США от полумиллиона до миллиона жертв, которые пришлось бы понести при вторжении на японские острова. Историки-ревизионисты, напротив, ставят под сомнение необходимость бомбы для окончания войны. Они обвиняют Трумэна в том, что он отказался от политики сотрудничества Рузвельта и использовал бомбу главным образом для того, чтобы заставить Советский Союз согласиться с послевоенными целями Америки. Споры ведутся уже более полувека, породив исчерпывающие исследования, изучение мельчайших деталей и объемную литературу. Он затрагивает самую суть того, что американцы думают о себе и как их воспринимают другие народы.[1467]

Официальное объяснение применения бомбы вызывает множество вопросов. Оценки возможных потерь в результате вторжения были сильно завышены. Фактические цифры, представленные Трумэну летом 1945 года, составляли 31 000 жертв, 25 000 погибших, в первые тридцать дней; другие оценки для первой фазы достигают 150 000–175 000.[1468] Президент и его советники считали, что Япония находится на грани поражения. Они видели другие варианты окончания войны, кроме вторжения или применения бомбы. Они могли блокировать японские острова и продолжить жестокую кампанию обычных бомбардировок, начатую в конце 1944 года; они могли изменить политику безоговорочной капитуляции, чтобы склонить умеренных японцев к миру. Сталин вновь подтвердил Гопкинсу свою решимость вступить в войну. Шоковый эффект советской воинственности мог заставить японцев капитулировать.

Администрация отвергла эти альтернативы. Блокада и бомбардировки могли затянуться на год и стоить столько же, сколько вторжение. Некоторые политики выступали за изменение политики безоговорочной капитуляции, чтобы способствовать установлению мира; другие опасались, что примирительный подход может поощрить сторонников в японском правительстве и спровоцировать политическую реакцию внутри страны. Советское вторжение могло и не вынудить японцев к капитуляции. В любом случае, американские чиновники все больше беспокоились об амбициях Сталина в Восточной Азии и стремились закончить конфликт до того, как СССР сможет вторгнуться в Маньчжурию и потребовать военные трофеи в Японии.

Таким образом, сброс бомбы был для Трумэна очевидным выбором, даже не решением в обычном смысле этого слова.[1469] Он унаследовал от Рузвельта оружие, созданное для использования, и военную стратегию, которая подчеркивала победу в войне с наименьшими затратами американских жизней. В данном случае Трумэн не отказался от политики Рузвельта, а принял её. Даже если оценки потерь были гораздо ниже, чем он и его советники утверждали позже, в их глазах даже меньшие цифры легко оправдывали применение того, что, по признанию самого президента, было «самым страшным оружием в истории мира».[1470] Бомба была создана с большими затратами, чтобы быть использованной. Неприменение её могло вызвать народное возмущение и даже призывы к импичменту.

Нация, против которой будет направлена бомба, устраняла любые моральные сомнения по поводу её применения. В Перл-Харборе Япония нанесла физическое опустошение и унижение гордой нации. Последовавший за этим конфликт был особенно жестоким, «войной без пощады», по словам историка Джона Дауэра, ожесточенной, неумолимой борьбой между народами разных рас с глубоко укоренившимися стереотипами друг о друге. Американцы считали японцев недочеловеками — Труман использовал слово «зверь». Свирепость, с которой «желтые паразиты» защищали отдалённые тихоокеанские острова, самоубийственные воздушные атаки на корабли ВМС США и зверства, которым подвергались военнопленные, подогревали страх, ярость и жажду мести.[1471] Учитывая менталитет тотальной войны и особую жестокость войны на Тихом океане, американцы без колебаний использовали любое оружие, чтобы покорить злобного и фанатичного врага.

Бомба использовалась не в первую очередь для запугивания Советов, как утверждают ревизионисты, но она давала важные побочные выгоды. Стимсон рано осознал огромные последствия применения ядерного оружия для международных отношений в целом и советско-американских отношений в частности. В нескольких случаях он призывал к консультациям со Сталиным, возможно, даже к обмену атомных секретов на политические уступки. Трумэн и Бирнс, напротив, считали, что такое мощное оружие может дать им преимущество в послевоенных переговорах со Сталиным. Оно могло бы закончить войну до того, как Советы смогут продвинуться в Восточной Азии.[1472] Неудивительно, что расчетливо случайное упоминание Трумэном бомбы в Потсдаме заставило Сталина ускорить сроки вступления в войну на Тихом океане и ускорить свой собственный ядерный проект. Советско-американская борьба за позиции в Восточной Азии в последние дни войны с Японией и после неё усилила напряженность, уже возникшую в связи с европейскими проблемами.[1473]

Историки до сих пор активно спорят о том, что сыграло более важную роль в принятии Японией решения о капитуляции — атомные бомбы или советское вмешательство, но нет никаких сомнений в том, что «двойной шок» от двух атомных бомб, наряду с советским вторжением в Маньчжурию, ошеломил Японию и заставил её капитулировать.[1474] Разрушения были катастрофическими. В Хиросиме 6 августа взрыв, равный 12 500 тоннам тротила, вызвал огромный огненный шар и вспышку света в три тысячи раз ярче солнца. «Мы были ошеломлены этим зрелищем, — вспоминал один из американских пилотов. На земле это произвело ужасающую картину разрушений и человеческой агонии».[1475] Территория площадью около пяти квадратных миль была полностью уничтожена. По оценкам, от 80 000 до 100 000 человек (включая двенадцать американских военнопленных) погибли мгновенно, ещё 40 000 — позже, а общее число жертв составило 230 000 человек. Менее удачливые были сожжены до неузнаваемости или умерли медленной и мучительно болезненной смертью от радиационного отравления. Бомба, сброшенная на Нагасаки 9 августа, убила от 35 000 до 40 000 человек. Бомбы и советская интервенция 8 августа вызвали ожесточенные споры между теми японцами, которые хотели закончить войну, и теми, кто предпочитал сражаться до смерти. В то же время Соединенные Штаты продолжали опустошать Японию обычными бомбардировками. Наконец, 14 августа, несмотря на то, что некоторые военные лидеры замышляли переворот, император Хирохито вмешался. Его влияние сыграло решающую роль. Позднее один из министров кабинета министров заявил, что бомбы и советское вмешательство стали «даром небес», придав сил мирным силам.[1476] Применение Соединенными Штатами бомб было неизбежным, но вызванные ими особые разрушения и их долговременные последствия оставляют нерешенные вопросы о том, были ли они абсолютно необходимы и морально оправданы.

ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА стала «масштабным преобразующим событием», пишет Дэвид Кеннеди.[1477] В глобальном масштабе она разрушила старый порядок, породив новую международную систему. Те страны, которые долгие годы доминировали в мировой политике, были либо опустошены войной, либо, как Великобритания, финансово и эмоционально истощены процессом разрушения. Советский Союз и особенно Соединенные Штаты стали единственными странами, способными оказывать большое влияние за пределами своих границ. Отчасти из-за обстоятельств войны, отчасти из-за того, как она велась, только Соединенные Штаты оказались сильнее, чем в начале. К концу войны они обладали самым мощным военным потенциалом, который когда-либо знал мир, а также атомной бомбой. Экономика, которая в 1940 году ещё находилась в состоянии стагнации, продемонстрировала невероятный производственный потенциал. Родина США была почти не затронута войной; потери среди гражданского населения были незначительными. Позиции страны в традиционных сферах интересов были сильны как никогда. Что ещё более важно, сферы её интересов расширялись в геометрической прогрессии. Во время войны места, ранее непонятные для американцев, стали привычными.[1478] Благодаря различным видам службы в военное время миллионы американцев стали интернационалистами. Многие лидеры как никогда горячо верили, что их нация призвана к мировому лидерству. Война продемонстрировала «моральное и практическое банкротство всех форм изоляционизма», — провозгласил Люс в 1941 году. Судьба Америки — быть «добрым самаритянином всего мира».[1479] В конце войны New Republic от имени интеллектуальной элиты страны назвал Вашингтон «вновь созданной мировой столицей на Потомаке» и провозгласил, что судьба Америки — восстановить разрушенный мир.[1480] В день победы, по словам Черчилля, Соединенные Штаты стояли «на вершине мира».

14. «Новое бремя вдали от наших берегов»:

Трумэн, холодная война и революция во внешней политике США, 1945–1953 гг.

Бывший госсекретарь Дин Ачесон назвал свои мемуары 1969 года «Присутствие при сотворении мира» и во вступлении к ним назвал задачу администрации Трумэна после Второй мировой войны «чуть менее грозной, чем та, что описана в первой главе Бытия», — с оттенком скромности и без особой гиперболизации. Задача, вспоминал Ачесон, заключалась в том, чтобы создать из хаоса, оставленного войной, «половину мира, свободную половину… не разнеся при этом целое на куски». Ачесон испытывал понятную гордость за то, «как много было сделано».[1481] На самом деле результаты внешней политики США оказались более революционными, чем он предполагал. Реагируя на беспорядок, который представлял собой новый мировой «порядок», и на ощутимую глобальную угрозу со стороны Советского Союза, администрация Трумэна в период с 1945 по 1953 год перевернула традиционные представления о внешней политике США с ног на голову. Страна, привыкшая к свободной безопасности, уступила место безудержной незащищенности, в результате которой государства по всему миру внезапно приобрели огромное значение. Односторонность уступила место многосторонности. Проводя политику сдерживания, администрация Трумэна взяла на себя множество международных обязательств, запустила десятки программ и провела наращивание военной мощи в мирное время, что было бы немыслимо всего десятью годами ранее. Наступала эра американского глобализма.

I

Вторая мировая война разрушила международную систему до неузнаваемости. По всей Европе, Азии, Ближнему Востоку и Северной Африке величайший в истории конфликт оставил широкую полосу разрушений и человеческих страданий. По оценкам, погибло 60 миллионов человек, из них более 36 миллионов — европейцы. Советский Союз потерял 24 миллиона человек, что составляет 14 процентов довоенного населения. В Китае погибло около 1,3 миллиона солдат, возможно, 15 миллионов мирных жителей. Япония потеряла почти 3 миллиона человек из 70 миллионов довоенного населения. В большинстве стран мира города лежали в руинах, фабрики были разрушены или простаивали, дороги и мосты разрушены, поля не вспаханы. Продовольствие и вода были в дефиците, а то и вовсе отсутствовали, что приводило к голоду, недоеданию и болезням. Война особенно тяжело отразилась на гражданском населении. Миллионы людей остались без крова — 9 миллионов только в Японии. Сотни тысяч беженцев и перемещенных лиц бродили по европейскому континенту. В Берлине, по словам американского дипломата Роберта Мерфи, «повсюду стоял запах смерти», каналы «захлебывались трупами и отбросами». Посол Артур Блисс Лейн описывал Варшаву как «город мертвых». Война, конечно, закончилась в Хиросиме и Нагасаки, и особенно жуткое разрушение этих городов ужасающим образом ознаменовало конец одной эпохи и начало другой.[1482]

Война привела к перераспределению сил, более масштабному, чем в любой предыдущий период истории. Среди ведущих стран многополярной довоенной международной системы Япония, Италия и Германия были разгромлены и оккупированы. Истощенная и почти обанкротившаяся Британия, некогда доминировавшая в мире, превратилась во второразрядную державу. Франция, потерпевшая поражение в самом начале войны и освобожденная своими союзниками, ещё больше потеряла свой статус и власть. Европоцентристский мир во многом благодаря процессу саморазрушения пришёл к бесславному концу. На смену старой пришла новая биполярная система. Только Соединенные Штаты и Советский Союз вышли из войны способными оказывать значительное влияние за пределами своих границ.

Деколонизация, ликвидация колониальных империй, которые на протяжении веков были неотъемлемой чертой мировой политики, ещё больше нарушила старый порядок. Война наглядно продемонстрировала слабость правящих держав, придав огромный импульс и без того мощным националистическим движениям.[1483] На Ближнем Востоке, в Южной и Юго-Восточной Азии по окончании войны вспыхнули революции против бывших колониальных хозяев. В большинстве своём колониальные державы согласились на независимость, что привело к созданию сотен новых государств в течение следующих трех десятилетий. Возникшая нестабильность пошатнула основы и без того хрупкой международной системы и в условиях холодной войны стала благодатной почвой для советско-американского конфликта.

Война вызвала внутриполитические потрясения во многих странах мира. Дискредитировавшие себя режимы 1930-х годов боролись с повстанческими группировками за власть; левые бросали вызов более укоренившимся консервативным элитам. В Польше, Греции, Франции, Югославии, Корее и Китае — вот лишь некоторые из них — противоборствующие группировки вели ожесточенную борьбу за власть, вызывая нестабильность и создавая возможности для вмешательства США и СССР. В более широком смысле, писал историк Томас Патерсон, война «вывела из строя мир стабильной политики, унаследованной мудрости, традиций, институтов, союзов, лояльности, торговли и классов».[1484] Технологии кардинально — а для современников пугающе — изменили послевоенную международную систему. Достижения в области транспорта, особенно авиации, резко сократили расстояния. Мир казался более компактным, более доступным и более угрожающим. Народ, который исторически наслаждался относительной свободой от опасности, воспринял эти новые угрозы самым тревожным образом. «Если вы представите себе две или три сотни Перл-Харборов по всей территории Соединенных Штатов, — предупреждал один чиновник в 1944 году, — вы получите приблизительное представление о том, как может выглядеть следующая война».[1485] Добавьте к этому то, что военный министр Генри Стимсон назвал «самым страшным оружием, когда-либо известным в истории человечества», — атомную бомбу, — и это станет чрезвычайно дестабилизирующим элементом в послевоенные годы.[1486] В этом уменьшенном и более угрожающем мире места и события, которые раньше казались неважными, внезапно приобрели огромное значение, привлекая внимание, а зачастую и вмешательство двух крупных держав.

Из всех стран мира только Соединенные Штаты стали сильнее и богаче после окончания войны. Экономика, недавно разрушенная депрессией, взлетела до новых высот благодаря требованиям войны. Валовой национальный продукт вырос с 886 миллионов долларов в 1939 году до 135 миллиардов долларов в 1945 году. Производственный потенциал страны в военное время удвоился; потери, понесенные остальным миром, особенно Советским Союзом, сделали экономическую мощь Америки относительно — и искусственно — гораздо большей. С экономической точки зрения, без сомнения, Соединенные Штаты были доминирующей державой в мире.[1487] Относительная военная мощь Америки превышала её экономическую мощь. В День Победы Соединенные Штаты имели 12,5 миллиона человек под оружием, более половины из них находились за границей. Её военно-морской флот превосходил флоты всех других стран, её военно-воздушные силы командовали в небе, она одна обладала атомным оружием. Вашингтон занял место Лондона в качестве столицы мировых финансов и дипломатии. Неудивительно, что новая Организация Объединенных Наций была расположена в Нью-Йорке.

Американцы встретили послевоенные годы как с оптимизмом, так и с беспокойством. Они радовались победе союзников и гордились огромной военной мощью своей страны. Их радовало возвращение изобилия. В то же время они опасались, что послевоенная демобилизация может привести к возвращению экономической депрессии и даже к подъему нового фашизма. Война обнажила чудовищную способность к злу и разрушению, которую продемонстрировали Холокост и атомная бомба. Некоторые американцы, естественно, опасались, что ещё один конфликт может превзойти даже масштабы Второй мировой войны и, возможно, уничтожить человечество. Несмотря на свою огромную мощь, а может быть, и благодаря ей, некоторые американцы беспокоились о послевоенной безопасности своей страны. Благодаря технологическому прогрессу Соединенные Штаты больше не могли зависеть в своей безопасности от океанов, союзников, таких как Великобритания, или обороны полушария. Министр ВМС Джеймс Форрестал утверждал, что предотвратить будущие Перл-Харборы можно, только сохранив достаточную военную мощь, чтобы «было очевидно, что никто не сможет выиграть войну против нас».[1488] Соединенные Штаты больше не могут концентрировать своё внимание на Западном полушарии, предупреждал генерал Джордж К. Маршалл. «Теперь нас волнует мир во всём мире».[1489] Другие американцы признавали, что у их страны есть особая возможность — новая явная судьба — исправить беспорядок, созданный европейцами. «У нас есть… богатые средства, чтобы воплотить в жизнь наши самые смелые мечты и создать для себя тот мир, который мы имеем смелость желать», — ликовал Библиотекарь Конгресса Арчибальд Маклиш.[1490]

Послевоенные периоды обычно сопровождаются серьёзными проблемами, связанными с перестройкой, и Вторая мировая война не стала исключением. Демобилизация миллионов военнослужащих и перестройка промышленности на гражданское производство принесли многим американцам тяжелые испытания. После десятилетий жертв и лишений народ, жаждущий вновь насладиться плодами изобилия, был разочарован и все больше возмущался постоянными забастовками, нехваткой потребительских товаров и стремительно растущей инфляцией. Администрация Трумэна неуклюже реагировала на эти события и все чаще принимала на себя удар общественного негодования. Распространенной остротой стало выражение «ошибаться — это Трумэн». Тем, кто жалобно спрашивал: «Что бы сделал Рузвельт, будь он жив?», иногда отвечали шутливо: «Что бы сделал Трумэн, будь он жив?».[1491] Томясь в политической глуши с 1932 года, жаждущие власти республиканцы точили свои политические ножи и наслаждались перспективой вернуть себе контроль над Конгрессом и Белым домом.

При совершенно ином стиле руководства Трумэна политика изменилась кардинально. Понятно, что новый президент чувствовал себя неуверенно на посту с огромной ответственностью в эпоху ошеломляющих перемен, но он особенно плохо чувствовал себя в незнакомом мире внешних отношений. Если Рузвельт спокойно относился к двусмысленности дипломатии, то Трумэн видел сложный мир в черно-белых тонах. Он разделял парохиализм большинства американцев своего поколения, воспринимал людей, расы и нации через грубейшие стереотипы и иногда использовал этнические ругательства. Он считал, что американские методы ведения дел являются правильными и что мир должен быть основан на американских принципах. Будучи заядлым изучателем истории, он извлекал простые уроки из сложных событий. Он предпочитал прямой разговор шелковистым тонам дипломатии, но его жесткость иногда скрывала глубокую неуверенность и иногда приводила к неприятностям. Его мужество при решении масштабных задач и решительность по принципу «дело решается здесь» — резкий контраст с раздражающим отказом его предшественника брать на себя обязательства — снискали ему заслуженную похвалу. Но решительность может также отражать недостаток опыта и порой глубокую неуверенность в себе. Упорядоченный администратор, опять же в отличие от Рузвельта, он возлагал большую ответственность на своих подчинённых и настаивал на их лояльности.[1492] Учитывая недостаток опыта и знаний, Трумэну с самого начала не оставалось ничего другого, как обратиться к экспертам. Но он разделял презрение Рузвельта к профессионалам Госдепартамента — «мальчикам в полосатых штанах», как он их называл, — и глубоко не доверял советникам, которые достались ему в наследство.

Чтобы заполнить огромный вакуум, он сначала обратился к бывшему сенатору от Южной Каролины Джеймсу Ф. Бирнсу, «помощнику президента» Рузвельта по вопросам внутреннего фронта. Возможно, Трумэн испытывал чувство вины за то, что в 1944 году он отобрал у более известного Бирнса кандидатуру на пост вицепрезидента. Госсекретарь был следующим в очереди на пост президента, и он, несомненно, считал, что южнокаролинец обладает лучшей квалификацией, чем искренний, но не вписывающийся в его планы Эдвард Р. Стеттиниус-младший. Трумэн также ошибочно полагал, что, поскольку Бирнс был в Ялте, он может предоставить столь необходимый опыт в области внешней политики. Невысокого роста, обладавший, по словам одного британского дипломата, «характерным ирландским обаянием», новый госсекретарь был искусным политиком и мастером налаживания связей — «коварным», с восхищением говорил о нём Трумэн. С другой стороны, его происхождение было таким же провинциальным, как и у его нового босса, и ему тоже не хватало знаний и твёрдых представлений о внешней политике. Но он не был лишён уверенности в себе и с явного благословения президента начал управлять внешней политикой так же, как он управлял внутренними программами в военное время. Его подход одинокого рейнджера быстро привел его к неприятностям с бюрократией и человеком, который его назначил.[1493]

Как и в случае с внутренними вопросами, в период между Днём Победы и концом 1945 года Трумэн и Бирнс нерешительно и неуверенно реагировали на загадочный новый мир, завещанный войной. Как и многие другие американцы, они тосковали по более простым временам, по тому, что Уоррен Хардинг называл нормальной жизнью. Могущество Соединенных Штатов достигло своего апогея, но вместо безопасности оно принесло неопределенность, и американцы чувствовали угрозу, как выразился Бирнс, из-за событий от «Кореи до Тимбукту».[1494] Их беспокоила нестабильность в Западной Европе и стратегически важном Средиземноморском регионе. Не будучи готовыми разорвать сотрудничество с СССР в военное время, они все больше тревожились поведением Советского Союза. Особенно они опасались, что агрессивный Сталин может воспользоваться глобальной нестабильностью. Таким образом, Трумэн и Бирнс колебались между жесткими высказываниями и постоянными попытками договориться. К концу года администрация превратила бывшего союзника во врага.

Как и в начале советско-американского конфликта, Восточная Европа сыграла важнейшую роль в послевоенной трансформации американского отношения к СССР. Охваченные воспоминаниями о депрессии и Второй мировой войне, американские чиновники горячо верили, что вильсоновские принципы самоопределения народов и открытой мировой экономики необходимы для мира и процветания. У Соединенных Штатов были незначительные экономические интересы в Восточной Европе, и американские чиновники плохо понимали, если вообще понимали, решимость некоторых лидеров коренных народов национализировать основные отрасли промышленности. Они рассматривали тенденцию к национализации как угрозу капитализму и здоровой мировой экономике и приписывали её навязыванию коммунизма извне. Они смутно понимали советскую заботу о дружественных правительствах, но продолжали призывать к свободным выборам даже там, где они могли привести к установлению антисоветских режимов.

Те американцы, которые допускали некоторую степень советского влияния, призывали к сдержанности и открытости, которая позволила бы доступ западным капиталам и журналистам. Со всей Восточной Европы американские дипломаты с тревогой сообщали о политическом угнетении, навязанном советскими проконсулами при поддержке Красной армии, особенно в бывших нацистских сателлитах — Румынии и Болгарии. Восточная Европа стала лакмусовой бумажкой советского послевоенного поведения. Американские официальные лица использовали её для того, чтобы вызвать опасения по поводу агрессивных методов и экспансионистских замыслов Сталина.[1495]

Наблюдая за неспокойным миром, американцы видели и другие тревожные признаки. В напряженной послевоенной атмосфере они были склонны игнорировать случаи, когда Советский Союз соблюдал свои договоренности и действовал примирительно, и зацикливались на примерах нежелания сотрудничать и угрожающего поведения. Они рассматривали требования о роли в переговорах по мирному договору с Италией и о выплате репараций не как ответ на протесты США по поводу Восточной Европы, а как проявление советских планов в отношении Западной Европы и Средиземноморского региона. Советские просьбы об установлении опеки над Триполитанией в Северной Африке свидетельствовали о расширении амбиций СССР. В ответ на протесты Запада он держал войска в Иране и Маньчжурии. Захват Триеста яростным независимым югославским лидером Тито, удовлетворивший давние сербские амбиции, был воспринят в Вашингтоне как подтверждение советского экспансионизма.

Первое столкновение послевоенной эпохи произошло на заседании Совета министров иностранных дел в Лондоне в сентябре 1945 года. Теперь, возглавив американскую дипломатию, Бирнс отправился за границу, наивно уверенный в успехе. Будучи искусным политическим посредником у себя дома, он был уверен, что эти же таланты способны найти решение международных споров. Он также верил, что потрясающая мощь, столь драматично проявившаяся в Хиросиме и Нагасаки, позволит ему диктовать решения. Он пересек Атлантику, по его собственным словам, с атомной бомбой в набедренном кармане. Он быстро разочаровался. Атомная монополия Америки осложнила послевоенные переговоры, заставив Советы продемонстрировать, что их нельзя запугать. Министр иностранных дел В. М. Молотов неоднократно шутил по поводу бомбы, однажды предложив пьяный тост за её мощь. Он отказывался идти на уступки. Хотя Бирнс и британский министр иностранных дел Эрнест Бевин вступили в язвительный обмен мнениями со своим советским коллегой, обе стороны оставались в тупике. Молотов отказался от требований Бирнса реорганизовать правительства Румынии и Болгарии; секретарь отказался от признания. Британцы и американцы отвергли советские попытки исключить Китай и Францию из обсуждения балканских договоров. К ужасу Бирнса, конференция распалась, так ничего и не решив. Русские протестовали, что госсекретарь, хотя и слыл практиком, «вел себя как профессор», а Бирнс проклял Молотова как «фигуру с запятой, [которая] не могла видеть общую картину». «Перспективы очень мрачные», — мрачно признавался Бирнс друзьям.[1496]

Очевидно, больше заинтересованный в достижении соглашений, чем в их содержании, Бирнс сосредоточился на следующем заседании Совета министров иностранных дел, назначенном на декабрь в Москве, где он надеялся обойти обструкциониста Молотова и иметь дело непосредственно со Сталиным. Приехав туда, он не смог сдвинуть с места своих хозяев на Балканах, в итоге согласившись признать существующие правительства после символических советских уступок. В остальном московская конференция больше напоминала Ялту, чем Лондон, а старомодный конный торг Бирнса, основанный на принципах сферы влияния, принёс значительные результаты. Министры устранили процедурные разногласия, которые мешали переговорам по европейским мирным договорам. Советы согласились с доминированием США в оккупационной политике Японии и их преимущественным влиянием в Китае. Они приняли без существенных изменений предложения Бирнса о международном контроле над атомной энергией.[1497]

По иронии судьбы, примирительная дипломатия Бирнса в Москве стала поворотным пунктом в эволюции американской политики холодной войны. Императивный секретарь не смог информировать своего босса о том, что он делает. Когда московская сделка оказалась политическим препятствием, Трумэн ополчился на него. Прагматичные и в целом реалистичные усилия Бирнса по решению послевоенных проблем оказались не в моде в Вашингтоне, все больше погружавшемся в тревоги холодной войны. Критики воспользовались его уступками, чтобы осудить любой компромисс с Москвой и настаивать на жестком подходе. Временный поверенный в делах США в Москве Джордж Ф. Кеннан в частном порядке осудил балканские уступки Бирнса как добавление «некоторых фиговых листьев демократических процедур, чтобы скрыть наготу сталинской диктатуры».[1498] Начальник военного штаба Трумэна, жесткий антикоммунист адмирал Уильям Лихи, осудил Московское коммюнике как «документ об умиротворении».[1499] К критике присоединились журналисты и политики. Когда Трумэн впоследствии получил доклад, осуждающий советские репрессии на Балканах и предупреждающий о советской угрозе восточному Средиземноморью, он впал в ярость.

Президент ответил на московскую дипломатию Бирнса тем, что было метко названо «личным объявлением холодной войны».[1500] Возмущенный независимостью секретаря, которую он поначалу поощрял, Трумэн отправился восстанавливать свой контроль над внешней политикой. Сбитый с толку назревающим конфликтом с Советским Союзом и испытывающий трудности на внутреннем фронте, он находил утешение в уверенности в черно-белой оценке советских намерений и жесткой внешней политике, состоящей из жестких слов и отсутствия уступок. В частном письме Бирнсу в начале 1946 года он заявил, что не признает «полицейские государства» в Болгарии и Румынии до тех пор, пока они не проведут радикальную реформу своих правительств. Он осудил советскую «агрессию» в Иране и предупредил об угрозе для Турции и проливов, соединяющих Чёрное и Средиземное моря. Компромиссов ради достижения договоренностей не будет. Сталин понимал только «железный кулак», и «Сколько у вас дивизий?» — звонко заключил президент. «Я устал [от] нянченья с Советами».[1501] До сих пор невозможно с уверенностью сказать, чего на самом деле добивался Сталин в это время, но оценка Трумэна представляется слишком упрощенной. Советский диктатор был жестоким тираном, возглавлявшим жестокое полицейское государство. Невротичный в своих подозрениях и страхах, он безжалостно истреблял миллионы своих людей во время своего долгого и кровавого правления. Он безжалостно продвигал свою власть и безопасность своего государства. Он был полон решимости обеспечить дружественные — что означало послушные — правительства в важнейшей буферной зоне между СССР и Германией и защититься от возобновления немецкой угрозы. Он также был ловким оппортунистом, который мог воспользоваться любой возможностью, предоставленной ему врагами или друзьями. Но он прекрасно понимал слабость Советского Союза. И он не был коммунистическим идеологом. Особенно в первые послевоенные годы, когда ему нужна была передышка, он воздерживался от навязывания революции в разоренном войной мире. В его дипломатии проявилась стойкая черта реализма. Он не стремился к войне. «Он был коварен, но осторожен, оппортунистичен, но предусмотрителен, идеологичен, но прагматичен», — писал историк Мелвин Леффлер.[1502] Некоторые из его уловок были направлены на подтверждение статуса великой державы для Советского Союза, другие — просто на получение преимущества в переговорах. Некоторые комментаторы утверждают, что этот «тигр с боевыми шрамами», как назвал его Кеннан, был столь же искусен в перехитрить врагов, сколь и зол. На самом же деле он совершал повторяющиеся ошибки, которые приводили к тем самым обстоятельствам, которых он отчаянно пытался избежать.[1503]

Американцы не могли или не хотели видеть этого в начале 1946 года, и непримиримая оценка Трумэном того, что теперь считалось явной советской угрозой, казалась подтвержденной со всех сторон. В «предвыборной» речи 9 февраля Сталин предупредил о новой угрозе капиталистического окружения и призвал к огромному росту советского промышленного производства. Речь, вероятно, была призвана воодушевить измученный народ на дальнейшие жертвы. Даже Трумэн признал, что Сталин, подобно американским политикам, может «немного демагогировать перед выборами». Но многие американцы вчитались в слова советского диктатора с самыми зловещими последствиями. Ястребиный Форрестал нашел подтверждение своей уверенности в том, что американо-советские разногласия непримиримы. Либеральный судья Верховного суда Уильям О. Дуглас назвал эту речь «Декларацией третьей мировой войны».[1504]

Менее чем через две недели Кеннан опубликовал в Государственном департаменте свою знаменитую и влиятельную «Длинную телеграмму» — послание из восьми тысяч слов, в котором советская политика оценивалась самым мрачным и зловещим образом. Однофамилец дальнего родственника, который в конце XIX века рассказывал восторженной американской публике об ужасах сибирской системы ссылок, молодой Кеннан был одним из немногих людей, подготовленных после Первой мировой войны в качестве экспертов по большевистской России. Консервативный в своих вкусах и политике и ученый в поведении, он развил в себе глубокое восхищение традиционной русской литературой и культурой и, после службы в московском посольстве после 1933 года, ещё более глубокую антипатию к советскому государству. Разочарованный во время войны, когда администрация Рузвельта игнорировала его предостерегающие рекомендации, он с готовностью откликнулся, когда Государственный департамент Трумэна запросил его мнение. «Они просили об этом», — писал он позже. «Теперь, ей-богу, они его получат».[1505] В крайне тревожных тонах он прочитал по проводам лекцию о поведении СССР, которая оказала решающее влияние на возникновение и характер холодной войны.[1506] Он признал, что Советский Союз был слабее Соединенных Штатов, и признал, что он не хотел войны. Но он проигнорировал его законные послевоенные страхи, а показав, как коммунистическая идеология усиливает традиционный российский экспансионизм, и изобразив советское руководство в почти патологических терминах, он помог уничтожить то немногое, что осталось от американского стремления понять своего бывшего союзника и договориться о разногласиях. Он предупреждал о «политической силе, фанатично преданной вере в то, что с [США] не может быть постоянного modus vivendi, что желательно и необходимо нарушить внутреннюю гармонию нашего общества, разрушить наш традиционный образ жизни, сломить международный авторитет нашего государства, если мы хотим обезопасить советскую власть». Таким образом, демонизируя Кремль, он подтвердил тщетность и даже опасность дальнейших переговоров и подготовил почву для политики, которую он назвал сдерживанием. Длинная телеграмма была очень вовремя: прибыв в Вашингтон как раз в тот момент, когда политики склонялись к аналогичным выводам, она стала экспертным подтверждением их взглядов. Форрестал распространил её по всему правительству. Кеннана вернули домой, чтобы он возглавил недавно созданный в Госдепартаменте Штаб планирования политики.[1507]

В начале марта эту жесткую линию публично подтвердил герой военного времени сэр Уинстон Черчилль. Выступая в родном штате Трумэна Миссури, бывший премьер-министр предупредил, что «от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике по всему континенту опустился железный занавес», — фраза, которая станет основной в риторике холодной войны. Как и Кеннан, он признавал, что Советы не хотели войны, но настаивал на том, что они хотели «плодов войны и неограниченного расширения своей власти и доктрин». Как и Трумэн, он настаивал на том, что они отвечают только на силу. Он призвал к созданию англоамериканской «братской ассоциации», продолжения альянса военного времени, чтобы противостоять новой и зловещей угрозе. Это предложение вызвало фурор в Соединенных Штатах, заставив Трумэна отказаться от предварительного ознакомления с речью (которое у него было) и даже пригласить Сталина посетить США (приглашение, которое, как он знал, будет отклонено). Но речь о «железном занавесе», произнесенная с типичным красноречием лидера, который был прав в отношении Гитлера, подтвердила оценку администрацией поведения СССР и необходимость решительного ответа, подкрепленного военной силой.[1508]

С марта по сентябрь 1946 года жесткая риторика сопровождалась все более жесткими действиями. После длительных дебатов летом Конгресс наконец одобрил предоставление Британии займа в размере 3,75 миллиарда долларов под низкие проценты. Конечно, Соединенные Штаты заключили жесткую сделку с истощенным в финансовом отношении союзником, требуя прекратить преференциальные соглашения, дискриминирующие американскую торговлю, и настаивая на конвертируемости стерлинга в течение года. Администрация также согласилась аннулировать «долг» Соединенного Королевства по ленд-лизу в размере 20 миллиардов долларов, что было недостаточно щедро, чтобы удовлетворить некоторых британцев, но значительно лучше, чем в 1920-е годы. В Конгрессе республиканцы, жаждущие резкого сокращения бюджета, и ярые англофобы решительно выступили против займа. Создавая прецедент, который будет неоднократно использоваться в холодной войне, американские чиновники использовали антисоветскую риторику, чтобы добиться принятия законопроекта.[1509] Неудивительно, что Трумэн и его советники не предприняли никаких аналогичных шагов для оказания помощи Советскому Союзу. Сомнительно, что Сталин принял бы кредит, даже если бы он был предложен на щедрых условиях. Если бы он согласился, Конгресс, скорее всего, не одобрил бы его. А кредит, даже если бы он был предоставлен, ничего бы не изменил. Но неубедительное объяснение администрации, что советский запрос военного времени был утерян при передаче документов после Дня Победы, никого не обмануло. Когда американские чиновники, наконец, решились предложить заем, они выдвинули условия, которые, должно быть, знали, что СССР не примет. Кредит не предотвратил бы холодную войну, но его отказ, безусловно, усилил советско-американскую напряженность и отразил ошибочные взгляды США на зависимость СССР от внешней помощи.[1510]

Летом 1946 года администрация также заняла жесткую позицию в отношении Ирана — первый полноценный кризис холодной войны. К растущей тревоге американских чиновников, Советы оставили оккупационные войска в Иране после истечения мартовского срока вывода, потребовали нефтяных концессий и поддержали сепаратистское движение в северной провинции Азербайджана. Мотивы Сталина не поддаются точному определению. Безусловно, он хотел получить нефтяные концессии, которые уже были предоставлены Великобритании и Соединенным Штатам. После поражения Германии он, вероятно, надеялся вновь утвердить власть России в традиционной сфере влияния. Опасаясь усиления влияния Великобритании и США, он мог также искать буфер для защиты ценных запасов советской нефти в близлежащем Баку. Возможно, у него были свои планы на Азербайджан, а возможно, он просто искал разменную монету для уступок по нефти. Как бы то ни было, Трумэн и его советники рассматривали действия СССР как ещё одно доказательство экспансионистской угрозы региону, который теперь считался жизненно важным для национальной безопасности США. Они поощряли иранское сопротивление советским требованиям и поддержали призывы Ирана в недавно организованной Организации Объединенных Наций к выводу советских войск.[1511]

Отступление советских войск укрепило веру администрации в жесткий подход. На самом деле кризис был разряжен во многом благодаря проницательной дипломатии иранского премьер-министра Ахмада Кавама.

Шестидесятивосьмилетний персидский государственный деятель начал долгую политическую карьеру в двенадцать лет. Охарактеризованный британским чиновником — возможно, с неуместной похвалой — как «хитрый, интригующий и ненадежный», он овладел искусством защиты иранских интересов, играя друг против друга с внешними силами.[1512] Кавам укрепил свои позиции на переговорах, заручившись поддержкой США. Затем он заключил сделку с Советами, обменяв контрольные пакеты акций совместной нефтяной компании на вывод войск. Как только войска были выведены, он направил иранские войска в Азербайджан для подавления сепаратистов. Впоследствии иранский парламент отверг нефтяную концессию, оставив СССР жертвой персидского сутяжничества.[1513] Американцы восприняли советский уход как результат прежде всего их собственных жестких действий — Трумэн позже ложно утверждал, что выдвинул ультиматум. Затеяв двойную сделку, они за счет Кавама наладили связи с молодым и более сговорчивым шахом Резой Пехлеви и предоставили Ирану военную помощь в размере 10 миллионов долларов.

Решение США по атомной энергии весной 1946 года стало, по словам Бирнса, ещё одним свидетельством того, что американское мнение «больше не склонно идти на уступки по важным вопросам».[1514] Заместитель государственного секретаря Ачесон, ещё не ставший «воином холодной войны», и старый «новый дилер» Дэвид Лилиенталь, работая с такими учеными, как Дж. Роберт Оппенгеймер, представили в марте 1946 года удивительно интернационалистское предложение. План Ачесона-Лилиенталя предусматривал создание международного органа по контролю за добычей, переработкой и использованием атомных материалов. Заводы было бы трудно перепрофилировать для использования в военных целях, и они были бы рассредоточены таким образом, чтобы ни одна страна не могла занять доминирующее положение. План должен был осуществляться поэтапно, в течение которого Соединенные Штаты сохраняли бы свою монополию. План предусматривал обеспечение безопасности путем международного сотрудничества.

К моменту завершения работы над планом Ачесона-Лилиенталя в Вашингтоне Трумэна уже не было в моде. Президент и другие американцы уже были убеждены в бесперспективности сотрудничества с Советским Союзом, но их ещё больше встревожили разоблачения советской шпионской группы, пытавшейся похитить атомные секреты в Канаде. Конгресс укрепил хребет Трумэна, наложив ограничения на международное сотрудничество. Назначив старшего государственного деятеля Бернарда Баруха главой атомных переговоров, Трумэн закрепил гибель ядерного интернационализма. Неутомимый саморекламист и ярый националист, семидесятипятилетний финансист был непоколебимо привержен американскому контролю и считал, что Соединенные Штаты должны сохранять свою монополию до тех пор, пока не получат нужный им договор. Он добавил жесткие положения об инспекциях и наказаниях для нарушителей — «уверенное и быстрое наказание», как он выразился, — и все это не подлежало советскому вето. Хотя Барух ему не нравился, Трумэн согласился с ним, заявив на сайте, что «мы ни при каких обстоятельствах не должны выбрасывать оружие, пока не убедимся, что остальной мир не сможет вооружиться против нас».[1515] Когда Барух представил своё предложение в ООН в июне 1946 года, Советы ответили ещё более нереалистичным планом, призывающим объявить атомное оружие вне закона, прекратить текущие программы и уничтожить существующие запасы. Совет Безопасности в итоге одобрил план Баруха, Советский Союз и Польша воздержались, но по мере обострения советско-американского конфликта шансов на достижение соглашения не было. Конгресс принял дополнительный закон, запрещающий обмен атомными «секретами» в отсутствие международного контроля. Обе страны продолжали реализовывать свои атомные проекты.

Учитывая её экономический потенциал и ключевую роль в Европе, Германия не могла не стать решающим вопросом в назревающем советско-американском конфликте. В течение 1945–46 годов бывшие союзники периодически пытались договориться о заключении мирного договора, но их действия все чаще говорили громче слов. Командующий оккупационными войсками генерал Люциус Клей признал, что Советы выполнили большинство своих соглашений и что Франция была гораздо более обструкционистской. Но мстительное отношение Советов к немцам, поощрение левых политических партий в оккупационной зоне, постоянные требования дополнительных репараций и настойчивое требование разделить драгоценные ресурсы Рурской промышленной зоны укрепили и без того хорошо сформировавшиеся подозрения США. Опасаясь, что обнищавшая Германия задержит восстановление Европы, Соединенные Штаты прекратили выплату репараций из своей зоны и объявили о планах объединения трех западных оккупационных зон, вызвав громкие протесты со стороны СССР.

К сентябрю 1946 года бывшие союзники зашли в тупик, который оставил Германию и особенно разделенный Берлин горячей точкой холодной войны на следующие четверть века. В широко разрекламированной речи в Штутгартском оперном театре Бирнс заручился благосклонностью Германии, пообещав, что Соединенные Штаты не будут мстить своему бывшему врагу и не хотят, чтобы Германия стала пешкой в зарождающейся межсоюзнической борьбе. Он осуждал, по крайней мере косвенно, советские попытки формировать политику в своей оккупационной зоне, выступал против дополнительных репараций и компенсаций за счет текущего производства, а также отказывал Советскому Союзу в доступе к Руру. Чтобы развеять немецкие опасения, что разочарованные Соединенные Штаты могут покинуть Европу, он решительно поклялся: «Мы не уклонимся от выполнения своего долга. Мы не уходим. Мы здесь, чтобы остаться». Штутгартская речь стала важным поворотным пунктом в истоках холодной войны. Она ясно показала отказ США от карательной политики и приверженность сильной, демократической Германии. Хотя отчасти она была задумана как послание Франции, в ней также была проведена четкая линия против предполагаемого советского экспансионизма.[1516]

Кризис вокруг Турции осенью 1946 года спровоцировал первую из многочисленных военных тревог. После угроз в адрес Турции и передвижения войск на Балканах Москва в августе потребовала пересмотра конвенции Монтрё, регулирующей Дарданеллы и Босфор — проливы, обеспечивающие выход из Чёрного моря в Средиземное. Эти предложения должны были предоставить Советскому Союзу базы вдоль проливов и совместный с Турцией контроль над доступом. Грузин по происхождению, Сталин, естественно, питал ненависть к Турции; его требования отражали древний русский интерес к проливам. Нет оснований полагать, что в этот момент он задумывался о вторжении в Турцию, но он был готов пойти на авантюру. Официальные лица Соединенных Штатов приписывали ему более зловещие замыслы. Опираясь на поверхностные исторические знания и сомнительные аналогии, Трумэн уже давно пришёл к выводу, что Сталин стремится захватить проливы в качестве плацдарма для дальнейшей экспансии. Недавно разработанные американские военные планы подчеркивали важность проливов для контроля над Средиземноморьем. Ачесон, недавно перешедший на жесткую линию, изобразил Турцию как «пробку в горлышке бутылки» и выступил с экстравагантными предупреждениями о советской угрозе Греции, Турции, Ближнему Востоку, даже Индии и Китаю. В случае необходимости, заключал он, СССР должен быть остановлен силой.[1517] Югославская атака на безоружный американский транспортный самолет с–47, пролетавший над территорией страны, усилила напряженность. «Мы можем с таким же успехом выяснить, настроены ли русские на завоевание мира сейчас, как и через пять или десять лет», — утверждал Трумэн.[1518]

Соединенные Штаты решительно воспротивились пересмотру Конвенции Монтрё. Администрация Трумэна решительно отвергла советские требования о совместном контроле над проливами. Подкрепляя свои решительные слова, она потребовала от Великобритании оказать помощь Греции и Турции в отражении советской угрозы, дав понять, что в случае необходимости она заполнит брешь. Британия направила в Средиземное море армаду из восьми боевых кораблей, включая легендарный линкор «Миссури» и только что окрещенный авианосец «Франклин Д. Рузвельт». Объединенный комитет начальников штабов разработал первый военный план для конфликта с СССР. Даже без поддержки Запада Турция оказала бы яростное сопротивление советским требованиям. Кризис разгорелся на фоне советско-турецких разногласий по поводу того, должны ли в переговорах по проливам участвовать США и Великобритания. Как и в случае с Ираном, он закончился для Соединенных Штатов чистым стратегическим выигрышем. Советы вывели значительные силы с Балкан. На сайте Соединенные Штаты создали новое Средиземноморское командование из двенадцати боевых кораблей, что обеспечило им военно-морское превосходство в регионе. Турецкое дело конца 1946 года убедило многих американских чиновников в том, что Сталин не удовлетворится сферой влияния в Восточной Европе, и укрепило их во мнении, что необходимо продемонстрировать готовность вступить в войну.[1519]

В докладе Клиффорда и Элси, опубликованном в сентябре 1946 года, на восьмидесяти двух страницах были изложены идеи, которые циркулировали в Вашингтоне уже несколько недель. В июле Трумэн в порыве гнева попросил Кларка Клиффорда и Джорджа Элси, двух молодых сотрудников Белого дома, задокументировать недавние нарушения советских соглашений. Они подготовили гораздо больше — пространную оценку советских намерений и возможностей, сформулированную в самых зловещих тонах, а также ясный призыв к перевооружению США и сдерживанию советского экспансионизма. Их анализ в значительной степени заимствовал «Длинную телеграмму» Кеннана и черпал идеи у таких сторонников жесткой линии, как Лихи и Форрестал. Он был сформулирован в черно-белых терминах, которые предпочитал Трумэн. Не обращая внимания на случаи, когда Советы соблюдали договоренности, и на то, как действия США могли встревожить Москву, авторы составили юридическую справку, чтобы оправдать действия, которые, по мнению большинства американских чиновников, должны были быть предприняты. Советы были привержены экспансии и стремились к мировому господству, утверждали Клиффорд и Элси. Для достижения своих целей они использовали любые средства, включая политическую диверсию и военную силу. Советский экспансионизм представлял собой серьёзную угрозу жизненно важным интересам США во всём мире. Дальнейшие переговоры были бессмысленны; стремиться к сотрудничеству было бесполезно и даже опасно. Советы понимали только жесткие слова и военную силу. Поэтому Соединенные Штаты должны поддерживать высокую степень военной готовности, обзавестись зарубежными военными базами, расширить свой ядерный арсенал и быть готовыми применить силу в случае необходимости. Они должны оказывать помощь «демократическим» странам, которым угрожает советская экспансия. Неспособность действовать решительно, как это было с западными демократиями в 1930-е годы, будет способствовать дальнейшей агрессии. Считавшийся слишком «горячим», чтобы обнародовать его или даже распространять внутри правительства, доклад хранился запертым в сейфе Белого дома, пока не был обнаружен много лет спустя. Это была первая крупная попытка правительства проанализировать поведение Советского Союза и дать рекомендации по надлежащему ответу США.[1520]

Увольнение министра торговли Генри Уоллеса всего за две недели до представления доклада Клиффорда-Элси укрепило консенсус холодной войны. На протяжении многих лет Уоллес был факелоносцем американских либералов. После того как большинство других «новых дилеров» покинули свои посты или перепрыгнули на борт бандформирования холодной войны, он сохранил веру, частным образом и публично призывая к сотрудничеству с Советским Союзом и подвергая сомнению подход, основанный на жестком подходе. 10 сентября Уоллес встретился с Трумэном, чтобы обсудить предстоящую речь. Впоследствии они разошлись во мнениях относительно того, что произошло: Уоллес утверждал, а Трумэн отрицал, что президент одобрил проект секретаря. Эта речь резко расходилась с общепринятым мнением, призывая американцев проанализировать, как их действия могут выглядеть в глазах других стран. Как и Кеннан, Уоллес обратился к истории России, чтобы объяснить советскую небезопасность, но сделал совершенно другие выводы, предупредив о чувствительности США к провокационным шагам, которые они считают провокационными. Он подверг резкой критике атомную политику США и подход, основанный на «жестких мерах». «Чем жестче мы будем, тем жестче будут русские», — заявил он. Речь вызвала фурор и сразу же поставила Трумэна в затруднительное положение. Потакая своей склонности к написанию писем, которые он впоследствии — в большинстве случаев благоразумно — отказался отправлять, президент в частном порядке осудил Уоллеса как одного из «салонных мизинцев» и «голосистых сопрано», составляющих «диверсионный фронт дядюшки Джо Сталина».[1521] Под давлением теперь уже жестко настроенного Бирнса он потребовал отставки Уоллеса и добился её. Увольнение Уоллеса устранило из исполнительной власти последнего несогласного с ортодоксальной точкой зрения холодной войны на многие годы вперёд.

II

Теперь, полностью согласившись с оценкой опасности и срочности ответных действий США, Трумэн и его советники решительно взялись за то, что Ачесон назвал «новым бременем вдали от наших берегов», после 1947 года.[1522] Они перестроили бюрократический аппарат национальной безопасности. Сосредоточившись на восточном Средиземноморье и Западной Европе, они разработали масштабные и беспрецедентные программы экономической помощи, чтобы бороться с продолжающимися мятежами и расчистить рассадники экономической нужды, в которых, по их мнению, процветал коммунизм. Они осуществляли политическое вмешательство в различных частях мира, где влияние США было незначительным. Что особенно примечательно, они создали союз с западноевропейскими странами, который предусматривал обязательства по военному вмешательству — первые подобные обязательства со времен французского союза 1778 года. Если этот союз и не совсем соответствовал Книге Бытия, как утверждал Ачесон, он, тем не менее, был революционным по замыслу и последствиям.

В первую очередь администрация занялась решением кадровых и институциональных проблем, от которых страдали политики с момента окончания войны. Независимый и непредсказуемый Бирнс ушёл в отставку в конце 1946 года, и Трумэн назначил его преемником прославленного Джорджа К. Маршалла. Президент очень уважал генерала: «Что мне нравится в Маршалле, так это то, что он человек», — сказал он однажды, что было высшей похвалой, которую джентльмен той эпохи мог воздать другому.[1523] Обладая огромным опытом, здравым смыслом и высоким престижем, Маршалл мог защитить Государственный департамент от партийных нападок, и на него можно было рассчитывать в тесном сотрудничестве с президентом — в тех областях, где Бирнс явно не справлялся.

Действительно, под твёрдым руководством Маршалла и при упорядоченном административном стиле Государственный департамент пережил редкий период преобладания в формировании внешней политики США.

Маршалл был лишь одним — и далеко не самым важным — из тех, кто стал архитектором послевоенной внешней политики США. Кеннан и Ачесон сыграли важнейшие роли интеллектуальных крестных отцов и главных движущих сил соответственно. К ним присоединились такие известные личности, как Форрестал, Джон Дж. Макклой, У. Аверелл Гарриман, Роберт Ловетт и Пол Нитце. Известная под общим названием «Американский истеблишмент», а также «Мудрые люди», эта группа вышла из традиции государственной службы, основанной Элиху Ротом. Генри Стимсон был их наставником и прекрасным идеалом. В основном выходцы с северо-востока, они получили общее образование в подготовительных школах и Лиге плюща, а также привитые там джентльменские ценности. Большинство из них пришли к власти через крупные нью-йоркские банковские дома и юридические фирмы и состояли в самых престижных светских клубах города. Они черпали у Рута и Стимсона преданность государственной службе, которая выходила за рамки партийной политики, непоколебимую верность своим президентам, твёрдую приверженность интернационализму и страстную веру в предназначение нации переделать мир, охваченный войной. Хотя они говорили о «тяготах» мирового лидерства, они с энтузиазмом взялись за дело. Ярые атлантисты, почитавшие европейские традиции, Рут и Стимсон могли быть снисходительны к «меньшим» народам. Выходец из самого нервного центра мирового капитализма, они были потрясены марксистскими догмами и советским тоталитаризмом. В целом они были прагматиками и реалистами, а не идеологами в противостоянии Советскому Союзу. Но они часто преувеличивали советскую угрозу, чтобы продать свои программы. Иногда они были убеждены собственной риторикой или становились её политическими пленниками.[1524]

Из всех Мудрых людей никто не был более противоречивым и влиятельным, чем Дин Гудерхэм Ачесон. Сын британских и канадских родителей, Ачесон получил образование в Гротоне, Йеле и Гарвардской школе права. После работы в качестве клерка у легендарного судьи Верховного суда Луиса Брандейса он стал сотрудником одной из самых престижных юридических фирм Вашингтона. В 1941 году он поступил на работу в Государственный департамент, занимаясь в основном экономическими вопросами. Крупный мужчина, с аристократической осанкой и надменным поведением, он производил впечатление своими густыми бровями, тщательно подстриженными гвардейскими усами (которые, как клялся один писатель, обладали собственной индивидуальностью), элегантными костюмами и шляпой Хомбург.[1525] Он обладал блестящим умом и плохо переносил дураков. Ловко владея словом, он без колебаний обрушивал своё язвительное остроумие на противников, из-за чего у него иногда возникали проблемы с Конгрессом. Он был уверен, что его страна обладает достаточной силой и правильными ценностями, чтобы взять в свои руки бразды мирового лидерства. Соединенные Штаты были «локомотивом во главе человечества», как он однажды выразился, а «весь остальной мир — это локомотив». Став «холодным воином», он сосредоточил свой грозный интеллект и великолепные дипломатические способности на создании того, что он называл «ситуациями силы» для сдерживания коммунизма. Хотя республиканские правые осуждали его за мягкость в отношении коммунизма, будучи заместителем министра (1945–47) и государственным секретарем (1949–53), он сыграл решающую роль в формировании политики администрации Трумэна в холодной войне. «Он не просто присутствовал при её создании, — заметил биограф Джеймс Чейз, — он был главным архитектором этого создания».[1526]

Первой задачей «холодной войны» была реструктуризация правительства для новой эры глобального участия. Изменения отражали широкое признание того, что, будучи самой могущественной страной в мире, несущей глобальную ответственность, Соединенные Штаты должны лучше организовать свои институты и мобилизовать свои ресурсы для ведения холодной войны. Но перемены такого масштаба дались нелегко. Усилия Трумэна по устранению разрушительного межведомственного соперничества путем объединения вооруженных сил вызвали бунт высшего командного состава военно-морского флота и длительную борьбу в правительстве. На одном уровне эти битвы были связаны с частными бюрократическими интересами. Они также отражали более глубокий конфликт между теми, кто стремился к централизации власти в духе «Нового курса» для повышения эффективности и экономии и защиты гражданских прерогатив, и теми традиционалистами, которые считали децентрализацию и систему сдержек и противовесов лучшим способом предотвратить милитаризацию и создание гарнизонного государства.[1527]

Закон о национальной безопасности от июля 1947 года, который называют «Магна харта государства национальной безопасности», стал неловким компромиссом.[1528] В нём был создан гражданский министр обороны на уровне кабинета министров, который руководил отдельными министерствами армии, флота и ВВС. Он институционализировал Объединенный комитет начальников штабов (ОКНШ), создал Совет национальной безопасности (СНБ) в Белом доме для лучшей координации разработки политики и предусмотрел создание независимого Центрального разведывательного управления (ЦРУ) вместо прекратившего своё существование ОСС. Эффект от этого эпохального закона проявился не сразу. При Маршалле, Ачесоне и их преемнике-республиканце Джоне Фостере Даллесе в течение следующего десятилетия в разработке политики доминировало государство. Однако впоследствии этот закон в измененном виде произвел революцию в формировании внешней политики США. Он институционализировал повышенную роль, которую военные взяли на себя во время Второй мировой войны. Со временем СНБ узурпирует центральную роль Государственного департамента. ЦРУ, как позже выразился Клиффорд, стало «правительством внутри правительства, которое могло уклоняться от надзора за своей деятельностью, набрасывая на себя покров секретности». С добавлением большего числа игроков и конкурирующих центров власти политический процесс становился все более сложным и конфликтным.[1529]

Ещё до принятия Конгрессом Закона о национальной безопасности администрация сделала первый шаг в реализации политики сдерживания: оказала экономическую и военную помощь Греции и Турции в рамках так называемой «доктрины Трумэна». Внимание Соединенных Штатов впервые было привлечено к восточному Средиземноморью во время турецкого кризиса 1946 года. Возможность вывода британских войск из Греции в начале 1947 года послужила поводом для решительных действий. С 1944 года британские оккупационные войска помогали греческой монархии подавить левое восстание. Эти дорогостоящие и тщетные усилия истощали и без того скудные ресурсы. В феврале 1947 года Лондон сообщил Госдепартаменту, что больше не может держать войска в Греции.

Демарш Великобритании не стал неожиданностью для многих американских чиновников, был встречен с одобрением в некоторых кругах Вашингтона и подтолкнул правительство к действиям. Сталин не был инициатором восстания в коренной Греции и до сих пор оказывал не более чем моральную поддержку, что смутно воспринималось некоторыми американскими чиновниками. Коммунистические правительства Югославии, Албании и Болгарии поддержали греческих повстанцев, руководствуясь не столько идеологическими, сколько своими собственными региональными и геополитическими интересами. Американские чиновники опасались, что в случае успеха повстанческого движения Сталин может воспользоваться этим. Победа левых могла оказать влияние на и без того хрупкую политическую ситуацию во Франции и Италии. Крах греческого правительства, по мнению американцев, мог пошатнуть влияние Запада в одном из самых важных регионов мира и сделать другие области уязвимыми для советского влияния. С рвением новообращенного Ачесон на секретной встрече с лидерами конгресса 27 февраля, назвав её «Армагеддоном», зловеще предупредил, что «как яблоки в бочке, зараженной гнилью, коррупция Греции заразит Иран и весь Восток» и даже будет угрожать Африке, Малой Азии и Западной Европе. Со времен Рима и Карфагена, заключал он, мир не видел такой поляризации власти.[1530]

Трумэн использовал жесткий подход, чтобы заручиться поддержкой конгресса для беспрецедентной программы помощи Греции и Турции в размере 400 миллионов долларов. Республиканцы одержали сокрушительную победу на выборах 1946 года, вернув себе контроль над обеими палатами Конгресса и поклявшись провести масштабные сокращения бюджета. Американцы боялись Советского Союза, но были озабочены внутренними проблемами, не знали о ситуации в Греции и с опаской относились к вмешательству за рубежом. Лидер республиканцев в Сенате Артур Ванденберг из Мичигана призвал президента «напугать страну до смерти», и Трумэн прислушался к его совету. В широко разрекламированной речи перед объединенной сессией Конгресса 12 марта президент повторил предупреждения Ачесона о том, что мир расколот между свободой и тоталитаризмом. Избегая прямого упоминания СССР, он сравнил угрозу Греции с кризисом, предшествовавшим Второй мировой войне. Он призвал Соединенные Штаты «поддержать свободные народы, которые сопротивляются попыткам порабощения со стороны вооруженных меньшинств или внешнего давления». Неспособность действовать может угрожать Ближнему Востоку и Западной Европе. «Если мы ослабим наше лидерство, — заключил Трумэн, — мы можем поставить под угрозу мир во всём мире — и, несомненно, поставим под угрозу благополучие нашей нации».[1531]

Столь новаторская программа не могла не вызвать возражений. Колумнист Уолтер Липпманн протестовал против огульных формулировок доктрины, её кажущейся неизбирательной приверженности глобальному интервенционизму и очевидного отказа от дипломатии — аргументы, которые со временем оказались прозорливыми, — что вызвало ссору с Ачесоном на званом ужине в Вашингтоне, которая едва не закончилась потасовкой. Критики подчеркивали, что греческое правительство было скорее репрессивной монархией, чем демократией. Многие американцы, симпатизировавшие целям доктрины, опасались, что односторонние действия США подорвут зарождающуюся ООН, на которую возлагались большие надежды. Другие опасались, что помощь Греции может привести к прямому военному вмешательству США в грязную гражданскую войну в далёкой стране.[1532] Как часто бывало во времена холодной войны, призыв президента к действию, подкрепленный масштабной кампанией по информированию общественности, сделал своё дело. Угроза казалась зловещей, необходимость — неотложной. Конгресс, открыто бунтующий по внутренним вопросам, но, возможно, слишком ярко помнящий, как он препятствовал исполнительной власти в 1930-х годах, подчинился. В своём заявлении, насыщенном символизмом, сенатор Генри Кэбот Лодж-младший, внук заклятого врага Вильсона, сказал, что выбор заключается в том, «собираемся ли мы отречься от президента, бросить флаг на землю и поставить на нём печать».[1533] Законодательство о мерах, не имевших прецедента в американской внешней политике, было принято быстро и значительным двухпартийным большинством — 67–23 в Сенате и 287–107 в Палате представителей. Наступала эра интервенционизма времен холодной войны.

В соответствии с доктриной Трумэна Соединенные Штаты ввязались в гражданскую войну в Греции — первую из многих подобных войн. Это был особенно жестокий конфликт со зверствами с обеих сторон, в котором даже дети становились пешками, что подтвердилось жестоким и до сих пор не объясненным убийством журналиста CBS Джорджа Полка, ярого критика греческого правительства. Советники Соединенных Штатов терпели массовые политические аресты и казни своего клиента, боясь подорвать его. Однако они не потерпели бы некомпетентности и установили такой контроль в Афинах, что главу миссии помощи стали называть «самым могущественным человеком в Греции».[1534] Когда в 1948 году борьба с повстанцами застопорилась, администрация отвергла призывы Греции о предоставлении американских боевых войск, главным образом потому, что их не было в наличии. Вместо этого она полагалась на масштабную военную помощь и консультативную группу из 450 человек во главе с героем Второй мировой войны генералом Джеймсом Ван Флитом. Ван Флит реорганизовал греческую армию и придал ей боевой дух. В конце 1948 года, используя предоставленную Соединенными Штатами мощную огневую мощь, в том числе напалм, армия начала решительное наступление на лагеря повстанцев. В ноябре 1949 года Трумэн объявил о победе. Некоторые американцы рассматривали Грецию как прототип для будущих интервенций.[1535]

Такие утверждения должны быть квалифицированы. Представляя войну в Греции как борьбу между коммунизмом и свободой, американские официальные лица неверно интерпретировали или исказили суть конфликта, игнорируя внутренние корни повстанческого движения, размывая авторитарный характер греческого правительства и сильно преувеличивая роль СССР. Победа досталась дорогой ценой: более 100 000 убитых, около 5000 казненных, 800 000 беженцев, включая 28 000 детей, и зверства с обеих сторон. Соединенные Штаты сосредоточились исключительно на военном успехе и мало что сделали для решения проблем, которые изначально вызвали восстание. Помощь Соединенных Штатов, несомненно, сыграла важную роль в выживании правительства и, возможно, сдержала более активное участие СССР. Но повстанцы также совершили роковую ошибку, преждевременно перейдя к ведению обычных боевых действий и тем самым подвергнув себя воздействию американской огневой мощи. Решающим фактором в исходе стала роль коммунистических стран. Сталин отреагировал на доктрину Трумэна кратковременной помощью повстанцам, но он подстраховался, отказавшись признать их, и в течение шести месяцев прекратил помощь. Что ещё более важно, он настоял на том, чтобы югослав Тито сделал то же самое, что привело к непоправимому расколу, первой трещине в коммунистическом «блоке». Когда Тито поначалу отказался уступить, Сталин вознамерился уничтожить его путем усиления политического и экономического давления. В конце концов, чтобы спасти свой режим, Тито согласился. Его последующее прекращение помощи и закрытие границы стало решающим событием, лишив греческих повстанцев помощи и убежища и не оставив им иного выбора, кроме капитуляции. Здесь, как и в других подобных случаях, решающую роль сыграли местные обстоятельства.

Таким образом, Соединенные Штаты достигли своей главной цели в этой первой военной интервенции времен холодной войны, но ценой больших потерь для людей, участвовавших в ней, и по причинам более сложным, чем они признавали или, возможно, признают. Греция создала сомнительный прецедент для будущих интервенций.[1536]

«Это только начало», — сказал президент своему кабинету при обсуждении доктрины Трумэна в начале 1947 года, и действительно, вскоре последовало одно из самых творческих и важных начинаний в истории американской внешней политики — план Маршалла по восстановлению европейской экономики.[1537] К весне 1947 года стало тревожно ясно, что кризис в восточном Средиземноморье был лишь верхушкой айсберга. В отличие от 1919 года, Соединенные Штаты щедро откликнулись на нужды послевоенной Европы, но помощь в размере 9 миллиардов долларов не принесла никакого прогресса в восстановлении. Производство остановилось, торговля заглохла, а европейцам не хватало долларов для покупки остро необходимых американских товаров. Острая нехватка продовольствия и топлива усугублялась ужасной засухой летом 1946 года и лютой холодной зимой. В стране свирепствовали голод и недоедание. Официальные лица Соединенных Штатов рассматривали Германию как ключ к восстановлению Европы и пришли к выводу, что необходимо прекратить выплату репараций и снять ограничения с немецкой индустриализации. Советы, все ещё сталкивавшиеся с огромными проблемами восстановления, по понятным причинам отвергли эти предложения. Американцы восприняли советскую неуступчивость как зловещий замысел затянуть Европу ещё глубже и воспользоваться хаосом. Через два года после войны континент оставался, по словам Черчилля, «кучей обломков, чертовым домом, рассадником чумы и ненависти». Американцы опасались, что усугубляющийся экономический кризис может привести к захвату власти коммунистами через избирательные системы в таких важнейших странах, как Франция и Италия, — очевидная и убедительная угроза процветанию и безопасности США.[1538]

В течение всего 1947 года американские чиновники прорабатывали детали новой крупной программы помощи. Они настаивали на том, чтобы европейцы взяли на себя инициативу в планировании, но установили для них твёрдые руководящие принципы, которым они должны следовать. Основная цель заключалась в том, чтобы запустить процесс экономического восстановления и облегчить огромные человеческие страдания. Но администрация также стремилась использовать американскую помощь для борьбы с тревожным левым уклоном в европейской политике. Коммунисты должны были быть исключены из правительств стран-получателей помощи, а социалистические тенденции во внутреннем планировании должны были пресекаться. Американцы добивались сбалансированных бюджетов, конвертируемой валюты и гарантий для американской торговли, если для закупок использовались доллары. Они требовали от Великобритании и Франции принять реиндустриализованную Германию, а от Франции — отказаться от планов по отделению Рура, заменив, таким образом, единую Германию объединенной западной зоной, интегрированной в остальную Европу. Для повышения эффективности и борьбы с древними и разрушительными тенденциями к узкому национализму они разработали «творческий мир», который должен был интегрировать западноевропейскую экономику и Великобританию и способствовать развитию многосторонней торговли. Они подталкивали европейцев к созданию смешанных систем сотрудничества, подобных тем, которые Соединенные Штаты создали в рамках «Нового курса». По словам одного циничного британца, «интегрированная Европа похожа на Соединенные Штаты Америки — собственную страну Бога».[1539] Не стремясь к советскому участию, но желая избежать ответственности за раздел Европы, администрация пригласила Москву присоединиться, но поставила условия, которые, по её мнению, Сталин не мог принять. Некоторые американцы даже надеялись, что мощная, реинтегрированная Западная Европа поможет отделить Восточную Европу от её советских хозяев.

План Маршалла нелегко было реализовать на родине. Предложенная сумма — 25 миллиардов долларов — и многолетние полномочия не имели прецедента. Многие американцы опасались, что такие расходы подстегнут и без того коварную инфляцию. Правые критики громко протестовали против европейского «Нового курса», финансируемого США, левые — против «военного плана», который непоправимо разделит Европу. Администрация предусмотрительно прикрепила имя Маршалла к программе, чтобы свести к минимуму нападки на партию, но в год выборов избежать политики было невозможно. Несмотря на энергичные возражения администрации, республиканцы настояли на том, чтобы помощь также была направлена и на ослабленное правительство Чан Кай-ши в Китае, который в то время проигрывал гражданскую войну с коммунистами. Коммунистический переворот в Чехословакии в феврале 1948 года, а также предполагаемое самоубийство — возможно, убийство — популярного чешского министра иностранных дел Яна Масарика вызвали ужасающие воспоминания о гитлеровском завоевании этой же страны за десять лет до этого, что вызвало народную поддержку программы. Получив официальную поддержку, Комитет по плану Маршалла, созданный по образцу довоенного Комитета по защите Америки путем оказания помощи союзникам, развернул масштабную программу «общественного образования». Состоящий из двухпартийной группы ведущих лидеров бизнеса, труда и научных кругов, комитет разослал более 1,25 миллиона перепечаток статей, организовал петиции, спонсировал радиопередачи и лоббировал интересы Конгресса. «Такой пропаганды не было за всю историю страны», — жаловался один из критиков.[1540] Администрация также уменьшила сумму и неохотно согласилась помочь Чангу. Конгресс принял закон в апреле 1948 года, а в июне выделил 6 миллиардов долларов.

Соединенные Штаты не стали копировать себя среди экономик Западной Европы, как надеялись некоторые американские чиновники. Европейцы были зависимы, но отнюдь не бессильны. Приветствуя помощь и даже советы Америки, они в то же время сопротивлялись навязыванию её методов. В результате возникла смешанная экономическая система, похожая на американскую, но далеко не идентичная ей. Американцам не удалось установить тот тип Франции, который они предпочитали.[1541] Сближаясь с Европой, Британия в то же время сохраняла особые отношения с Соединенными Штатами. Она также сохранила фунт стерлингов и даже заручилась обязательством США поддержать его. Таким образом, Западная Европа и Британия были не более чем «наполовину американизированы».[1542] Европейские историки-ревизионисты правильно отмечают, что план Маршалла не был сам по себе причиной драматического послевоенного восстановления Европы, как часто предполагают американцы, но они ошибаются, полагая, что он не был даже важным фактором. На самом деле американская помощь, наряду с огромными расходами США и их союзников на Корейскую войну, обеспечила тот необходимый запас прочности, который сделал возможным восстановление Европы.[1543] В период с 1948 по 1952 год план Маршалла предоставил 13 миллиардов долларов в виде экономической помощи. Средства Соединенных Штатов выполнили ошеломляющее количество задач: помогли восстановить итальянский автомобильный завод Fiat, модернизировать шахты в Турции и дать возможность греческим фермерам приобрести мулов Missouri. План Маршалла обеспечил капитал и импорт, необходимые для восстановления Европы, не вызвав при этом инфляции. Импорт американских методов помог усовершенствовать западноевропейское бюджетирование и экономическое планирование. К 1952 году производительность труда в промышленности выросла более чем на 35 % по сравнению с уровнем 1938 года, а сельскохозяйственное производство — на 11 %. Помощь Соединенных Штатов помогла стабилизировать валюту, либерализовать и стимулировать торговлю, а также способствовать процветанию. Это положило начало процессу интеграции, который привел к созданию Общего рынка и, в конечном счете, Европейского союза. Там, где это было возможно, европейцы должны были использовать американские средства для закупки американских товаров, что способствовало росту экспорта и процветанию внутри страны. Для европейцев и британцев план Маршалла стал огромным психологическим стимулом и вернул надежду и оптимизм. Он помог решить проблему Германии, способствуя реиндустриализации и интеграции в Европу в приемлемых для Франции формах, тем самым смягчив ожесточенный конфликт конца девятнадцатого века. Он также укрепил пошатнувшиеся европейские правительства в борьбе с коммунизмом, тем самым сократив возможности для советской экспансии в Западную Европу. План Маршалла стал одной из самых успешных инициатив Соединенных Штатов в двадцатом веке.[1544]

Для сдерживания коммунизма в Западной Европе Соединенные Штаты не полагались исключительно на экономическую помощь. Экспортеры продвигали такие товары, как фильмы и кока-кола — «сущность капитализма в каждой бутылке» — для пропаганды американского образа жизни, вызывая у зависимой и потому особенно чувствительной Франции обвинения в «кока-колонизации».[1545] Заявив о себе как о «передовом отряде демократического мира», Американская федерация труда в конце 1945 года открыла европейское представительство.[1546] Иногда сотрудничая с ЦРУ и Госдепартаментом, она ставила перед собой задачу борьбы с радикализмом в европейских профсоюзах. Во Франции АФТ и Международный союз работников женской одежды оказывали консервативным профсоюзам моральную поддержку, давали советы и предоставляли значительные денежные средства, часть из которых была предоставлена правительством и корпорациями США. Французы приняли деньги и отвергли советы. Влияние АФЛ оставалось ограниченным. Гораздо большего успеха она добилась в Германии, где при поддержке правительства предоставила крайне необходимые средства и помощь, чтобы помочь консервативным профсоюзам получить контроль над западногерманским рабочим движением.[1547]

Администрация Трумэна использовала многие из своих новых механизмов национальной безопасности, включая тайную операцию ЦРУ, чтобы предотвратить победу коммунистов на решающих выборах в Италии в 1948 году. Угроза казалась непосредственной и неотложной, поговаривали о возможной гражданской войне и даже о советской и американской военной интервенции. Соединенные Штаты использовали кнут и пряник. Высшие должностные лица публично угрожали прекратить помощь в случае победы коммунистов. Коммунистам отказывали в выдаче иммиграционных виз, а американским членам партии угрожали депортацией, что ставило под угрозу средства к существованию многочисленных итальянцев, зависевших от поддержки родственников в США. Администрация также предоставила щедрую временную помощь до вступления в силу плана Маршалла, подарила Италии двадцать девять торговых судов и снабдила оружием христианско-демократическое правительство. При твёрдой поддержке США Ватикан мобилизовал католиков на голосование и отлучил от церкви некоторых коммунистов. Голос Америки транслировал непрерывный поток пропаганды. Такие фильмы, как антисоветская сатира «Ниночка», распространялись среди итальянских зрителей. Известные американцы итальянского происхождения, такие как боксер Рокки Грациано, и ведущие артисты эстрады, такие как Бинг Кросби и Дайна Шор, заявляли о своей поддержке демократической Италии. Итальянские американцы призывали своих родственников в Италии голосовать за христианских демократов. В ходе своей первой крупной секретной операции ЦРУ направило огромные суммы денег христианским демократам на издание их газет и на предвыборную агитацию. Партия одержала оглушительную победу, спасла Италию от коммунизма, поддержала правительства других стран Западной Европы и повысила авторитет Трумэна среди американцев итальянского происхождения в год выборов. Укрепив свою власть, христианские демократы, с другой стороны, отказались проводить реформы, которые американцы считали необходимыми для итальянской демократии. Успех в Италии, ставший результатом многих факторов, также породил чрезмерную веру в полезность тайных операций, что привело к другим, более сомнительным авантюрам.[1548]

Ранние вызовы советскому контролю над Восточной Европой были гораздо менее успешными. Политика сдерживания подразумевала молчаливое согласие США на сферу влияния Москвы, но с самого начала холодной войны администрация Трумэна мыслила категориями отката. В 1947 году Кеннан предложил радикальную программу политической войны с использованием саботажа, партизанских операций и пропагандистской деятельности для разжигания восстания в странах советского блока и, возможно, даже в самом СССР. По крайней мере, рассуждал он, такие операции могут иметь неприятное значение. Операцией «Откат» занялось сверхсекретное агентство с безобидным названием «Управление по координации политики». Оно перебрасывало беженцев и перемещенных лиц из стран Восточной Европы за железный занавес самолетами и кораблями. Результаты, как правило, были катастрофическими. Советские агенты проникали в тренировочные лагеря и были хорошо осведомлены о ходе операций. Некоторые из них были преданы британскими шпионами. Большинство из них были легко схвачены, многие казнены. Позднее Кеннан признал, что операция «Откат» была «величайшей ошибкой, которую я когда-либо совершал».[1549]

Разделенная Германия: зоны послевоенной оккупации

Драматические инициативы США в 1947–48 годах усугубили раскол Европы. Поначалу Сталин проявлял интерес к плану Маршалла, отправив Молотова на встречу в Париж и разрешив присутствовать на ней лидерам стран Восточной Европы. Как только стало ясно, что условия неприемлемы и даже угрожающи, особенно возрождение Германии и возможность втягивания Восточной Европы в западную экономическую орбиту, советский диктатор резко изменил курс. Все больше убеждаясь в том, что политика США направлена на подрыв советского влияния в Восточной Европе, он отверг план Маршалла, отказался от дальнейших попыток договориться с Западом и ограничил сферу своего влияния. Летом 1947 года Советский Союз «договорился» с восточноевропейскими странами о заключении ряда двусторонних торговых договоров, известных под общим названием «План Молотова». В сентябре в Польше собрались представители и создали Коммунистическое информационное бюро (Коминформ) для обеспечения идеологической чистоты. В словах, поразительно похожих на слова доктрины Трумэна, представитель Сталина Андрей Жданов говорил о том, что мир разделен на два лагеря. С этого момента Сталин отказался терпеть разнообразие в своей сфере, настаивая на создании просоветских правительств, которые подстраивали бы свою политику под его требования. В результате фальсификации выборов в конце 1947 года коммунисты захватили власть в Венгрии. В начале 1948 года последовал чешский переворот. Сталин и его приспешники в восточноевропейских сателлитах, становясь все более параноидальными, использовали чистки, показательные процессы, принудительные работы и ссылки, чтобы устранить возможных врагов и подавить инакомыслие.[1550] Советское подавление положило начало сорока годам жестоких репрессий в Восточной Европе. Разделенная Европа, о которой риторически заявляли обе стороны, становилась реальностью.

Вскоре последовал самый серьёзный кризис начала холодной войны. Встревоженный перспективой реиндустриализации Западной Германии под контролем союзников, Сталин начал рискованную авантюру, чтобы восстановить движение к единой Германии или вытеснить Запад из его берлинского анклава и укрепить советский контроль над Восточной Германией. Когда американский военный командующий генерал Люциус Клей объявил о планах проведения валютной реформы в западных оккупационных зонах, что стало важным шагом на пути к созданию западногерманского государства, нервные советские оккупационные власти в июле 1948 года закрыли доступ к городу по шоссе, железной дороге и воде.

Блокада Берлина стала серьёзной проблемой для США и их союзников. Они правильно понимали, что Сталин не хочет войны, но также осознавали, что блокада создавала нестабильную ситуацию, в которой малейший неверный шаг мог спровоцировать конфликт. Уверенные в том, что позиция союзников в Западном Берлине с военной точки зрения необоснованна, некоторые американские чиновники размышляли о возможности вывода войск. Другие настаивали на том, что Соединенные Штаты не могут оставить Берлин, не подорвав доверие западноевропейцев, — «Мюнхен 1948 года», — предупреждал дипломат Роберт Мерфи.[1551] Клей, ранее более открытый для переговоров с Советами, чем Вашингтон, теперь призывал отправить вооруженный конвой через Восточную Германию в Западный Берлин.

Трумэн и Маршалл выбрали менее рискованный курс, «непровокационный», но «твёрдый», по словам Маршалла.[1552] Опираясь на опыт армейских ВВС по доставке грузов через Гималаи в Китай во время Второй мировой войны и мини-экспедиции во время советской «детской блокады» Западного Берлина за несколько месяцев до этого, они обратились к воздушной мощи, чтобы сохранить позиции Запада в Берлине и поддержать его осажденный народ. Это было то, что американцы делают лучше всего, — гениальный ход. Соединенные Штаты поддержали воздушный мост, направив две эскадрильи бомбардировщиков B–29 Superfortress в Германию и Великобританию, сигнализируя Советам об опасности любой эскалации кризиса. В течение одиннадцати месяцев в рамках так называемой операции «Vittles» транспортные самолеты C–47 Skytrain и C–54 Skymaster совершали по 250 вылетов в день круглосуточно, ежедневно доставляя в Берлин в среднем 2500 тонн продовольствия, топлива, сырья и готовой продукции, чтобы накормить и обогреть два миллиона человек и сохранить хоть какое-то подобие функционирующей экономики. В разгар блокады самолеты приземлялись каждые сорок пять секунд. Некоторые из пилотов, бомбивших Берлин во время войны, теперь спасали его. Советы также деликатно обращались с ситуацией, отказываясь бросать вызов американским самолетам и, отражая свои противоречивые цели, допуская огромные бреши в блокаде, которые помогли Берлину выжить. Азартная игра Сталина оказалась серьёзной ошибкой.[1553] Америка получила благодарность Германии за твёрдый ответ, а Трумэн заработал важные похвалы у себя дома в год выборов. Немецкий гнев подорвал и без того слабые советские надежды на предотвращение западных планов по разделению страны. Признав, что блокада была контрпродуктивной, Сталин весной 1949 года пошёл на попятную. Первоначально он настаивал на том, что не снимет блокаду, пока Соединенные Штаты и их союзники не откажутся от планов по восстановлению Западной Германии. К тому времени, когда он сдался, Западная Германия уже была близка к реальности. Являясь замечательным свидетельством военно-экономической мощи и политической воли Запада, Берлинский воздушный мост также закрепил разделение Европы, которое станет символом холодной войны.[1554]

Блокада Берлина также помогла осуществить самый радикальный шаг США в начале послевоенной эпохи — создание Организации Североатлантического договора (НАТО). Опираясь на собственный исторический опыт Статей Конфедерации, американцы, продвигая план Маршалла, призывали западноевропейцев обрести безопасность через объединение. Чешский переворот подчеркнул их призывы, и в апреле 1948 года Великобритания присоединилась к четырем европейским странам, заключив Брюссельский пакт, договор о взаимной обороне. Со своей стороны, европейцы настаивали на том, что обязательства США по обороне — это ключ к их политической безопасности и экономическому восстановлению. «Политические и духовные силы должны быть мобилизованы на нашу защиту», — заявил Бевин, один из основателей Североатлантического альянса.[1555] Оглядываясь на Атлантику и континент и опасаясь советского запугивания и подрывной деятельности больше, чем его военной мощи, румяный, крепко пьющий, яростно антикоммунистический бывший рабочий лидер пошёл дальше, стремясь привлечь скандинавские страны, Соединенные Штаты и Канаду к региональному союзу. Некоторые американцы, такие как Кеннан, решительно возражали, что военный акцент в дискуссиях усилит разделение Европы, но Берлинская блокада придала актуальность предупреждениям Бевина, что привело к официальным переговорам в Вашингтоне в июле 1948 года, «горнилу, в котором было сформировано НАТО».[1556]

В течение следующего года альянс обрел форму. Наиболее сложными были вопросы членства и характера обязательств США. Западноевропейцы возражали против атлантической ориентации Бевина, «сказочного монстра», — протестовал министр иностранных дел Франции Жорж Бидо.[1557] Однако они уступили давлению США, и Норвегия, Дания, Исландия и Канада, а также Италия и Португалия, стали уставными членами. Европейцы добивались от Соединенных Штатов обязательного обязательства, как в Брюссельском договоре, согласно которому подписавшие его страны должны были оказывать странам-участницам, подвергшимся нападению, «всю военную и иную помощь и содействие, какие только в их силах». Опасаясь запутаться в Европе и особенно спровоцировать реакцию остатков изоляционистов в Конгрессе, американские переговорщики предпочли более ограниченные обязательства. В итоге участники договорились, что в ответ на нападение на подписанта каждый из них самостоятельно и совместно с другими должен предпринять «такие действия, которые он сочтет необходимыми, включая применение вооруженной силы». Вашингтонский договор был подписан в апреле 1949 года с надлежащей помпой и церемонией; единственной диссонансной нотой, как вспоминал позже Ачесон, было исполнение оркестром морской пехоты песни Коула Портера «It Ain’t Necessarily So» — мелодии, которая могла подпитать затянувшиеся сомнения европейцев в неприкосновенности американских обещаний. К тому времени привыкший к радикально новым внешнеполитическим мерам, Сенат одобрил договор без особых разногласий в июле 1949 года. То, что называют «американской революцией 1949 года», было завершено.[1558] Альянс, призванный, по словам первого генерального секретаря НАТО лорда Исмея, «держать американцев внутри, русских снаружи, а немцев внизу», окажется одним из самых прочных в мировой истории.[1559]

III

К концу 1940-х годов холодная война начала оказывать влияние на политику в других регионах. В Латинской Америке Соединенные Штаты перешли от пренебрежения и озабоченности к активному участию, сосредоточенному на борьбе с коммунизмом. Дух доброго соседа 1930-х годов отражал изолированность США во время депрессии. После войны, когда Соединенные Штаты занялись решением широкого круга неотложных глобальных проблем, внимание естественным образом переключилось с полушария. В отличие от Корделла Халла и Самнера Уэллса, атлантисты, определявшие послевоенную политику, мало интересовались Латинской Америкой и мало её знали. Многие из них придерживались явных предрассудков в отношении народов и культур. Расточая миллиарды долларов Западной Европе, администрация Трумэна отвечала на призывы латиноамериканцев об экономической помощи предложениями об ограниченной технической помощи, займах, частном капитале и расширении торговли. Дипломаты Соединенных Штатов расширили и институционализировали соглашения о коллективной безопасности, созданные до Перл-Харбора. Пакт Рио 1947 года стал первым из послевоенных региональных военных союзов, разрешенных в соответствии со статьей 51 Устава ООН, и послужил моделью для НАТО. К весне 1948 года на межамериканской встрече в Боготе Государственный департамент определил коммунизм как потенциальную опасность для полушария. Беспорядки в колумбийской столице во время встречи, которые американские чиновники ошибочно приписывали коммунистическому влиянию, казалось, подчеркивали эту угрозу. Соединенные Штаты в Боготе впервые начали мобилизовывать антикоммунистические настроения в полушарии. Участники конференции создали Организацию американских государств для обеспечения региональной безопасности и приняли антикоммунистическую резолюцию, автором которой была американская делегация.[1560]

Вновь увидев, что полушарию угрожает чуждая идеология, Соединенные Штаты вновь стали полагаться на диктаторов, впервые предложенных Стимсоном в 1920-х годах. При поддержке США демократия процветала в Латинской Америке во время и сразу после войны, породив реформистские правительства, воинственное рабочее движение, левые политические партии и даже всплеск коммунистической активности. Американские чиновники, все более обеспокоенные коммунизмом в других странах, считали, что «испано-индийская культура — или её отсутствие», как снисходительно назвал её Ачесон, — делает Латинскую Америку особенно восприимчивой к проникновению коммунистов.[1561] Таким образом, Соединенные Штаты попустительствовали, а в некоторых случаях и поощряли движение консервативных элит, направленное на то, чтобы повернуть демократию вспять. «Мы не можем быть слишком догматичными в отношении методов борьбы с местными коммунистами», — заметил Кеннан.[1562] Военные диктаторы захватили власть во многих странах. При сочувствии и даже поддержке США они объявляли вне закона коммунистические партии, подавляли левые организации и при содействии АФЛ изгоняли левые профсоюзы. Чтобы задобрить Вашингтон, латиноамериканские правительства сокращали или прекращали торговлю с Советским Союзом и даже разрывали дипломатические отношения, которые, по иронии судьбы, были установлены в военное время по указанию Вашингтона. К 1950 году американские чиновники рассматривали Латинскую Америку как «арену для соперничества в холодной войне».[1563]

Холодная война поставила Соединенные Штаты перед дилеммами в далёкой Южной Африке. Столкнувшись с растущим гневом по окончании Второй мировой войны со стороны угнетенного чёрного населения, белые правительства южноафриканского меньшинства заглушали инакомыслие грубой силой и решали свои расовые проблемы путем введения жесткой и жестокой системы сегрегации, получившей название апартеид. Администрация Трумэна столкнулась с собственными расовыми протестами внутри страны, а афроамериканские лидеры все чаще связывали зло расовой дискриминации внутри страны и колониализма за рубежом. Официальные лица Соединенных Штатов также стремились занять просвещенную позицию по расовым вопросам, чтобы противостоять все более пронзительной коммунистической пропаганде и завоевать расположение цветных народов по всему миру. Администрация предпочла бы дистанцироваться от расовой политики Южной Африки. Вместо этого, как отмечает историк Томас Борстелманн, требования холодной войны заставили Соединенные Штаты стать «неохотным дядей — крестным родителем — при крещении апартеида».[1564] Лидеры Соединенных Штатов имели давние связи с южноафриканским правящим классом. Южноафриканцы умело размахивали антикоммунистическим знаменем, чтобы получить очки в отношениях с Соединенными Штатами. Американские корпорации находили Южную Африку выгодным местом для экспорта и инвестиций. Но самой важной связью было стратегическое сырье. Ядерное оружие было жизненно важным для стратегии США в холодной войне, а уран был необходим для создания ядерного оружия, «абсолютное требование самой жизни нашей нации», — заметил Нитце. Южная Африка обладала большими запасами урана. «Столкнувшись с „джаггернаутом“ апартеида в стране, имеющей огромное стратегическое значение для Соединенных Штатов», — заключает Борстельман, — администрация предпочла «тесный союз с ведущими мировыми апостолами расовой дискриминации».[1565] Одним из мест, где императивы холодной войны не действовали, был быстро обостряющийся конфликт между арабами и евреями. Послевоенная ситуация в Палестине не поддавалась решению. В соответствии с мандатом ныне не существующей Лиги Наций Великобритания осуществляла номинальный контроль. Но сионисты более решительно выступали за создание еврейского государства и, опираясь на моральную силу Холокоста, добивались отмены «Белой книги» 1939 года, разрешившей въезд в Палестину тысячам беженцев. Террористы, такие как Менахем Бегин, совершали смертоносные нападения как на арабов, так и на британцев. Арабы готовились защищать то, что они считали своей родиной. Англоамериканская исследовательская группа в 1946 году рекомендовала принять сто тысяч евреев в Палестину и разделить её путем создания единого государства с отдельными арабскими и еврейскими провинциями. Другие предлагали установить опеку ООН. Британия бросила горячую картофелину на колени Организации Объединенных Наций. Поддержанная Советским Союзом и Соединенными Штатами — редкий момент согласия — всемирная организация в конце 1947 года одобрила разделение едва двумя голосами. В то время как насилие нарастало, осажденные британцы объявили, что уйдут в мае 1948 года. Евреи поклялись создать временное правительство.[1566]

Палестинский вопрос ставил Соединенные Штаты перед огромной дилеммой. Поддержка еврейского государства рисковала вызвать отторжение у арабов, которые располагались на самых богатых в мире нефтяных месторождениях и контролировали территорию, считавшуюся стратегически важной, и, возможно, толкнуть их в объятия Советского Союза. Поэтому высокопоставленные дипломатические и военные чиновники неоднократно убеждали президента не одобрять создание независимого еврейского государства. Белый дом пришёл к иным выводам. Трумэн вступил в должность президента, испытывая сильную симпатию к отстающим. Как и другие люди во всём мире, он был в ужасе от мрачных послевоенных рассказов о Холокосте и обеспокоен бедственным положением тысяч еврейских беженцев. Некоторые из его советников были тесно связаны с сионистскими группами. Столкнувшись с нелегкой борьбой за избрание в 1948 году, президент не мог не быть чувствительным к еврейским голосам, особенно в таких ключевых штатах, как Нью-Йорк. Поначалу Трумэн занимал двойственную позицию, поддерживая опеку ООН, но давая неопределенные частные заверения в поддержке видным евреям.[1567]

Вопрос встал весной 1948 года. В то время как Британия готовилась к отъезду, а евреи спешили создать правительство, в Вашингтоне бушевали дебаты. На напряженной встрече 12 мая Клиффорд заявил, что еврейское государство неизбежно. Используя аргументы времен холодной войны, которые обычно преобладали, он предупредил, что, поскольку Советский Союз, скорее всего, признает новое правительство, Соединенные Штаты должны стремиться получить преимущество, сделав это первыми. Обычно сдержанный Маршалл взорвался, отвергнув предложение Клиффорда как «прозрачную уловку, чтобы выиграть несколько голосов», и поклявшись, что если оно пройдет, то он, со своей стороны, будет голосовать против Трумэна. Клиффорд опасался, что аргументы «праведного, проклятого Богом баптиста» Маршалла могут склонить администрацию против признания. Столкнувшись с мрачной внутриполитической ситуацией, президент остался непреклонным. Через посредников Клиффорд убедил Маршалла не выступать против признания. Когда через три дня было объявлено о признании, Соединенные Штаты признали новое правительство в течение одиннадцати минут. Трумэн действовал, руководствуясь как принципами, так и политической целесообразностью. Этот шаг, несомненно, помог ему одержать ошеломляющую победу на выборах над республиканцем Томасом Дьюи в ноябре. Этот по сути политический акт, предпринятый вопреки советам экспертов по внешней политике, также привел в ярость арабов и стал первым шагом в построении особых отношений между США и Израилем. Это спровоцировало арабо-израильскую войну, ставшую первым шагом в непрерывной борьбе, которая будет продолжаться в следующем столетии.[1568]

К началу второго срока Трумэна холодная война распространилась на Восточную Азию — регион, который будет приковывать внимание США в течение следующих четырех лет. Ни Трумэн, ни Ачесон не знали многого об этой части мира; то, что они знали, как правило, имело европейский уклон. Соединенные Штаты безнадежно втянулись в проигрышное дело Чан Кай-ши в эпической гражданской войне в Китае, ввязались в горячую войну в Корее, а затем по глупости спровоцировали вмешательство китайских коммунистов. Очертив кольцо сдерживания от Кореи до Индии, они заложили основу для долгосрочного конфликта с новым правительством в Пекине и войны во Вьетнаме.

Если во время Второй мировой войны Соединенные Штаты так и не смогли распутать этот клубок, то после Дня Победы Китай столкнулся с ещё большими проблемами. Внезапная капитуляция Японии привела эту огромную, охваченную конфликтами страну в смятение, и в августе 1945 года гражданская война, начавшаяся задолго до Первой мировой войны, вступила в свою кульминационную фазу. Номинальное правительство, возглавляемое националистами Чанга и изолированное в юго-западном углу Китая, и коммунисты Мао Цзэдуна, базировавшиеся на севере, сразу же начали борьбу за позиции. По настоянию США Сталин признал националистов, но по мере вывода Красной армии из Маньчжурии это способствовало захвату коммунистами освободившихся позиций. Встревоженные советскими намерениями, Соединенные Штаты не видели иного выбора, кроме как поддержать Чанга. Чтобы блокировать завоевания коммунистов и обеспечить его контроль, военные приказали японцам сдаваться только националистам, организовали масштабную воздушную и морскую переброску полумиллиона националистических войск в стратегические пункты, опередив коммунистов, направили пятьдесят тысяч американских морских пехотинцев для охраны железных дорог и крупных городов, а также предоставили Чангу более 1 миллиарда долларов в качестве чрезвычайной военной помощи. Столкновения между коммунистами и националистами в Маньчжурии и Северном Китае и признаки советской поддержки Китайской коммунистической партии (КПК) усилили опасения США, что конфликт в Китае предоставит возможности для советской экспансии, что чревато прямым конфликтом с Соединенными Штатами. Чтобы предотвратить разрушительную гражданскую войну и не допустить СССР в Китай, американские чиновники решили склонить коммунистов к созданию коалиционного правительства, в котором Чанг сохранил бы преимущество.[1569]

Для реализации этой политики Трумэн в конце 1945 года направил генерала Маршалла в Китай с одной из самых неблагодарных миссий, когда-либо выполнявшихся американским дипломатом. Задача, пронизанная противоречиями, заключалась в том, чтобы найти компромисс между двумя враждующими сторонами, сохранив при этом у власти предположительно реформированное националистическое правительство и сдерживая влияние СССР и КПК. Она основывалась на наивных предположениях, что Чан реформирует своё правительство и обе стороны смогут достичь значимых договоренностей. У Маршалла были лишь ограниченные рычаги влияния в виде обещаний о помощи каждой из сторон. На начальных этапах ему казалось, что он творит чудеса. Прозванный «профессором» теми китайцами, с которыми он работал, прославленный генерал добился прекращения огня и прекращения переброски войск. Что ещё более примечательно, он набросал основу для коалиционного правительства и интеграции вооруженных сил. Коммунисты снова заговорили о развитии свободного предпринимательства и демократии «по американскому образцу». Мао выразил заинтересованность в посещении Вашингтона. Это было «потрясающее достижение», — ликовал командующий американскими войсками в Китае генерал Альберт К. Уэдемейер.[1570]

Мастерство и престиж Маршалла в конечном итоге не смогли преодолеть огромную пропасть, разделявшую две китайские партии. Его отъезд из Китая в критический момент лишил их связи, которая временно удерживала их вместе. Когда Советы ушли из Маньчжурии, коммунистические и националистические силы снова стали соперничать за позиции, провоцируя вооруженные столкновения. После возвращения генерала противоречия в его миссии стали очевидны. Обе стороны считали друг друга смертельными врагами и боялись последствий создания коалиционного правительства.[1571] Горячие головы из обоих лагерей саботировали переговоры. Уверенный в поддержке США, Чанг предпочел войну существенным уступкам. Коммунисты считали, что Маршалл на самом деле не был беспристрастным посредником, а Соединенные Штаты проводили то, что делегат Чжоу Энь-лай назвал «двойной политикой». Переговоры прервались, боевые действия возобновились, и обе стороны выместили свой гнев на Соединенных Штатах. В январе 1947 года, после года разочарований, Маршалл вернулся домой, чтобы занять пост государственного секрета ря.[1572]

В течение следующих трех лет гражданская война в Китае подошла к концу. Националисты начали с преимуществом в живой силе два к одному и три к одному в огневой мощи, но быстро растратили своё преимущество. Коррумпированное и некомпетентное правительство создало хлипкую базу для ведения военной кампании. Бешеная инфляция, недоедание и болезни на оккупированных националистами территориях подрывали и без того ограниченную поддержку населения. Армия страдала от ужасающего морального духа и того, что один американский офицер назвал «худшим в мире руководством».[1573] Вместо того чтобы атаковать врага, когда у него было преимущество, он держался за свои гарнизоны. Коммунисты умело воспользовались вялостью националистов, мобилизовав крестьян и перехватив инициативу. Когда в 1948 году ход сражения изменился, националистические армии просто растаяли, массово сдаваясь в плен или бежав с поля боя без своего снаряжения. За четыре месяца 1948 года Чан потерял почти 50 процентов личного состава и 75 процентов оружия. Только в октябре сдались триста тысяч националистов.

Крах националистов начался именно тогда, когда холодная война в Европе вступила в решающую стадию, поставив администрацию Трумэна перед сложным выбором. Взяв на себя обязательство сдерживать коммунизм, должна ли она использовать все необходимые средства, чтобы предотвратить победу коммунистов в Китае? Должна ли она хотя бы из лучших побуждений продолжать оказывать поддержку попавшему в беду союзнику? Или, учитывая очевидные недостатки националистов, она должна понести потери, бросить Чанга на произвол судьбы и готовиться к соглашению с победителями?

Как это часто случалось, когда администрация оказывалась перед подобным выбором, она выбрала осторожный — в данном случае роковой — курс на середину пути. Трумэн и Маршалл категорически отвергли рекомендации некоторых военных советников направить американские войска на спасение националистов. В их глазах Китай оставался второстепенным театром военных действий. В любом случае, войск не было, и Маршалл мудро сомневался, что полномасштабное вмешательство США сможет спасти незадачливого Чанга. Они отказались даже послать военно-консультативную группу, опасаясь ещё глубже втянуться в трясину. С другой стороны, хотя Трумэн считал Чанга и его окружение «ворами», а дополнительную помощь — «высыпанием песка в крысиную нору», его администрация отказалась их бросить.[1574] В Соединенных Штатах Чан пользовался живой и эмоциональной поддержкой, особенно со стороны медиа-империи TimeLife Генри Люса и республиканцев в Конгрессе, которые считали Азию важнейшей ареной холодной войны, а Китай — её ключом. Будучи плохо информированными о Китае и ревностно поддерживая Чанга, они угрожали обусловить помощь Европе по плану Маршалла продолжением помощи Китаю. В любом случае президент понимал, что отказ от Чанга в год выборов даст оппозиции кнут для порки. Американские чиновники также нашли более широкое стратегическое обоснование для продолжения помощи националистам. Отказ от националистического Китая в критический момент, рассуждали они, вызвал бы сомнения в надежности американских обязательств внутри страны и особенно в Европе, в то время как продолжение помощи могло бы заверить европейцев в доброй воле США. Недооценивая быстроту краха Чанга, они также надеялись, что ограниченная помощь сможет отсрочить международные последствия его поражения до стабилизации ситуации в Европе. В апреле 1948 года администрация согласилась на дополнительную экономическую помощь в размере 338 миллионов долларов и военную помощь в размере 125 миллионов долларов, надеясь, по словам одного из чиновников, «попотеть и попытаться предотвратить слишком резкое изменение военной ситуации в пользу коммунистических сил».[1575] Таким образом, правительство сохранило свои связи с проигравшим делом и усугубило свою ошибку, не объяснив американцам, почему оно не сделало больше. Эти решения имели бы катастрофические последствия как внутри страны, так и за рубежом.

По мере усиления холодной войны в Европе и перелома в гражданской войне в Китае в пользу коммунистов внимание переключилось на извечного врага — Японию. В начале войны официальные лица Соединенных Штатов решили, что японское общество должно быть радикально перестроено, и решили действовать без вмешательства союзников. Ответственность за оккупацию возложили на генерала Дугласа Макартура, Верховного главнокомандующего союзными войсками (ВСВС), который привнес в эту задачу сочетание императорского величия, политического популизма и миссионерского рвения. В первые годы «голубоглазый сегун» и его окружение управляли Японией как «неоколониальные владыки», не обращая внимания на вмешательство Вашингтона и гражданских лиц в Токио и издавая «указы с властным пафосом».[1576] Воспользовавшись разрушенным и податливым обществом, они провели масштабные реформы, направленные на демократизацию Японии и превращение её в «тихоокеанскую Швейцарию».[1577] Сохранив императора, Макартур изменил его богоподобный статус и объединил его с оккупантами. Американцы разработали новую конституцию, создав парламентскую демократию, установили основные гражданские и юридические права, разрешили женщинам голосовать и владеть собственностью, демобилизовали армию и отказались от войны. SCAP разработала планы по разрушению крупных промышленных комбинатов (дзайбацу), поощряла профсоюзы, провела земельную реформу, перестроила систему образования и даже легализовала коммунистическую партию. Оккупация не всегда энергично осуществляла свои планы, особенно в отношении дзайбацу, и консервативные японские бюрократы, на которых она опиралась, сумели сохранить преемственность в условиях радикальных перемен. Тем не менее навязывание столь глубоких реформ внешней силой было беспрецедентным. Удовлетворенный своей работой, Макартур в начале 1947 года предложил провести переговоры о заключении мирного договора.[1578]

Вашингтон считал иначе. Встревоженные советской угрозой в Европе и возможной победой коммунистов в Китае, американские чиновники опасались, что экономический застой и политический беспорядок, сопровождавшие реформы Макартура, приведут к хаосу в Японии и оставят Соединенные Штаты в изоляции в Восточной Азии. Поэтому, начав политику сдерживания в Европе, в 1948 году они объединились с консервативными японскими лидерами, чтобы провести «обратный курс», в котором экономическая реконструкция и политическая стабильность ставились выше реформ. Как и в Германии, Соединенные Штаты сняли ограничения на промышленный рост Японии, поощряли возрождение дзайбацу и прекратили выплату репараций. Чтобы удовлетворить растущий «долларовый разрыв», американские чиновники способствовали расширению японского экспорта — даже в Юго-Восточную Азию, центр старой Сферы совместного процветания. Обратный курс сдерживал растущую силу профсоюзов и подавлял радикальные группировки, сформировавшиеся в начале пребывания Макартура у власти. Поскольку восстановление экономики стало «главной целью», детройтский банкир и экономический царь Джозеф Додж ввел программу жесткой экономии, чтобы сдержать инфляцию, сбалансировать бюджет и увеличить экспорт. Обратный курс привел к огромным трудностям для японских рабочих. Экономика оставалась в застое, пока начало войны в Корее не принесло облегчение в виде массовых закупок в США.[1579]

Обратный курс Японии сопровождался серьёзными изменениями в политике в отношении Юго-Восточной Азии. Как во Французском Индокитае, так и в Нидерландской Ост-Индии окончание войны вызвало бурные националистические революции против колониальной власти. Антиколониализм Рузвельта ослабел в последние месяцы его правления и сошел на нет с его смертью и началом холодной войны. Официальные лица Соединенных Штатов в принципе симпатизировали национализму. 4 июля 1946 года Филиппины получили независимость, хотя сохранение военных баз и тесных экономических связей придало им своего рода неоколониальный статус.[1580] Американцы сомневались в том, что «отсталые» азиаты готовы к независимости. Сосредоточившись в первые послевоенные годы на благополучии европейских союзников и Японии, они заняли позицию, благоприятствующую колониальным странам.

Однако по мере усиления напряженности холодной войны администрация Трумэна придавала все большее значение Юго-Восточной Азии. Трехсторонняя торговля между Соединенными Штатами, Западной Европой и колониями ЮгоВосточной Азии была признана жизненно важной для сокращения долларового дефицита, который тормозил восстановление европейской экономики. ЮгоВосточная Азия лежала на стратегически важных водных путях между Тихим океаном и Ближним Востоком. Опасаясь возможного усиления там коммунистов, американские чиновники пригрозили прекратить помощь по плану Маршалла, чтобы вырвать у Голландии обещание независимости для антикоммунистической националистической группы в Индонезии во главе с Ахмедом Сукарно. «Деньги заговорили», — заметил позднее один американский дипломат.[1581] Из-за переменчивой политики Франции и её важнейшего положения в Европе американцы вели себя с ней гораздо иначе. В любом случае, движение за независимость Вьетнама возглавлял давний коммунистический деятель Хо Ши Мин. Озабоченная в первую очередь Францией и ошибочно считая ярого националиста Хо марионеткой Кремля, администрация Трумэна без особого энтузиазма и оптимизма признала в 1949 году французское марионеточное правительство во главе с императором-плейбоем Бао Даем. В феврале 1950 года она предоставила Франции прямую военную помощь для войны против вьетминьцев Хо — безобидное на первый взгляд обязательство с огромными непредвиденными последствиями.[1582]

IV

Бурные 1949 и 1950 годы стали решающими в эволюции американской политики холодной войны в Азии, да и во всём мире. Ряд ошеломляющих событий резко обострил советско-американскую напряженность, вызвал серьёзные опасения за безопасность США и положил начало неприятным внутренним дебатам, отравлявшим политическую атмосферу. Реагируя на кризисную ситуацию, не похожую на ту, что была в 1941 году, чиновники администрации Трумэна глобализировали политику сдерживания, взяли на себя многообразные обязательства в мировой борьбе с коммунизмом и в документе Совета национальной безопасности № 68 приступили к полномасштабному перевооружению в мирное время. Пользуясь полным доверием Трумэна, Ачесон, назначенный государственным секретарем в январе 1949 года, взял на себя ведущую роль в реализации этой радикально новой политики.

Взрыв советской атомной бомбы в сентябре 1949 года вызвал тревогу и беспокойство по всей стране. Хотя он не был неожиданным, но произошел раньше, чем ожидало большинство американцев. Он ликвидировал ядерную монополию США, вызвал опасения, что Сталин может пойти на больший риск, резко усилил ощущение американцами своей уязвимости и со временем привел к радикальной переоценке стратегии холодной войны и места ядерного оружия в ней.[1583] В свете этого потрясения некоторые советники Трумэна, опасаясь гонки ядерных вооружений, продолжали настаивать на международном контроле над атомной энергией. Другие призывали к созданию гораздо более мощной водородной бомбы, чтобы обеспечить Соединенным Штатам ядерное превосходство. Трумэн встал на сторону последней группы, в феврале 1950 года одобрив производство супербомбы и значительно обострив гонку вооружений, которая будет продолжаться в течение следующих сорока лет и временами грозила выйти из-под контроля. «Могут ли русские сделать это?» — спросил он на одном из важнейших совещаний на высшем уровне. Получив утвердительный ответ, он быстро ответил: «В таком случае у нас нет выбора. Мы пойдём вперёд».[1584]

Триумф коммунистов в Китае имел ещё более глубокие последствия. Долгие годы американцы лелеяли иллюзию, что Китай — это особый протеже, который при должном руководстве станет современной демократической страной и близким другом Соединенных Штатов. «Потеря» Китая для коммунизма в решающий момент начала холодной войны имела особенно тревожные последствия. Она распространила на Восточную Азию конфликт, который до этого был сосредоточен в Европе. Казалось, что одним ударом он изменил глобальный баланс сил в пользу Соединенных Штатов. Создавалось впечатление, что коммунизм находится в движении, а Запад — в обороне. Растерянные и испуганные американцы задавались многозначительным и претенциозным вопросом: Кто потерял Китай?

Тщетно надеясь, что разум возобладает, Ачесон выпустил в августе 1949 года богато документированную «Белую книгу Китая», в которой снимал с Соединенных Штатов вину за триумф коммунистов. Этот «зловещий результат» был «вне контроля Соединенных Штатов…», — решительно заявлялось в документе. «Это был продукт внутренних китайских сил… на которые эта страна пыталась повлиять, но не смогла».[1585] Такие выводы выдержали испытание временем, но в 1949 году они не принесли успокоения и без того взволнованным американцам. Для правых республиканцев, самых ярых сторонников Чанга, которые были глубоко разочарованы шокирующей победой Трумэна в 1948 году, падение Китая сулило политические выгоды. Администрация не взяла оппозицию в свои руки в отношении Китая, как в случае с Европой. Республиканцы, к которым присоединились некоторые демократы, теперь обвиняли администрацию в том, что она отдала предпочтение Европе в ущерб Китаю и бессердечно бросила верного союзника на произвол судьбы.

Откровения о советском шпионаже в Соединенных Штатах показались нервным американцам объяснением вопросов, на которые в противном случае невозможно было ответить. Жертва истории непрерывного успеха того, что британский ученый Д. У. Броган назвал «иллюзией американского всемогущества», нация столкнулась с неудачей в этот критический момент своей истории, найдя козлов отпущения у себя дома.[1586] Советские шпионы ускорили ядерный график Сталина, украв американские секреты, утверждалось на сайте. Как оказалось, это обвинение было технически точным, но сильно преувеличенным. Повторяя в более восприимчивой среде обвинения, впервые выдвинутые послом Патриком Херли в 1945 году, такие критики, как амбициозный молодой конгрессмен из Калифорнии Ричард М. Никсон, утверждали, что коммунисты, симпатизирующие правительству США, подорвали поддержку Чанга, обеспечив тем самым победу врага в конечном итоге.[1587] В феврале 1950 года, когда послевоенный «красный испуг» уже был в разгаре, доселе малоизвестный сенатор-республиканец из Висконсина Джозеф Р. Маккарти в своей важной речи в Уиллинге, Западная Вирджиния, заявил, что у него есть имена 206 коммунистов, работавших в Государственном департаменте, и тем самым ускорил охоту на ведьм, которая будет носить его имя. Потрясенный своей самоуверенностью, народ, который на протяжении большей части своей истории пользовался безопасностью без особых затрат, отреагировал паникой. Начала формироваться культура холодной войны, состоящая из почти истерического страха, параноидальной подозрительности и удушающего конформизма. Воинствующий антикоммунизм все больше отравлял политическую атмосферу внутри страны и делал переговоры с Советским Союзом немыслимыми.

Военные страхи 1949–50 годов имели серьёзные последствия для политики США в Азии. В декабре 1949 года администрация Трумэна утвердила СНБ–49, в котором говорилось о том, что Соединенные Штаты должны «блокировать дальнейшую коммунистическую экспансию в Азии». После падения Китая Япония стала самым важным государством в Восточной Азии, и американские чиновники призвали к заключению мирного договора и прекращению оккупации. Юго-Восточная Азия приобрела ещё большее значение как источник сырья и рынков сбыта для Японии, а также как средство сокращения западноевропейского долларового разрыва. Примирение с коммунистическим Китаем к этому времени могло оказаться недостижимым. Гнев, спровоцированный ролью США в гражданской войне в Китае, было нелегко преодолеть. Жестокое обращение Китая с американскими дипломатами вызвало возмущение в Соединенных Штатах. Выражаясь метафорически, Мао поклялся «навести порядок в доме, прежде чем принимать гостей». Он, вероятно, рассматривал возможность установления связей с Соединенными Штатами только на условиях, которые администрация никогда не смогла бы принять.[1588] Прагматичный Ачесон временами казался открытым для возможного признания Народной Республики и часто выражал надежду, что Мао может стать азиатским Тито. Но Трумэн презирал китайских коммунистов и был мало заинтересован в согласии. В любом случае, события 1949–50 годов создали внутриполитический климат, который делал самоубийственным любой шаг к примирению. Поэтому, пытаясь дистанцироваться от Чанга, бежавшего на Формозу, и продвигая стратегию «клин клином», которая, как он надеялся, сможет отделить Китай от Советского Союза, администрация избегала даже самых незначительных шагов в сторону пекинского режима. К концу 1950 года даже эта осторожная политика была отброшена событиями.[1589]

Кризисная атмосфера 1949–50 годов привела, прежде всего, к появлению СНБ–68, радикального заявления о политике национальной безопасности США и одного из самых значительных документов холодной войны. В конце 1949 года Трумэн приказал пересмотреть военную политику в связи с потерей ядерной монополии. Давно разочарованный упорным сопротивлением президента и министра обороны Луиса Джонсона увеличению военных расходов, Ачесон использовал это исследование, как он позже выразился, чтобы «заставить массовый разум „высшего правительства“ потратить деньги, необходимые для адекватной обороны».[1590] Проект СНБ–68 был подготовлен Нитце, который сменил Кеннана на посту главы Штаба планирования политики. Инвестиционный банкир с Уолл-стрит, по характеру такой же интенсивный, как и его наставник Джеймс Форрестал, Нитце превосходил Ачесона в своём мрачном мировоззрении. В его исследовании была срочно сформулирована идеология национальной безопасности. В нём провозглашалась необходимость защищать свободу во всём мире, чтобы сохранить её дома. Написанное в самых суровых черно-белых тонах, оно давало наихудшее представление о советских возможностях и намерениях. «Одушевленный новой фанатичной верой», — предупреждал он, — СССР стремился «навязать свою абсолютную власть остальному миру». Советская экспансия достигла той точки, дальше которой ей нельзя позволить зайти. «Любое существенное дальнейшее расширение территории, находящейся под контролем Кремля, приведет к тому, что не удастся собрать коалицию, способную противостоять Кремлю с большей силой».[1591]

В этом контексте мира, разделенного на два враждебных блока, хрупкого баланса сил, игры с нулевой суммой, в которой любой выигрыш для коммунизма автоматически оборачивался проигрышем для «свободного мира», СНБ–68 наметил ослепительный набор мер — то, что Ачесон назвал «тотальной дипломатией» — для борьбы с советской угрозой.[1592] В нём предлагалось укрепить оборону Западной Европы, восполнить дефицит доллара и распространить сдерживание на Восточную Азию. Он призывал расширить программы военной и экономической помощи, тайные операции и психологическую войну. Прежде всего, он требовал огромного увеличения расходов на оборону, чтобы поддержать масштабное наращивание ядерных и обычных вооружений. Цель заключалась в достижении военного превосходства и создании того, что Ачесон назвал «ситуацией силы». Конечной целью была победа в холодной войне путем отсоединения Восточной Европы от советского блока и принуждения к смене советского правительства. Чтобы убедить порой апатичную общественность пойти на необходимые жертвы, СНБ–68 предложил программу просвещения населения с использованием простого, жесткого языка — того, что бывший заместитель государственного секретаря Роберт Ловетт назвал «предложениями Хемингуэя», — чтобы угроза, по словам Ачесона, была «яснее правды».[1593] По-прежнему отказываясь от финансовых обязательств, которые предлагал Нитце, Трумэн положил документ на полку весной 1950 года. События в Северо-Восточной Азии вскоре вернут его на стол переговоров.

В июне в Корее, стране, географически далёкой от Соединенных Штатов, но на протяжении многих лет являвшейся очагом соперничества в Восточной Азии, разразилась горячая война. Являясь результатом ожесточенного внутреннего конфликта между корейцами, а также холодной войны, корейская «полицейская акция» продолжалась более трех лет. Она имела глубокие глобальные последствия, усиливая напряженность холодной войны и приводя к расширению обязательств США в Европе и Восточной Азии. Она сделала возможной полную реализацию NSC–68, включая огромное наращивание военной мощи, экономическую мобилизацию и ряд глобальных обязательств.

Как и в Германии, конфликт в Корее возник из-за оккупационных зон, поспешно созданных в конце войны. Накануне капитуляции Японии чиновники армии США низшего звена, работавшие с картами National Geographic, установили разделительную линию между американской и советской оккупационными зонами на 38-й параллели, удобно оставив столицу Сеул и две трети населения в руках США. Как и в случае с Германией, усилия по объединению страны натолкнулись на соперничество времен холодной войны. В каждой зоне возникли режимы, носящие отчетливый отпечаток оккупационной власти. Соединенные Штаты поддержали консервативное южное правительство во главе с Сингманом Ри, давним изгнанником, выпускником Принстонского университета и протеже Вудро Вильсона. В 1945 году Рее было семьдесят лет, он был красив, обаятелен и яростно независим. Его правительство состояло в основном из богатых землевладельцев, некоторые из которых сотрудничали с японцами. На севере страны Советский Союз поддерживал левый режим, возглавляемый тридцатиоднолетним фанатиком коммунизма Ким Ир Сеном. Ри и Ким страстно желали объединить Корею — на своих условиях. В 1948–1950 годах на полуострове шли бои. Левые партизаны строили заговоры с целью подорвать авторитет Ри, а армии обеих зон вели спорадические войны по 38-й параллели. Погибло до ста тысяч корейцев, из них тридцать тысяч — в затяжных боях на острове у побережья Южной Кореи.[1594]

Соперничество времен холодной войны сделало возможным полномасштабные военные действия. Соединенные Штаты были обеспокоены тем, что амбиции Ри могут втянуть их в войну, которую они не могли себе позволить в регионе, имеющем второстепенное значение. Поэтому администрация Трумэна вывела свои вооруженные силы из Кореи в 1949 году. В широко разрекламированной речи, произнесенной в январе 1950 года, в которой точно излагалась политика США, но было сказано гораздо больше, чем следовало, Ачесон оставил Южную Корею за пределами американского «оборонительного периметра». В то же время, после падения Китая, администрация все больше понимала, что по соображениям внутренней политики она не может позволить себе потерять дополнительные азиатские владения в пользу коммунизма. По мере того как Япония приобретала все большее значение в глобальной стратегии США, Корея становилась важным буфером против Китая и Советского Союза и рынком сбыта для японского экспорта.[1595]

Признаваясь в бессоннице в своём стремлении объединить Корею, неутомимый Ким упорно добивался от Сталина разрешения на решительные действия. Много раз получив отказ, он, наконец, добился квалифицированного согласия в апреле 1950 года. Видимо, убежденный отказом администрации Трумэна спасать Чанга, выводом войск из Южной Кореи и, возможно, речью Ачесона в том, что Соединенные Штаты не будут реагировать, Сталин одобрил вторжение через 38-ю параллель при условии, что Ким будет настаивать на быстрой победе. Ким также намекнул, что он может обратиться к Мао, и Сталин не хотел, чтобы он оказался на пути распространения революции в Восточной Азии. Единая Корея укрепила бы позиции СССР в Северо-Восточной Азии и оказала бы давление на Соединенные Штаты в Японии. Война в Корее, возможно, рассуждал Сталин, тесно свяжет Пекин с Москвой и устранит любые шансы на сближение с Соединенными Штатами. Советский лидер, правда, предупредил Кима, что «если вам дадут по зубам. Я и пальцем не пошевелю». С условного благословения Сталина и якобы в ответ на южнокорейские провокации Ким 25 июня 1950 года направил в Южную Корею стотысячную армию, поддержанную танками, артиллерией и авиацией.[1596]

Хотя администрация Трумэна была застигнута врасплох, она, к шоку Сталина и его союзников, отреагировала быстро и без лишних споров. Официальные лица Соединенных Штатов ошибочно полагали, что Москва спровоцировала нападение в рамках своего грандиозного плана по установлению мирового господства. Они живо вспоминали Маньчжурию и Мюнхен, а также нереагирование Запада, которое, по их мнению, привело ко Второй мировой войне. Если они ничего не предпримут, рассуждали они, нервные европейские союзники потеряют веру в свои обещания, а коммунисты получат стимул к дальнейшей агрессии. Организация Объединенных Наций участвовала в создании Южной Кореи, и американские чиновники также рассматривали северокорейское вторжение как испытание для зарождающейся всемирной организации. Таким образом, уже через несколько дней после нападения 25 июня администрация начала войну. Президент неразумно отказался запрашивать разрешение Конгресса, опасаясь создать прецедент, который мог бы связать его преемников, что свидетельствует о том, насколько холодная война уже разрушила традиционные взгляды на подобные вопросы. Воспользовавшись отсутствием СССР в Совете Безопасности, администрация заручилась поддержкой ООН для военных действий в Корее. Она направила воздушные, морские и сухопутные силы США на защиту охваченной войной Южной Кореи. В качестве важного шага, который разрушил все надежды на примирение с Китаем, администрация разместила Седьмой флот между Тайванем и материковым Китаем. Она увеличила помощь Франции в Индокитае. Широкой полосой, протянувшейся от Японского моря до Сиамского залива, Соединенные Штаты распространили на всю Восточную Азию политику сдерживания, уже применявшуюся в Европе.[1597]

В первые шесть месяцев Корейской войны судьба повернулась вспять, что редко встречается в истории войн. Оккупационные войска Соединенных Штатов, спешно переброшенные из Японии и не готовые к бою, не смогли остановить натиск Северной Кореи. К концу лета войска ООН оказались в изоляции в Пусане на юговосточной окраине Кореи и едва не были согнаны в море. В этот момент командующий войсками ООН генерал Макартур разработал смелый, но опасный план амфибийной атаки на северо-западный порт Инчхон, чтобы ослабить давление на Пусанский периметр и поймать перенапряженные северокорейские силы в смертоносные клещи. План был опасен при самых благоприятных обстоятельствах. Коварные приливы и отливы делали гавань судоходной только один день в месяц, да и то всего на несколько часов, что позволяло бдительным защитникам предугадать время вторжения. Возможно, чтобы подчеркнуть собственную гениальность в случае успеха, властный Макартур назвал операцию авантюрой с коэффициентом 5000 к 1 и отменил предостережения Объединенного комитета начальников штабов.

Практически беспрепятственная высадка прошла с большим успехом. Теперь внезапно победившие силы ООН оттеснили северокорейцев за 38-ю параллель. Соединенные Штаты могли бы остановиться на этом этапе, изучить дипломатические варианты, даже согласиться на status quo ante bellum. Но и без того немалое эго Макартура ещё больше раздулось от блестящего маневра, и он был намерен добиваться отката. Вашингтонские чиновники не решались взять на себя ответственность за «колдуна из Инчона». Охваченные гордыней, они тоже соблазнились перспективой крупной победы в холодной войне, особенно накануне выборов в Конгресс. Они высокомерно отмахнулись от китайских предупреждений о вмешательстве и рассудили, что отказ от наступления может быть расценен как проявление слабости. Когда войска ООН безрассудно устремились к реке Ялу, отделяющей Северную Корею от Маньчжурии, Макартур по глупости заверил Трумэна в победе к Рождеству. Закованные в этноцентрические очки, американцы не могли увидеть того, что позже покажется столь очевидным.[1598]

Вмешательство Китая в конце ноября 1950 года привело к тому, что, по горькому признанию Макартура, это была новая и другая война. По словам Мао, Китай и Корея были «близки, как губы к зубам», и китайцы не могли не рассматривать продвижение вражеских войск к своей границе как угрозу своему младенческому государству и проверку своего авторитета.[1599] Возможно, Мао чувствовал определенные обязательства перед корейскими коммунистами, которые оказали ему жизненно важную поддержку во время гражданской войны в Китае. Он также рассматривал интервенцию как способ повысить статус Китая за счет победы над «высокомерными» Соединенными Штатами, поддержать революционный импульс, возникший в ходе гражданской войны, и узаконить положение партии внутри Китая.[1600] Сталин пытался прикрыть свой катастрофический просчет, поощряя китайское вмешательство и обещая поддержку с воздуха (от которой он позже отказался). Это решение, очевидно, вызвало ожесточенные споры в китайском Политбюро, но Мао взял верх. Вскоре после того, как американские войска отпраздновали День благодарения у реки Ялу, в войну вступили более двухсот тысяч китайских солдат.[1601] Макартур по глупости подверг свои армии опасности, разделив их. В жуткую холодную погоду и в ужасных условиях войска ООН отступили в ходе операции, которую американские войска назвали Operation Bugout, — стремительного, бесславного и страшно дорогостоящего отступления в жуткую холодную погоду, которое должно было закончиться к югу от 38-й параллели. Китайцы и северокорейцы поклялись объединить Корею.

После шести месяцев метаний армий по полуострову война в 1951 году зашла в кровавый тупик. Униженный поражением, непокорный Макартур настаивал на тотальной войне против Китая, настаивая в обычных военных терминах, что победа не может быть заменена. Сдерживаемая союзниками и Организацией Объединенных Наций, рассматривая Корею и Восточную Азию как второстепенный театр холодной войны и опасаясь советского удара по Западной Европе, администрация согласилась на ограниченную войну, чтобы восстановить status quo ante bellum. Когда Макартур бросил вызов президенту, обратившись в Конгресс, Трумэн, полностью поддержанный Объединенным комитетом начальников штабов, с радостью освободил «мистера Примадонну, Латунную Шляпу, Пятизвездочного Макартура» от его командования.[1602] Генерал вернулся домой, где его встречали как героя, включая парад с бегущей строкой, который посмотрели 7,5 миллиона человек в Нью-Йорке, и эмоциональную прощальную речь на совместном заседании Конгресса. Республиканцы пытались использовать народный гнев для дискредитации Трумэна. Флаги развевались в полмачты, президента сжигали в чучеле, звучали призывы к импичменту. Однако со временем американцы нехотя согласились с генералом Омаром Брэдли в том, что Корея была «неправильной войной, не в том месте, не в то время и не с тем врагом». Тем временем сменивший Макартура генерал Мэтью Риджуэй стабилизировал линии вокруг 38-й параллели. Мао — его амбиции были так же грубо разрушены, как и у Макартура, его силы были безнадежно перенапряжены и несли большие потери — также согласился на ограниченную войну.[1603]

Корейская война, 1950–1953 гг.

Тупиковая ситуация сохранялась до конца правления администрации Трумэна. Китайцы периодически мобилизовывали новые силы для новых наступлений, но они практически не продвигались вперёд. Риджуэй разработал тактику «мясорубки», чтобы выманить китайские войска на открытую местность и уничтожить их артиллерией и авиацией. Бои шли нещадно, все больше напоминая Первую мировую войну, а названия основных мест сражений — Хребет разбитого сердца, Хребет безымянного — свидетельствовали о затратах и разочарованиях. Переговоры начались летом 1951 года, но они дали не больше подвижек, чем военные операции. Сам факт переговоров между равными был sui generis для Соединенных Штатов, страны, привыкшей навязывать условия мира побежденным врагам. Администрация ошиблась, поручив эту задачу военным офицерам, которые по темпераменту и опыту плохо подходили для этой работы. Американским переговорщикам было особенно трудно иметь дело с китайцами и корейцами, которых они считали неполноценными, и коммунистами, которых они считали дикарями и преступниками, в условиях, когда они не могли без ограничений использовать имеющуюся в их распоряжении военную мощь. Переговоры быстро зашли в тупик из-за сложных вопросов существа, таких как условия прекращения огня и перемирия.[1604] Самым сложным вопросом оказалась репатриация военнопленных. Китай и Северная Корея придерживались общепринятой позиции, одобренной Женевской конвенцией 1949 года, об обязательной репатриации. Из гуманитарных соображений и для того, чтобы заработать очки в дебатах времен холодной войны, Трумэн упорно — и, возможно, глупо — настаивал на том, что военнопленных, не желающих репатриироваться, не нужно принуждать к этому. Потребовалось 575 самых мучительных встреч времен холодной войны и новая республиканская администрация, чтобы в июле 1953 года положить конец корейской «полицейской акции».

Война оставила у американцев горький привкус. Суровый климат, пересеченная местность и непостижимые на первый взгляд люди сделали Корею для многих американских солдат «землей, которую забыл Бог». Неубедительный характер боевых действий, а также их смертоносность делали войну особенно трудной. Привыкшие к реалиям тотальной войны, многие американцы были возмущены ограничениями, наложенными ядерным веком: «тупик, разочарование в желаниях, компромисс с принципами, принятие того, что неприемлемо», — жаловался один армейский офицер. Расположенная между Второй мировой войной и Вьетнамом, двумя конфликтами, которые затронули американскую психику совершенно по-разному, Корея стала забытой войной, которую американцы с радостью вычеркнули из своей памяти.[1605]

Однако эта война, о которой американцы предпочли забыть, имела огромные последствия. Для корейцев, чьи самоубийственные амбиции спровоцировали её, результаты оказались катастрофическими: погибло около трех миллионов человек, примерно 10 процентов населения, их страна превратилась в руины. После заключения «мирного» договора страна осталась разделенной, Юг по-прежнему оккупирован иностранными войсками. Для основных коммунистических стран война имела неоднозначные результаты. Выстояв в борьбе с Соединенными Штатами, Китай Мао мгновенно обрел статус великой державы. Зависимость Китая от Советского Союза укрепила их союз на короткий срок, но эта самая зависимость и резкие разногласия по поводу ведения войны открыли трещины в коммунистическом блоке, которые будут расширяться в течение следующего десятилетия. Для Сталина, сделавшего ставку на способность Кима одержать быструю победу, Корейская война стала серьёзным поражением. Давление, которое он оказывал на своих восточноевропейских союзников, заставляя их производить военные материалы, создавало напряжение, провоцировавшее восстания, которые, в свою очередь, угрожали советскому контролю над жизненно важной буферной зоной. Корея также стала худшим кошмаром Сталина — массовое усиление обороны Западной Европы, включая первые шаги по перевооружению Германии, и мобилизация США для тотальной войны.[1606]

По меткому выражению историка Уолтера ЛаФебера, Корейская война, которую вела администрация Трумэна, стала «войной и за Азию, и за Европу».[1607] В июне 1950 года оборонная структура Западной Европы была недостаточно финансируемой и шаткой. Получив импульс от Корейской войны, НАТО расширилось и включило в себя Грецию и Турцию. Отрекшееся коммунистическое правительство Тито в Югославии стало фактически ассоциированным членом. Не добиваясь согласия Конгресса, Трумэн в декабре 1950 года направил четыре дивизии армии США в Европу — шаг, ранее немыслимый, доведя общую численность американских войск там до 180 000 человек и вызвав «большие дебаты» внутри страны по поводу обязательств перед Европой и полномочий президента посылать войска за границу. К концу 1952 года НАТО имело пятнадцать хорошо вооруженных дивизий. Расходы на оборону Европы выросли с 5 до 12 процентов от валового национального продукта. Была создана командная структура и штаб-квартира НАТО, а приверженность США усилилась после символического назначения героя Второй мировой войны генерала Дуайта Эйзенхауэра первым верховным главнокомандующим. Отвергнув запоздалые призывы Сталина к переговорам, Соединенные Штаты решительно взялись за интеграцию Западной Германии в свою экономическую и политическую сферу и за создание Европейского оборонного сообщества, чтобы склонить крайне нервную Францию к согласию на перевооружение Германии.[1608] Хотя в то время этого нельзя было заметить, по одной из величайших ироний истории, крайне непопулярная война в Северо-Восточной Азии во многом способствовала победе в холодной войне в Европе.

Корея имела глубокие последствия для политики США в Азии. Вмешательство Китая и унизительное поражение, нанесенное американским войскам, вызвали ещё большую взаимную враждебность, уничтожив все шансы на примирение. Пройдет почти тридцать лет, прежде чем страны установят дипломатические отношения. С другой стороны, обстоятельства войны подтолкнули ранее настороженные Соединенные Штаты в жаждущие объятий Тайваня, что привело к появлению летом 1950 года американской военной миссии и военной помощи в размере 125 миллионов долларов. Для консерваторов, возглавлявших японское правительство, Корейская война была «даром богов».[1609] Военные закупки США влили 2,3 миллиарда долларов в отстающую японскую экономику. Экспорт вырос на 50 % по сравнению с довоенным уровнем; ВНП увеличился на 10 %. Под громкие протесты Советского Союза и Китая Соединенные Штаты включили своего бывшего врага в орбиту своей безопасности в Восточной Азии. Для ведения переговоров по мирному договору администрация проницательно назначила республиканца Джона Фостера Даллеса. Неуклюжий будущий госсекретарь грубо обошел как врагов, так и союзников по холодной войне, заключив отдельные соглашения, которые восстанавливали суверенитет Японии над домашними островами и предусматривали размещение американских баз. Соединенные Штаты признали «остаточный суверенитет» Японии над Окинавой, но управляли этим островом с его жизненно важными ядерными базами так, что его можно назвать неоколониальным. Угрозы заблокировать договор со стороны калифорнийского республиканца Уильяма Ноуленда, широко известного как «сенатор с Формозы» за его горячую поддержку Чанга, привели к появлению дополнительных положений, требующих от Японии согласия на договор с Тайванем и ограничения торговли с Китаем. Отчасти из-за заботы об экспортных рынках Японии и несмотря на резкие различия в целях и подходах с Францией, Соединенные Штаты к 1952 году взяли на себя большую часть расходов на войну Франции против возглавляемых коммунистами вьетминьских повстанцев в Индокитае.[1610]

Летом 1950 года, к радости Ачесона, администрация сняла с полки NSC–68. Следуя его указаниям, американские чиновники провели полномасштабную мобилизацию для войны в Корее и для долгосрочной глобальной борьбы с Советским Союзом. Предупреждая Конгресс о том, что современное оружие делает Соединенные Штаты уязвимыми перед потенциальными врагами как никогда раньше, Ачесон уподобил их человеку, который «после смерти родителя по-новому слышит рёв катаракты».[1611] Законодатели услышали этот звук, и в течение следующих трех лет военные расходы резко возросли. Оборонный бюджет Трумэна в размере 53 миллиардов долларов на 1953 финансовый год в четыре раза превысил бюджет 1949 года. Он составлял 60 % государственных расходов и 12 % ВНП по сравнению с менее чем 33 и 5 % соответственно в 1950 финансовом году. Армия США увеличилась на 50 % и достигла 3,5 млн солдат; авиагруппы ВВС США удвоились и достигли девяноста пяти. Рост численности военного ведомства укрепил его позиции в новом государстве национальной безопасности.[1612]

В период с 1950 по 1952 год администрация разрабатывала новые виды оружия для ведения холодной войны. В ответ на неспособность американской разведки предсказать вторжение Северной Кореи в Южную и вмешательство Китая в войну, она создала в октябре 1952 года новое сверхсекретное Агентство национальной безопасности (АНБ, или «Нет такого агентства», как утверждали писаки) для прослушивания вражеских коммуникаций и взлома кодов.[1613] Он институционализировал и расширил ранее несистематические программы иностранной помощи. Ещё до СНБ–68 Конгресс одобрил Закон о взаимной оборонной помощи — важный инструмент в реализации политики сдерживания.[1614] Разработанная в основном для поднятия морального духа Европы в первые дни существования НАТО, первоначальная программа предусматривала выделение 1,3 миллиарда долларов на оснащение стран, участвующих в оборонных соглашениях США. С началом войны в Корее администрация добилась выделения дополнительных 5 миллиардов долларов на значительно расширенную программу военной помощи. В своей инаугурационной речи в 1949 году Трумэн выдвинул смелое по замыслу, но скромное по масштабам предложение о предоставлении экономической и технической помощи менее развитым странам, чтобы помочь предотвратить бедность, которая, по его мнению и мнению его советников, была благодатной почвой для коммунизма. К концу 1950 года эта так называемая программа «Пункт четыре» была распространена на тридцать четыре страны; гости из более чем двадцати стран находились в Соединенных Штатах для обучения.[1615] Пропаганда также стала важной частью стратегии холодной войны. Ещё в 1947 году администрация возродила «Голос Америки» времен войны, чтобы транслировать передачи на Советский Союз. Убежденный в том, что Европа является «обширным полем битвы идей», Конгресс на основании закона Смита-Мундта 1948 года создал при Государственном департаменте первую информационную программу мирного времени. Директор Эдвард Барретт, протеже босса OSS Уильяма Донована, поставил перед собой задачу «проникнуть за железный занавес с помощью наших идей». К 1950 году вещание с тридцати шести передатчиков на двадцати пяти языках, по оценкам, охватило триста миллионов человек.[1616] Отчаянные советские попытки заглушить эфир, казалось, подтверждали успех программы. Как и в других областях, СНБ–68 придал пропагандистской войне импульс. Трумэн и раньше подчеркивал настоятельную необходимость борьбы с коммунистической пропагандой с помощью «великой кампании за правду». Бывший рекламщик и сенатор от штата Коннектикут Уильям Бентон назвал Кампанию за правду «планом Маршалла в области идей». Несмотря на трудности, связанные с плохим финансированием, бюрократическими войнами и преследованиями со стороны сенатора Маккарти и его последователей, программа наводнила мир фильмами, восхваляющими американский образ жизни, предоставляла материалы газетам, организовала студенческие обмены и создала информационные центры в шестидесяти странах и 190 городах. Все большее внимание уделялось Восточной Европе и СССР с заведомой целью свернуть советскую власть. Ученые Гарварда и Массачусетского технологического института, сотрудничая с правительством в рамках проекта «Троя» (названного так в честь греческой кампании, в ходе которой был подорван город-государство Троя), разработали передатчики, достаточно мощные, чтобы преодолеть советские помехи, и воздушные шары для сброса листовок, которые проникали через «железный занавес», паря над ним.[1617] Администрация также использовала подставные организации. Правительство помогло создать и финансировать якобы независимый Комитет за свободную Европу, который использовал эмигрантов-вещателей для передачи по радио «Свободная Европа» оголтелой пропаганды, обличающей зло советского империализма, высмеивающей коммунизм в сатирических сценках и использующей американскую популярную культуру, особенно джаз, для подрыва восточноевропейской молодёжи.[1618] В 1950 году все более влиятельное и активное ЦРУ основало в Париже Конгресс за свободу культуры (CCF), ещё одну якобы независимую группу, которая вела культурную холодную войну, помогая организовывать и финансировать такие мероприятия, как художественные выставки, литературные симпозиумы и гастроли Йельского хора. CCF распределяла средства через такие респектабельные подставные организации, как фонды Форда и Рокфеллера и Time, Inc. (иногда с их ведома, иногда без). Оно вербовало бывших левых интеллектуалов, таких как Сидни Хук, и писателей, таких как Джордж Плимптон, для написания антикоммунистических эссе и публикации литературных журналов. Среди тех немногих художников и интеллектуалов, которые знали о поддержке агентства, оно стало известно как «Добрый корабль Леденец».[1619]

НОВАЯ ПРОПАГАНДИСТСКАЯ МАШИНА набрала несколько очков за рубежом и помогла мобилизовать внутреннюю поддержку для ведения холодной войны, но она не смогла спасти судьбу своих создателей. В последние годы правления администрацию Трумэна сотрясали внутренние скандалы, причём некоторые из них касались самых близких к Белому дому людей. Корейский конфликт нанес огромный урон общественному мнению. Рейтинг одобрения президента резко упал. Размахивая знаменем антикоммунизма, чтобы заручиться поддержкой своих смелых инициатив, американские чиновники не смогли сдержать чудовище, которое они выпустили на свободу. В 1951 и 1952 годах, когда настроение общества ухудшилось, Маккарти и его соратники злобно и безжалостно атаковали президента, Ачесона и даже некогда неуязвимого Маршалла, теперь министра обороны, за мягкость в отношении коммунизма, укрывательство коммунистов в правительстве и недостаточно решительное ведение холодной войны. Трумэн не стал добиваться переизбрания в 1952 году. У кандидата от демократов Адлая Э. Стивенсона из Иллинойса было мало шансов против генерала Эйзенхауэра, умеренного республиканца и интернационалиста, чей рост, харизматичная улыбка и туманные обещания отправиться в Корею (предположительно, чтобы закончить войну) обеспечили ему легкую победу, положив конец двадцати годам правления демократов.

Несмотря на то что администрация Трумэна покидала свой пост с позором, она оставила после себя выдающиеся достижения во внешней политике. Официальные лица Соединенных Штатов часто неправильно понимали, а иногда и искажали намерения Сталина. Они преувеличивали советскую угрозу. Они неразумно отказывались от переговоров, оставляя без ответа вопрос о том, можно ли было закончить холодную войну раньше, смягчить её последствия для всего мира. Тем не менее, их твёрдые, но взвешенные ответы на вызовы послевоенной Европы породили такие творческие инициативы, как план Маршалла и НАТО. Политика Соединенных Штатов помогла обеспечить экономическое и политическое восстановление Западной Европы, очистить её от саморазрушительной междоусобной ненависти и создать прочные связи со своим трансатлантическим партнером.

Трумэн и Ачесон были гораздо менее уверенными и эффективными в Азии. Конечно, американские чиновники провели реформы, которые помогли демилитаризировать и демократизировать Японию и интегрировать её в западное торговое сообщество. Но администрация не смогла откреститься от беспорядка в Китае, что имело огромные последствия для внешней и внутренней политики США. Её действия и заявления, вероятно, подтолкнули Сталина к тому, чтобы дать Киму добро на вторжение в Южную Корею. Свобода действий, предоставленная Макартуру после Инчона, спровоцировала более масштабную и гораздо более разрушительную войну. При этом коммунистическая сторона все равно понесла наибольшие потери в Корейской войне. Соединенные Штаты, пожалуй, наименее успешно справились с проблемами, возникшими в результате деколонизации. Американцы переоценили экономическое и стратегическое значение периферии и её уязвимость перед советскими уловками. Их забота о союзниках по НАТО затрудняла принятие новых сил революционного национализма. Распространение политики сдерживания на Юго-Восточную Азию поставило Соединенные Штаты не на ту сторону националистических революций, заложив основу для войны во Вьетнаме.

Успехи и неудачи остаются в стороне, но администрация Трумэна за короткие семь лет совершила настоящую революцию во внешней политике США. Она изменила предположения, лежащие в основе политики национальной безопасности, запустила широкий спектр глобальных программ и обязательств, а также создала новые институты для управления растущей международной деятельностью страны. Возможно, самое важное то, что в годы правления Трумэна внешняя политика стала центральной частью повседневной жизни. Уже в 1947 году представитель истеблишмента Генри Л. Стимсон в несколько курьезных, но показательных выражениях отметил произошедшие перемены: «Иностранные дела теперь являются нашей самой интимной внутренней заботой».[1620]

15. Сосуществование и кризисы, 1953–1961 гг.

6 марта 1953 года Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза с «глубоким прискорбием» объявил, что Иосиф Сталин умер. Граждане СССР, должно быть, встретили эту новость со смесью облегчения и тревоги. Редакторы в Соединенных Штатах выражали нескрываемую радость по поводу кончины «убийцы миллионов», но позволяли себе лишь проблеск надежды. Великая борьба века будет продолжаться, утверждали они. Преемники Сталина могут оказаться такими же плохими или даже хуже. Мир может погрузиться в «эпоху мрачной неопределенности».[1621] На самом деле смерть Сталина, а также разработка ядерного оружия с разрушительным потенциалом, о котором даже страшно подумать, коренным образом изменили ход холодной войны в 1950-х годах. Конфликт переместился на новые поля сражений, принял новые формы и потребовал нового оружия. Новые лидеры с обеих сторон пытались справиться с более сложным и, в некотором смысле, более угрожающим миром.[1622] Говоря о мирном сосуществовании, они переходили от кризиса к кризису. Конец десятилетия принёс одновременно и серьёзные шаги на пути к предметным переговорам, и один из самых опасных периодов послевоенной эпохи.

I

Холодная война оставалась доминирующим фактом международной жизни в 1950е годы. Она по-прежнему представляла собой биполярное противостояние между Соединенными Штатами и Советским Союзом, вокруг каждого из центральных участников которого были сформированы блоки. Она напоминала традиционную борьбу за власть между национальными государствами, но в то же время была ожесточенным идеологическим поединком между двумя странами с диаметрально противоположным мировоззрением. Обе стороны воспринимали друг друга как непримиримых врагов. Они использовали все возможные виды оружия: союзы, экономическую и военную помощь, шпионаж, тайные операции, включая заказные убийства, войны по доверенности и все более угрожающую гонку вооружений. Конфликт распространялся по всему миру и даже под землей — ЦРУ прорыло туннель глубоко под Восточным Берлином, чтобы лучше перехватывать сообщения советского блока. С появлением ракет и спутников в конце 1950-х годов холодная война вышла в космос. Наличие у каждой из сторон термоядерного оружия и систем доставки, способных достичь территории другой страны, означало, что любой кризис рисковал перерасти в ядерную конфронтацию. По иронии судьбы, то, что Уинстон Черчилль назвал взаимным балансом террора, также служило мощным сдерживающим фактором для войны между великими державами. Противники решили вести конфликт в основном через государства-клиенты, дипломатию, пропаганду и угрозы применения силы. Задача заключалась в том, чтобы получить преимущество, не спровоцировав ядерный пожар.[1623]

В этот период международная система стала более сложной. В альянсах времен холодной войны начали появляться трещины. В Восточной Германии, Польше и Венгрии вспыхнули восстания против советской власти. К концу десятилетия на поверхность вышла давно тлеющая вражда между Советским Союзом и Китаем. Суэцкий кризис 1956 года спровоцировал ожесточенный конфликт между Соединенными Штатами и их главными союзниками — Великобританией и Францией.

В период расцвета деколонизации появилось более ста новых государств, что создало благодатную почву для соперничества великих держав. Таким образом, холодная война все больше превращалась в битву за верность тех, кого французский демограф назвал Третьим миром. Как и Соединенные Штаты в наполеоновскую эпоху, некоторые ведущие страны Третьего мира стремились оградить себя от борьбы великих держав, а также использовать её в своих интересах с помощью того, что стало называться нейтрализмом — отказом принимать чью-либо сторону в бушевавшем вокруг них конфликте. Джавахарлал Неру из Индии, Гамаль Абдель Насер из Египта и Иосип Броз Тито из Югославии возглавили зарождающееся нейтралистское движение, которое создавало серьёзные проблемы для великих держав. Приход холодной войны в третий мир иногда приносил с собой войны по доверенности, вызывавшие массовые физические разрушения, гибель людей и нарушение внутренней политики. Будучи зачастую жертвами холодной войны, лидеры стран третьего мира, стремясь использовать её в своих целях, иногда расширяли, усиливали и затягивали конфликт великих держав.[1624]

События в третьем мире нельзя рассматривать исключительно через призму холодной войны.[1625] Конечно, американские политики в целом смотрели на проблемы именно так, что искажало их понимание происходящего. Они также воспринимали, пусть и смутно, не менее или даже более тревожную возможность того, что небелые массы с Советским Союзом или без него могут объединиться против промышленно развитых стран. Конфликт между Востоком и Западом может быть дополнен, а возможно, и вытеснен конфликтом между Севером и Югом. Некоторые американские чиновники опасались, что панарабистские и исламские движения могут спровоцировать столкновение цивилизаций. Раса играла все более важную роль в мировой политике. В апреле 1955 года в Бандунге (Индонезия) делегаты из двадцати девяти стран собрались на первую всемирную встречу цветных народов, что вызвало у американских дипломатов опасения по поводу «прилива национализма» среди африканцев и азиатов, даже новой «желтой опасности».[1626]

К середине 1950-х годов холодная война до неузнаваемости изменила аппарат национальной безопасности и глобальное присутствие Америки. В 1953 году оборонный бюджет превысил 85 миллиардов долларов, составлял 12 процентов валового национального продукта и потреблял 60 процентов федеральных расходов. Призыв в армию стал неотъемлемой чертой послевоенной жизни; в стране насчитывалось около 3,5 миллиона мужчин и женщин, состоящих на военной службе. Государственный департамент с пятью тысячами довоенных сотрудников расширился до более чем двадцати тысяч. Через глобальную сеть альянсов Соединенные Штаты были обязаны защищать сорок две страны — уровень обязательств, по словам Пола Кеннеди, который заставил бы заклятых империалистов Людовика XIV и лорда Пальмерстона «немного понервничать».[1627] Более миллиона американских военнослужащих разместились на более чем восьмистах базах в ста странах. Шестой флот патрулировал Средиземное море, Седьмой флот — Тихий океан. Бюджет внешней помощи в среднем составлял 5 миллиардов долларов в год в период с 1948 по 1953 год. Генри Стимсон в 1920-х годах говорил, что джентльмены не читают почту друг друга. В разведывательных службах джентльмены и леди теперь регулярно читали почту друг друга и прослушивали телефонные разговоры и радиопередачи. ЦРУ нелегально вскрывало почту граждан США, переписывавшихся с людьми в СССР. Чтобы победить в глобальном соревновании за умы и сердца, американцы, размещенные за рубежом, помогали выращивать урожай, строить школы, обучать военных и манипулировать результатами выборов. Жены военнослужащих становились неофициальными послами, иногда исправляя ущерб, нанесенный общественным отношениям буйными солдатами, и стремясь привить местным женщинам американский образ жизни. Иностранные правительства нанимали американские фирмы по связям с общественностью, чтобы поднять свой имидж и добиться максимальной экономической и военной помощи.[1628]

В рамках борьбы за влияние во времена холодной войны посольства, построенные в других странах, становились политическими заявлениями. Правительство нанимало лучших архитекторов, таких как Эдвард Дарелл Стоун и Вальтер Гропиус, для создания проектов, отражающих ценности страны и способных поднять её престиж. Холодная война и современная архитектура объединили свои усилия, что порой приводило к ошеломляющим результатам. Дизайнеры стремились завоевать расположение принимающих стран, избегая показной вычурности и по возможности согласуясь с местной архитектурой. В их зданиях использовались стеклянные навесные стены, подчеркивающие открытость и прозрачность, что резко контрастировало с унылыми советскими стилями — стеклянный занавес на фоне железного занавеса. Они стремились передать дух свободы и приключений, уверенности в себе и процветания нации. Посольство Стоуна в Нью-Дели получило всемирное признание. По иронии судьбы, сооружения, построенные как символ Соединенных Штатов 1950-х годов, стали легкой добычей для антиамериканских нападений в следующем десятилетии.[1629]

Холодная война определяла внутреннюю жизнь Америки в 1950-х годах. Огромный скачок в росте населения — послевоенный бэби-бум — наряду с сохраняющимся высоким спросом на американскую продукцию за рубежом, способствовал периоду устойчивого экономического процветания. То, что экономист Джон Кеннет Гэлбрейт назвал «обществом изобилия», породило определенную самоуспокоенность и отход от реформаторского духа Нового курса. Изобилие привело к расцвету американской культуры потребления.[1630] Коммунистическая угроза породила настроение почти истерического страха, параноидальной подозрительности и удушающего конформизма. Высшие правительственные чиновники, включая генерального прокурора США, громогласно предупреждали, что коммунисты повсюду — «на заводах, в офисах, мясных лавках, на углах улиц, в частных предприятиях… они заняты работой, „подрывая“ ваше правительство, замышляя уничтожить ваши свободы и лихорадочно пытаясь, чем только можно, помочь Советскому Союзу». Кинорежиссеры, телевизионные продюсеры, редакторы газет и романисты извергали продукты, наводящие страх, с такими наводящими названиями, как «Красная угроза», «Я был коммунистом для ФБР» и «Я женился на коммунистке». Федеральное правительство и правительства штатов преследовали, расследовали и депортировали настоящих и подозреваемых коммунистов и даже поощряли граждан шпионить друг за другом.[1631] Опасность, которую представлял собой безбожный коммунизм, подстегнула религиозное возрождение. Число прихожан резко возросло, религиозные мотивы проникли в массовую культуру. Президент Дуайт Д. Эйзенхауэр поощрял это явление внешними проявлениями веры, добавлением надписи «In God We Trust» на монеты и включением религиозных тем в свои речи. Для Эйзенхауэра, его госсекретаря Джона Фостера Даллеса и других американских лидеров холодная война была эквивалентом священной войны. Даже в заявлениях администрации о национальной безопасности утверждалось, что религиозные принципы должны вдохновлять и направлять внутреннюю и внешнюю политику США.[1632]

К развязыванию холодной войны подключились различные слои общества. Университеты получали правительственные контракты на проведение исследований, связанных с обороной, и отправляли технические и сельскохозяйственные миссии в страны третьего мира, чтобы завоевать друзей для Соединенных Штатов. «Наши колледжи и университеты должны рассматриваться как бастионы нашей обороны, — воскликнул в 1961 году президент Мичиганского государственного университета Джон Ханна, — такие же необходимые для сохранения нашей страны и нашего образа жизни, как сверхзвуковые бомбардировщики, атомные подводные лодки и межконтинентальные баллистические ракеты».[1633] Частные благотворительные организации, такие как CARE и Catholic Relief Services, охотно жертвовали своей независимостью, принимая государственные средства и определенную степень государственного контроля, чтобы расширять свою деятельность в приоритетных областях.[1634] Расовые отношения — самый спорный вопрос американской жизни 1950-х годов — оказались неразрывно связаны с холодной войной. Устойчивость яростного расизма в Соединенных Штатах и его наиболее вопиющее проявление в жесткой, узаконенной сегрегации на Юге ставили под сомнение претензии США на лидерство в «свободном» мире и становились предметом коммунистической пропаганды. Дипломаты из небелых стран сталкивались с унизительным опытом в Соединенных Штатах, даже в Вашингтоне, который оставался очень южным городом, а для цветных дипломатов — тяжелым местом работы. Посол в ООН Генри Кэбот Лодж-младший назвал расовую дискриминацию «нашей ахиллесовой пятой перед всем миром».[1635] Даже европоцентрист Дин Ачесон признал, что Соединенные Штаты должны решить проблему расовой несправедливости, чтобы лишить коммунистов «самого эффективного вида боеприпасов для их пропагандистской войны» и устранить «источник постоянного смущения для этого правительства в повседневном ведении его внешних отношений».[1636]

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр во многом олицетворял собой стиль жизни 1950-х годов. Будучи выходцем из сельской Америки XIX века, он олицетворял ценности, за которые нация цеплялась в условиях внешней угрозы. Консервативный в своей политике, он также был умеренным в своём подходе к жизни и любезным в поведении. Он привнес в президентство опыт всей своей жизни в вопросах национальной безопасности, которые сейчас имели первостепенное значение. Его руководство союзными войсками во время Второй мировой войны «интернационализировало» его, выделив из изоляционистского крыла Республиканской партии. Хотя его часто называли интеллектуально легковесным и политическим бездарем, за его внешне спокойным нравом и неуклюжей риторикой скрывались ясный ум, твёрдое понимание проблем, инстинктивные политические навыки и яростный нрав. Его непринужденное отношение к применению ядерного оружия уравновешивалось врожденной осторожностью. Его принципиальная честность завоевала доверие как американцев, так и союзников. Джон Фостер Даллес стал главным дипломатом страны почти по наследству. Внук и однофамилец государственного секретаря конца XIX века Джона У. Фостера и племянник главного дипломата Вильсона Роберта Лансинга, он выполнил своё первое дипломатическое поручение в возрасте тридцати лет, когда подготовил печально известное соглашение о репарациях на Парижской мирной конференции. Став партнером влиятельной нью-йоркской юридической фирмы Sullivan and Cromwell, он вошёл в мир корпоративного богатства и международных финансов. Как и Вудро Вильсон, сын пресвитерианского священника, Даллес применял свою глубокую религиозность для анализа бурной международной политики 1930-х и 40-х годов. Огромный медведь, суровый и неулыбчивый, он мог показаться грубым, даже невоспитанным — «единственный бык, который носит с собой свой собственный китайский шкаф», — однажды проворчал Уинстон Черчилль (и действительно, Даллес был коллекционером редкого фарфора).[1637] Неутомимый работник, на посту государственного секретаря он установил рекорд, проехав более полумиллиона миль. Когда-то его считали доминирующей силой в выработке политики в годы правления Эйзенхауэра, но на самом деле между ним и президентом сложилось необычайно тесное партнерство, основанное на взаимном уважении, в котором последний явно занимал главенствующее положение. Яростная антикоммунистическая риторика Даллеса и его склонность к «балансированию на грани» заклеймили его как идеолога и крестоносца. Он часто служил громоотводом для своего босса. В то же время он был холодным прагматиком с утонченным взглядом на мир и достаточными тактическими навыками.[1638]

Новая администрация перестроила механизмы выработки политики. Уверенный в собственных суждениях по вопросам обороны, Эйзенхауэр держал своих военных советников на расстоянии вытянутой руки. Опираясь на богатый опыт управленческой работы в армии, он считал, что тщательная работа с персоналом необходима для выработки разумной политики. Он учредил должность специального помощника по вопросам национальной безопасности — шаг с огромными долгосрочными последствиями. Он расширил круг участников заседаний СНБ и создал отдельные советы по планированию и операциям для облегчения принятия решений и контроля за реализацией политики. НСБ в полном составе собирался еженедельно, а во время кризиса — чаще. Кроме того, президент регулярно, иногда ежедневно, проводил неформальные встречи за выпивкой с Даллесом, которого часто сопровождали его брат, директор ЦРУ Аллен У. Даллес, и кухонный кабинет советников Белого дома.[1639]

Особенно в первые два года правления Эйзенхауэра Конгресс создавал серьёзные проблемы, причём, по иронии судьбы, больше всего головной боли президенту доставляли республиканцы. Сенатор от штата Висконсин Джозеф Р. Маккарти, ныне председатель Комитета по правительственным операциям, сеял хаос посредством расследований предполагаемого влияния коммунистов на правительство. Сам успех Маккарти привел его к провалу. Телевизионные слушания о его расследованиях в армии продемонстрировали нации нелепость некоторых обвинений и порочность его методов. В конце концов Эйзенхауэр вмешался и помог остановить Маккарти. В декабре 1954 года Сенат проголосовал за его осуждение, и его стремительная карьера закончилась с позором. Администрация также противостояла поправке к конституции, предложенной и настойчиво продвигаемой сенатором-изоляционистом Джоном Брикером из Огайо с целью предотвратить предполагаемую угрозу суверенитету США со стороны ООН, которая резко ограничила бы исполнительную власть во внешней политике. Эйзенхауэр занял твёрдую позицию против так называемой поправки Брикера и при решающей помощи сенатора-демократа от Техаса Линдона Бейнса Джонсона добился её поражения. Демократы вернули себе контроль над Конгрессом в 1954 году. Не желая напрямую противостоять президенту по основным вопросам внешней политики, различные группы законодателей использовали власть кошелька, чтобы сократить расходы на иностранную помощь и добиваться увеличения оборонного бюджета.[1640]

Ещё до того, как администрация успела сформулировать стратегию национальной безопасности, смерть Сталина подняла новые проблемные вопросы. В последние годы жизни диктатор был тираничен как никогда, он страдал крайней паранойей и управлял страной с помощью жестокого террора. Его преемники, Лаврентий Берия и Георгий Маленков, были продуктами сталинской системы и верными приспешниками. Каждый из них сыграл ключевую роль в создании советской военной мощи. Берия руководил ядерной программой. Берия почти не уступал Сталину в жестокости по отношению к подчинённым — «наш Гиммлер», называл его диктатор.[1641] Проницательный и способный администратор, Маленков был более прагматичным из этих двух людей. Оба были скорее технократами, чем идеологами. Не чувствуя себя уверенно дома, они видели, что окружены американскими базами и им угрожает опасность. Советская разведка даже предупреждала, что Соединенные Штаты могут попытаться воспользоваться преемственностью, начав войну. Вопреки противодействию со стороны старого руководства, такого как В. М. Молотов, Берия и Маленков попытались перейти к менее конфронтационному режиму. На похоронах Сталина Маленков утверждал, что не существует «спорных» вопросов, которые нельзя было бы решить «мирными средствами». Опасаясь эскалации Корейской войны, новые советские лидеры вели переговоры с Китаем о её прекращении. Они стремились восстановить отношения с Израилем, Югославией и Грецией. Они предупреждали, что появление нового и более грозного ядерного оружия делает войну немыслимой, и говорили о «мирном сосуществовании». Приветствуя «новый ветер, дующий на измученный мир», британский премьер-министр Черчилль призвал Эйзенхауэра проверить намерения СССР, встретившись с новыми лидерами.[1642]

Администрация прохладно отреагировала на советские замашки. В 1952 году республиканцы обвинили демократов в слабости, пообещав более решительно бороться с коммунизмом и даже освободить «народы, находящиеся в плену», и это стало примером, который будет повторяться снова и снова на президентских выборах времен холодной войны. В свете собственной воинственной риторики новая администрация не могла так скоро после вступления в должность приступить к переговорам. В любом случае, американские чиновники не видели реальной возможности ослабить напряженность или заключить существенные соглашения. Начиная с Эйзенхауэра и вплоть до него, они рассматривали советское мирное наступление, по словам исследователя из Госдепартамента, как «коварную уловку пока неясного масштаба», призванную подорвать моральный дух Запада, обнажить раскол в альянсе и сдержать перевооружение Запада.[1643] В ответ 16 апреля Эйзенхауэр выступил с большой речью, предупреждая об опасностях войны и клянясь в своей личной приверженности миру. Указывая на многочисленные горячие точки, он настаивал на том, что советские слова должны подкрепляться делами. Главным образом он призвал американцев и союзников сплотиться за лидерством США для победы в холодной войне.[1644] Была ли упущена возможность для мира, как позже утверждал дипломат Чарльз Болен, никогда не будет известно наверняка. Разногласия в советском руководстве сделали бы достижение крупных соглашений в лучшем случае затруднительным. Факт остается фактом: Соединенные Штаты так и не попытались это сделать.

В течение следующих шести месяцев Эйзенхауэр и его советники разрабатывали грандиозную стратегию ведения холодной войны. Несмотря на их нападки на демократов в 1952 году и обещания «смелой политики», начатые ими изменения были скорее средством, чем целью. Находясь у власти, администрация успокаивала правое крыло республиканцев яростной антикоммунистической риторикой. Даллес благосклонно руководил чисткой Госдепартамента от подозреваемых левых, в результате которой были разрушены жизни многих преданных делу государственных служащих и уничтожена значительная часть экспертных знаний по Восточной Азии. Однако по большей части риторика администрации не сопровождалась столь же смелыми изменениями в политике. Будучи консерватором в финансовом отношении, Эйзенхауэр был потрясен огромными расходами, которые требовал СНБ–68. Будучи уверенным, что холодная война продлится ещё много лет, он опасался, что чрезмерные расходы на оборону могут разрушить нацию изнутри. Он не испытывал энтузиазма по поводу дальнейшего военного вмешательства в периферийные районы по примеру Кореи. После длительного и кропотливого анализа вариантов несколькими целевыми группами администрация остановилась на стратегии «Новый взгляд». Несмотря на то, что Даллес назвал европейских лидеров «разбитыми „стариками“», она поддерживала приверженность демократов коллективной безопасности.[1645] Она сохранила принципы сдерживания, изменив при этом используемые методы. Для сдерживания агрессии будут сохранены превосходящие военные силы. Для того, чтобы обеспечить значительное сокращение бюджета без ослабления оборонного потенциала страны, «Новый взгляд» опирался на ядерное оружие — «больше пользы», как его называли. Даллес публично изложил концепцию «массированного возмездия», согласно которой Соединенные Штаты будут отвечать на агрессию в определенное время, в определенном месте и с использованием оружия по собственному выбору, оставляя открытой возможность применения ядерного оружия против самого Советского Союза. Обычные вооруженные силы будут резко сокращены. Были бы созданы новые альянсы для сдерживания коммунистической экспансии и обеспечения живой силы для региональных или глобальных конфликтов.[1646] Эйзенхауэр считал, что стрелковая война маловероятна и что для достижения своих целей противник будет полагаться в основном на подрывную деятельность. Так, в документе NSC–162/2 от октября 1953 года большое внимание уделялось пропаганде и психологической войне, призывая использовать «возможные» политические и экономические методы давления, пропаганду и тайные операции для «создания и использования проблем СССР, ухудшения отношений СССР с коммунистическим Китаем, усложнения контроля в сателлитах и замедления роста военного и экономического потенциала советского блока». Все оружие будет считаться доступным для применения. Если нация хочет выжить, заключила комиссия под руководством героя Второй мировой войны генерала Джеймса Дулиттла в 1954 году, она должна пересмотреть свои давние представления о честной игре. «Мы должны научиться подрывать, саботировать и уничтожать наших врагов более умными, более изощренными и более эффективными средствами, чем те, что используются против нас».[1647] Придерживаясь установленных внешнеполитических целей, «Новый взгляд» Эйзенхауэра существенно изменил средства их достижения.

II

Стратегия массированного возмездия была немедленно испытана на практике в Восточной и Юго-Восточной Азии. В первые два года своего правления администрация Эйзенхауэра рассматривала возможность или угрозу применения ядерного оружия в ответ на кризисы в Корее, Французском Индокитае и Тайваньском проливе. В каждом случае Даллес утверждал, что стратегия сработала. Реальность оказалась гораздо сложнее.

Эйзенхауэру удалось прекратить боевые действия в Корее, но его успех был обусловлен как обстоятельствами, так и дипломатическим мастерством. Президент и Даллес умело маневрировали между своими врагами-коммунистами, союзниками, которые хотели как можно быстрее ликвидировать войну, президентом Южной Кореи Сингманом Ри и правыми республиканцами, которые цеплялись за химеру победы. Позже администрация утверждала, что её угрозы применить ядерное оружие заставили коммунистов смириться. На самом деле её предупреждения о ядерной эскалации были весьма расплывчатыми и, возможно, так и не дошли до Пекина. Решающим событием в корейском урегулировании, похоже, стала смерть Сталина. Проблемы преемственности и нарастающие волнения в Восточной Европе заставили новых советских лидеров искать передышку в ослаблении напряженности. Эйзенхауэр настаивал на том, что мир в Корее — это необходимый первый шаг. Мао Цзэдун, похоже, нехотя пришёл к выводу, что любые возможные выгоды от продолжения войны не стоят таких затрат. Ри едва не сорвал переговоры, освободив тысячи военнопленных. Его пришлось успокаивать обещаниями заключения пакта о взаимной безопасности с США — ещё одного запутанного альянса. Корейская война официально закончилась в июле 1953 года, но то, что было равносильно вооруженному перемирию, оставило после себя все ещё горько разделенную нацию и международную проблемную зону, которая переживет холодную войну.[1648]

Кризис в Индокитае, разразившийся в следующем году, стал для администрации одним из самых серьёзных испытаний за восемь лет пребывания у власти. К весне 1954 года исход восьмилетней войны Франции против возглавляемых коммунистами вьетминьцев зависел от судьбы крепости Дьенбьенфу в отдалённом северо-западном уголке Вьетнама, где двенадцать тысяч французских солдат были осаждены значительно превосходящими силами противника. Оказавшись перед лицом неминуемого поражения, Франция в конце марта обратилась к Соединенным Штатам с просьбой вмешаться. Эйзенхауэр и Даллес с пониманием отнеслись к тяжелому положению французских войск, но не к их целям. Прежде всего, они опасались последствий поражения Франции. Потеря дополнительных азиатских владений спустя всего пять лет после падения Китая вызвала бы нападки со стороны демократов и правого крыла республиканцев. Победа коммунистов во Вьетнаме угрожала бы остальной части Юго-Восточной Азии с её важнейшими морскими путями, жизненно важными природными ресурсами и рынками, необходимыми для восстановления японской экономики. Последствия могут распространиться и на Европу, где поражение Франции может означать конец планов союзников по взаимной обороне. Эйзенхауэр и Даллес всерьез рассматривали возможность воздушного и военно-морского вмешательства, вплоть до применения ядерного оружия. Чтобы подчеркнуть важность Вьетнама, президент 7 апреля публично изложил знаменитую теорию домино, предупредив, что если Вьетнам падет под натиском коммунистов, то за ним вскоре последует и остальная Юго-Восточная Азия, а отголоски распространятся на Ближний Восток и Японию. Но Конгресс отказался одобрить интервенцию без участия Великобритании и Франции, обещавших предоставить независимость Вьетнаму. Несмотря на недели бешеной челночной дипломатии и настоятельные призывы к «объединенным действиям», Даллес не смог добиться необходимых обещаний ни от одного из союзников. На фоне гневных обвинений западных стран Дьенбьенфу пал 7 мая 1954 года, как раз в то время, когда в Женеве уже проходила конференция, на которой рассматривалась судьба Французского Индокитая.[1649] Постоянная угроза военного вмешательства США — в основном блеф — похоже, помогла администрации в Женеве вырвать некое подобие победы из почти несомненного и полного поражения. Даллес выступил с кратким и бурным заявлением, более хмурый, чем обычно, и вел себя, по словам одного биографа, с «прищуренным отвращением пуританина в доме дурной славы», даже, как сообщается, отвернулся, когда китайский делегат Чжоу Энь-лай протянул руку в знак приветствия.[1650] Чтобы сдержать возможное вмешательство Китая и повлиять на исход конференции, Соединенные Штаты поддерживали возможность военного участия. Американская угроза, возможно, помогла прийти к соглашению. У китайцев и Советов были свои причины для прекращения войны. Они вынудили неохотно соглашающихся лидеров Вьетминя принять гораздо меньшие условия мира, чем, по их мнению, позволяли их успехи на поле боя. Следуя прецедентам холодной войны, которые были плохо применены в Германии и Корее, Женевские соглашения от 21 июля 1954 года временно разделили Вьетнам по 17-й параллели и назначили на 1956 год выборы, чтобы объединить страну.[1651]

Большинство наблюдателей считали, что Вьетминь Хо Ши Мина легко победит на выборах и объединит страну, но у Соединенных Штатов и ярого антикоммунистического лидера Южного Вьетнама Нго Динь Дьема были другие идеи. «Главное, — настаивал Даллес, — не оплакивать прошлое, а воспользоваться будущей возможностью и не допустить, чтобы поражение в Северном Вьетнаме привело к распространению коммунизма на всю Юго-Восточную Азию и югозападную часть Тихого океана».[1652] Несмотря на мрачные перспективы успеха в Южном Вьетнаме, Соединенные Штаты пошли на авантюру, решительно поддержав в конце 1954 года властного Дьема и поддержав его, когда он чуть не потерял власть в следующем году. Нарушая букву и дух Женевских соглашений, Соединенные Штаты поддержали отказ Дьема участвовать в национальных выборах. С помощью масштабных усилий по государственному строительству они стремились создать на юге Вьетнама независимое, некоммунистическое государство, которое могло бы стать оплотом против дальнейшей коммунистической экспансии в важнейшем регионе. Для дальнейшего сдерживания возможной агрессии Даллес в ходе длительных переговоров в Маниле осенью 1954 года помог создать Организацию договора Юго-Восточной Азии (SEATO) — альянс восьми стран, призванный защищать регион от коммунизма.[1653]

Кризис 1954–55 годов в Тайваньском проливе стал ещё одним серьёзным испытанием для массированного возмездия и имел огромные долгосрочные последствия для отношений США с Тайванем и Китаем. Китайско-американское противостояние представляет собой классический пример того, как отсутствие прямой связи, неправильное восприятие и просчеты повышали угрозу прямого конфликта во время холодной войны, в данном случае за территорию, не представляющую реальной ценности. В начале сентября 1954 года, несмотря на предыдущие усилия США по сдерживанию, китайцы начали обстрел Квемоя и Мацу, крошечных и стратегически неважных островов у юго-восточного побережья материкового Китая, все ещё находившихся под контролем националистов. Эйзенхауэр и Даллес признали, что острова ничего не стоят. Они не хотели войны. Но они также не хотели выглядеть слабыми перед лицом китайского вызова. Они также понимали, что Чан Кайшик может попытаться воспользоваться кризисом, втянув Соединенные Штаты в войну с Китаем. Ошибочно рассматривая обстрелы как прелюдию к захвату островов Китаем или даже к нападению на Тайвань, они экспериментировали с политикой сдерживания через неопределенность, «заставляя врага гадать», по словам Эйзенхауэра, чтобы предотвратить агрессию, не ввязываясь ещё глубже в отношения с Чаном. Эта политика имела эффект, противоположный задуманному, побудив правительство Мао в январе 1955 года захватить один из Дачэнов, ещё один набор прибрежных островов, в уверенности, что Соединенные Штаты ничего не предпримут.[1654]

Кризис быстро перерос в грань ядерной войны. Мао почувствовал опасность дальнейших действий и больше ничего не предпринимал. Администрация Эйзенхауэра, опять же неверно понимая намерения Китая, рассматривала захват Дачэна как прелюдию к нападению на Куэмой, Мацзу или даже Тайвань. «Красные китайцы выглядят совершенно безрассудными, высокомерными, возможно, самоуверенными и абсолютно безразличными к человеческой жизни», — предупреждал президент.[1655] Чтобы успокоить Чанга и сдержать Мао, администрация подписала договор о взаимной обороне с Тайванем (который не включал шельфовые острова), а в январе 1955 года добилась от Конгресса принятия резолюции по Формозе, дающей президенту полномочия отвечать на китайскую «агрессию». В ней рассматривались упреждающие военные действия, возможно, даже применение ядерного оружия против китайских войск на островах. Считая войну возможной, если не вероятной, она, по словам Даллеса, поставила перед собой задачу «создать более благоприятные условия для применения атомного оружия».[1656] Эйзенхауэр повысил ставки и вызвал тревогу в стране и за рубежом, публично высказав 16 марта 1955 года предположение, что Соединенные Штаты могут применить ядерное оружие «так же, как вы используете пулю или что-либо ещё».[1657] Чтобы убедить Чанга отказаться от Квемоя и Мацу, Соединенные Штаты предложили блокировать пятьсот миль китайского побережья напротив Тайваня — акт войны — и разместить на острове ядерное оружие. По иронии судьбы, Чан сорвал эту самую рискованную эскалацию, отказавшись отдать острова. Напряжение ослабло в апреле, когда Чжоу Энь-лай в Бандунге ошеломил мир примирительными жестами. Под давлением нервных союзников и встревоженной общественности Соединенные Штаты ответили добром на добро. Вскоре две страны начали спорадические переговоры послов в Варшаве, чтобы помочь ослабить напряженность.

Позднее Даллес настаивал — и некоторые историки поддержали его утверждение, — что кризис в Тайваньском проливе ознаменовал победу массированного возмездия. Конечно, Соединенные Штаты избежали войны, и Тайвань был в безопасности. Но китайцы привлекли внимание к Тайваню, что было одной из их главных целей, а также получили некоторые националистические территории. Туманные ядерные угрозы Эйзенхауэра не сдержали нападения на Куэмой, Мацзу или Тайвань — такие нападения никогда не планировались. Соединенные Штаты могли бы спровоцировать войну из-за бесполезной недвижимости, если бы не упрямство Чанга. Угрозы президента мало способствовали укреплению доверия к США. Более того, они, похоже, укрепили решимость Китая и заставили Пекин начать собственную ядерную программу. Вызвав протесты внутри страны и среди союзников, они также поставили под серьёзный вопрос жизнеспособность массированного возмездия как ключевого элемента оборонной политики «Нового взгляда». Что ещё более зловеще для долгосрочной перспективы, кризис укрепил связи США с Чангом и привел к более жестким обязательствам США по защите Тайваня, создав непреодолимые долгосрочные препятствия для любого примирения с пекинским режимом.[1658]

Авторитет Соединенных Штатов также подвергся серьёзному испытанию кризисом в Восточной Европе. Во время предвыборной кампании 1952 года Даллес отказался от сдерживания в пользу «взрывной и динамичной» политики «освобождения» пленных народов, и освобождение поначалу стало краеугольным камнем политики администрации в отношении Восточной Европы. Эйзенхауэр убедился в ценности психологической войны (psywar), будучи командующим войсками союзников в Европе. Он привел в Белый дом советника по пропаганде военного времени К. Д. Джексона из Time-Life и одобрил его предложение сделать пси-войну «настоящей сутью» американской политики в отношении Восточной Европы. Джексон расширил и усовершенствовал программы, начатые администрацией Трумэна. Над регионом стали рассылать все больше и больше листовок на воздушных шарах, тонко замаскированных под метеорологические аэростаты, — всего шестьдесят тысяч шаров с тремястами тысячами листовок в период с 1951 по 1956 год. Радио «Свободная Европа» (РСЕ) и «Радио Освобождение», преодолевая яростные помехи, транслировали передачи на Восточную Европу и сам Советский Союз. Такая пропаганда сатирически высмеивала коммунистические порядки и нравы, разглашала имена оперативников тайной полиции и открыто призывала диссидентов к восстанию.[1659] Подобные пси-операции не вызвали, но определенно стимулировали серию восстаний в Восточной Европе в 1950-х годах. Джексон едва успел занять свой пост, когда тяжелые экономические условия в Восточной Германии в июне 1953 года вызвали протесты в Восточном Берлине, которые вскоре распространились по всей стране, привели к призывам к всеобщей забастовке и в конечном итоге вызвали широкомасштабные беспорядки. Восстание застало Соединенные Штаты врасплох. Даллес и другие американские чиновники надеялись использовать советские проблемы в Восточной Германии. Но их отвлекала Корея, где освобождение военнопленных Ри поставило под угрозу мирное соглашение. Внимание также было приковано к Западной Европе, где пытались укрепить оборону НАТО и начать перевооружение Западной Германии. Эйзенхауэр настаивал на том, что сила не может быть использована. Ни Даллес, ни кто-либо другой не смогли придумать, как использовать советские проблемы. В конце концов Москва подавила восстание с помощью двадцати тысяч солдат и 350 танков. Все, что смогли сделать Соединенные Штаты, — это получить пропагандистское преимущество благодаря программе помощи, в рамках которой было предоставлено пять миллионов продовольственных посылок — «пакеты Эйзенхауэра» — которые накормили треть населения Восточной Германии. Восточногерманский кризис оказал отрезвляющее воздействие на концепцию освобождения, и даже Даллес пришёл к выводу, что силовые меры рискуют уничтожить свободный мир. СНБ–174 от декабря 1953 года придерживался концепции отката как долгосрочной цели, но жестко ограничивал её, утверждая, что Соединенные Штаты не будут провоцировать войну с СССР и будут стремиться предотвратить «преждевременные» восстания в Восточной Европе.[1660]

Ещё более серьёзные кризисы разразились в Польше и Венгрии три года спустя. В начале 1955 года проницательный реформатор Никита Хрущев вместе с Николаем Булганиным взял под контроль советское правительство. Год спустя в своей знаменитой программной речи перед партийным съездом Хрущев осудил «преступления» и «культ личности» Сталина. Речь не планировалось предавать огласке, но уже через несколько недель она появилась в газетах по всему миру. Задуманная как начало процесса десталинизации в Советском Союзе и странах-сателлитах, она дала восточноевропейцам надежду на либерализацию и подстегнула восстания в Польше и Венгрии, где за власть отчаянно цеплялись старые лидеры. Возвращение реформатора Вядислава Гомулки вызвало в Москве опасения, что Польша может отделиться от советского блока. Без приглашения и в ярости Хрущев и его свита прибыли в варшавский аэропорт 19 октября 1956 года, поддерживаемые войсками Красной армии в ста километрах от него. Во время бурного заседания на асфальте Хрущев достаточно громким тоном, чтобы его услышали шоферы, пригрозил военной интервенцией. Мужественный Гомулка отказался говорить с «револьвером на столе». В конце концов Хрущев принял обещания Гомулки сохранить тесные связи с Москвой и остаться в Варшавском договоре — военном союзе семи стран Восточной Европы и Советского Союза, созданном в мае 1955 года. «Найти повод для вооруженного конфликта было бы легко, — прагматично признал советский лидер, — но найти способ прекратить такой конфликт впоследствии было бы очень трудно».[1661] Сохраняя верность Советскому Союзу и осуществляя жесткий партийный контроль, Гомулка провел скромные реформы. Двадцать три года спустя Польша относительно плавно перешла к демократии.[1662]

С другой стороны, в Венгрии несогласие переросло в открытое восстание, представляя для Москвы прямой и угрожающий вызов. Поначалу Хрущев надеялся на решение по типу Гомулки. Но он не доверял венгерскому лидеру Имре Надь, и когда восстание набрало силу и Надь пообещал многопартийную демократию, выход из Варшавского договора и нейтралитет в духе Тито, встревоженный Кремль ответил грубой силой. В условиях, когда Великобритания и Франция напали на его нового союзника Египет в ходе одновременного Суэцкого кризиса, а в Венгрии начался открытый мятеж, Хрущев увидел, что его авторитет поставлен на карту. Если Советский Союз уйдёт из Венгрии, воскликнул он, «империалисты» «воспримут это как слабость с нашей стороны и перейдут в наступление… У нас нет другого выбора».[1663] Он направил на подавление восстания шестьдесят тысяч солдат и более тысячи танков. Улицы Будапешта несколько дней были красными от крови. От города остались одни руины. До четырех тысяч венгров были убиты, ещё двести тысяч бежали на Запад. До трехсот человек, включая Надь, были казнены.

Реальность освобождения поставила перед теми американцами, которые с таким энтузиазмом его продвигали, болезненную дилемму. Накануне президентских выборов 1956 года и в разгар ближневосточного кризиса Венгрия поставила особенно сложные вопросы. И снова Соединенные Штаты были застигнуты врасплох. Хотя они тоже глубоко не доверяли Наги, Эйзенхауэр и Даллес надеялись на решение, подобное тому, что было принято в Польше. Они тщательно избегали провокационных шагов и даже публично заверяли, что Соединенные Штаты не рассматривают независимую Венгрию в качестве потенциального союзника. В то же время передачи RFE и агитация эмигрантов, работавших по программе ЦРУ, заставили повстанцев рассчитывать на поддержку США. Таким образом, бездействие породило среди венгров глубокое разочарование. Однако и в этом случае Соединенные Штаты не делали ничего, кроме пропагандистской выгоды, освещая перед мировым сообществом советские репрессии. Айк сетовал, что Соединенные Штаты «взволновали» венгров, а теперь «отворачиваются от них». Даллес довольно патетично оправдывался тем, что «мы всегда были против насильственной революции».[1664] На самом деле, что касается Венгрии, политика освобождения была, вероятно, контрпродуктивной. Высказывая сомнения в способностях и лояльности Надь и призывая Венгрию выйти из Варшавского договора, передачи RFE, возможно, даже способствовали советской интервенции и, скорее, отбросили назад, чем ускорили процесс освобождения. Болезненно осознавая хрупкость коммунистического блока, Хрущев больше, чем когда-либо, рассматривал холодную войну с нулевой суммой, что положило конец любым его планам по проведению реформ в Восточной Европе.[1665]

Кровавая развязка в Венгрии заставила внести принципиальные изменения в американскую пропаганду в отношении Восточной Европы. Отныне администрация отказывалась от активного поощрения восстаний в пользу более тонких форм подрывной деятельности через торговлю, путешествия и культуру. Цель заключалась в том, чтобы разрушить изоляцию восточноевропейцев и, представив им позитивные образы жизни в США, усилить их недовольство режимами, при которых они жили. Новый подход предусматривал расширение торговли за счет займов и кредитов, обмен визитами студентов и профессоров, а также информационные программы с помощью книг и специально разработанных газет и журналов. В Польше недавно созданное Информационное агентство США открыло американский книжный магазин и, по возможности, создало библиотеки и читальные залы. В 1950-е годы Соединенные Штаты даже инициировали культурные обмены с самим Советским Союзом.[1666]

Музыка и особенно джаз стали мощным оружием в новом арсенале освобождения. В 1955 году «Голос Америки» (VOA) запустил ночную программу «Музыка США», ориентированную прежде всего на молодёжь Восточной Европы и СССР. Передача, в которой звучал в основном джаз, мгновенно стала сенсацией. Диск-жокей Уиллис Коновер стал одним из самых известных и популярных американцев на континенте. По оценкам, «Музыка США» охватила тридцать миллионов человек в Советском Союзе и Восточной Европе и сто миллионов по всему миру. Она породила многочисленные фан-клубы и оказалась одним из самых успешных предприятий в истории VOA. Борясь с холодной войной с помощью «крутой» музыки, Коновер, как говорили, был мощнее, чем флот бомбардировщиков B–29, «самым известным американцем, о котором практически никто из американцев никогда не слышал».[1667] Даже те американцы, которые осуждали подрывное влияние джаза на родине, приветствовали то, что он мог принести вред за рубежом. Влияние культурного наступления США невозможно точно измерить, но в долгосрочной перспективе оно могло быть значительным.[1668] В Западной Европе Эйзенхауэр и Даллес довели до конца политику, начатую Трумэном и Ачесоном. С самого начала отношения с основными европейскими союзниками были в лучшем случае сложными. Даллес сомневался в твердости британских и французских лидеров.[1669] Поскольку советские бомбардировщики не могли достичь Соединенных Штатов, Лондон и Париж, с другой стороны, опасались, что ядерная шумиха новой администрации поставит их под угрозу. Отношения между Даллесом и британским министром иностранных дел Энтони Иденом осложнялись столкновением личностей, которое переросло в острую личную ненависть.

Независимость и перевооружение Западной Германии оставались самыми проблемными вопросами. Как и её предшественники, новая администрация рассматривала НАТО и коллективную безопасность как ключи к европейской обороне, а перевооружение Германии — как необходимое условие для НАТО. Альянс, укрепленный вооруженной Западной Германией, сможет противостоять советской угрозе, а НАТО будет сдерживать перевооруженную Западную Германию. Франция, все ещё хранящая горькие воспоминания о двух мировых войнах, естественно, не одобряла идею возрожденной и перевооруженной Германии. Французские лидеры предложили создать Европейское оборонное сообщество (ЕОС), которое объединило бы немецкие войска в единую военную организацию, тем самым исключив возможность создания независимой немецкой армии и, предположительно, предоставив Франции определенный контроль над немецкими войсками. Но отказ Великобритании присоединиться к EDC приглушил энтузиазм французов. Ослабленная и разделенная войной в Индокитае и обеспокоенная судьбой Германии, нервная и хронически нестабильная Франция отказалась от своего детища. «Слишком много интеграции, слишком мало Англии», — жаловался премьер-министр Пьер Мендес-Франс.[1670] Даже угрозы Даллеса о «мучительном пересмотре» американской политики не смогли поколебать французских лидеров. В августе 1954 года французский парламент отклонил EDC — «мрачный день для Европы», — стонал канцлер Германии Конрад Аденауэр. «Серьёзное событие», — согласился Даллес.[1671]

Французский отказ от EDC ошеломил союзников, заставив их шокирующе быстро решить самый сложный вопрос. Глубоко приверженные идее EDC, Соединенные Штаты, в один из немногих случаев в послевоенную эпоху, отошли на второй план, позволив Черчиллю и Идену разработать гениальный компромисс, так называемые Лондонские соглашения, которые сохраняли некоторые черты EDC и одновременно перевооружали Западную Германию в рамках НАТО. На конференции девяти держав в сентябре 1954 года явно взволнованный, но нехарактерно молчаливый Даллес уступил Британии. Тогда союзники в короткий срок добились того, чего не смогли сделать раньше, и получили результат, который улучшил Европейское оборонное сообщество.[1672] Участники совещания создали Западноевропейский союз на основе Брюссельского договора 1948 года и расширили его, включив в него Италию и Западную Германию. Её вооруженные силы были переданы под командование НАТО. Таким образом, перевооружение Германии становилось более приемлемым, поскольку американский командующий получал контроль над численностью и использованием немецких вооруженных сил. Аденауэр также согласился не производить военные корабли, бомбардировщики, а также атомное, биологическое и химическое оружие. Взамен западные державы признали суверенитет Западной Германии. Ровно через десять лет после окончания войны в Европе завершилась оккупация союзников. Программа Трумэна была завершена. Официальные лица Соединенных Штатов продолжали на словах поддерживать объединение, но они предпочитали отдельную, перевооруженную Западную Германию, привязанную к Западу. Разделение Европы было замято на целое поколение. Западная Европа вступила в непривычный период стабильности, её некогда враждующие страны впервые за десятилетия заключили мир друг с другом, их внутренняя политика выстроилась по центристскому образцу.[1673] Недовольный Советский Союз отреагировал на европейские договоренности созданием своего военного аналога НАТО — Варшавского договора.

Перевооружение Германии также привело к нейтрализации Австрии и встрече на высшем уровне в Женеве. Чтобы улучшить своё положение в мире и получить передышку для решения насущных внутренних проблем, советское руководство взялось за залечивание ран, нанесенных Сталиным. Настоящий путешественник по сравнению со своим затворническим предшественником, энергичный Хрущев отправился в Китай, где с большой церемонией вернул Порт-Артур и добился более тесных экономических связей. Он также полетел в Белград, чтобы наладить отношения с Тито. Опасаясь, что Австрия может пойти по пути Германии, он отказался от прежнего требования обусловить вывод войск Красной армии нейтралитетом Германии и попросил просто о нейтралитете Австрии. Результатом стал Австрийский государственный договор от мая 1955 года. Ранее утверждавший, что вывод советских войск из Австрии является ключом к решению других вопросов, Эйзенхауэр не имел иного выбора, кроме как поддаться на советские призывы к встрече на высшем уровне. В противном случае, признал он, он выглядел бы «бессмысленно упрямым в своём отношении».[1674]

Женевский саммит в мае 1955 года был знаменателен прежде всего тем, что он состоялся, став первой подобной встречей после окончания Второй мировой войны. Не обученные условностям дипломатии великих держав, советские лидеры беспокоились о том, как себя вести и будут ли к ним относиться как к равным. Неуверенность Хрущева по прибытии усилилась из-за того, что его самолет был намного меньше самолета Эйзенхауэра — «как насекомое», — говорил он позже.[1675] Хрущев и Булганин отчаянно цеплялись за надежды каким-то образом разрушить связи Западной Германии с НАТО. Администрация Эйзенхауэра была не менее насторожена, опасаясь, что саммит может нарушить с таким трудом достигнутое единство Запада, и это опасение было подчеркнуто, когда британцы предложили провести переговоры об объединении Германии. Даллес лишь неохотно согласился с идеей саммита и посоветовал президенту, известному своей широкой и победной ухмылкой, выглядеть суровым и неулыбчивым. Администрация дала понять, что будет рассматривать объединение Германии только в контексте обсуждения свободы в Восточной Европе и при условии, что Германия останется связанной с Западом, — условия, которые гарантировали отсутствие переговоров по существу. Булганин выдвинул Соединенным Штатам масштабные предложения по разоружению, которые трудно было отклонить, не показавшись, что они стоят на пути ослабления мировой напряженности. В ответ Эйзенхауэр предложил взаимное воздушное наблюдение — «открытое небо», — которое Советы отвергли как узаконенный шпионаж. Обе стороны затеяли причудливый и сюрреалистический балаган на тему вступления СССР в НАТО. Несмотря на бравую риторику о «духе Женевы», конференция завершилась без достижения соглашения. Эйзенхауэр и Даллес считали, что до саммита они двигались в правильном направлении, и не хотели сбиваться с курса. Хрущев, возможно, решил, что американцы боятся ядерной войны так же, как и он, и поэтому был склонен начать игры в ядерную курицу.[1676]

III

Добившись почти вопреки себе шаткого равновесия в Европе и Восточной Азии, участники холодной войны в середине 1950-х годов переместились в Третий мир, где они вели активную борьбу за верность стран, выходящих из колониализма. Ближний Восток занял центральное место в этой новой фазе холодной войны и представлял собой особенно сложный вызов. По всему региону революционные националисты боролись за полную независимость и стремились использовать холодную войну в своих интересах. Американцы симпатизировали националистическим устремлениям. Эйзенхауэр в частном порядке недоумевал, почему Соединенные Штаты не могут «заставить некоторых людей в этих отброшенных странах полюбить нас вместо того, чтобы ненавидеть», легко забывая, что цвет кожи, имперское прошлое Америки и её тесные связи с западными колониальными державами запятнали её в их глазах.[1677] Проникновение Хрущева на Ближний Восток в конце 1955 года через сделку по продаже оружия и торговые соглашения с Египтом вызвало тревогу на Западе. Эйзенхауэр и его окружение считали народы третьего мира детскими, иногда безответственными, не готовыми к полной независимости и особенно уязвимыми для ловких пропагандистов вроде коммунистов. Администрация все больше опасалась, что арабский национализм может отклониться влево и что обструкционизм союзников будет способствовать такому исходу. «Мы должны иметь эволюцию, а не революцию», — утверждал Даллес.[1678] Арабо-израильский конфликт, разумеется, добавил ещё один взрывоопасный ингредиент в и без того взрывоопасную смесь.

Эйзенхауэр и Даллес значительно углубили участие США на Ближнем Востоке. Они полностью разделяли мнение своих предшественников о важности региона с его военными базами, линиями связи и огромными запасами нефти. Они стремились к созданию стабильных, дружественных правительств, способных противостоять подрывной деятельности, инспирированной коммунистами, и готовых противостоять агрессии. Преувеличивая как советскую угрозу, так и восприимчивость арабов к влиянию Москвы, Эйзенхауэр пошёл гораздо дальше Трумэна, проводя тайные операции по свержению недружественных правительств, создавая региональный антикоммунистический альянс, пытаясь выступить посредником в арабо-израильском споре и даже применяя военную силу. Но чаще всего Соединенные Штаты оказывались безнадежно втянутыми в бушующие конфликты между арабами и израильтянами, арабами и арабами, арабским национализмом и европейскими колониальными державами.

Первое серьёзное вмешательство Эйзенхауэра в ближневосточный водоворот произошло в 1953 году в Иране, который с 1941 года был центром соперничества США, Великобритании и Советского Союза, а также полем боя в начале холодной войны. К моменту прихода к власти новой администрации Иран вновь оказался в центре международного внимания, когда ожесточенный спор по вопросам деколонизации приобрел черты холодной войны. Давно возмущенные господством Англо-иранской нефтяной компании (АИОК) над самым ценным ресурсом страны и её позорным обращением с иранскими рабочими, националисты в 1951 году проголосовали за захват гигантской британской корпорации. Их возглавил новоизбранный премьер-министр Мохаммад Мосаддек, загадочная, эксцентричная и очень колоритная фигура. Почти семидесятилетний, высокий, лысеющий, с удлиненным, резко выступающим носом, получивший европейское образование премьер-министр обладал хорошо отрепетированным чутьем на драматизм. Он часто принимал посетителей в своей спальне, одетый в пижаму, и разражался слезами в разгар беседы или речи. Ему также были свойственны ксенофобия и склонность к политическому саморазрушению. Будучи традиционным либералом, он был готов сотрудничать с коммунистами, когда это отвечало его интересам. Американцы не испытывали особой симпатии к британским нефтяным интересам, но они также ненавидели национализацию и не решались подорвать главного союзника. Они все больше опасались, что нестабильность в регионе вдоль южной границы Советского Союза может подтолкнуть Москву к вмешательству. Поэтому администрация Трумэна тщетно пыталась выступить посредником в урегулировании конфликта. Кризис усилился в 1952 году, когда правительство Мосаддека разорвало отношения с Великобританией.[1679]

Эйзенхауэр быстро изменил политику США, перейдя от посредничества к вмешательству. Как и в других регионах, американцы в Иране размывали различия между местным национализмом и коммунизмом. Они подозревали Мосаддека в том, что он коммунист или орудие коммунистов. Его неуклюжие попытки использовать холодную войну, предупреждая о захвате власти коммунистами и даже заигрывая с левой иранской партией Тудех, только подтвердили их подозрения. Они также считали его ненадежным, непредсказуемым и слабым, даже женоподобным — Даллес называл его «этим безумцем», — а значит, легкой добычей для хитрых коммунистов. Во время Второй мировой войны Эйзенхауэр по достоинству оценил значение тайных операций как недорогого и относительно безрискового средства подрыва ненадежных правительств. Директор ЦРУ Даллес утверждал, что, когда страна уязвима для коммунистического захвата, «мы не можем ждать выгравированного приглашения, чтобы прийти и оказать помощь».[1680] Таким образом, весной 1953 года Соединенные Штаты вместе с Великобританией вступили в заговор с целью заменить Мосаддека на молодого и, предположительно, более сговорчивого шаха Резу Пехлеви, которого премьер-министр только что отстранил от власти. В рамках так называемого проекта «Аякс» оперативник ЦРУ Кермит Рузвельт, внук всадника Тедди, нанял местных агитаторов, чтобы дестабилизировать и без того хрупкую иранскую политическую систему, и с помощью денежных мешков купил лояльность ключевых элементов в армии. Отчасти из-за нерешительности шаха — ЦРУ называло его «существом нерешительным» — эта схема едва не провалилась. Её спасли настойчивость иранских диссидентов, отказ Рузвельта подчиниться приказу вернуться домой и политические просчеты Мосаддека. В августе премьер-министр был свергнут и заменен шахом. Этот переворот стал крупной краткосрочной победой американской политики. Соединенные Штаты вытеснили Британию с позиции доминирующей державы в ключевом государстве холодной войны и получили благодарного союзника в лице шаха, а американские нефтяные компании получили 40-процентную долю в международном консорциуме, который пришёл на смену AIOC. Переворот также ознаменовал собой важный поворотный момент в современной истории Ирана — отход от хотя бы подобия парламентского правления к жестокой диктатуре. Рука Соединенных Штатов была тщательно скрыта, но иранские националисты знали, что произошло, и помнили об этом. Когда двадцать пять лет спустя революция свергла шаха, она быстро стала радикальной и яростно антиамериканской.[1681]

Последующие вылазки на Ближний Восток не принесли даже краткосрочных успехов. Чтобы противостоять любой советской военной угрозе региону, Эйзенхауэр и Даллес, следуя установкам «Нового взгляда» на региональные союзы, в 1954 году способствовали созданию Багдадского пакта между странами «северного эшелона» — Турцией, Ираном, Ираком и Пакистаном. Чтобы не провоцировать Советы, с одной стороны, и не побуждать Израиль требовать аналогичных обязательств, с другой, Соединенные Штаты остались вне альянса. Однако они предоставляли военную помощь, чтобы побудить страны присоединиться к нему, и поддерживали тесные связи с военной бюрократией пакта. Какую бы ценность ни имел альянс для сдерживания Советов, он с лихвой компенсировал своё подстрекательское воздействие в и без того неспокойном регионе. Он разделил арабские государства между собой — даже членов альянса — и ещё больше усилил напряженность. Активное участие Великобритании показалось арабам империализмом в другом обличье, особенно антагонизируя Египет и поощряя сделку Насера с СССР по продаже оружия. Пакт ещё больше обострил арабо-израильский конфликт.[1682]

Также в интересах сдерживания возможных советских успехов на Ближнем Востоке администрация в 1955–56 годах, работая в тесном контакте с британцами, предприняла первые из бесчисленных тщетных усилий США по разрешению неразрешимого арабо-израильского спора. Уверенные в том, что «однобокая» пристрастность администрации к Израилю обрекла дипломатию Трумэна на провал, они старались быть беспристрастными и изо всех сил стремились завершить переговоры до того, как президентские выборы в США 1956 года приведут к мощному политическому давлению со стороны Израиля. Этот гамбит ни к чему не привел. Арабские государства рассматривали Израиль как «раковую опухоль», которую необходимо удалить. Подписание Багдадского пакта как раз в тот момент, когда была представлена мирная инициатива, нанесло огромный ущерб. План предусматривал отказ Израиля от территорий, завоеванных в войне 1948 года, и эта идея была отвратительна для его лидеров. «Все предложение попахивает Мюнхеном», — огрызался израильский посол в Вашингтоне Абба Эбан. Администрация выбрала неудачный момент. Как раз в тот момент, когда она пыталась выступить посредником, напряженность между арабами и израильтянами возросла до такого опасного уровня, что Эйзенхауэр задумался об отправке американских войск на Ближний Восток, чтобы предотвратить пожар. Чем больше Соединенные Штаты настаивали на мире, тем более напряженными становились арабо-израильские отношения.[1683] Чтобы уравновесить советскую военную помощь Египту и успокоить внутренних лоббистов, Эйзенхауэр весной 1956 года одобрил крупную сделку по поставке оружия Израилю.

Все смертоносные перекрестные течения глубоко неспокойного региона сошлись в Суэцком кризисе 1956 года — интриге, которая не только подорвала политику США на Ближнем Востоке, но и вскрыла глубокие трещины между Соединенными Штатами и их главными европейскими союзниками и поставила администрацию в затруднительное положение в связи с одновременным кризисом в Венгрии. Суэцкий кризис возник в более широкой борьбе между арабским национализмом и европейским колониализмом, которая разгорелась после свержения Насером в 1952 году марионеточного британского короля Фарука. Поклонник Мосаддека, тридцатипятилетний полковник армии был мастерским заговорщиком, убедительным оратором и пламенным националистом с амбициями на региональное лидерство и славу. Соединенные Штаты ценили его подозрительность по отношению к колониальным державам, но беспокоились о его нейтрализме. Даллес и Эйзенхауэр поначалу пытались соблазнить его обещаниями выделить 400 миллионов долларов на помощь в реализации его любимого проекта — грандиозного плана строительства грандиозной плотины в Асуане на реке Нил для производства гидроэлектроэнергии, борьбы с наводнениями и развития египетского сельского хозяйства за счет ирригации.

Обязательство оказать помощь Насеру вызвало бурную реакцию в Соединенных Штатах. Конгрессмены Юга, стремящиеся защитить жизненно важные интересы хлопководства, протестовали против использования экономической помощи для поощрения иностранной конкуренции. Сторонники Израиля выступали против оказания помощи его смертельному врагу. Воинствующие антикоммунисты с горечью выступали против поощрения нейтралитета. Когда Насер попытался шантажировать Соединенные Штаты признанием Китайской Народной Республики и угрозой обратиться за помощью к Москве, возмущенный Даллес воспользовался возможностью отказаться от предложения, которое стало дипломатической и политической обузой. «Неужели к странам, которые играют на обе стороны, относятся лучше, чем к странам, которые твёрдо стоят на ногах и работают с нами?» — громогласно заявил министр.[1684] В июле 1956 года Насер ошеломил мир, использовав действия США как предлог для национализации британской корпорации, управлявшей Суэцким каналом, мотивируя это тем, что сборы нужны ему для оплаты Асуанского проекта, и тем самым спровоцировав опасный четырехмесячный кризис.

Смелый шаг Насера поставил под угрозу нефтяные поставки Британии, жизненно важную линию, обеспечивающую её интересы в Южной и Юго-Восточной Азии, и нанес прямой удар по одному из самых гордых символов некогда прославленной империи. «Египтянин держит палец на нашей дыхательной трубке», — воскликнул Иден, теперь уже премьер-министр.[1685] Объявив Насера «мусульманским Муссолини», которого нельзя умиротворять, и опасаясь, что поражение от его рук может вынудить Британию уйти с Ближнего Востока, Иден отверг мольбы США о терпении. Он отверг, как и Насер, предложения Даллеса, сделанные в последнюю минуту, сформировать международный консорциум для управления каналом и выплаты Египту справедливой компенсации. Вместе с Францией, опасавшейся угрозы Насера своим североафриканским колониям, и Израилем, имевшим многочисленные претензии к египтянину, он разработал секретный военный план, согласно которому Израиль должен был напасть на Египет через Синайскую пустыню и дать повод для британских и французских военных операций по возвращению канала и избавлению от Насера. 29 октября 1956 года Израиль атаковал, захватив Синай и Газу без значительного сопротивления. Когда Насер, как и ожидалось, отверг требования Европы о выводе войск, Великобритания и Франция начали воздушные и морские атаки на Египет. Прежде чем они смогли достичь своих главных целей, Насер опередил их, заблокировав канал, потопив более пятидесяти судов, груженных бетоном, камнями и даже пивными бутылками. Нападение, оправданное необходимостью сохранить канал, имело прямо противоположный эффект.[1686]

Суэцко-синайская война вызвала самый серьёзный кризис в отношениях Америки с её основными западными союзниками с 1930-х годов и поставила под угрозу возможность войны с Советским Союзом. Иден позже утверждал, что Даллес дал ему зелёный свет на военные действия. На самом деле каждая страна совершенно неправильно поняла позицию другой, а Эйзенхауэра и Даллеса держали в неведении о военных планах союзников. Американцам было не до Насера. Даллес согласился с Великобританией, что его следует «заставить отказаться от воровства».[1687] Но они были шокированы тем, что их союзники прибегли к войне накануне президентских выборов в США, и в ярости от того, что они предприняли действия, которые раздули арабский национализм и поставили под угрозу крупные успехи СССР в важнейшем регионе. Англо-французское наступление также не позволило им воспользоваться всеми пропагандистскими преимуществами советского военного вмешательства в Венгрии. «Фостер, скажи им, черт возьми, что мы применим санкции, обратимся в Организацию Объединенных Наций, сделаем все возможное, чтобы остановить это дело», — бушевал Эйзенхауэр.[1688] Соединенные Штаты пригрозили санкциями против Израиля. Они отказались поддержать британские валютные резервы и поставки нефти, позволив им «вариться в собственной нефти», как выразился президент, и допустив резкое падение курса фунта стерлингов. Также застигнутый врасплох англо-французскими военными действиями, разъяренный Хрущев пригрозил — в значительной степени блефуя — выпустить ракеты по Лондону и Парижу. Пентагон разрабатывал планы действий на случай всеобщей войны за дело, которое администрация считала сомнительным. Отчаянно пытаясь восстановить отношения с арабами и предотвратить советское вторжение на Ближний Восток, Даллес в драматической речи перед ООН отмежевал свою страну от Великобритании, Франции и Израиля и предложил прекратить огонь и вывести все войска. В завершение он обрушился на колониализм, который, по его словам, с гордостью стал бы его эпитафией. Британия и Франция уступили, отчасти из-за советских угроз, но в основном потому, что давление США ухудшило и без того серьёзную экономическую ситуацию в Англии, не оставив им выбора.[1689]

Суэцкий конфликт был одним из самых сложных и опасных кризисов холодной войны. Перемещаясь по натянутому канату через множество конфликтующих сил, Эйзенхауэр и Даллес все же сумели предотвратить войну с Советским Союзом и ограничить ущерб, нанесенный отношениям с арабскими странами. С другой стороны, отношения Америки с её главными союзниками упали до самой низкой точки за многие годы. Вашингтон и Лондон считали, что их дважды обманули. Британцы и французы возмущались своим унижением от рук союзника. Взаимная ненависть Идена и Даллеса углублялась — «мучительная, как раненая змея, но с гораздо меньшим оправданием», — сердито говорил Иден спустя годы о своём уже покойном американском коллеге.[1690] И без того нестабильный Ближний Восток ещё больше дестабилизировался. Насер остался у власти, о чём Даллес позже в частном порядке сетовал британцам. Его шумный нейтрализм отклонился ещё дальше на восток. Советский премьер Хрущев ошибочно решил, что его ракетные стрельбы принесли успех — «победителями станут те, у кого самые крепкие нервы», хвастался он, — что подтолкнуло его к дальнейшим и ещё более безрассудным ядерным гамбитам.[1691]

На фоне обломков Суэца и с ошеломляющей победой на выборах за плечами Эйзенхауэр приступил к разработке новой стратегии защиты интересов США в жизненно важном регионе. Он и Даллес отказались от посредничества в арабоизраильском споре, решив, что при слабой надежде на урегулирование дополнительное вмешательство только раззадорит обе стороны. Они радовались, что европейское влияние в регионе ослабевает, но боялись, что Советский Союз может заполнить вакуум. Они беспокоились, что Насер и другие арабские националисты могут создать ещё большую нестабильность, которой смогут воспользоваться Советы. Предположительно с благословения Эйзенхауэра ЦРУ предприняло безуспешную попытку свергнуть правительство Сирии, разжигая антиамериканские настроения в этой стране. Возможно, оно пыталось сместить или даже убить Насера.[1692]

Но главными решениями были поддержка консервативных, прозападных правительств в регионе с помощью экономической и военной помощи и сдерживание Насера и Советов с помощью угроз военного вмешательства. Администрация оказала помощь Иордании и её королю-мальчику Хусейну. Больше всего она верила в Саудовскую Аравию и короля Сауда, сына легендарного Ибн Сауда. Некоторые чиновники даже надеялись, что, будучи хранителем святых мест, он сможет ослабить арабский радикализм и изолировать Насера, став своего рода «исламским папой». Современные американо-саудовские отношения сформировались в эти годы, но они не возымели того эффекта, на который рассчитывали американцы. Сауд продолжал разглагольствовать против Израиля и жаловаться на недостаточность американской помощи. Не будучи сильным лидером, как его отец, он много пил и вступил в ожесточенную борьбу за власть со своим братом Фейсалом. К концу десятилетия администрация рассматривала возможность договориться с Насером.[1693]

Чтобы подкрепить угрозу военной интервенции, Эйзенхауэр и Даллес в начале 1957 года добились от Конгресса широких полномочий на отправку вооруженных сил в любую страну, которой угрожает государство, «контролируемое международным коммунизмом». Сенатор-демократ Хьюберт Хамфри из Миннесоты предупредил о «заранее объявленной войне», Уэйн Морс из Орегона — о «главе, написанной кровью», но в тонах, напоминающих Ачесона в 1947 году, Эйзенхауэр настаивал, что советское господство на Ближнем Востоке «подвергнет серьёзной опасности весь свободный мир».[1694] Через десять лет после того, как Трумэн потребовал помощи Греции и Турции, Эйзенхауэр добился от Конгресса выделения 200 миллионов долларов на оказание помощи и полномочий на военное вмешательство на Ближнем Востоке. Так называемая «доктрина Эйзенхауэра» сделала гигантский шаг вперёд по сравнению со своей предшественницей.

Как и прежде, было легче провозгласить доктрину, чем применить её. Администрация продолжала размывать различия между внутренними конфликтами и международным коммунизмом. Как всегда, участие в делах на Ближнем Востоке принесло высокую цену и многочисленные компромиссы. Угрожаемый радикальным националистическим соперником, прозападный Хусейн в Иордании весной 1957 года использовал жаргон холодной войны, чтобы привлечь вмешательство США. Эйзенхауэр направил экономическую помощь и в качестве современного акта канонерской дипломатии направил Шестой флот в восточное Средиземноморье. Хусейн остался у власти, что стало очевидной победой, но вмешательство США усилило напряженность в отношениях с Египтом и Израилем и на короткое время создало угрозу всеобщей ближневосточной войны. Аналогичные усилия в Сирии полностью провалились. Советская помощь сирийскому правительству вызвала в Вашингтоне грозные предупреждения об угрозе, подобной гитлеровской, для Ближнего Востока. Соединенные Штаты вновь направили в регион Шестой флот и попытались создать коалицию против Сирии.

Но неудачная тайная операция ЦРУ и нерешительность США в вопросе вмешательства заставили потенциальных союзников отказаться, а в некоторых случаях даже поддержать Сирию. Когда пыль осела, Египет и Сирия образовали Объединенную Арабскую Республику. Советское влияние росло.[1695]

В соответствии с доктриной Эйзенхауэра летом 1958 года Соединенные Штаты направили войска в Ливан. Ливан, пораженный глубокими религиозными, а также этническими и политическими противоречиями, представлял собой особенно сложную проблему. Когда христианский, прозападный лидер Камиль Чамун попытался расширить свою власть, мусульманские националисты подняли восстание, и Чамун обратился за помощью к США. Эйзенхауэр остерегался вмешательства, но свержение дружественного иракского правительства примерно в то же время вызвало опасения по поводу полномасштабного ближневосточного кризиса. Используя ещё одну аналогию из 1930-х годов, газета New York Times предупредила о «ливанском аншлюсе».[1696] Администрация опасалась, что Насер, Израиль и Советский Союз могут воспользоваться беспорядками. Эйзенхауэр предположил, что Ливан может быть «нашим последним шансом что-то сделать».[1697] Заставив Чамуна уйти в отставку, Эйзенхауэр направил четырнадцать тысяч морских пехотинцев для стабилизации обстановки в Ливане, что стало крупнейшей амфибийной операцией США со времен Инчона. Выйдя на берег, морские пехотинцы столкнулись скорее с отдыхающими, чем с вражескими солдатами. Они оставались там до сентября и хотя бы на время ослабили кризис. Краткосрочные успехи в Иордании и Ливане не могли заслонить опасностей и подводных камней интервенции на Ближнем Востоке. Эйзенхауэр признал, что против нас ведется «кампания ненависти», а народ «на стороне Насера».[1698] В конце 1958 года, после всестороннего изучения, СНБ также пришёл к выводу, что доктрина Эйзенхауэра уже устарела. Позволив выставить себя «противником Насера», Соединенные Штаты помогли ему стать «чемпионом» арабского национализма. Интервенционизм стоил Соединенным Штатам доброй воли арабских стран, ещё больше дестабилизировал регион и сыграл на руку Советскому Союзу. СНБ рекомендовал Соединенным Штатам продолжать защищать важнейшие государства северного эшелона. Они должны ещё больше дистанцироваться от европейского колониализма. Кроме того, необходимо искать способы улучшить отношения с Насером и заручиться поддержкой арабов. Администрация попыталась сделать все это, но за короткое время было нелегко исправить ущерб, нанесенный шестью годами интервенционизма. Под руководством Эйзенхауэра Соединенные Штаты гораздо глубже погрузились в политику неспокойного региона и взяли на себя обязательства, от которых трудно отказаться. «Американские лидеры оказались в ловушке на Ближнем Востоке, — заключает историк Питер Хан, — не в силах отказаться от взятых на себя обязательств, хотя выполнять их становилось все труднее. И они оказались в центре арабо-израильского конфликта, не в силах разрешить спор, который будет порождать нестабильность долгие годы».[1699]

Перенеся холодную войну в соседнюю Южную Азию, Соединенные Штаты столкнулись с трудноразрешимыми местными проблемами и порой не преодолимыми культурными разногласиями. Американцы вполне могли сопереживать Индии, которая после обретения независимости от Великобритании в 1947 году стала самой густонаселенной демократией в мире. Но с самого начала эти два народа подходили друг к другу с разных точек зрения. Индийская культура была построена на чувстве отдачи, которое американцы так и не смогли понять. С другой стороны, для американцев индуизм был отсталым и порождал смятение, потусторонность и пассивность.[1700] У каждой нации были претензии на моральное превосходство, которые не давали покоя другой. Премьер-министр Джавахарлал Неру был глубоко возмущен напористостью США и их превосходством. Он утверждал, что не понимает, «почему человек с такими сильными мускулами должен все время публично демонстрировать свои мускулы».[1701] Решимость Неру сохранять нейтралитет в холодной войне особенно раздражала и настораживала американцев, вызывая опасения, что Индия может переметнуться в коммунистический «лагерь». Частая и резкая критика политики США со стороны Индии ещё больше раздражала лидеров и граждан страны.

В отличие от этого, американские чиновники находили гораздо больше приятного в горьком сопернике Индии — Пакистане, мусульманском государстве, вырезанном из южноазиатского субконтинента в результате раздела, последовавшего за обретением независимости. Монотеистический ислам казался гораздо ближе к христианству. Пакистанские лидеры выглядели более энергичными, энергичными, решительными и воинственными, словом, более мужественными.[1702] В отличие от Индии, и в первую очередь по собственным причинам — чтобы нарастить военную мощь, необходимую для противостояния гораздо более крупному соседу, — Пакистан выразил готовность встать на сторону Соединенных Штатов в холодной войне. «Пакистан — это страна, для которой я хотел бы сделать все», — воскликнул вице-президент Ричард М. Никсон. «У его жителей меньше комплексов, чем у индийцев. Пакистанцы полностью откровенны, даже когда это причиняет боль».[1703] Неудивительно, что, когда в 1953 году администрация Эйзенхауэра занялась поиском союзников, Пакистан сделал шаг вперёд. Он стал членом SEATO и Багдадского пакта, что сделало его, по словам одного остроумца, «самым союзным союзником Америки».[1704] Вскоре последовали масштабные программы экономической и особенно военной помощи.

Союз с Пакистаном принёс столько же проблем, сколько и выгод. Неру надеялся удержать субконтинент от холодной войны, но Соединенные Штаты привели его туда. Одним из главных результатов, как и предсказывали индийцы, стало возникновение глубокого гнева против Соединенных Штатов, что подтолкнуло их страну к вступлению в Советский Союз. Отношения между Соединенными Штатами и Пакистаном также не были особенно процветающими в рамках альянса. Никогда не было ясно, какую роль Пакистан будет играть в обороне Ближнего Востока. Его постоянные требования новейшей и самой дорогой военной техники раздражали и беспокоили высших должностных лиц США. Военная помощь со стороны США позволяла пакистанским лидерам игнорировать серьёзные внутренние проблемы и отказываться от переговоров с Индией. В свою очередь, пакистанские лидеры возмущались отказом США удовлетворить их требования и обвиняли своего союзника в недобросовестности.[1705]

В середине 1950-х годов Соединенные Штаты начали менять свою политику в отношении Южной Азии. Поездка Хрущева на субконтинент в 1955 году, за которой последовали крупные обязательства по оказанию помощи Индии, встревожила американских чиновников. К тому времени некоторые эксперты предположили, что конкуренция между Китаем и Индией в области экономического развития может стать стержнем, на котором повернется мировая история. Экономический кризис 1957 года показал, что Индия может проиграть. Поэтому Соединенные Штаты стали более благосклонно относиться к экономической помощи Индии. В то же время Эйзенхауэр пришёл к выводу, что «тенденция Америки бросаться на поиски союзников была не очень разумной» и даже «ужасной ошибкой».[1706] Таким образом, Соединенные Штаты стремились удержать военную помощь Пакистану в разумных пределах. Чтобы помочь стабилизировать Южную Азию, они стремились поощрять переговоры между Пакистаном и Индией по таким сложным вопросам, как спорная территория Кашмира.

Изменения в политике привели не более чем к скромным результатам и ещё раз подчеркнули трудности навязывания рамок холодной войны сложным местным ситуациям. Индия с радостью приняла помощь США, и в последние годы жизни Эйзенхауэра отношения с ней несколько улучшились. Но она отказалась вести переговоры со своим заклятым врагом. Пакистан был глубоко возмущен американской помощью Индии. Отказываясь от переговоров с соседом, он в то же время требовал большего для себя. Соединенным Штатам трудно было отказать. Пакистан предоставил важнейшие посты для электронного подслушивания Советского Союза. Базы в Пешаваре и Лахоре позволяли высоколетящим самолетам-шпионам U–2 собирать важную разведывательную информацию о советском военном потенциале и ракетных установках. В результате переворота 1958 года в Ираке проамериканское правительство сменилось радикальными арабами, что повысило значение Пакистана для обороны Ближнего Востока. Проницательный и непримиримый пакистанский лидер Аюб Кан предупредил, что американские базы подвергают его страну опасности, поэтому ему потребовались истребители F–104 и ракеты Sidewinder. Изменение политики Эйзенхауэра внесло определенный баланс в отношения США с Южной Азией и улучшило отношения с Индией. Но она мало что сделала для стабилизации субконтинента или решения основных политических дилемм Америки.[1707]

В условиях бушующей холодной войны, когда Соединенные Штаты боролись за преданность стран третьего мира, за рубежом им все больше мешала одна из самых сложных проблем внутри страны — отказ в равных правах и возможностях всем своим гражданам и особенно сегрегация афроамериканцев на Юге. Расовые отношения внутри страны по-разному пересекались с внешней политикой. Афроамериканцы теперь открыто ставили под сомнение претензии своей страны на моральное мировое лидерство. «Пропаганда свободных выборов в Европе американскими официальными лицами — это лицемерие, — заметил молодой священник и лидер движения за гражданские права Мартин Лютер Кинг-младший, — когда свободные выборы не проводятся в больших частях Америки».[1708] Африканские дипломаты, работавшие в Вашингтоне и в Организации Объединенных Наций, столкнулись с дискриминационными расовыми нравами в Соединенных Штатах. Подвергаясь нападкам за своё отношение к деколонизации, европейцы переводили стрелки на то, как страна решала свои собственные расовые проблемы. Высшие должностные лица все больше осознавали противоречие. «Мы не можем говорить о равенстве с народами Африки и Азии и практиковать неравенство в Соединенных Штатах», — предупредил Никсон президента по возвращении из Африки в начале 1957 года. «В национальных интересах, а также из-за моральных проблем, мы должны поддержать необходимые шаги, которые обеспечат упорядоченный прогресс на пути к ликвидации дискриминации в Соединенных Штатах».[1709]

Кризис с десегрегацией школ в Литл-Роке в сентябре 1957 года стал переломным моментом для внешней политики США. Эйзенхауэр отправил федеральные войска в столицу Арканзаса с большой неохотой. Лично его устраивала сегрегация, и у него было много друзей среди южной элиты. Он считал, что социальные изменения могут происходить только постепенно, и не решался вмешиваться в то, что считал делом штата. Но вопиющее неповиновение губернатора Орвала Фаубуса решениям Верховного суда о десегрегации школ не оставило ему выбора. Что ещё более важно, Литл-Рок оказал огромное влияние на весь мир. Сцены федеральных войск, сопровождающих афроамериканских детей в школу, в то время как белые противники интеграции бросают уродливые эпитеты протеста, воспроизводились в газетах и особенно на новом мощном средстве массовой информации — телевидении — по всему миру. Советские и китайские пропагандисты работали на полную катушку. Европейцы, ещё не отошедшие от Суэца, заявляли, что решение Америкой собственных расовых проблем не дает ей права читать им лекции. Нигерийская газета утверждала, что Соединенные Штаты «не претендуют на роль лидера западных демократий». Кризис в Арканзасе «разрушает нашу внешнюю политику», предупредил Даллес президента; последствия в Азии и Африке «могут оказаться для нас хуже, чем Венгрия для русских».[1710] Таким образом, Литл-Рок неразрывно связал внешние и внутренние проблемы. Американцы, и Эйзенхауэр в том числе, пришли к выводу, что нация должна эффективно решать свои внутренние проблемы, чтобы подтвердить свои претензии на роль лидера свободного мира.

После Литл-Рока администрация Эйзенхауэра предприняла скромные шаги для решения серьёзной проблемы. Она сделала символические жесты, чтобы улучшить свой имидж среди развивающихся стран. Она поддержала гаитянского кандидата на пост президента Совета по опеке ООН. В конце 1950-х годов деколонизация охватила Африку, и Соединенные Штаты стали более открыто поддерживать независимость и даже нейтралитет новых государств. Государственный департамент создал Бюро по делам Африки, выведя вопросы этого континента из-под контроля европейских подразделений, традиционно более благосклонных к колониальным державам. В октябре 1958 года Соединенные Штаты впервые проголосовали за резолюцию ООН, осуждающую апартеид в Южной Африке. Разумеется, администрация не могла зайти так далеко. После печально известной резни в Шарпевиле в 1960 году, когда полиция зверски убила 69 демонстрантов и ранила ещё двести человек, Госдепартамент дезавуировал американского дипломата, выступившего с мягким заявлением протеста. Самое главное, администрация признала, что больше не может оставаться равнодушной к международным последствиям расовых проблем у себя дома. Эйзенхауэр и ещё больше его преемников ясно видели, насколько важными они стали для глобального положения и притязаний нации.[1711]

IV

На протяжении всей своей истории, сталкиваясь с реальной или воображаемой внешней угрозой, Соединенные Штаты проявляли повышенный интерес к Западному полушарию. Холодная война не стала исключением. В первые годы своего правления Эйзенхауэр и Даллес без особых изменений продолжали унаследованную ими латиноамериканскую политику. Они беспокоились о коммунизме в полушарии, как и в других странах, но не видели причин для тревоги или принятия исключительных мер. Подобно Трумэну и Ачесону, они отвергли просьбы латиноамериканцев о разработке плана Маршалла, настаивая на том, что скромные займы и частные инвестиции — это верный путь к экономическому развитию. Чтобы поддерживать тесные связи с латиноамериканскими военными лидерами, они расширили программу военной помощи своих предшественников. Они развернули масштабную пропагандистскую кампанию с использованием комиксов, карикатур и радиопередач, предупреждающих латиноамериканские массы об опасности коммунизма. Они продолжали проводить обычные мероприятия по связям с общественностью, чествуя лидеров стран полушария и прославляя панамериканизм — «вы должны немного приласкать их и заставить их думать, что вы их любите», — наставлял президента Даллес.[1712]

Продолжая практику 1920-х годов, они принимали диктаторов, правивших тринадцатью из двадцати латиноамериканских стран. Более того, в первые годы своего правления они пошли гораздо дальше, наградив орденом Легиона за заслуги таких неприятных персонажей, как диктаторы Венесуэлы Маркус Перес Хименес и Перу Мануэль Одрия, а также развлекая жестокого тирана Никарагуа Анастасио Сомосу и парагвайца Альфредо Стресснера. Во время тура доброй воли в 1955 году Никсон публично обнимался с кубинским диктатором Фульхенсио Батистой, которого он сравнивал с Авраамом Линкольном, и с Рафаэлем Трухильо из Доминиканской Республики. В то время, когда борьба с коммунизмом была главным приоритетом, демократия и права человека отошли на второй план. В любом случае, как объяснил Никсон, «у испанцев было много талантов, но государственное управление не входило в их число».[1713]

Администрация также реализовала политическую инициативу, разработанную её предшественником: летом 1954 года с помощью тайных операций она свергла левое правительство Хакобо Арбенса в Гватемале. Красивый и харизматичный политик, всенародно избранный реформатор стремился модернизировать экономику своей страны, стимулируя развитие фабрик, создание банков и разработку полезных ископаемых. Он запустил масштабную программу земельной реформы, экспроприировав тысячи акров земли для перераспределения среди крестьян. В 1952 году он конфисковал четыреста тысяч акров земли, принадлежавших могущественной United Fruit Company, американской корпорации, которая доминировала в экономике Гватемалы. Тесно связанный с правительством США, «Осьминог», как его называли гватемальцы, поднял призрак коммунизма и яростно лоббировал администрацию, чтобы она что-то предприняла. Не кто иной, как пионер связей с общественностью Эдвард Бернейс, который изначально продавал бананы как лекарство от несварения желудка, собрал сеть пропагандистских оперативников, чтобы дискредитировать Арбенса в Гватемале и заклеймить его как коммуниста в США. По крайней мере, в Америке UFCO проповедовала хору. Хотя ЦРУ не смогло обнаружить прямых связей с Москвой, администрация уже глубоко подозревала Арбенса. Когда его правительство заняло антиамериканскую позицию на межамериканских встречах и закупило оружие в Чехословакии (потому что не могло купить его в США), это подтвердило то, что большинство американских чиновников уже подозревали: Арбенс был коммунистом и, следовательно, представлял угрозу для полушария.[1714] Операция PBSUCCESS, проведенная ЦРУ летом 1954 года с бюджетом в 3 миллиона долларов, оправдала своё кодовое название. Агентство наняло наемников из разных стран Центральной Америки и создало тренировочные лагеря во Флориде, в Гондурасе и в поместье Сомосы в Никарагуа. Обученные ЦРУ группы, используя тактику пси-войны, забрасывали Гватемалу радиопередачами и листовками, разжигающими мятеж. Они рассылали «траурные открытки» Арбенсу и другим лидерам, намекая на гибель для любого получателя, и предупреждали католиков, что изображения Ленина и Сталина заменят статуи святых в их домах.[1715] Пропагандисты ЦРУ преувеличивали силу восстания. 18 июня 1954 года выбранный США лидер повстанцев Кастильо Армас «вторгся» в Гватемалу с «армией» численностью около 150 человек. Небольшие «воздушные силы», состоящие из «Сесснов» и устаревших американских военных самолетов, «бомбили» свалки боеприпасов и нефтехранилища в Гватемале с помощью бутылок с зажигательной смесью и блоков динамита, прикрепленных к ручным гранатам. Ошибочно полагая, что Соединенные Штаты сделают все, чтобы избавиться от него, Арбенс, как и Мосаддек, сломался под давлением, подал в отставку 27 июня и бежал в изгнание. Вскоре после этого Кастильо Армас посетил Вашингтон и покорно обратился к Никсону: «Скажите мне, что вы хотите, чтобы я сделал, и я сделаю это».[1716]

Переворот имел значительные последствия для всех заинтересованных сторон. Как и в Иране, он удался, несмотря на многочисленные просчеты в исполнении, главным образом потому, что у Арбенса, как и у Мосаддека, сдали нервы. Высшие должностные лица США восприняли его как ещё одно подтверждение легкости устранения враждебных правительств стран третьего мира. Таким образом, PBSUCCESS вызвал у агентства большое высокомерие и определенную самоуверенность в отношении Латинской Америки и со временем привел к аналогичным усилиям на Кубе, в Британской Гвиане и Чили. В результате переворота было создано стабильное правительство, дружественное интересам США, но для Гватемалы он обернулся катастрофой. Свержение Арбенса разрушило политический центр и положило начало циклу насилия, который продлится более четырех десятилетий. ЦРУ сохраняло влияние в Гватемале до 1990-х годов, помогая в реализации так называемой программы борьбы с повстанцами, которая привела к пыткам, политическим убийствам и массовому уничтожению целых деревень майя. От ста тысяч до двухсот тысяч человек были убиты в результате того, что, по признанию генерального инспектора агентства, стало «одной из самых печальных глав в отношениях США с Латинской Америкой».[1717]

Ряд шокирующих событий последних трех лет правления администрации Эйзенхауэра привел к резким изменениям в латиноамериканской политике США. Само полушарие претерпело значительные изменения. Рецессия в США вызвала катастрофическое падение цен на латиноамериканский экспорт, остановила экономический рост и привела к массовым человеческим жертвам. Экономические проблемы привели к политической нестабильности. Десять из тринадцати диктаторов пали от власти. Экономические и политические волнения также спровоцировали в полушарии рост антиамериканизма.

Нападение на Никсона в Каракасе в мае 1958 года самым тревожным образом показало североамериканцам, что среди их южных соседей кипит недовольство. Уже обеспокоенная беспорядками в Латинской Америке, администрация отправила вице-президента с очередной миссией по сбору фактов и визитом доброй воли. В Монтевидео (Уругвай) он столкнулся с устными протестами, в Лиме (Перу) его свиту забросали камнями, но в Каракасе его жизни угрожали. По пути на церемонию у могилы освободителя Симона Боливара его кортеж окружила и остановила разъяренная толпа, выкрикивающая антиамериканские лозунги. Когда толпа приблизилась к нему, полицейские разбежались. Толпа разбила стекла машин, в которых ехали вице-президент и его жена. Почти пятнадцать минут они находились в ловушке и подвергались серьёзной опасности. Бдительный и бесстрашный водитель в конце концов вытащил их в безопасное место, к посольству США. Никсон вернулся в Вашингтон, встреченный героями; восемьдесят пять тысяч человек выстроились вдоль трассы, ведущей из Национального аэропорта в город.[1718] Некоторые высокопоставленные чиновники поначалу сочли нападения делом рук коммунистических провокаторов, но директор ЦРУ Даллес настаивал на отсутствии доказательств причастности СССР и признал, что «в Латинской Америке были бы проблемы, даже если бы там не было коммунистов».[1719] Нападение на Никсона ошеломило администрацию, заставив признать нарастающие волнения в Латинской Америке, что привело к своевременной переоценке основных направлений политики.

Приход к власти на Кубе Фиделя Кастро и его дрейф в сторону Советского Союза привели к тому, что холодная война перекинулась на задний двор США. Многие кубинцы восхищались Соединенными Штатами, проникались их культурой, особенно бейсболом, и любили их народ. Но они также возмущались внешним господством и винили во многих своих проблемах Соединенные Штаты. Почти четверть века они страдали от деспотичного режима Фульхенсио Батисты. В 1950-х годах правительство США поощряло туризм, чтобы помочь справиться с нехваткой долларов, а Батиста привлек мафиози Мейера Лански, чтобы навести порядок в гаванских казино. По оценкам, на Кубу ежегодно приезжало около трехсот тысяч американцев, что сделало её игровой площадкой для богачей и источником богатства для американской организованной преступности.[1720] Поправка Платта была отменена в 1934 году, но её суть, заключавшаяся в доминировании США — то, что Кастро называл «платтизмом», — продолжала жить. Батиста неукоснительно подчинялся Вашингтону по основным вопросам и предоставлял льготы, иногда в обмен на взятки, таким американским корпорациям, как International Telephone and Telegraph. Зависимая от экспорта сахара, кубинская экономика оставалась придатком Соединенных Штатов.[1721]

Кастро смело вознамерился изменить ситуацию. Сын богатого плантатора, хорошо образованный, достаточно хороший питчер, чтобы нью-йоркские бейсбольные «Гиганты» однажды предложили ему подписной бонус в пять тысяч долларов, молодой бунтарь был также пламенным националистом и поклонником Хосе Марти, который настаивал на том, что настоящая революция должна быть революцией против Соединенных Штатов. В свои двадцать с небольшим лет, будучи по натуре квикситом, Кастро начал преждевременные восстания в 1953 и 1956 годах, которые закончились катастрофически. Не падая духом, он организовал в горах Сьерра-Маэстра на юго-востоке Кубы партизанскую армию, которая оттеснила Батисту от власти. Он извлек выгоду из самодовольства, неумелости и жестокости Батисты, народных волнений из-за высокого уровня безработицы и растущего недовольства среднего класса. 1 января 1959 года победоносный Фидель триумфально въехал в Гавану на танке, подаренном Батисте Соединенными Штатами.[1722]

Как и в случае с Китаем десятилетием ранее, американцы впоследствии играли в вину, кто «потерял» Кубу. Одни утверждали, что администрация Эйзенхауэра должна была увидеть в Кастро того, кем он был, и пресечь его движение в зародыше, другие настаивали на том, что она должна была более благосклонно отнестись к его революции.[1723] На самом деле, скорее всего, ни тот, ни другой подход не сработал бы. Нет убедительных доказательств того, что Кастро прибыл в Гавану в январе 1959 года с намерением совершить марксистскую революцию. В любом случае, до этого времени Соединенные Штаты были озабочены кризисами на Ближнем Востоке и в других странах. Они самодовольно полагали, что Батиста одержит верх, а если Кастро и победит, как в случае с предыдущими кубинскими лидерами, то он не сможет выжить без поддержки США. С другой стороны, враждебность США легко преувеличить. Конечно, Соединенные Штаты были запятнаны своей давней поддержкой Батисты, и они могли бы порвать с ним раньше. Но в конце концов они прекратили помощь и заставили его уйти в отставку. Вашингтон с самого начала настороженно относился к Кастро, но поначалу бородатый повстанец в оливково-зеленой боевой форме вызывал скорее восхищение, чем враждебность. Некоторые американцы симпатизировали его революции. Эйзенхауэр направил в Гавану Филипа Бонсаля, карьерного дипломата с открытыми взглядами, для работы с Кастро. В апреле 1959 года, когда Вашингтон принял его с официальным визитом, Никсон все ещё надеялся, что Соединенные Штаты смогут «сориентировать его в правильном направлении».[1724] В этом, конечно, и заключалась загвоздка. Кастро был полон решимости освободить Кубу от американского господства и со временем увидел в Советском Союзе средство для достижения этой цели. В условиях напряженной холодной войны 1959–60 годов любой шаг в этом направлении был для Соединенных Штатов анафемой.

Вскоре обе стороны встали на путь столкновения. Кастро вызвал подозрения США вскоре после прихода к власти, легализовав Коммунистическую партию и приняв левых в своё правительство. Он изгнал умеренных и провел показательные судебные процессы и публичные казни сторонников Батисты, вызвав возмущение в Соединенных Штатах. Он начал экспроприировать землю и национализировать основные отрасли промышленности, а также стремился закупать оружие у стран советского блока. Во время второго, получившего широкую огласку визита в США в конце 1959 года он осудил американский империализм в Организации Объединенных Наций. Возможно, самым зловещим было то, что он выступал за нейтралитет в духе Насера и призывал к революции во всей Латинской Америке. Соединенные Штаты сохраняли эмбарго на поставки оружия Батисте и решительно протестовали против национализации и экспроприации Кастро. Они все больше опасались, что зараза кубинской революции может распространиться по всей Латинской Америке. В условиях обострения напряженности Кастро в начале 1960 года пошёл на смелый шаг, который не был доступен предыдущим кубинским революционерам: он попытался заключить торговую сделку с Советским Союзом. Советские лидеры охотно воспользовались этой редкой возможностью получить союзника у задней двери Америки и отреагировали положительно — «мы снова почувствовали себя мальчишками», — сказал позже один из официальных лиц американцам.[1725] Для Вашингтона движение Кастро в сторону Москвы стало последней каплей. Назвав кубинца «сумасшедшим», Эйзенхауэр в марте 1960 года решил, что он должен уйти. Не желая свергать его, не имея альтернативы, администрация начала организовывать оппозицию, чтобы подготовить почву для операции по типу гватемальской.[1726]

В ответ на этот новый вызов администрация Эйзенхауэра в последние месяцы своего правления взяла обратный курс в Латинской Америке, начав самый активный подход к полушарию со времен политики добрых соседей. После многих лет потворства диктаторам она публично поощряла представительные правительства и активно поддерживала умеренных реформаторов, таких как Ромуло Бетанкур из Венесуэлы. Она сократила и попыталась переориентировать программы военной помощи, которые истощали ресурсы, столь необходимые для развития, и помогали удерживать у власти жестоких диктаторов. Неохотно признав, что экономические лишения являются благодатной почвой для коммунизма, она приняла программы помощи, которые раньше отвергала. Она согласилась на товарные соглашения, чтобы помочь стабилизировать цены на латиноамериканские экспортные товары, такие как кофе и сырье. Летом 1960 года был создан Целевой фонд социального прогресса в размере 500 миллионов долларов для содействия программам в области медицины, образования и земельной реформы. Это был не совсем тот план Маршалла, о котором молили латиноамериканские лидеры, но большой шаг вперёд по сравнению с предыдущей политикой и основа для «Альянса за прогресс» Джона Кеннеди.[1727]

Стремясь улучшить отношения с другими латиноамериканскими странами, Соединенные Штаты в то же время поставили перед собой цель устранить Кастро.

Они развернули полномасштабную экономическую войну, включая виртуальное торговое эмбарго, разорвали дипломатические отношения и попытались мобилизовать оппозицию его режиму среди других латиноамериканских стран. Как и в Гватемале, он развернул пропагандистскую кампанию по подстрекательству к восстанию на Кубе. Оно также начало организовывать политическую оппозицию среди изгнанников, выступающих против Кастро, а также вооружать и обучать силы изгнанников для вторжения на Кубу. ЦРУ вынашивало различные планы по дискредитации и даже убийству Кастро. Осознав, что похожий на Батисту и все более эгоистичный Рафаэль Трухильо представлял опасность появления в Доминиканской Республике ещё одного Кастро, администрация подготовила параллельный комплекс мер по избавлению от него.[1728] После многих лет официального безразличия США Латинская Америка, благодаря коммунизму, Каракасу и Кастро, вновь оказалась в центре внимания американской внешней политики.

V

Куба была не единственной проблемой, с которой столкнулась администрация Эйзенхауэра в последние годы своей жизни. Мир конца 1950-х годов становился все более сложным и бесконечно более опасным. Конфликт между Советским Союзом и Китаем, хотя и не был открытым, усилился в конце десятилетия, осложнив связи между двумя коммунистическими державами и их отношения с Соединенными Штатами. Неустанное развитие технологий вызывало растущие опасения ядерной войны, в которой никто не сможет победить. Эйзенхауэр и Хрущев считали необходимым ослабить напряженность холодной войны, но их осторожные шаги в этом направлении не только запутывали, но и проясняли отношения между сверхдержавами. Холодная война набирала обороты. Первые шаги двух лидеров в направлении того, что позже назовут разрядкой, натолкнулись на жесткую критику в каждой стране, институциональные и экономические императивы, а также конфликты в других частях мира. Взяв на себя контроль над внешней политикой США после смерти Даллеса в мае 1959 года, Эйзенхауэр благоразумно и с достойной восхищения сдержанностью отвечал на многочисленные вызовы последних лет своей жизни, но временами казалось, что он реагирует на события, а не формирует их. Иногда казалось, что он спотыкается. Помня о своём поражении на выборах 1952 года, демократы нападали на администрацию за то, что она позволила нации отстать в технологическом плане и неэффективно реагировала на коммунистическую угрозу. Администрация покинула свой пост в 1961 году практически в той же обстановке, в которой она пришла к власти в 1953 году — с противоположными ролями двух партий.

Ничто так не подпитывало общественные волнения и политические потрясения конца 1950-х годов, как растущая угроза ядерной войны и опасения, часто политически мотивированные, что Соединенные Штаты отстают от СССР в области технологий. Ядерное оружие было центральным элементом оборонной стратегии администрации «Новый взгляд», и Даллес часто хвастался тем, что массированное возмездие принесло крупные победы в холодной войне. Но во время второго срока ставка на ядерное оружие вызывала огонь с разных сторон. Критики ставили под сомнение мудрость грандиозной стратегии, основанной на таком оружии, когда другая сторона также обладала им. Европейцы справедливо опасались, что в случае обмена ядерными ударами они могут принять на себя основную тяжесть советского ответа, и не могли не поставить под сомнение зависимость США от ядерного оружия. Воздействие на японских рыбаков радиоактивных осадков от американского ядерного взрыва в Тихом океане подчеркнуло растущие опасения населения по поводу угроз. Роман Невила Шюта «На пляже» 1957 года рассказывал мрачную историю разрушения мира в результате ядерной войны. Организованный интернационалистами и либеральными пацифистами в том же году Комитет за безопасную ядерную политику (SANE), получивший поддержку многих знаменитостей, проводил митинги и марши протеста, требуя прекращения атмосферных ядерных испытаний, шагов к ядерному разоружению и международного контроля над атомной энергией. Интеллектуалы и политические лидеры по всему миру подхватили эту идею.[1729]

Новый взгляд также вызвал оппозицию с другого конца политического спектра. Армейские офицеры и растущее число гражданских интеллектуалов в области обороны все чаще предупреждали, что опора на ядерное оружие сужает возможности нации до развязывания ядерной войны или бездействия. Особенно когда холодная война переместилась в третий мир, критики массированного возмездия призывали к наращиванию обычных сил и развитию возможностей борьбы с повстанцами. В условиях, когда тотальная война грозила ядерным уничтожением, политолог Роберт Осгуд настаивал на том, что ограниченная война — единственная рациональная альтернатива. Сенаторы-демократы Стюарт Саймингтон из Миссури, Джон Ф. Кеннеди из Массачусетса и Генри Джексон из Вашингтона, опираясь на несовершенные разведданные, предупреждали, что, полагаясь на ядерное оружие, администрация позволила Соединенным Штатам отстать от Советского Союза в средствах его доставки. Обвинения в «разрыве в бомбардировщиках» появились уже в 1954 году, сопровождаясь требованиями, чтобы Соединенные Штаты предприняли масштабную программу строительства, чтобы превзойти Советы в ядерном оружии и разработать неуязвимые системы доставки.[1730]

Как ничто другое, «кризис Спутника» определил настроение американцев в конце 1950-х годов. 4 октября 1957 года, с максимальной помпой и пропагандой, Советский Союз вывел на орбиту с помощью огромной межконтинентальной баллистической ракеты Р–7 первый в мире искусственный спутник Земли, что стало монументальным научным достижением. Месяц спустя на орбиту был выведен гораздо более крупный аппарат с живой собакой. Запуск Спутника I и Спутника II потряс Соединенные Штаты до глубины души. Превосходство американской науки считалось основой безопасности страны. То, что газета New York Daily News назвала «хрущевской кометой», казалось, подрывало основные принципы массированного возмездия и «Нового взгляда» и придавало новый смысл советским ракетам.[1731] Подобно Перл-Харбору, он вызвал ощущение глубокой уязвимости, породив страхи, перешедшие в панику. Спутник даже вызвал у американцев и всего мира вопросы о том, может ли советская система превосходить американскую, что было огромной проблемой в продолжающемся глобальном соревновании за умы и сердца. Взрыв американской ракеты на стартовой площадке всего несколько недель спустя («Капутник», «Стайпутник», нервно называли его американцы) добавил унижения и страха. Доклад комиссии под руководством Г. Роуланда Гейтера-младшего, представленный Эйзенхауэру в ноябре и частично ставший достоянием общественности, усилил тревогу населения, нарисовав пугающую картину неадекватности национальной обороны и призвав к реализации программы по разработке ракет и даже строительству противорадиационных укрытий по типу Манхэттенского проекта. Призыв к оружию, подобный СНБ–68, доклад Гейтера, по мнению Washington Post, изображал «Соединенные Штаты в самой серьёзной опасности за всю их историю».[1732] Паника вокруг Спутника вызвала призывы интеллектуалов переключиться с самопоглощенности потребительской культурой эпохи на более высокие национальные цели.

Эйзенхауэр справился с кризисом Спутника с достойным восхищения спокойствием и уверенностью в себе. Высотные самолеты-шпионы U–2, летавшие над СССР с 1956 года, предоставляли новейшие разведданные о советском военном потенциале. Президент знал — хотя и не мог разглашать это публично, — что, хотя Кремль одержал огромную краткосрочную пропагандистскую победу, его ракеты не могут достичь Соединенных Штатов. СССР по-прежнему сильно отставал в ядерных боеголовках, бомбардировщиках и даже в технологиях ракет дальнего действия. Он давно опасался, что чрезмерные военные расходы потребуют дополнительных налогов, сдержат накопление капитала, затормозят промышленный рост и создадут риск возникновения государства-гарнизона, которое может угрожать американской демократии. В серии выступлений он попытался заверить нацию в том, что её оборона способна сдержать любое советское нападение. Он приглушил критику, предприняв скромные шаги: небольшое увеличение расходов на оборону, чтобы успокоить общественное мнение, и создание Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА), чтобы способствовать освоению космоса. Он поддержал приятные и, в конечном счете, значительные программы по развитию образования в США, особенно в области естественных наук, математики, инженерии и иностранных языков — одна из них получила показательное название «Закон о национальном оборонном образовании». Он приказал построить суперсекретный подземный бункер глубиной в три этажа и размером с два футбольных поля рядом с шикарным отелем Greenbrier в сельской местности Западной Вирджинии, где Конгресс мог бы вести дела страны в случае ядерного нападения. Но он решительно и мужественно сопротивлялся программам крушения и огромным расходам, к которым призывали военные и паникующие граждане. Он не стал выделять миллиарды долларов на то, чтобы опередить русских в полетах на Луну. Его отказ уступить народному давлению, конечно же, имел свою политическую цену, позволив демократам продолжать использовать обвинения в беззащитности Америки.[1733] В то время как страна мучилась из-за Спутника, по всему миру бушевала холодная война. В далёком Тибете, где находилась мифическая Шангри-Ла, свирепые представители племени кхампа, обученные ЦРУ в Колорадо и сброшенные с парашютом на родину, вели «точечную» войну против китайских оккупационных сил. Повстанцы получили ценные сведения о зарождающейся ядерной программе Китая. Они также понесли ужасные потери — как будто «бросали мясо в пасть тигра», признался один партизан. В целом предприятие было контрпродуктивным. Партизаны достаточно досаждали Китаю, но никогда не угрожали его контролю; американская поддержка позволила китайцам использовать внешнюю угрозу как предлог для вторжения в Тибет в 1959 году.[1734]

Уверенные в том, что нейтрализм меркантильного Сукарно подвергает Индонезию опасности возможного захвата власти коммунистами, Эйзенхауэр и Даллес в 1957 году начали тайную поддержку повстанческих сил на островах Суматра и Сулавеси. ЦРУ доставляло оружие на подводных лодках и по воздуху, а в 1958 году американские и тайваньские летчики-«добровольцы» начали оказывать поддержку с воздуха. В отличие от Мосаддека и Арбенза, Сукарно держался стойко, и индонезийская армия одержала победу над повстанцами. Рука США была раскрыта в мае 1958 года, когда американский летчик Аллен Поуп был сбит и попал в плен. Заявления Эйзенхауэра о том, что Поуп был солдатом удачи, никого не обманули. Смущенная администрация была вынуждена свернуть и без того не слишком успешную тайную операцию. На самом деле участие Соединенных Штатов укрепило Сукарно и индонезийскую коммунистическую партию. Когда Советский Союз начал крупные поставки оружия Сукарно, администрация, чтобы сохранить влияние в Индонезии, сделала то же самое. Провал в Индонезии стал незамеченным предвестником грядущих событий.[1735]

Старые горячие точки холодной войны вновь вспыхнули в 1958 году. Второй кризис в Тайваньском проливе разразился в августе, когда Китай возобновил обстрел Квемоя и Мацзу. Мао надеялся продемонстрировать свою независимость от Москвы и сорвать любой советский крен в сторону Соединенных Штатов. Рассуждая в традиционных терминах холодной войны и опасаясь тотальной атаки Мао или Чан Кайши, Эйзенхауэр и Даллес заняли жесткую позицию. В своей последней попытке сдержать натиск тяжело больной Даллес угрожал войной, в то время как президент недолго размышлял о применении тактического ядерного оружия против китайских аэродромов. Мао привел в ужас советских дипломатов, показав, что приветствует нападение США. Искусно маневрируя среди этих конфликтующих сил, Эйзенхауэр обязал Соединенные Штаты защищать Куэмой и Мацу, оставив при этом возможность для китайцев. Использовав острова в качестве дубинки, чтобы заставить Хрущева и Эйзенхауэра танцевать, как он выразился, Мао отступил. В Варшаве возобновились китайско-американские переговоры с послами. Дипломатия Эйзенхауэра вызвала ответную реакцию со стороны некоторых демократов и европейских лидеров, опасавшихся, что его действия могут спровоцировать войну за бесполезную азиатскую недвижимость, и сторонников Тайваня, которые почувствовали запах умиротворения.[1736] Соединенные Штаты столкнулись с проблемами как с союзниками, так и с врагами. По мере того как Япония укреплялась экономически и оправлялась от травмы поражения, росли настроения в пользу пересмотра договора 1952 года. Японцы сравнивали этот договор с неравноправными договорами прошлого века. Они возмущались постоянным присутствием более двухсот тысяч американских «оккупационных» войск, о чём свидетельствует получивший широкую огласку инцидент 1957 года, когда солдат жестоко застрелил японскую женщину, собиравшую гильзы на американском полигоне. Они боялись, что договор может втянуть их страну в войну с Советским Союзом или Китаем. Живо помня Хиросиму и Нагасаки, они особенно опасались присутствия американского ядерного оружия на своей территории. С типичной для холодной войны перегретой риторикой посол Джон Эллисон предупредил Вашингтон, что если в ближайшее время отношения не будут переведены на более равноправную основу, Япония может ускользнуть.[1737]

Эйзенхауэр оперативно принял меры по стабилизации отношений с важнейшим союзником. В 1957 году он санкционировал крупную тайную операцию ЦРУ по укреплению консервативных элементов в японской политике. Агентство финансировало Либерально-демократическую партию (ЛДП) на сумму от 2 до 10 миллионов долларов в год, чтобы повлиять на выборы в законодательный орган и обеспечить политическую разведку для дискредитации противников этой партии. Такие методы представляли собой вопиющее вторжение в японскую политику и способствовали созданию и увековечиванию однопартийной «демократии».[1738] Администрация также начала обсуждение нового договора о безопасности. Чтобы облегчить этот процесс, она добровольно сократила более чем наполовину численность размещенных в Японии войск и предложила щедрые торговые уступки. После нескольких месяцев порой трудных переговоров две страны в начале 1960 года заключили соглашение, в котором Япония пошла на уступки, но защитила то, что Соединенные Штаты считали наиболее важным. Каждая сторона могла расторгнуть договор через десять лет. Соединенные Штаты отказались от права военного вмешательства во внутренние дела Японии, но могли действовать для защиты безопасности Японии и Дальнего Востока — расплывчатое положение, вызвавшее большую озабоченность японцев. Япония возобновила права на американские базы, что было крайне важно для Вашингтона, но американские и японские войска могли быть задействованы только после консультаций, что было ключевым вопросом для Японии. Деликатный вопрос о ядерном оружии был затронут в отдельном секретном соглашении, существование которого до сих пор официально не признано и условия которого не разглашаются, разрешающем Соединенным Штатам перемещать такое оружие в Японию и из неё.[1739] Соединенные Штаты, по-видимому, нарушили дух, если не букву этого соглашения, сохранив ядерное оружие на Иводзиме и Чичи-Джиме и разместив бомбы без сердечников и ядерных компонентов на базах в Японии.[1740] Договор ознаменовал серьёзные изменения в японо-американских отношениях.

Он также спровоцировал кризис в американо-японских отношениях. Конечно, американцы тепло приветствовали премьер-министра Киси Нокосукэ в США в январе 1960 года, и Сенат одобрил договор без шума. Но в Японии он стал взрывоопасным политическим вопросом. Левые с горечью протестовали против постоянного присутствия иностранных войск на японской земле и предупреждали о том, что могут быть втянуты в войну с Советским Союзом или Китаем. Сбитый Советским Союзом в мае американский самолет-шпион, базировавшийся в Пакистане, и последовавшая за этим очередная порция хрущевских ядерных угроз дали мощный заряд противникам договора. Тысячи японцев вышли на улицы, протестуя против альянса и запланированного на июнь визита Эйзенхауэра. Некоторое время оба правительства стояли на своём, но перед лицом растущего протеста и насилия Соединенные Штаты согласились на просьбу Киси об отсрочке. Президент уполномочил ЦРУ принять дополнительные меры по укреплению позиций ЛДП и продвижению договора. Агентство также финансировало правые киллерские группы для преследования левых демонстрантов. Демократы жаловались на очередное позорное поражение. Редакционные статьи осуждали отмену визита Эйзенхауэра как «серьёзный вызов американскому престижу и угрозу всей нашей позиции в Азии».[1741]

Тем временем Хрущев спровоцировал очередной кризис вокруг извечного очага холодной войны — Западного Берлина. Для советского руководства, по красочному выражению премьера, Берлин был «костью в горле», «злокачественной опухолью», которая требовала «некоторой операции».[1742] Он служил лазом для тысяч квалифицированных рабочих, которые бежали на Запад, нанося ущерб восточногерманской экономике и ставя СССР в неловкое положение в соревновании, где символы приобретали все большее значение. Хрущев также считал, что Берлин был одним из самых уязвимых мест его противников — «яичками Запада», называл он его. «Каждый раз, когда я их дергаю, они кричат».[1743] Теперь, более уверенно чувствуя себя в кремлевской иерархии, советский лидер расценил как победу отказ США в июле 1958 года направить войска в Ирак для поддержки прозападного правительства, что ещё больше укрепило его уверенность в себе и подтвердило его мнение о том, что угрозы и давление — единственный язык, который понимает Запад. Проявляя как свою «крестьянскую логику», так и безрассудный, порой причудливый дипломатический стиль — он сравнивал его с игрой в шахматы в темноте — в ноябре 1958 года он надавил, потребовав сделать Западный Берлин свободным городом (городом, управляемым автономно в соответствии с международным соглашением).[1744] Если западные союзники не подчинятся в течение шести месяцев, он заключит сепаратный мир с Восточной Германией, расторгнув договоренности четырех держав времен Второй мировой войны и оставив вопрос о доступе в Западный Берлин в руках своего восточногерманского союзника. Путаная и рискованная дипломатия Хрущева была призвана напугать Запад и склонить его к серьёзным переговорам, а также выторговать приглашение посетить Соединенные Штаты для встречи на высшем уровне. Но его действия были плохо продуманными и характерно импульсивными. В случае неудачи он небрежно заметил сыну: «Тогда попробуем что-нибудь другое».[1745]

Эйзенхауэр был согласен с тем, что Берлин — это «банка с червями». Он также стремился урегулировать нестабильный германский вопрос. Но он не мог показаться уступчивым перед советскими угрозами. Он отверг ястребиные предложения своих военных советников, но твёрдо стоял на своём в отношении Берлина. Он отдал приказ о тихом наращивании военной мощи, спокойно успокаивая нацию. Срок действия ультиматума Хрущева истек 27 мая 1959 года — по иронии судьбы, в день, когда был похоронен Джон Фостер Даллес, — без каких-либо комментариев со стороны Москвы. Кризис на мгновение ослаб, но Берлин в течение следующих нескольких лет будет оставаться самым взрывоопасным местом в мировой политике.

Пока тлел Берлинский кризис, ведущие державы продвигались к первому в холодной войне соглашению по ядерному оружию. Первоначальные обсуждения, начавшиеся на саммите в Женеве в 1955 году, ни к чему не привели. Эйзенхауэр в лучшем случае проявлял вялость, считая, что настоящее разоружение наступит только после победы в холодной войне. Самым насущным вопросом были ядерные испытания, и Соединенные Штаты отказывались решать его только в рамках более широкого соглашения, включающего инспекции на местах, а это положение Кремль, казалось, наверняка отвергнет. Москва увязала запрет на ядерные испытания с всеобъемлющим запретом на все ядерное оружие — предложение, от которого Соединенные Штаты отказались из-за своего превосходства в обычных силах. Тупиковая ситуация давала широкие возможности для пропагандистских ходов, и Москва воспользовалась ими в полной мере. В конце 1957 года Булганин предложил приостановить ядерные испытания на два-три года, а также провести саммит для обсуждения других вопросов разоружения. В январе 1958 года Хрущев объявил о намерении СССР сократить обычные вооруженные силы на триста тысяч военнослужащих; два месяца спустя он объявил об односторонней приостановке ядерных испытаний.[1746]

В течение года обе стороны сделали резкие шаги вперёд. Даже стремясь использовать ядерные угрозы, Хрущев все больше осознавал опасность ядерной войны. Прекрасно понимая, что военные расходы сдерживают советское экономическое развитие, которому он был глубоко привержен, он искал соглашения, которые позволили бы ему направить драгоценные ресурсы на внутренние нужды. Эйзенхауэр все ещё тянул время. Он не верил, что Советы будут соблюдать соглашения, в которых отсутствовали инспекции, от которых они наверняка откажутся. Министерство обороны и Комиссия по атомной энергии непреклонно настаивали на том, что испытания необходимы для национальной безопасности США. С другой стороны, внутреннее и международное давление на запрет испытаний резко возросло, и президент начал видеть другие преимущества. Запрет на испытания было бы относительно легко контролировать, а согласие СССР на проведение инспекций могло бы дать другие разведывательные данные, которые помогли бы защититься от внезапного нападения. Соглашение об испытаниях могло бы помочь сдержать распространение ядерного оружия среди других стран, что вызывало растущую озабоченность как в Москве, так и в Вашингтоне. После очередного волнения по поводу опасности выпадения ядерных осадков Эйзенхауэр с запозданием взял на себя обязательство приостановить атмосферные, а затем и подземные испытания, превышающие «пороговое значение» в 4,75 балла по шкале Рихтера. «Мы должны попытаться добиться какого-то прогресса в области разоружения», — воскликнул он.[1747] Его позиция помогла начать англо-американо-советские переговоры. К началу 1960 года основным нерешенным вопросом было количество инспекций на местах.[1748]

Визит Хрущева в Соединенные Штаты осенью 1959 года дал ещё одну надежду на ослабление напряженности в холодной войне. Эйзенхауэр согласился с желанием Хрущева приехать в Соединенные Штаты неохотно и главным образом потому, что один из чиновников Госдепартамента без разрешения передал ему безоговорочное приглашение. Эта интрига была грандиозным театром холодной войны, первоклассным событием для средств массовой информации ещё до того, как была придумана эта фраза. Хрущев был небольшого роста, полноватый и лысеющий, он не представлял собой внушительную фигуру. Ограниченный в образовании, глубоко неуверенный в себе и полный решимости доказать свою правоту, буйный, шумный и непредсказуемый советский лидер на этот раз прибыл на огромном самолете, так высоко поднявшемся над землей, что пассажирам пришлось спускаться по аварийному трапу. Он проявил плохой вкус, подарив хозяину модель последнего советского космического достижения. На жесткие вопросы американских репортеров о Венгрии он отмахнулся. «У меня нет рогов», — проворчал он нью-йоркской аудитории.[1749] Он жаловался, что ему не разрешили посетить Диснейленд, и протестовал — возможно, даже слишком сильно — против скудной одежды, которую носили актрисы на съемках фильма «Кан-кан». Он также продемонстрировал вспышки народного обаяния. Двухнедельный визит завершился частными переговорами на высшем уровне в Кэмп-Дэвиде, президентском убежище в горах Мэриленда. Хрущев, вечно нервничающий, опасался, что убежище, названное в честь внука Эйзенхауэра, может оказаться чем-то вроде центра для интернированных. На удивление, переговоры прошли гладко. Советский премьер стал воспринимать президента как человека, с которым можно работать. Он отозвал свой берлинский ультиматум — вроде бы, — и Эйзенхауэр неопределенно согласился с тем, что статус города должен измениться. Хрущев также пришёл к выводу, что его грандиозная схема улучшения отношений вполне осуществима. Назначение саммита четырех держав на май 1960 года в Париже с последующим визитом Эйзенхауэра в Москву породило разговоры о «духе Кэмп-Дэвида» и надежды на мир во всём мире.[1750]

Этому не суждено было случиться. 1 мая, за две недели до начала саммита и как раз в то время, когда в Москве начинались первомайские праздники, советская ракета класса «земля-воздух» сбила самолет-шпион U–2 над поселком Поварня в Уральских горах. Обе стороны отнеслись к этому инциденту плохо. Эйзенхауэр уже давно относился к полетам U–2 с беспокойством, понимая, что они представляют собой акт войны. Он согласился на этот конкретный полет только по настоянию военных и ЦРУ и с заверениями, что проблем на саммите не будет. Для Хрущева эти полеты были особенно унизительны. Все ещё цепляясь за надежды на продуктивный саммит, он винил во всём сторонников жесткой линии в окружении Эйзенхауэра. Он надеялся извлечь выгоду из триумфа, сбив самолет и не разрушив саммит, но не смог устоять перед искушением перегнуть палку. Сначала он скрыл, что пилот, Фрэнсис Гэри Пауэрс, был взят живым, а части самолета были восстановлены, уличив Вашингтон во лжи, когда были даны обычные объяснения о сбившемся с курса метеорологическом самолете. Затем Эйзенхауэр усугубил проблему, признав факт шпионских полетов и не признав, что он одобрил миссию Пауэрса. Громкое осуждение Хрущевым американских военных за заказ полета, возможно, призванное дать Эйзенхауэру выход, вместо этого заставило президента взять на себя ответственность, чтобы дать понять, что он был главным, и тем самым подорвать усилия Хрущева представить его как человека, с которым Москва может иметь дело. Взбешенный тем, что Эйзенхауэр взял на себя ответственность и тем самым разрушил свою собственную схему, все более возбужденный Хрущев, оказавшись в Париже, обрушил на президента сорокапятиминутную язвительную, очень личную атаку. Он потребовал официальных извинений и обещаний больше не нарушать советское воздушное пространство. Публично президент изо всех сил старался сдержать свою ярость. В частном порядке он назвал Хрущева «сукиным сыном» и отказался даже произносить его имя.[1751] Он согласился приостановить полеты U–2 — не такая уж большая уступка, поскольку вскоре их место займут спутники-шпионы. Но он отказался извиниться, полагая, что Хрущеву придётся уступить, чтобы спасти саммит. После нескольких дней неистовых усилий британских и французских лидеров спасти хоть что-то, встреча распалась в гневе. Удалось ли бы что-нибудь добиться на парижской встрече, если бы не инцидент с U–2, мы так и не узнаем. Обе стороны по-прежнему резко расходились во взглядах на Берлин и разоружение. Несомненно лишь то, что «неразбериха с U–2», как назвал её Эйзенхауэр, разрушила саммит, дорого обошлась президенту и Соединенным Штатам в плане престижа, лишила шансов на предметные переговоры до ноябрьских выборов и оставила Берлин более опасным, чем когда-либо.[1752] Холодная война сыграла важную роль в президентской кампании 1960 года. Дело и–2, движение Кастро в сторону СССР, отмена поездки Эйзенхауэра в Японию и летний кризис в новом независимом Конго — все это приковывало внимание нации к внешней политике. Бурный осенний визит Хрущева в США, сопровождавшийся пламенной речью перед Организацией Объединенных Наций и странным зрелищем, когда советский премьер снял ботинок и яростно стучал им по трибуне — забавно, если бы это не казалось таким зловещим — сохранил для американцев угрозу холодной войны. Следуя темам, которые его партия использовала со времен Спутника, кандидат от демократов Джон Кеннеди неоднократно критиковал республиканцев за то, что они позволили нации отстать в военном отношении и понести огромную потерю престижа в мире. Он призвал «новых людей справиться с новыми проблемами и новыми возможностями».[1753] Превознося свою близость к власти и внешнеполитическое резюме, кандидат от республиканцев, вице-президент Никсон, подверг сомнению опыт, зрелость и рассудительность Кеннеди. В первых в истории страны теледебатах и бесчисленных речах кандидаты спорили по острым вопросам внешней политики. Кеннеди ставил под сомнение мудрость Никсона в его намерении защищать Квемой и Мацу — вполне разумная позиция, но вице-президент ловко извратил её, чтобы представить своего оппонента умиротворителем. Сенатор от Массачусетса обвинил администрацию Эйзенхауэра в неспособности предотвратить приход к власти Кастро. Кеннеди выиграл выборы с минимальным перевесом, не получив большинства ни в народном голосовании, ни в голосовании по штатам. Он эффективно отстаивал свою точку зрения о падении престижа нации и играл на страхах американцев перед военной слабостью, но едва не проиграл из-за неправильного решения вопросов внешней политики в конце кампании. Что бросается в глаза в ретроспективе, так это широкая область согласия между двумя кандидатами — четкое отражение доминирования консенсуса времен холодной войны.[1754]

В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ авторитет Эйзенхауэра заметно вырос. Его больше не считают интеллектуальным легковесом и политическим бабьем в лесу, а признают уверенным в себе и благоразумным лидером, который понимал политику и, не понаслышке знакомый с войной, оценил пределы военной мощи.[1755] Несмотря на частые кризисы и постоянную угрозу войны, ему удавалось сохранять мир во время своего правления. Он выработал с европейскими союзниками и Советским Союзом основу для жизнеспособного, хотя и далеко не идеального урегулирования в Европе — Берлин, конечно, был главным исключением — основу того, что историк Джон Льюис Гэддис назвал «долгим миром».[1756] Он скорректировал отношения Америки с её важнейшим восточноазиатским союзником Японией в сторону более равноправного партнерства, что не всегда легко сделать гегемонистской державе. Он избегал открытых военных обязательств и предпринял первые нерешительные шаги по ограничению ядерных вооружений. Даже во время постспутниковой истерии он сохранял спокойствие и держал военный бюджет под некоторым подобием контроля. Он понимал и боялся того, как холодная война меняет экономику США, и в своей прощальной речи предупредил о растущей мощи военно-промышленного комплекса.

Как отмечают критики, остановиться на этом — значит дать лишь одномерную оценку внешнеполитическому наследию Эйзенхауэра.[1757] Неудивительно, что, учитывая ставку «Нового взгляда» на ядерное оружие, ядерный арсенал США в период его президентства вырос до слоновьих размеров. К 1961 году Соединенные Штаты располагали более чем двумя тысячами бомбардировщиков, сотней ракет и ещё большим количеством ракет, находящихся на стадии планирования, а также подводными лодками, способными запускать ракеты с ядерными боеголовками. Только с 1958 по 1960 год количество ядерного оружия увеличилось с шести тысяч до восемнадцати тысяч единиц, что по любым меркам было чрезмерным. Как и Трумэн и Ачесон, Эйзенхауэр потерпел неудачу, прежде всего, в борьбе с национализмом стран третьего мира. Он и его советники продолжали рассматривать новые страны в первую очередь с точки зрения холодной войны. Они преувеличивали советскую угрозу. Они так и не смогли в полной мере оценить первобытную силу национализма, вполне понятную повышенную чувствительность новых государств к внешнему влиянию, особенно западному, и их нейтралистские тенденции. На Ближнем Востоке и в Южной Азии администрация усугубила региональную напряженность и вызвала порой яростный антиамериканизм. Она ужесточила связи США с правыми диктатурами в Южной Корее и на Тайване, что лишило её гибкости во внешней политике и сделало практически невозможным урегулирование отношений с Китайской Народной Республикой. В 1954 году США избежали военного вмешательства во Вьетнам, но их последующие политические обязательства перед Южным Вьетнамом оставили будущим лидерам трудные решения о войне. Безудержный интервенционизм, включая заговоры с целью убийства многочисленных лидеров стран третьего мира и свержение всенародно избранных правительств, казался необходимым и в некоторых случаях успешным в то время, но нарушал давние принципы США и имел ужасные долгосрочные последствия в виде «ответного удара» для вовлеченных народов и для Соединенных Штатов. В краткосрочной перспективе, с нерешенными проблемами Кубы и Берлина и растущим беспокойством американцев, администрация завещала своему преемнику проблемы, которые приведут к самому опасному периоду холодной войны.

16. Неприятности Гулливера:

Кеннеди, Джонсон и пределы власти, 1961–1968 гг.

В своей инаугурационной речи, произнесенной в пасмурный и холодный день января 1961 года, Джон Ф. Кеннеди в самых резких выражениях изложил универсалистский подход своей страны к внешней политике в разгар холодной войны. Он поклялся, что Соединенные Штаты «заплатят любую цену, понесут любое бремя, справятся с любыми трудностями, поддержат любого друга, выступят против любого врага, чтобы обеспечить выживание и успех свободы».[1758] На практике Кеннеди обнаружил, что мир гораздо менее восприимчив к влиянию США, чем провозглашалось в его взлетной инаугурационной риторике. К моменту его убийства в ноябре 1963 года он начал пересматривать некоторые из самых основных предпосылок холодной войны. Но именно его преемник, Линдон Бейнс Джонсон, столкнулся лицом к лицу с ограничениями власти США в меняющейся международной системе. Резкая эскалация войны во Вьетнаме, предпринятая LBJ в 1965 году, привела не более чем к тупику. Его выход из президентской гонки 31 марта 1968 года, всего через семь лет после инаугурации Кеннеди, во многом обусловленный одновременными внешнеполитическими кризисами в Северной Корее, мировой экономике и Вьетнаме, ясно показал неспособность нации нести это бремя, как обещал Кеннеди. Март 1968 года, по словам авторов Эвана Томаса и Уолтера Айзексона, стал «высшей точкой послевоенной гегемонии США».[1759]

I

Кеннеди было всего сорок три года, когда он занял президентский пост, и его вступление в должность ознаменовало наступление совершеннолетия поколения Второй мировой войны. Сын богатого бостонского финансиста-ирландца и бывшего посла в Англии, новый президент, сам герой войны, был поразительно красив, ярок, остроумен, обаятелен и амбициозен. В Сенате он добился не лучших результатов, и на него смотрели — с полным основанием — как на плейбоя. Действительно, будучи президентом, он безрассудно вступал в любовные связи с секретаршами, кинозвездами и даже мафиози. Будучи сенатором, он приобрел некоторый опыт в области внешней политики, проявляя особый интерес к деколонизации. Он сознательно стилизовал своё президентство под своих прославленных предшественников-демократов Вудро Вильсона и Франклина Рузвельта. У себя дома он стремился к продолжению «Нового курса» Рузвельта, так называемого «Нового рубежа». Как и многие представители его поколения, он был уверен, что внешняя политика — это самая захватывающая и неотложная задача, стоящая перед президентом. «Кому какое дело до минимальной зарплаты — 1,15 или 1,25 доллара», — признавался он родственному по духу (по крайней мере, в этом вопросе) Ричарду Никсону.[1760]

Во внешней политике Кеннеди стремился повторить сочетание идеализма и прагматизма, которое было характерно для руководства Рузвельта во время Второй мировой войны. Он собрал вокруг себя молодой, энергичный корпус советников из высших эшелонов науки и бизнеса, уверенных в себе, активных людей — «интеллектуалов действия», как их называли, — которые разделяли его решимость «заставить страну снова двигаться вперёд». Молодой и язвительный декан Гарвардского колледжа и протеже Генри Стимсона Макджордж Банди был назначен советником по национальной безопасности, а специалист по системному анализу времен Второй мировой войны и босс Ford Motor Company Роберт Макнамара — министром обороны. Младший брат президента, генеральный прокурор Роберт Кеннеди, стал его единомышленником и ближайшим советником даже по вопросам внешней политики. После фиаско во Вьетнаме их стали называть — с легкой иронией — «лучшими и самыми умными».[1761]

Динамика формирования политики существенно изменилась. Назначение мягкого и отходчивого грузина Дина Раска на пост государственного секретаря свидетельствовало о том, что президент, как и Рузвельт, планировал держать бразды правления внешней политикой в своих руках. Кеннеди быстро отказался от формальной, сильно забюрократизированной структуры Совета национальной безопасности Эйзенхауэра в пользу более свободного аппарата, который оставлял его в центре принятия решений и обеспечивал ему самый широкий спектр возможностей. По мнению критиков, новая система была беспорядочной и даже хаотичной, не обеспечивала последующих действий и оставляла основных игроков неосведомленными. При Банди расширенный и активизированный СНБ вытеснил Госдеп в качестве ключевого игрока в иностранных делах.[1762]

Роль военных стала особенно спорной. В годы правления Кеннеди отношения между гражданскими и военными резко ухудшились, что нашло отражение в популярной культуре в таких фильмах, как «Семь дней в мае» и «Доктор Стрейнджлав», которые предупреждали о военном перевороте и ядерной войне, инициированной США, к которой приведет сочетание военного безумия, стандартных оперативных процедур и изобретательности. Молодые и неуверенные в себе гражданские лидеры опасались растущей власти высшего командования, его связей с правыми политиками и влияния в Конгрессе. Их беспокоило отсутствие политической искушенности у Объединенного комитета начальников штабов и их предполагаемая готовность применить ядерное оружие. Такие военные лидеры, как начальник штаба ВВС генерал Кертис Лемэй, с трудом скрывали своё презрение к неопытным гражданским лицам в Белом доме, особенно к интеллектуалам из Лиги плюща — «компьютерным типам», — огрызался генерал Томас Пауэрс, — которые «не отличают свою задницу от дырки в земле».[1763] С самого начала Кеннеди старался держать военных в узде, не провоцируя открытый мятеж.

Новые пограничники без сомнений приняли основные положения политики сдерживания. Они понимали напряженность в отношениях между Москвой и Пекином, но по-прежнему считали коммунизм монолитным и представляющим смертельную угрозу для Соединенных Штатов. Они также считали, как выразился Кеннеди, что они должны «двигаться вперёд, чтобы встретить коммунизм, а не ждать, пока он придёт к нам, а затем реагировать на него».[1764] Став совершеннолетними во время Второй мировой войны, они опасались нового глобального пожара. Их также вдохновляла перспектива вести нацию через опасные времена к окончательной победе. Они разделяли вильсонианскую точку зрения, что судьба выделила их нацию и их самих для защиты демократических идеалов. Отражая настроения того времени, они верили, что могут сделать все — отсюда экспансивная риторика инаугурационной речи Кеннеди и его твёрдое намерение высадить американца на Луну. Они также осознавали внутриполитическую важность внешнеполитического успеха. Во время предвыборной кампании Кеннеди неоднократно обвинял республиканцев в нерешительности и обещал восстановить преимущество в холодной войне. Будучи избранным с очень небольшим перевесом, он внимательно следил за своим внутренним флангом, постоянно опасаясь обвинений оппозиции в умиротворении. Как и Эйзенхауэр, Кеннеди изменил существующую политику холодной войны в основном в плане средств, которые должны были быть использованы. Хотя он быстро обнаружил, что ракетный разрыв на самом деле благоприятствует Соединенным Штатам, Кеннеди приказал немедленно и массированно наращивать ядерное оружие, подводные лодки с ракетами и ракеты дальнего радиуса действия, чтобы установить явное превосходство над СССР. Он также признал, что страшные последствия ядерной войны ограничивают полезность ядерного оружия. Убежденный книгой генерала Максвелла Тейлора «Неопределенная труба» в том, что ставка Эйзенхауэра на ядерное оружие привела к тому, что во многих ситуациях холодной войны Соединенные Штаты оказались скованными по рукам и ногам, Кеннеди расширил и модернизировал обычные вооруженные силы страны, чтобы обеспечить «гибкий ответ» на различные виды угроз. Будучи уверенной в том, что развивающиеся страны станут основным полем битвы для соперничества в холодной войне, администрация искала способы борьбы с партизанской войной — «международной болезнью», которую Соединенные Штаты должны научиться «уничтожать».[1765] Президент подтолкнул военных к изучению методов борьбы с повстанцами и созданию элитных подразделений для их применения. Он особенно гордился зелёным беретом, который носили армейские спецназовцы. Он также считал, что Америка должна нанести удар по источнику болезни. Он настаивал на программах экономической и технической помощи, чтобы устранить условия, в которых процветал коммунизм, и направить революционные силы по демократическому пути.

На протяжении всей предвыборной кампании Кеннеди зловеще предупреждал о грозящих стране опасностях, но сам он, похоже, оказался не готов к масштабам проблем. Угроза Хрущева решить вопрос о статусе разделенного Берлина на своих условиях таила в себе возможность конфронтации сверхдержав. В январе 1961 года советский премьер выступил с кажущейся воинственной речью, в которой обещал поддержку национально-освободительным войнам. На самом деле это заявление бросило вызов сторонникам жесткой линии Кремля и китайцам, отказавшись от ядерной и обычной войны. Возможно, оно даже было призвано успокоить Запад. Неискушенным ушам новой администрации оно показалось фактическим объявлением войны, а усиление советской помощи кастровской Кубе и повстанцам в Конго и Лаосе, казалось, подтверждало опасность.[1766] В начале 1961 года в Белом доме царил осадный менталитет, и однажды президент поприветствовал своих советников, мрачно спросив: «Что сегодня против нас?»[1767] Куба была самой сложной проблемой, и Кеннеди рано принял судьбоносное решение. Он унаследовал планы ЦРУ по проведению тайной операции по свержению Кастро. Положившись на предполагаемых экспертов ЦРУ и военных, у последних из которых были глубокие, но невысказанные сомнения в работоспособности плана, он не стал тщательно его изучать. Он и его советники не были настроены критиковать то, что было одобрено одним из великих военных героев века. Администрация ликвидировала организацию СНБ, которая могла бы обеспечить некоторые институциональные гарантии против нелепых заговоров. Раск не высказал своих серьёзных сомнений, а Кеннеди дал отпор тем советникам, которые выражали скептицизм. Несмотря на сомнения, он одобрил план в надежде одержать крупную победу в первые месяцы своего правления и потому, что отказ от него сделал бы его уязвимым для нападок республиканцев. Чтобы скрыть роль США, он отказался обеспечить поддержку с воздуха.

Операция, получившая соответствующее кодовое название «Ухабистая дорога», была названа «идеальным провалом».[1768] Высшие чины ЦРУ обвинили Кеннеди в том, что он отказался санкционировать поддержку с воздуха, но собственная внутренняя оценка агентства, хранившаяся в строгом секрете до 1998 года, говорила о том, что план был фатально несовершенен как по замыслу, так и по исполнению.[1769] ЦРУ предположило, без каких-либо доказательств и, как оказалось, ошибочно, что высадка кубинских изгнанников вызовет внутреннее восстание, которое сможет свергнуть Кастро. Некоторые сотрудники ЦРУ и Объединенного комитета начальников штабов подавляли свои сомнения, рассчитывая, что Кеннеди, если дела пойдут плохо, сделает все необходимое для успеха, чего он делать не собирался. План быстро вышел за пределы возможностей ЦРУ по управлению им, превратившись из небольшой высадки партизан в полномасштабные силы вторжения, чье дутое прикрытие делало правдоподобное отрицание иллюзией. Изгнанники были плохо обучены, неорганизованны и разобщены между собой. Авиаудары, которые должны были уничтожить военновоздушные силы Кастро, не были нанесены и стали сигналом к предстоящему вторжению. Место было перенесено в Залив Свиней, особенно негостеприимное место для высадки десанта. Без поддержки с воздуха и с просьбой осуществить отход — самую сложную из военных операций — разношерстные силы изгнанников оказались сидячими утками для авиации Кастро и хорошо подготовленных защитников. После трех дней боев 140 человек были убиты, 1189 взяты в плен. Единственный ответ на их последнее трагическое сообщение — «У нас закончились боеприпасы, и мы сражаемся на пляже. Пожалуйста, пришлите помощь» — пришёл в виде спасательных команд, которым удалось подобрать двадцать шесть выживших.[1770]

Для нового президента словосочетание «Залив Свиней» стало навязчивым синонимом унижения. Кеннеди взял на себя всю ответственность — «у победы сто отцов, а поражение — сирота», — публично подтвердил он, и его рейтинг одобрения сразу же взлетел вверх. Но он был потрясен неудачей и в ярости на военных и ЦРУ за то, что они ввели его в заблуждение. Он чувствовал личную ответственность за судьбу почти 1200 кубинцев, удерживаемых Кастро. Дома либералы нападали на него за вмешательство во внутренние дела суверенного государства и угрозу доброй воли других латиноамериканских стран. Консерваторы обвиняли его в бесхребетности.[1771] Вторжение произошло в день рождения Хрущева, что вызвало гнев в Кремле. Гнев сменился недоумением, когда Кеннеди не довел начатое до конца: «Неужели он может быть настолько нерешительным?» — спросил советский премьер у своего сына. Хрущев пришёл к выводу, что Кеннеди был слаб и им можно было помыкать.[1772] Президент почувствовал необходимость продемонстрировать свою твердость.

Залив свиней усилил решимость администрации избавиться от Кастро. Ярые соперники, братья Кеннеди считали поражение непереносимым, особенно от рук того, кого они считали диктатором-крохобором. Они стали одержимы Кастро, для них он был раковой опухолью, которую нужно было удалить. После «Залива свиней» они предприняли многосторонние усилия по его устранению, которые порой принимали форму личной вендетты. После разоблачения этой деятельности внимание было сосредоточено на различных, зачастую причудливых заговорах по убийству кубинского лидера (ни один из них, по-видимому, не был осуществлен) с использованием таких средств, как мафиозные киллеры, взрывающиеся сигары или отравленные авторучки. Подобные планы, конечно, сенсационны и вызывают моральную тревогу, но они представляют собой относительно небольшую часть гораздо более обширной программы. Соединенные Штаты закрутили экономические гайки, запретив весь кубинский импорт и вынудив своих союзников сделать то же самое. Они стремились дипломатически изолировать Кубу в полушарии, добившись её исключения из Организации американских государств. Операция «Мангуст», тайная операция, направленная на устранение Кастро, была одобрена в ноябре 1961 года, проводилась ЦРУ и контролировалась группой высшего уровня, в которую входил генеральный прокурор. Она превратилась в крупнейшую тайную операцию агентства; форпост ЦРУ в Майами, JMWAVE, стал самым крупным в мире. «Мангуст» начинался медленно, с разработки планов на случай непредвиденных обстоятельств, сбора разведданных и проведения небольших диверсионных операций с целью дестабилизации обстановки на Кубе. Она активизировалась весной 1962 года. ЦРУ и Пентагон придумывали схемы провокации военного вмешательства США, включая взрыв американского военного корабля, подобный взрыву Мейна, потопление судна с беженцами, в котором можно было бы обвинить Кастро, и даже возложение ответственности на Кубу в случае провала американской космической миссии. «Мангуст» проходил параллельно с усиленным планированием прямой военной интервенции США и масштабными военными учениями весной 1962 года в Южной Атлантике и Карибском бассейне с участием около сорока тысяч военнослужащих и сотен кораблей и самолетов. Нет никаких свидетельств того, что Кеннеди действительно принял решение о военном вмешательстве на Кубе. Однако такая возможность рассматривалась, и антикастровские операции активизировались осенью 1962 года, когда обнаружение советских ракет на Кубе спровоцировало полномасштабный кризис.[1773]

После «Залива свиней» Кеннеди постигло новое разочарование. Невероятно, но в первые дни правления администрации Лаос по значимости внешнеполитической проблемы уступал только Кубе. В ходе невероятно сложной и зачастую безрезультатной гражданской войны в этой далёкой стране, не имеющей выхода к морю, левые повстанцы, поддерживаемые Северным Вьетнамом и в меньшей степени Советским Союзом, казалось, были на грани свержения правительства, поддерживаемого США. Уходя с поста президента, Эйзенхауэр в частном порядке предупредил своего преемника, что Лаос — это «пробка в бутылке» Юго-Восточной Азии.[1774] Поначалу Кеннеди занял жесткую позицию. Объединенный комитет начальников штабов предложил направить шестьдесят тысяч военнослужащих плюс воздушное прикрытие и гарантировал победу, если будет разрешено применить ядерное оружие. Опасаясь повторения корейской истории в Лаосе, настороженно относясь к военным советам после «Залива свиней» и встревоженный кажущимся легкомысленным отношением руководителей к войне с Китаем и применению ядерного оружия, Кеннеди в конце апреля отказался от вмешательства. Придя к выводу, что урегулирование путем переговоров — это лучшее, что он может получить, он согласился принять участие в конференции в Женеве. Это решение было вполне разумным. Значение Лаоса было в лучшем случае спорным; в любом случае, это было не место для войны. Это был логистический кошмар. В глазах американцев его население выглядело крайне непригодным для войны: «кучка гомосексуалистов», — усмехался Эйзенхауэр, пассивный, вялый народ, «слабоумная кучка», по словам посла Кеннеди в Лаосе Уинтропа Брауна. Сам Кеннеди недоумевал, как он мог объяснить отправку войск в далёкий Лаос, а не на близлежащую Кубу.[1775] Но решение вести переговоры после того, как он занял твёрдую позицию, усилило видимость слабости и сделало его уязвимым для сторонников жесткой линии внутри страны.

Бурный саммит с Хрущевым в Вене усугубил проблемы Кеннеди. В долгосрочной перспективе июньские дискуссии, возможно, помогли двум мужчинам понять друг друга, но краткосрочные результаты оказались катастрофическими. Президент испытывал сильные боли из-за различных заболеваний и принимал большое количество лекарств. Несмотря на многочасовую подготовку, он был психологически не готов к встрече. Игнорируя советы экспертов, он вступил в бесплодную идеологическую перепалку с Хрущевым. В дискуссиях по существу они сошлись лишь в вопросе о необходимости мира в Лаосе, где ни один из них не имел значительных интересов или влияния. Они разошлись во мнениях относительно условий запрета ядерных испытаний. Их дискуссии по самому насущному и опасному вопросу, Берлину, были леденящими душу. Уверенный, что его более молодого и неопытного противника можно запугать, Хрущев дал понять, что статус-кво по Берлину неприемлем. Кеннеди настаивал на том, что Соединенные Штаты не уступят своих прав. Хрущев возобновил шестимесячный ультиматум и повторил свою угрозу сепаратного мира. «Если Соединенные Штаты хотят войны, — заключил он, — пусть она начнётся сейчас». «Это будет холодная зима», — ответил торжественный президент.[1776]

Кеннеди вернулся домой сильно потрясенным — Хрущев «просто выбил из меня дух», признался он другу. Помощники свидетельствовали, что в течение следующих нескольких месяцев он был «заключен в берлинскую тюрьму». «Если он думает, что я неопытен и не имею мужества… у нас с ним ничего не получится», — сказал президент о Хрущеве.[1777] В отличие от «Залива свиней», на этот раз он инициировал полномасштабные дебаты среди своих официальных и неофициальных советников по поводу того, что делать. Бывший госсекретарь Дин Ачесон, возможно, переживая 1948 год, придерживавшийся жесткой линии, предложил масштабное наращивание военной мощи, объявление чрезвычайного положения и, если Советы ограничат доступ в Западный Берлин, воздушный мост и готовность вступить в войну. Осторожные голоса призывали продолжать переговоры. Как и по многим другим вопросам, Кеннеди оказался посередине. В своей важной речи 25 июля он намекнул на готовность к переговорам. Но он также четко заявил о решимости США защищать права Запада в Берлине и предложил масштабное наращивание военной мощи. Остановившись на объявлении чрезвычайного положения, он объявил об очередном резком увеличении расходов на оборону, а также об увеличении призыва в армию, призыва резервистов и продлении сроков службы для расширения вооруженных сил. Самое тревожное, что он настаивал на федеральной программе помощи в строительстве противорадиационных укрытий.

Речь Кеннеди на несколько ступеней обострила и без того опасный кризис. Хрущев осудил её как «предварительное объявление войны» и предупредил американского гостя, связанного с президентом, что «мы встретим войну войной».[1778] Чтобы подчеркнуть серьезность кризиса, он решил возобновить ядерные испытания. Его угрозы не помогли решить насущную проблему в Восточном Берлине, где только за июль более двадцати шести тысяч восточных немцев бежали на Запад. Уловив сдержанные сигналы из Вашингтона о том, что Соединенные Штаты не будут вмешиваться в дела Восточного Берлина, Советский Союз и Восточная Германия решили остановить «кровотечение», построив стену, отгораживающую Восточную Германию от Западного Берлина. Строительство началось без предупреждения в воскресенье, 13 августа 1961 года, сначала с колючей проволоки, а затем, когда стало ясно, что Запад ничего не предпримет, добавили бетонные блоки.

По иронии судьбы, то, что стало одним из самых заметных, уродливых и презираемых символов холодной войны, некоторые американцы поначалу встретили с чувством облегчения. Конечно, некоторые горячие головы призывали снести стену до того, как она будет закончена, несмотря на очевидный риск войны. На самом деле мало кто был готов рисковать войной, а некоторые и вовсе приняли стену как способ ослабить напряженность. Кремленологи подсказали Кеннеди, что это был способ Хрущева разрядить все более взрывоопасную ситуацию. Поэтому, отправив вице-президента Линдона Джонсона и бывшего оккупационного командующего генерала Люциуса Клея в Западный Берлин и направив войска через Восточную Германию в город, чтобы подтвердить приверженность США, администрация смирилась. «Стена — это чертовски лучше, чем война», — размышлял Кеннеди в частном порядке.[1779]

Хотя она вернула сверхдержавы с края пропасти, стена не решила фундаментальных проблем. После летнего кризиса Кеннеди и Хрущев начали личное общение по каналам связи, которое советники президента окрестили «перепиской друзей по переписке». Дискуссии на более низком уровне по Берлину и другим актуальным вопросам периодически проходили осенью и зимой 1961–62 годов. Хрущев срывал сроки, Кеннеди делал примирительные публичные заявления. Однако, как это часто бывает в холодной войне, враждебность неустойчиво сосуществовала с примирением. Осенью 1961 года Советы провели не менее тридцати атмосферных ядерных испытаний; Соединенные Штаты возобновили подземные испытания. Однажды в середине октября американские и советские танки зловеще столкнулись на КПП Чарли в Берлине. Советские самолеты периодически преследовали американские самолеты в немецких воздушных коридорах. Временами у американцев складывалось впечатление, что Москва положила Берлин на полку, в других случаях он по-прежнему оставался главным приоритетом. На самом деле, в октябре 1962 года она сблизилась с Кубой, чтобы занять центральное место в самом грозном из кризисов холодной войны.[1780]

II

В первый год президентства Кеннеди доминировали конфликты великих держав, но Третий мир не выходил у него из головы. 1960-е годы во многом стали десятилетием Третьего мира. С 1960 по 1963 год к уже длинному списку присоединились двадцать четыре новых государства. Их появление привело к тому, что историк Раймонд Беттс назвал триангуляцией мировой политики, «большой базой „слаборазвитых“ стран… над которой находилась разделенная верхушка, состоящая из „развитых“ (высокоиндустриальных) стран, поддерживающих либо Соединенные Штаты, либо Советский Союз».[1781] Возникновение Третьего мира кардинально изменило состав Организации Объединенных Наций и расстановку сил в Генеральной Ассамблее. В 1961 году нейтралистские лидеры Неру, Насер, Сукарно, Тито и Кваме Нкрума из Ганы созвали в Белграде первую Конференцию неприсоединившихся стран с объявленным намерением ограничить влияние холодной войны на остальной мир. Такие революционеры, как Кастро, его доверенное лицо Эрнесто «Че» Гевара и Патрис Лумумба из Конго, вдохновляли угнетенных людей повсюду и даже стали романтизированными героями для левых в развитых странах. Поговаривали об «афро-азиатском блоке». Особую тревогу вызывала возможность приобретения странами третьего мира ядерного оружия. То, что участники «холодной войны» делали акцент на Третьем мире, свидетельствовало об их убежденности в том, что исход конфликта может быть решен тем, что там происходит.

Кеннеди стремился завоевать расположение новых стран. Будучи сенатором, он ставил под сомнение враждебность Даллеса к нейтрализму и отказ в помощи странам, не согласным с политикой США. Он протестовал против чрезмерного внимания к военной технике в ущерб экономическому развитию. Он поддержал аргументы Уильяма Ледерера и Юджина Бурдика из бестселлера 1958 года «Гадкий американец» о том, что Соединенные Штаты теряют Третий мир, потому что направляют в эти страны дипломатов, не знающих их языков, и изолируют себя в неоколониальном стиле в шикарных посольствах. Став президентом, Кеннеди стремился расширить экономическую помощь и назначить послов, владеющих языками и знающих местность. Перефразируя Вильсона, он красноречиво говорил о том, чтобы сделать мир безопасным для разнообразия. Его самозабвенный идеализм сделал его героем для многих народов третьего мира.

Такие программы, как «Продовольствие для мира» и «Корпус мира», в полной мере продемонстрировали заботу Кеннеди о странах третьего мира. Под просвещенным руководством пилота бомбардировщика времен Второй мировой войны, бывшего профессора истории и прогрессиста из Южной Дакоты Джорджа Макговерна программа «Продовольствие для мира» обеспечивала дешевыми продуктами питания и волокном излишки американского сельского хозяйства, которые использовались в качестве частичной оплаты труда рабочих, строящих школы, больницы и дороги в странах третьего мира. К 1963 году эта программа кормила 92 миллиона человек в день, включая 35 миллионов детей — «алхимия двадцатого века», — ликовал сенатор от штата Миннесота Хьюберт Х. Хамфри.[1782] Получивший широкую огласку Корпус мира стал мощным и долговечным примером практического идеализма Кеннеди. Во время предвыборной кампании 1960 года он поддержал идею о том, чтобы американская молодёжь отправлялась за границу помогать другим людям. Руководителем новой программы он назначил своего энергичного шурина Сарджента Шрайвера, бизнесмена. За первые четыре года более сорока трех стран обратились к нему с просьбой направить добровольцев; только за первый год добровольцами стали 2816 американцев. Очевидно, что целью программы было завоевание друзей в странах третьего мира, что отвечало интересам холодной войны, но Шривер сопротивлялся давлению Госдепартамента, заставлявшего его сосредоточиться на таких проблемных точках, как Вьетнам, и приложил немало усилий, чтобы ЦРУ не использовало Корпус мира для внедрения агентов в другие страны. Влияние Корпуса мира на развитие стран третьего мира было незначительным. Некоторым добровольцам не хватало навыков, другим было нечем заняться, и многие в итоге преподавали английский язык.[1783] Но его вклад в духовную сферу был огромен. Она помогла другим народам понять Соединенные Штаты, а американцам — понять их. Он передавал надежду и обещание, которые олицетворяли Соединенные Штаты в их лучших проявлениях. Он подтверждал ценности нации и традиционное чувство миссии.[1784]

С другой стороны, воплощение понимания национализма стран третьего мира в политику в отношении конкретных стран и регионов сопряжено с многочисленными практическими трудностями и вынуждает идти на неудобные компромиссы. В качестве примера можно привести Южную Азию. Кеннеди уважал премьер-министра Неру. Он опасался, что «потеря» таких ведущих нейтралов, как Индия, может привести к тому, что баланс сил «качнется против нас».[1785] В начале своей администрации он санкционировал «наклон» в сторону Индии, надеясь, что его удастся осуществить без ущерба для отношений с Пакистаном. Как и в случае с Эйзенхауэром, эта уловка провалилась. Администрация преувеличивала цели Китая в Южной Азии, переоценивала его угрозу для Индии и Пакистана и недооценивала непримиримость региональной вражды. Президент не смог установить близкие отношения с отстраненным и властным Неру. Китайское военное вторжение в отдалённый приграничный район Индии в октябре 1962 года заставило Индию и США заключить неловкие объятия, но вливания американской военной помощи в дополнение к уже оказанной масштабной экономической помощи приобрели крайне незначительное влияние на Нью-Дели. Военная помощь Соединенных Штатов Индии вызвала возмущение в Пакистане; попытки Вашингтона умиротворить своего союзника дополнительным вооружением ещё больше дестабилизировали и без того нестабильный регион. Попытки ослабить индо-пакистанскую напряженность путем посредничества ни к чему не привели. Вопиющим проявлением реальной политики стал дрейф Пакистана в сторону Китая. «История может быть идиотской», — признавался посол в Индии Джон Кеннет Гэлбрейт в своём дневнике. «Стойкий американский союзник по борьбе с коммунизмом ведет переговоры с китайскими коммунистами к неудовольствию бывшего нейтрального государства».[1786] К моменту смерти Кеннеди его южноазиатская политика была в полном беспорядке.

Неудивительно, что на Ближнем Востоке возникли более сложные проблемы, которые привели к ещё более серьёзным последствиям. Кеннеди симпатизировал арабскому национализму. Он уважал и любил заклятого врага Даллеса, Насера, и, как и в случае с Неру, пытался соблазнить его личным общением, помощью в развитии и большими партиями отчаянно необходимой пшеницы. Он надеялся обратить беспокойного египтянина на мирный путь, ослабить арабо-израильскую напряженность и тем самым свести к минимуму советское влияние в важнейшем регионе. Благие намерения Кеннеди натолкнулись на региональные амбиции Насера, конкурирующие интересы США в консервативных арабских нефтяных странах, мощь израильского лобби и, конечно же, холодную войну. Как и другие до него, президент понял, что, особенно на Ближнем Востоке, невозможно иметь обе стороны, а тем более все три.

Гражданская война в малоизвестном королевстве Йемена на Красном море помешала дипломатии Кеннеди. Разозленный тем, что в 1961 году Сирия отказалась от Объединенной Арабской Республики, Насер направил танки, самолеты и семьдесят тысяч солдат на поддержку левых повстанцев, свергнувших йеменскую монархию. Опасаясь египетского влияния в соседнем государстве, Саудовская Аравия и Иордания поддержали консервативных арабских контрреволюционеров, что стало уменьшенной ближневосточной версией гражданской войны в Испании. Соединенные Штаты первоначально признали правительство, поддерживаемое Насером, но британцы выразили беспокойство по поводу своих интересов в близлежащем Адене. Когда Египет стал угрожать Саудовской Аравии, американские нефтяники направили в Вашингтон грозные предупреждения. Израиль протестовал против этих новых признаков агрессивности Насера. После того как в начале 1963 года сирийское и иракское правительства были свергнуты пронасеровскими силами, а Советский Союз направил в Египет современные танки и бомбардировщики, Кеннеди пошёл на попятную. Тщательно избегая полного разрыва с Насером, он пригрозил прекратить помощь Египту, открыто поддержал Иорданию, направив Шестой флот в восточное Средиземноморье, и приказал направить военно-морские и военновоздушные силы в Саудовскую Аравию. Интервенция Насера в Йемене подорвала подход Кеннеди к Египту, укрепила связи США с консервативными арабскими государствами и открыла путь к более тесным американо-израильским отношениям.[1787]

По иронии судьбы, учитывая первые попытки президента проявить беспристрастность, современный союз США с Израилем зародился именно при нём. Шаг в сторону Насера вызвал мощный отпор со стороны израильского лобби и его сторонников в Конгрессе, а также дипломатический блиц со стороны Тель-Авива, чтобы добиться от Вашингтона новейших вооружений и обязательств по обеспечению безопасности. Государственный департамент предсказуемо выступил против израильских просьб, и Кеннеди был настороже. Но Пентагон Макнамары был более влиятельным игроком в Вашингтоне Кеннеди, чем Госдепартамент Раска, и предупреждения о том, что увеличение советской помощи и продажа Западной Германией ракет Насеру нарушили баланс вооружений на Ближнем Востоке, привели президента в чувство. В августе 1962 года он согласился продать Израилю ракеты класса «земля-воздух» Hawk, что стало резким отходом от прежней политики США, запрещавшей продажу крупных систем вооружений, и в целом непризнанной вехой в особых отношениях Израиля и США.[1788] Все больше встревоженный перспективой распространения ядерного оружия в страны третьего мира, Кеннеди придавал первостепенное значение предотвращению перевода Израилем на производство оружия своего ядерного проекта в Димоне в пустыне Негев. Незадолго до своей смерти, в ответ на рост напряженности на Ближнем Востоке и в обмен на туманные — и, как оказалось, двусмысленные — заверения Израиля относительно Димоны, он пообещал оказать Израилю военную помощь, если тот станет жертвой агрессии, что стало гигантским шагом к союзу, которому он и его предшественники противились. Вместо того чтобы смириться с арабским национализмом и применить более сбалансированный подход в регионе, Кеннеди заложил основу для особых отношений между США и Израилем.[1789]

Кеннеди сделал Африку центральным элементом своего антиколониализма и впервые придал этому континенту большое значение во внешней политике США. В своих многочисленных выступлениях он пропагандировал независимость Африки. Чтобы обойти расизм, глубоко укоренившийся в правительстве США, и традиционную европейскую предвзятость Государственного департамента в отношениях с Африкой, он назначил бывшего губернатора Мичигана и борца за гражданские права Г. Меннена Уильямса помощником государственного секретаря по делам Африки и назначил послов, которые знали этот континент и сочувствовали его народу. Он приглашал африканских лидеров в Белый дом. Осознавая, что сегрегация в округе Колумбия и близлежащих штатах делает Вашингтон тяжелым местом для африканских дипломатов, он добивался десегрегации вдоль шоссе 40, главной артерии между Востоком и Западом. На его эволюционирующую позицию в пользу гражданских прав афроамериканцев по крайней мере отчасти повлияло желание показать лидерам стран третьего мира, что свобода США не зависит от цвета кожи.[1790] Он уделил особое внимание Кваме Нкруме из Ганы, одному из самых выдающихся африканских лидеров, согласившись финансировать строительство огромной плотины на реке Вольта. В отличие от Даллеса с Насером, он выполнил своё обязательство даже после того, как Нкрума выступил с антиамериканскими речами и обратился за помощью к Москве, хотя и добился обещания, что экспроприации американской собственности не будет.[1791]

Как и на Ближнем Востоке, поддержка Кеннеди африканского национализма имела четко очерченные границы. В самом сложном, изменчивом и в конечном счете трагическом африканском вопросе — Конго — он придерживался особенно осторожного подхода. Жестоко эксплуатируемое Бельгией на протяжении почти столетия, Конго получило независимость в 1960 году без подготовки и в расчете на то, что бывшие колонизаторы сохранят доминирующее влияние. Вступив в должность как раз в тот момент, когда раздираемое междоусобицами Конго приобрело кризисные масштабы, Кеннеди отказался поддержать лидера националистов Лумумбу, красноречивого и харизматичного бывшего почтового работника и продавца пива, которого многие американцы считали прокоммунистически настроенным. Он не призвал к освобождению Лумумбы, когда тот был заключен в тюрьму соперниками, и не похвалил его после жестокого убийства. Президент выступил против отделения богатой полезными ископаемыми провинции Катанга и её лидера Мойсе Тшомбе, которого поддерживали европейцы и южноамериканские сегрегационисты, что было довольно смелым политическим поступком. Но он возложил ответственность за удержание Конго на Организацию Объединенных Наций и отказался предоставить американские войска для миротворческой миссии. Однако он приветствовал окончательную победу ООН. К недовольству некоторых южных конгрессменов, он отказал Тшомбе в визе в Соединенные Штаты.[1792]

Аналогичные ограничения действовали и в других странах Африки. Администрация выступила за независимость португальской колонии Анголы и предоставила ограниченную помощь прозападным фракциям среди повстанцев. Однако Португалия также получила военную помощь США через НАТО, а использование ею напалма, предоставленного американцами, для подавления восстания вызвало возмущение во всём мире. Когда позиция США в пользу независимости Анголы поставила под угрозу продление аренды важнейшей авиабазы на Азорских островах, администрация, разделенная серьёзными разногласиями, отступила.[1793] Аналогичным образом, хотя Соединенные Штаты на словах критиковали политику апартеида в Южной Африке, они отказались поддержать экономические санкции или эмбарго на поставки оружия. Южная Африка оставалась крупным источником стратегических полезных ископаемых. Её золото помогало стабилизировать мировую экономику. Её порты были важны для прохода с востока на запад, а Соединенные Штаты только что построили вблизи Претории жизненно важную станцию слежения за ракетами. Американские чиновники также опасались дестабилизировать ситуацию в Южной Африке, поскольку Африканский национальный конгресс (АНК) якобы контролировался коммунистами. ЦРУ, по-видимому, сыграло определенную роль в оказании помощи правительству ЮАР в поиске и аресте лидера АНК Нельсона Манделы. Столкнувшись с тем, что Госдепартамент назвал «неловким выбором между требованиями безопасности и основными политическими принципами», Соединенные Штаты сделали выбор в пользу первого.[1794]

Кеннеди уделил Латинской Америке больше внимания, чем любой другой послевоенный президент. Он намеренно стремился воссоздать дух политики добрых соседей Рузвельта. После прихода к власти Кастро он также пришёл к выводу, что Латинская Америка является «самым опасным регионом мира» и что для обеспечения собственной безопасности Соединенные Штаты должны бороться с бедностью и угнетением, которые казались благодатной почвой для коммунизма.[1795] Будучи президентом, он трижды посетил Латинскую Америку, собрав миллионную аудиторию во время триумфального выступления в Мехико в 1962 году. Он принимал глав государств и дипломатов стран полушария, в отличие от многих своих предшественников общаясь с ними как с равными и наслаждаясь их обществом. Он понимал, что Соединенные Штаты в прошлом совершали ошибки в полушарии, и отождествлял себя с латиноамериканским народом. Благодаря его сочувствию, его стилю и харизме, а также трагическим обстоятельствам его смерти, он до сих пор почитается в полушарии.[1796]

Ещё до залива Свиней Кеннеди продемонстрировал свою приверженность Латинской Америке. 13 марта 1961 года он с большой помпой объявил о создании Альянса за прогресс, программы помощи, подобной плану Маршалла, которую лидеры стран полушария искали с 1940-х годов. «Огромные совместные усилия, не имеющие аналогов по масштабам и благородству цели», — провозгласил он, — «чтобы удовлетворить основные потребности американского народа в домах, работе и земле, здоровье и школах».[1797] В августе администрация пообещала выделить 1 миллиард долларов на первый год и 20 миллиардов долларов на следующее десятилетие. Политическая демократия и фундаментальные реформы должны были сопровождать экономическое развитие. Альянс внушал большие надежды в полушарии и внутри страны. Как и Корпус мира, он казался воплощением идеализма внешней политики Нового фронтира.

На самом деле действия администрации часто опровергали её идеалистическую риторику и подрывали её цели. Главной заботой Кеннеди, а порой и навязчивой идеей, было не допустить появления в полушарии ещё одной Кубы. Для достижения этой цели он вмешивался в латиноамериканскую политику в масштабах, не сравнимых со времен Вильсона. Американские чиновники хотели бы избавиться от Жан-Клода «Папы Дока» Дювалье, отвратительного диктатора Гаити, но они не смогли найти приемлемую альтернативу и согласились с его правлением. Хитрый Дювалье даже манипулировал Вашингтоном, предлагая щедрый пакет помощи в обмен на решающее голосование Гаити за исключение Кубы из Организации американских государств. Администрация приветствовала убийство отвратительного доминиканского диктатора Рафаэля Трухильо в мае 1961 года. Но его возможного преемника, всенародно избранного Хуана Боша, она считала туманным интеллектуалом, а один дипломат назвал его «коммунистом в глубоком прикрытии».[1798] «Есть три возможности в порядке убывания предпочтений, — рассуждал Кеннеди, — достойный демократический режим, продолжение режима Трухильо или режим Кастро. Мы должны стремиться к первому, но мы не можем отказаться от второго, пока не убедимся, что сможем избежать третьего».[1799] Таким образом, в сентябре 1963 года Соединенные Штаты стояли в стороне, пока Бош был свергнут доминиканскими военными.

Администрация также подрывала избранные народом левые правительства, которые не придерживались её линии в отношении Кубы. Аргентина и Бразилия, две крупнейшие страны полушария, боролись за проведение независимой внешней политики, поддерживая дипломатические отношения и небольшую торговлю с Советским Союзом, но при этом не поддаваясь американским санкциям против Кубы. Несмотря на то, что аргентинский президент Артуро Фрондизи с энтузиазмом поддерживал «Альянс за прогресс» и активно добивался поддержки США, администрация смотрела сквозь пальцы, когда в марте 1962 года его свергли военные. Кеннеди считал левого лидера Бразилии Жуана Гуларта ненадежным. ЦРУ потратило 5 миллионов долларов на усилия по дестабилизации ситуации, которые привели к военному перевороту в 1964 году.[1800] В Чили оно грубо вмешалось в избирательный процесс, потратив более 2,5 миллионов долларов на замену левого Артуро Алессандри более умеренным и, предположительно, более надежным Эдуардо Фреем. Фрей был тем типом латиноамериканского лидера, которого предпочитала администрация. После своего избрания в 1964 году он добился скромных результатов в рамках Альянса за прогресс. Но тайная операция Кеннеди также положила начало вмешательству в чилийскую политику, которое привело к трагическим последствиям.

Наиболее вопиющим и сомнительным было вмешательство в дела крошечной Британской Гвианы (ныне Гайана), которая, что примечательно, в годы правления Кеннеди — и к своему несчастью — стала рассматриваться как важнейшее условие безопасности США. Находясь на пороге независимости от Великобритании, эта обедневшая колония на севере Латинской Америки, примыкающая к Венесуэле, возглавлялась избранным премьер-министром Чедди Джаганом, дантистом, получившим образование в США, и заклятым марксистом. В октябре 1961 года Джаган в частном порядке заверил Кеннеди, что не допустит создания советской базы в Британской Гвиане. Не будучи переубежденной, администрация при пособничестве Великобритании провела в начале 1962 года тайную операцию, включавшую разжигание демонстраций, беспорядков и всеобщей забастовки. Летом 1963 года Кеннеди оказал давление на британского премьер-министра Гарольда Макмиллана, чтобы тот отсрочил предоставление независимости. Британцы неохотно пошли на это, начав новый избирательный процесс, в результате которого Джаган был отстранен от власти в 1964 году.[1801] 18 ноября 1963 года, за четыре дня до своего убийства, Кеннеди изложил то, что должно было стать «Доктриной Кеннеди», заявив, что «все доступные нам источники» должны быть использованы, чтобы «предотвратить создание ещё одной Кубы в полушарии». Позднее Макджордж Банди признал, что это заявление было «почти сразу же замято его смертью».[1802]

Самый большой провал латиноамериканской политики Кеннеди случился в области самых широких надежд. Альянс за прогресс построил дороги, школы, больницы и недорогое жилье во многих странах Латинской Америки. Поразительных результатов он добился в Венесуэле. Однако в целом темпы роста не достигли запланированных 2,5 %. Программа помощи также не достигла значительных результатов в плане демократизации и экономических реформ. В Вашингтоне страдали от слабого руководства, бюрократического оцепенения и бесхозяйственности. В итоге Соединенные Штаты выделили 18 миллиардов долларов, но 70 процентов из них были предоставлены в виде займов, а не грантов. Они не предоставили серьёзных торговых уступок, а резкое снижение цен на латиноамериканский экспорт свело на нет все выгоды от американской помощи. Экономический прогресс был также сведен на нет стремительным ростом населения — проблемой, которую администрация не решалась решать из-за взрывоопасных политико-религиозных последствий у себя дома. Соединенные Штаты не подталкивали правительства стран Латинской Америки к решению важнейшего вопроса земельной реформы, опасаясь разозлить укоренившиеся элиты, дестабилизировать ситуацию в странах-получателях помощи или спровоцировать американские корпорации. Альянс потерпел неудачу главным образом потому, что ставил перед собой нереальные цели: фундаментальная перестройка экономики и политики Латинской Америки всего за десять лет. Основываясь на впечатляющих результатах, достигнутых планом Маршалла в Европе, и на модных в то время академических моделях развития, основанных на опыте США, он игнорировал особенности латиноамериканской истории и политической культуры. Пожалуй, лучшее, что можно сказать, — это то, что он на два десятилетия отсрочил экономическую катастрофу, которая обрушилась на большую часть континента в 1980-х годах.[1803]

Американская военная помощь в некотором роде подрывала Альянс за прогресс. В соответствии с более широкими интересами, администрация Кеннеди сделала акцент на укреплении латиноамериканских сил внутренней безопасности и обучении их контрпартизанским методам, чтобы искоренить повстанцев, подобных Кастро. Она также опиралась на популярные в то время научные теории о том, что просвещенные военные могут стать проводниками развития и даже демократизации в досовременных обществах. Американские чиновники надеялись, что более тесные связи привьют латиноамериканским военным офицерам демократические ценности и приведут к росту влияния Соединенных Штатов. Администрация Кеннеди увеличила военную помощь более чем на 50 % до 77 миллионов долларов в год. Только в 1962 году более девяти тысяч латиноамериканских военных прошли обучение в таких учебных заведениях, как Школа Америк в Форт-Беннинге, штат Джорджия. Результаты оказались не такими, как ожидалось. В период с 1961 по 1963 год в результате военных переворотов было ликвидировано шесть избранных правительств. Американская программа помощи способствовала росту военного влияния, и в течение следующих двух десятилетий военные доминировали в политике полушария. Разочаровавшись в военной помощи, Макнамара в 1965 году рекомендовал прекратить её. Государственный департамент не согласился, опасаясь, как без иронии сообщал министр обороны, «отторжения военных сил, от которых Альянс за прогресс должен зависеть в поддержании стабильности в регионе».[1804] Программа продолжалась.

III

Самый страшный из кризисов холодной войны разразился в Латинской Америке в октябре 1962 года. Безрассудная попытка Хрущева разместить на Кубе наступательные ракеты поставила США и СССР на грань войны, а мир — на грань ядерного пожара. Никогда не будет известно, что именно подвигло советского премьера на столь опасную затею. Позже он утверждал, что защищал своего кубинского союзника от американского вторжения, и это утверждение приобретает большую убедительность в свете того, что теперь известно об операции «Мангуст». Куба стала очень важна для советского руководства, и угроза американского вторжения должна была казаться Москве вполне реальной. Тем не менее, трудно поверить, что Хрущев пошёл бы на такой риск исключительно ради небольшого союзника в сфере влияния противника. Разместив на Кубе ракеты средней и промежуточной дальности, он мог поразить цели на востоке и юге Соединенных Штатов, и он, конечно, надеялся задешево компенсировать огромное превосходство США в ракетах дальнего радиуса действия. Возможно, он надеялся использовать кубинские ракеты для того, чтобы добиться благоприятного решения по Берлину. Инстинкт азартного игрока, вероятно, побуждал его к действию, а также сохранявшаяся вера в то, что Кеннеди можно запугать. Он хотел показать Соединенным Штатам, каково это — быть окруженным вражескими ракетами, бросить «ежа в штаны дяде Сэму», как он выразился. Так, в мае 1962 года он убедил понятным образом насторожившегося Кастро принять шестьдесят ракет средней и промежуточной дальности и множество военного оборудования для их обслуживания. Ракеты были тщательно спрятаны на палубах транспортных кораблей. Сорок две тысячи военнослужащих, отправленных для их охраны, вооруженные тактическим ядерным оружием, провели долгий летний круиз под палубой, чтобы избежать наблюдения. В результате колоссального просчета Хрущев убедил себя в том, что оружие может быть введено в действие до того, как Соединенные Штаты обнаружат его, и вынудил Кеннеди согласиться.[1805]

Он ошибался по обоим пунктам. Аналитики ЦРУ, используя информацию, полученную от перебежчика полковника Олега Пеньковского, и аэрофотоснимки, точно идентифицировали загадочные объекты как ракеты средней и промежуточной дальности. Возможно, Макнамара был прав, утверждая, что эти вооружения существенно не меняют общий стратегический баланс. С точки зрения Кеннеди, это не имело никакого значения. Ошеломленный дерзкой уловкой Хрущева и загнанный в рамки собственными публичными заявлениями о неприемлемости наступательного оружия на Кубе, он опасался, что ничего не предпринять перед лицом этого вопиющего советского вызова будет политическим и дипломатическим самоубийством. Чтобы всесторонне оценить свои возможности, он сформировал Исполнительный комитет (ExComm) из высокопоставленных советников, который регулярно собирался во время кризиса. Он никогда всерьез не рассматривал возможность переговоров, чтобы добиться вывоза оружия. Советы тайно разместили его на Кубе и лгали о том, что они делают. Вести переговоры в таких обстоятельствах было бы равносильно слабости. Он также подозревал, что Москва будет затягивать переговоры до тех пор, пока ракеты не будут введены в действие. Орнитологические обозначения «ястреб» и «голубь» вошли в обиход во время обсуждений в Исполкоме. Ястребы, такие как члены Объединенного комитета начальников штабов и Ачесон, настаивали на нанесении воздушных ударов по ракетным объектам с последующим вторжением, чтобы убедиться, что оружие и Кастро будут удалены. Голуби сомневались, что авиаудары уничтожат объекты, беспокоились о морали внезапного нападения на маленькую страну, отвергали вторжение как слишком рискованное и опасались советского возмездия Берлину. Они призывали к блокаде Кубы, которая должна была называться карантином, в сочетании с давлением на Москву с целью заставить её убрать ракеты. Кеннеди выбрал этот более осторожный, но все ещё рискованный курс. В понедельник, 22 октября, он объявил о введении карантина и потребовал убрать ракеты.[1806]

Его выступление открыло неделю сложных ходов и контрходов в этой дипломатической шахматной партии, разыгрываемой по самым высоким ставкам. Впервые за годы холодной войны Соединенные Штаты перешли во второе по значению состояние оборонной готовности (DefCon 2). Стратегическое воздушное командование перешло в состояние наивысшей боевой готовности, запустив 550 бомбардировщиков B–52, оснащенных ядерными боеголовками. Советские техники лихорадочно работали на ракетных площадках, и к 24 октября оружие средней дальности было практически готово к применению. Военные корабли Соединенных Штатов заняли свои позиции, согласно стандартным оперативным процедурам, они должны были сделать предупредительный выстрел, а в случае неудачи — вывести из строя руль приближающегося корабля. Советские корабли, получив приказ открыть ответный огонь, зловеще двигались к карантинной линии. Подводные лодки с обеих сторон бесшумно курсировали в водах Карибского моря. Измученные чиновники работали под немыслимым давлением и сутками не спали; их нервы были натянуты, мыслительные процессы расплывались. Пытаясь управлять кризисом, чтобы не допустить смертельной ошибки, даже знаменитый отстраненный Кеннеди несколько раз терял самообладание. Первый срыв произошел 24 октября, когда советские корабли изменили курс, чтобы избежать карантина. «Мы находимся глаза в глаза, — воскликнул обычно невозмутимый Раск, — и я думаю, что другой парень просто моргнул».[1807]

Не совсем. Лишь после очередного испуга было достигнуто грубое соглашение. Очевидно, убежденный на основе ошибочных разведданных в неизбежности войны, Хрущев 25 октября отправил в Вашингтон личное и очень эмоциональное послание, в котором предупредил о «бедствиях» войны и предложил убрать ракеты в обмен на обещание США не вторгаться на Кубу. На следующий день, когда страхи ослабли, он отправил ещё одно послание, которое заставило американских чиновников в ужасе покачать головой.[1808] Более сдержанное по тону, оно повышало градус напряженности, требуя также убрать из Турции американские ракеты «Юпитер». Это оружие устарело, но избавление от него влекло за собой многочисленные осложнения.[1809] Уровень тревоги резко возрос, когда над Кубой был сбит самолет U–2. Военные советники Кеннеди потребовали ответных мер. Завершалась подготовка к воздушному удару, за которым должно было последовать вторжение на Кубу. Не зная американцев, Кастро подталкивал Москву к нанесению первого удара по Соединенным Штатам. 27 октября, в «чёрную субботу», администрация проницательно решила проигнорировать второе письмо и принять более выгодные условия первого. Тем временем Роберт Кеннеди в частном порядке заверил советского посла, что турецкие ракеты будут убраны. Болезненно осознавая свою военную неполноценность, Хрущев после нескольких часов мучительного ожидания принял предложения США.[1810]

Ракетный кризис стал определяющим моментом президентства Кеннеди, и многие обозреватели дали ему высокую оценку. Утверждается, что он был твёрд, но сдержан в ответе на этот важнейший вызов. Он обращался за советом в разные инстанции. Он оставил Хрущеву возможность для отступления. Он не злорадствовал по поводу очевидной победы США.[1811] Октябрьская конфронтация также является наиболее изученным кризисом холодной войны, и по мере накопления новых знаний хвалебные отзывы о Кеннеди становятся все более умеренными. Безусловно, основную ответственность за конфронтацию несет Хрущев. Он обманывал себя, думая, что ему сойдет с рук невероятно опрометчивый шаг. Но одержимость Кеннеди Кубой и враждебные действия, предпринятые в Мангусте, послужили поводом и обоснованием для действий Хрущева, и эта связь была совершенно упущена американскими официальными лицами в то время. Даже отвергнув более рискованные альтернативы, Кеннеди своей первоначальной реакцией поставил две страны на грань войны. Он сдержал «ястребов» и проявил мастерство в управлении кризисом. Но он первым признал бы, что исход войны определили удача и случай. Соединенные Штаты оказались в нескольких часах от вторжения, которое могло привести к ужасным последствиям. Численность советских войск на Кубе значительно превышала американские оценки, и они были вооружены тактическим ядерным оружием. Вторжение могло спровоцировать ядерную войну. «В конце концов», — заключает политолог Уильям Таубман, — «Хрущев и Кеннеди нашли в себе мужество отступить, оставив другим пространство для отступления… но не раньше, чем мир приблизился к ядерному взрыву, как никогда ранее».[1812]

Ракетный кризис имел глубокие и в некотором смысле парадоксальные последствия. Позиции Кеннеди на родине укрепились, по крайней мере, на короткий срок. Демократы нарушили традицию, получив места в Сенате на промежуточных выборах. Личная популярность президента и его рейтинг одобрения взлетели вверх. С другой стороны, заявления Хрущева о победе оказались пустыми. Хотя он продержался ещё два года, его власть была ослаблена, а дни сочтены.[1813]

После ракетного кризиса Москва и Вашингтон сделали первые нащупывающие шаги к тому, что можно назвать разрядкой. Конфронтация между Кеннеди и Хрущевым носила сугубо личный характер, и оба лидера, вместе столкнувшись с ядерной бездной, похоже, обрели то сочувствие, которое возникает в результате совместного травматического опыта. В июне 1963 года они установили прямую телеграфную связь — так называемую «горячую линию», чтобы поддерживать тесный контакт в случае необходимости. Давно назревавшая берлинская проблема начала терять своё центральное значение. В одной из своих самых примечательных речей Кеннеди в Американском университете в июне 1963 года произнёс невыразимое, призвав к «настоящему» миру, а не к «Pax Americana, навязанному миру американским оружием войны», заметив, что «вражда между людьми, как и между нациями, не длится вечно», и призвав американцев пересмотреть своё отношение к Советскому Союзу. Хрущев назвал эту речь лучшей со времен Рузвельта и помог распространить её, прекратив глушить передачи VOA.[1814] Впоследствии две страны договорились о заключении договора об ограниченном запрещении испытаний — первом, весьма ограниченном, но все же значительном шаге к контролю над ядерным оружием. Кастро, реально проигравший в ракетном кризисе, был разгневан тем, что Хрущев его продал — «у него нет мускулов», — громогласно заявил он. Осознав открывшуюся возможность, Кеннеди в течение следующего года спокойно изучал возможность установления отношений с Кубой.[1815]

Товарищеская позиция Кеннеди в 1963 году породила предположение, что, останься он жив, он бы ещё больше продвинулся в деле прекращения холодной войны, но к таким аргументам следует относиться с осторожностью. Старые страхи и подозрения умирают с трудом. Если после октября 1962 года каждая сторона видела настоятельную необходимость перемен, то каждая также чувствовала пределы того, как далеко она может зайти. Жестко настроенные противники в каждой стране делали рискованным отклонение от принципов холодной войны, особенно для Кеннеди, которому предстояло переизбрание в 1964 году. Многие советские чиновники извлекли для себя один ясный урок: нельзя снова оказаться в положении военной неполноценности, и Москва предприняла серьёзные усилия, чтобы добиться ядерного паритета. То ли из-за политики, то ли из-за убеждений, но новая голубизна Кеннеди зашла так далеко. Вскоре после Американского университета он произнёс ещё одну речь, более разрекламированную и лучше запомнившуюся, перед толпами кричащих людей в Берлине, осудив коммунизм и отвергнув идею сотрудничества с коммунистами. Речь, которая должна была прозвучать в Далласе 22 ноября 1963 года, изобиловала шаблонным антикоммунизмом. Поощряя тайные подходы к Гаване, он в то же время публично осудил Кастро. Весной 1963 года преследование Кубы возобновилось. В день убийства Кеннеди агент доставил на один из заводов гаванского режима шариковую ручку с иглой для подкожных инъекций, предназначенной для отравления кубинского лидера. Будучи политическим животным, Кеннеди играл на обеих сторонах в мире после ракетного кризиса, тщательно сохраняя возможность выбора.[1816]

Главным геополитическим результатом ракетного кризиса стало ускорение распада биполярности. К октябрю 1962 года Соединенные Штаты и их европейские союзники уже были резко разделены по экономическим и стратегическим вопросам. По мере того как европейские экономики восстанавливались после Второй мировой войны, долларовый дефицит, который мучил их в эпоху плана Маршалла, уступил место растущему дефициту платежного баланса США — опасности для национальной безопасности, которую Кеннеди считал второй после ядерной войны. Президент также опасался, что в соответствии со сложными бреттон-вудскими договоренностями о стабилизации валют с помощью золота союзники могут использовать свои долларовые излишки, чтобы истощить золотые запасы США. Европейцы все больше сомневались в том, что Соединенные Штаты будут использовать ядерное оружие для их защиты, и стремились обзавестись собственным, что, особенно в случае с Западной Германией, пугало Вашингтон. Гибкая реакция на них означала, что Соединенные Штаты будут защищать Европу обычными силами, которые они предоставят. Администрация Кеннеди без особого успеха пыталась облегчить экономические проблемы США и разрешить разногласия между альянсами, продвигая снижение тарифов, объединение Европы и такие уловки, как обмен ядерным оружием через Многосторонние силы (MLF). Она выдвинула радикальное предложение о выводе большого количества американских войск из Европы. Она преуспела только в использовании рычагов, предоставленных Берлинским кризисом 1961 года, чтобы убедить Западную Германию закупить большое количество американского военного оборудования, чтобы компенсировать растущие расходы на содержание американских войск в Европе.[1817]

Ракетный кризис расширил и обнажил эти трещины. Сначала решив, что делать, а затем проинформировав своих союзников, Соединенные Штаты подтвердили подозрения европейцев относительно того, как они будут реагировать на советскую угрозу. Французский лидер Шарль де Голль лояльно поддерживал Кеннеди во время кризиса, но он был как никогда убежден, что его страна должна иметь свою силу. Западногерманский канцлер Конрад Аденауэр опасался, что после ракетного кризиса шаги Кеннеди в сторону Советского Союза будут означать конец объединения Германии. Вскоре европейцы предприняли действия, которые потрясли альянс до основания. Де Голль наложил вето на вступление Великобритании в Общий рынок и отказался от МЛФ в пользу собственной ядерной программы. Шокирующим образом переломив давние тенденции, Франция подписала договор о дружбе с Западной Германией, предвещавший независимую позицию Европы в мировых делах, даже приобретение Западной Германией ядерного оружия. В условиях растущего дефицита платежного баланса США Вашингтон задумался о выводе войск. В конце 1963 года Западная Германия вернулась к Соединенным Штатам, продолжив закупки по офсетной схеме, но де Голль продолжал идти своим независимым путем. Вскоре он бросит вызов лидерству США в Европе и других странах.[1818]

Миф о китайско-советском «блоке» также был разоблачен. Китайцы осудили «авантюризм» Хрущева в провоцировании ракетного кризиса и «капитулянтство» в его прекращении, и в конце 1962 года долго скрываемый спор между двумя коммунистическими державами вышел на поверхность. Со временем этот разрыв открыл бы заманчивые возможности для Соединенных Штатов, но в самом начале американцы сомневались, насколько глубоким он был и не является ли он непоправимым. Действительно, рост многополярности после ракетного кризиса наряду с первыми шагами к разрядке и растущим распространением ядерного оружия привел к тому, что мир стал более сложным и в некотором смысле более опасным.

Главным непосредственным эффектом стало усиление американо-китайской напряженности. Отчасти из-за конфликта с СССР режим Мао казался более воинственным среди коммунистических держав, а его жесткая риторика свидетельствовала о непоколебимой приверженности мировой революции. Признаки того, что он скоро обзаведется бомбой, усилили американские опасения, что даже привело к обсуждению на более низком уровне в Вашингтоне и Москве возможности превентивной атаки на китайские ядерные объекты. Американские чиновники восприняли риторику Пекина более серьёзно, чем могли бы, и преувеличили его способность свергать правительства. По причинам внутренней политики, а также по убеждениям холодной войны Кеннеди никогда всерьез не рассматривал возможность изменения американской политики сдерживания и изоляции Китая. Демонизация Китая имела эффект самоисполняющегося пророчества. Администрация Кеннеди также могла использовать антикитайскую риторику для прикрытия своих внутренних интересов, добиваясь улучшения отношений с СССР. Хотя переговоры послов в Варшаве продолжались бы, Китай стал бы для Вашингтона врагом № 1 в холодной войне. Центром конфликта стала бы Юго-Восточная Азия в целом и Вьетнам в частности.[1819]

То, как Кеннеди справился с последним внешнеполитическим кризисом своего президентства, отразило его амбивалентность после ракетного кризиса. К 1961 году эксперимент Эйзенхауэра по государственному строительству во Вьетнаме потерпел крах. Разочарованные отказом президента Нго Динь Дьема провести выборы, предусмотренные Женевскими соглашениями, бывшие вьетнамцы, оставшиеся на Юге, начали воссоздавать в 1957 году революционные сети, использованные против Франции. Они эффективно использовали растущую сельскую оппозицию репрессивным методам Дьема — крестьяне были как «куча соломы, готовая к воспламенению», вспоминал один из повстанцев.[1820] После нескольких месяцев колебаний Северный Вьетнам в 1959 году решительно поддержал восстание, отправив людей и грузы на юг по так называемой «тропе Хо Ши Мина». В 1960 году повстанцы объединились в Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама (НФОЮВ) и перешли от налетов к полномасштабным военным операциям. К концу года посол США предупредил Вашингтон, что если Дьем не предпримет быстрых и решительных шагов для победы в войне и расширения своей народной поддержки, то ему следует искать «альтернативное руководство».[1821]

Хотя Кеннеди был занят другими вопросами и обеспокоен очевидными недостатками в руководстве Дьема, в конце 1961 года он резко активизировал действия США. Занимая осторожную среднюю позицию, как и везде, он отклонил предложения о поиске урегулирования путем переговоров или о вводе американских боевых войск. Однако после Лаоса, залива Свиней и Берлина он чувствовал, что должен что-то сделать, и считал, что Соединенные Штаты должны показать, что они могут противостоять национально-освободительным войнам, инспирированным коммунистами. Он увеличил число американских советников с девятисот, когда вступил в должность, до более чем одиннадцати тысяч к концу 1962 года. «Советники» принимали активное участие в боевых действиях и несли потери. Военная помощь удвоилась и включала такие современные виды техники, как бронетранспортеры и самолеты. Хотя администрация все больше беспокоилась о способности Дьема победить повстанцев, она отвергла слишком рискованные предложения обусловить расширение американской помощи проведением серьёзных реформ. «Дьем есть Дьем, и это лучшее, что у нас есть», — с горечью признал Кеннеди.[1822]

Эскалация, предпринятая Кеннеди, не смогла ослабить повстанческое движение. Южновьетнамская армия не могла перехватить инициативу. Неуловимых партизан было трудно обнаружить, и они сражались только тогда, когда имели преимущество. Умело сочетая запугивание с побуждениями, такими как земельная реформа, они расширяли свой контроль над южновьетнамской сельской местностью. Дьем сопротивлялся реформам и отказывался расширять своё правительство. Чем больше он страдал, тем больше изолировался в президентском дворце. По мере того как присутствие США становилось все более навязчивым, росла напряженность между американцами и южновьетнамцами.[1823] Летом 1963 года во Вьетнаме разразился полномасштабный кризис, когда притеснения буддистского большинства Южного Вьетнама со стороны сайгонского режима, в котором доминировали католики, спровоцировали открытое восстание в городах. Восстание привлекло внимание мировой общественности в июне, когда пожилой монах сжег себя на глазах у огромной толпы на оживлённом перекрестке в центре Сайгона. Фотографии монаха, охваченного пламенем, появились на экранах телевизоров и в газетах по всему миру. Последующий отказ Дьема примириться с буддистами привел разделенную горем администрацию к роковому решению: Он должен уйти. Получив зелёный свет из Вашингтона, армейские генералы 1 ноября 1963 года захватили власть. Дьем и его брат Нго Динь Нху бежали в католическую церковь, где их схватили; позже они были зверски убиты в кузове бронетранспортера. Кеннеди эти убийства особенно потрясли. Он был подавлен больше, чем когда-либо со времен «Залива свиней», и понял, что Вьетнам стал его самым большим внешнеполитическим провалом.[1824]

Всего три недели спустя на самого Кеннеди было совершено покушение в Далласе, и его внезапная и шокирующая смерть имела огромное международное значение, став символом его собственной магнетической личности и глобального положения Америки. Он и его стильная жена Жаклин заняли положение, сродни международному королевскому. Президент собирал огромные и восторженные толпы во время государственных визитов в Мексику, Колумбию и даже Венесуэлу, где с Никсоном так грубо обошлись в 1958 году. Поездка в Европу летом 1963 года показала его как необычайно популярную фигуру, которая привлекала сильную поддержку для себя и своей страны.[1825] Убийство Кеннеди стало, возможно, «первым по-настоящему глобальным мгновением трагедии», — писал историк Уоррен Басс.[1826] Благодаря чуду спутниковой связи события того ужасного уик-энда транслировались по телевидению и вызвали бурю эмоций. На Ближнем Востоке и в Латинской Америке простые люди часами стояли в очереди, чтобы подписать книги соболезнований в американских посольствах. Европейцы считали его своим лидером и испытывали острое чувство личной утраты. Его жизнь и ужас его смерти символизировали для них все хорошее и плохое, что было в Соединенных Штатах.[1827]

Отношение Кеннеди к Вьетнаму отражает двусмысленное и неопределенное наследие тысячи дней его правления. Некоторые из его советников, к которым позже присоединились ученые, утверждали, что он планировал после переизбрания в 1964 году вывести Соединенные Штаты из того, что, по его мнению, являлось трясиной. Американцы находят такие аргументы утешительными, но они основаны скорее на предположениях, чем на доказательствах.[1828] Кеннеди глубоко сомневался в перспективах успеха в Южном Вьетнаме. С самого начала своего президентства он решительно выступал против отправки туда боевых войск. Он все более скептически относился к своим военным советникам. По многим вопросам он проявлял гибкость. За время пребывания у власти он заметно вырос. Можно с уверенностью утверждать, что, столкнувшись с крахом Южного Вьетнама в 1964–65 годах, он внимательно изучил бы дипломатические решения.[1829] Но нет убедительных доказательств того, что он был настроен на вывод войск. Он сопротивлялся переговорам так же решительно, как и против ввода боевых войск. По его указанию Министерство обороны разработало план поэтапного вывода американских войск к 1965 году, но он зависел от прогресса в Южном Вьетнаме. В своей речи, которая должна была прозвучать в Далласе в день его смерти, он признал, что обязательства перед третьим миром могут быть «болезненными, рискованными и дорогостоящими», но, добавил он, «мы не смеем уставать от испытаний».[1830] Как и в случае с Кубой и более широкими вопросами холодной войны, Кеннеди, похоже, так и не решил, в каком направлении двигаться по Вьетнаму. Очевидно, убежденный в том, что военная ситуация не так уж плоха, он цеплялся за надежду, что проблема все же может разрешиться сама собой без радикальных действий США.

Во Вьетнаме, как и в других странах, Кеннеди следует оценивать по тому, что он сделал за время своего короткого пребывания у власти. Он и большинство его советников некритически восприняли предположение о том, что некоммунистический Южный Вьетнам жизненно важен для глобальных интересов Америки. Их риторика фактически укрепила это предположение. То, что он никогда не уделял Вьетнаму всего своего внимания, кажется очевидным. Он реагировал на кризисы и импровизировал в повседневной жизни, редко задумываясь о последствиях своих действий. Несмотря на то, что его явно беспокоили растущие сомнения, он отказался, даже когда проблемы с Дьемом достигли кризисной точки, посмотреть в лицо трудным вопросам. Его осторожный средний курс значительно расширил роль США во Вьетнаме. После переворота Соединенные Штаты взяли на себя прямую ответственность за сайгонское правительство. Каковы бы ни были его опасения и конечные намерения, Кеннеди завещал своему преемнику проблему гораздо более опасную, чем та, которую он унаследовал.

IV

Французский президент де Голль однажды заметил, что Линдон Джонсон — это «портрет самой Америки. Он показывает нам страну такой, какая она есть, грубой и необработанной».[1831] По любым меркам, Линдон Джонсон был необыкновенной личностью. Крупный мужчина с непомерно крупными и легко карикатурными чертами лица, он обладал амбициями размером с его родной Техас, а также неуверенностью в себе. Он был целеустремленным, одиноким, невероятно энергичным, временами властным, гордым и тщеславным человеком. В некотором смысле он соответствует джексоновскому дипломатическому стилю политолога Уолтера Рассела Мида — продукт глубинки, прихотливый, сильно националистичный, глубоко озабоченный честью и репутацией, подозрительный к другим народам и нациям и особенно к международным институтам, приверженный сильной национальной обороне — особенно когда это идет на пользу Техасу.[1832] Как и Вильсон 1913 года, он предпочел бы сосредоточиться на внутренних реформах. Ему не хватало страсти к внешней политике, присущей его предшественникам и преемникам. Он мог плохо относиться к дипломатии и дипломатам: «Иностранцы не похожи на тех, к кому я привык», — полушутя заметил он однажды.[1833] До того как стать вице-президентом, он мало ездил за границу и был склонен к стереотипному восприятию других людей. Немцы, сказал он однажды, были «великим народом», но «чертовски скупым».[1834] Он был способен на явно недипломатичное поведение, например, когда нахлобучивал ковбойские шляпы на приезжающих японских высокопоставленных лиц или наряжал канцлера Западной Германии Людвига Эрхарда так, что это приводило в ужас его помощников. Он также был чрезвычайно умен и хорошо разбирался в ключевых вопросах. Он обладал удивительной способностью оценивать людей. Сильная доля идеализма побуждала его творить добро в мире. Роберт Кеннеди, который и сам не был заурядной фиалкой, называл своего соперника и порой злейшего врага «самым грозным человеком, которого я когда-либо встречал».[1835]

Чувствуя, что ему не хватает опыта во внешней политике, и стремясь сохранить преемственность с политикой Кеннеди, LBJ сохранил советников своего предшественника и в значительной степени опирался на них. Особенно тесные связи он установил с Макнамарой и Раском. Как и их босс, оба были трудоголиками. По крайней мере, вначале президент благоговел перед умом, энергией и драйвом Макнамары. «Он как отбойный молоток», — заметил восхищенный LBJ. «Он сверлит гранитные скалы, пока не доберется до места». Джонсон и Раск имели общие южные корни, и оба были изгоями в «Камелоте» Кеннеди. Они значительно сблизились во время президентства, которое становилось все более тяжелым. «Трудолюбивый, яркий и преданный, как бигль» — так LBJ оценил своего твёрдого и абсолютно надежного госсекретаря.[1836] Банди и Джонсон никогда не были лично близки, но советник по национальной безопасности превратил СНБ в центр принятия решений и поэтому был незаменим. LBJ предпочитал более формальный, упорядоченный стиль, нежели свободный подход Кеннеди. Большая часть работы выполнялась «главными лицами» на небольших, интимных обедах в Белом доме, обычно по вторникам, более подходящих для откровенных дискуссий и менее подверженных утечкам (за исключением главного «утечки», самого ЛБДЖ).[1837]

К середине 1960-х годов китайско-советский раскол перерос в непоправимую брешь, закрепив трехсторонний характер холодной войны. Как и Соединенные Штаты, СССР ощущал острую необходимость ослабить напряженность и стабилизировать соперничество великих держав. Новое коллективное руководство, отправившее Хрущева в вынужденную отставку в конце 1964 года, также стремилось умиротворить все более беспокойную общественность повышением уровня жизни. Таким образом, Москва сбавила обороты риторики и открылась для диалога по некоторым основным вопросам. С другой стороны, старые шибболезы умерли, и часть советской бюрократии была заинтересована в холодной войне. Новые лидеры развернули масштабное наращивание оборонного потенциала. Разделенные между собой, не имея опыта внешней политики, они двигались сразу в двух направлениях, не решаясь отклониться слишком далеко в какую-либо сторону.[1838]

Стремясь выйти из изоляции, Китай одержал крупные победы в 1964 году, когда Франция расширила дипломатическое признание, а ежегодное спорное голосование о приёме в Организацию Объединенных Наций завершилось ничьей. Пекин также присоединился к ядерному клубу, проведя успешное испытание в октябре 1964 года. Китайцы заняли более радикальную позицию в поддержке революций в странах третьего мира, особенно в Африке. Но доминирующим фактом китайской жизни после 1965 года стала Великая культурная революция, начатая самим председателем Мао, чтобы подтвердить свой контроль над партией и обеспечить своё историческое наследие. Используя угрозу окружения со стороны сверхдержав, он устроил настоящую революцию внутри страны, очищая бюрократию от «ревизионистов», разжигая революционное рвение своих последователей из Красной гвардии и используя грубую силу для навязывания идеологической чистоты. В последовавшей за этим кровавой бойне погибло до полумиллиона человек. Великая культурная революция поставила Китай на грань гражданской войны, а его отношения с СССР — на грань военного конфликта.[1839] LBJ и его советники пытались разобраться в этом порой запутанном мире. Следуя примеру Кеннеди, они предприняли дальнейшие шаги в направлении разрядки, стремясь «навести мосты» с Восточной Европой путем расширения дипломатического представительства США, расширения торговли и культурных обменов, отчасти в надежде, что более тесные контакты могут подорвать коммунистическую идеологию. В начале 1967 года LBJ даже заявил в недостаточно признанном заявлении, что целью США является не «продолжение холодной войны, а её окончание».[1840] В китайскую политику США даже закралась некоторая гибкость. Администрация использовала Варшавские переговоры, чтобы четко обозначить свои ограниченные цели во Вьетнаме, чтобы избежать повторения вступления Китая в Корейскую войну. Она прекратила попытки заблокировать приём Китая в ООН. В ответ на давление со стороны интеллигенции, бизнеса и других сторон, призывавших к установлению дипломатических отношений, администрация ослабила ограничения на торговые и культурные обмены и даже разрешила правительственным чиновникам вступать в неофициальные контакты с китайцами.

Однако и в Вашингтоне старые привычки умерли. LBJ видел свою задачу главным образом в том, чтобы следовать политике, которую он унаследовал. В первые два года он сосредоточился на том, чтобы добиться своего избрания и провести реформы «Великого общества». Его главной заботой во внешней политике было не допустить ничего, что напоминало бы о слабости или поражении. Он и его советники считали, что в неопределенном и все ещё опасном мире необходимо проявлять твердость и поддерживать авторитет США. Проведенное Китаем ядерное испытание и его прямой отказ от переговоров по контролю над вооружениями, казалось, подчеркивали угрозу, которую он продолжал представлять. Его показная поддержка радикальной революции подтвердила необходимость держать линию во Вьетнаме и других странах. В любом случае, Культурная революция приостановила любое движение к сближению. Американские лидеры по-прежнему считали, что страна должна сдерживать и обуздывать своих противников, выполнять свои обязательства и доказывать свою надежность в качестве мирового лидера.[1841]

В Латинской Америке «холодная война» и особенно её внутриполитические императивы продолжали диктовать политику США. LBJ в полной мере разделял одержимость Кеннеди Кастро. Он отменил программу убийств и до начала 1964 года поддерживал неофициальные переговоры о нормализации отношений. Но он продолжал опасаться угрозы со стороны Кастро для всего полушария и особенно беспокоился о внутриполитических последствиях «другой Кубы». Летом 1964 года администрация оказала давление на ОАГ, чтобы изолировать Кубу путем прекращения торговли и разрыва дипломатических связей. Призрак Кубы определял политику США по большинству вопросов полушария.[1842]

Судьба «Альянса за прогресс» намекнула на то, какое направление примет латиноамериканская политика при Джонсоне. Ученики Кеннеди несправедливо обвиняют LBJ в гибели одного из любимых проектов его предшественника. На самом деле, к ноябрю 1963 года альянс был в упадке, а сам Кеннеди был глубоко обеспокоен отсутствием экономического прогресса и возвращением к диктаторским режимам. Будучи техасцем, новый президент считал себя единомышленником Латинской Америки и обещал поддерживать альянс. Но его сердце лежало к внутренним реформам его «Великого общества», и он по понятным причинам колебался в пользу программы, которая несла на себе отпечаток личности Кеннеди. Под руководством его глубоко консервативного помощника госсекретаря по делам Латинской Америки, техасца Томаса Манна, акцент был смещен в сторону самопомощи, частных инвестиций и местного контроля, что благоприятствовало американским корпорациям и укоренившимся местным олигархиям, против которых был направлен альянс. LBJ и его советники в целом предпочитали стабильность духу реформ первых дней существования «Альянса за прогресс».[1843] Манн непреднамеренно провозгласил этот подход в заявлении, сделанном без протокола в марте 1964 года, о том, что политика признания США должна руководствоваться практическими, а не моральными соображениями. Эта так называемая «доктрина Манна» была широко истолкована в том смысле, что администрация не будет неблагоприятно относиться к военным правительствам.[1844]

Политика Соединенных Штатов в отношении Бразилии продемонстрировала доктрину Манна в действии. Отчасти благодаря программе дестабилизации ЦРУ, запущенной при Кеннеди, Бразилия к 1964 году оказалась в глубоком экономическом затруднении. Президент Гуларт, похоже, все больше отклонялся влево, и посол США Линкольн Гордон предупреждал, что этот «некомпетентный, малолетний преступник» может попытаться захватить диктаторские полномочия, что, в свою очередь, может привести к захвату власти коммунистами. Отказавшись «стоять в стороне» и «смотреть, как Бразилия капает в канализацию», американские чиновники сообщили диссидентствующим военным офицерам, что не будут противодействовать перевороту и в случае необходимости помогут военной помощью и демонстрацией военно-морских сил.[1845] Однако когда начался мятеж, Гуларт бежал в Венесуэлу, и захват власти под руководством генерала Умберто Кастелло Бранко прошел гладко. Исполняющий обязанности государственного секретаря Джордж У. Болл в 3:00 утра 2 апреля направил в посольство телеграмму, фактически признающую новое правительство. Впоследствии «разъяренный» LBJ пожурил его не за то, что он сделал, а за то, что он не проинформировал Белый дом.[1846] Администрация объяснила это тем, что бразильские военные традиционно уважали конституционное правительство. На самом деле новые лидеры быстро приостановили действие основных прав. Бразилия останется под властью военного правительства в течение десяти лет.

В начале 1964 года Джонсон также столкнулся с кризисом в Панаме. Это был классический спор о деколонизации, хотя большинство североамериканцев, слепых к своему колониальному прошлому, не видели его таким. Панама получала прибыль от построенного и эксплуатируемого США канала, но её народ давно возмущался договором 1903 года, заключенным Филиппом Бунау-Варильей, полным суверенитетом США в зоне канала, богатством и показухой экспатриантов-«зонианцев», живших в этом имперском анклаве. В то время, когда колониализм ослабевал во всём мире, они требовали заключения нового договора. Кризис 1964 года разразился, когда зонианцы в местной средней школе нарушили соглашение, требующее, чтобы флаг Панамы развевался рядом с флагом Соединенных Штатов. Этот во многом символический, но для панамцев значимый инцидент вызвал беспорядки, а затем и уличные бои, в которых погибли двадцать четыре панамца и четыре американских солдата. Президент Роберто Кьяри потребовал «полного пересмотра всех договоров с Соединенными Штатами» и разорвал отношения.[1847] В год выборов LBJ чувствовал себя обязанным подтвердить свои внешнеполитические полномочия. Он признал некоторые достоинства требований Панамы. Он и его советники видели за беспорядками в Панаме вездесущую руку Кастро и признавали необходимость уступок, чтобы предотвратить её левый дрейф. Но он также понимал эмоциональную привязанность своих соотечественников к тому, что они считали, по словам его близкого друга и наставника сенатора Ричарда Рассела из Джорджии, американской «собственностью», построенной с помощью «американской изобретательности, крови, пота и жертв».[1848] Рассматривая кризис как испытание своей личной силы, а также дипломатических навыков, Джонсон опасался любых уступок, которые могли бы выставить его слабым. В последующие недели он в полной мере продемонстрировал свой фирменный стиль — неистовое стремление к консенсусу. Он парировал левым сенаторам США, которые симпатизировали Панаме, и правым, которые требовали жесткости. Он посылал эмиссаров, чтобы успокоить зонианцев и потребовать от них соблюдения правил. Отказавшись вести переговоры под угрозой, он отверг требования Кьяри о пересмотре договора. Он также оказал давление — «немного поджал им яйца», как он грубо выразился, — сдерживая экономическую помощь и угрожая построить новый канал на уровне моря в другом месте Центральной Америки.[1849] В то же время он публично согласился обсудить все вопросы, разделяющие две страны, а в частном порядке намекнул, что пересмотр договора может привести к этому.[1850] Вскоре обе страны начали серьёзные переговоры и к 1967 году составили соглашение, в котором Панаме были сделаны значительные уступки при сохранении контроля США над каналом. Спровоцировавшие его проблемы не были решены, но кризис 1964 года стал поворотным пунктом в политике США в отношении Панамы.[1851]

Главный латиноамериканский вызов Джонсону был брошен весной 1965 года в Доминиканской Республике. Официальные лица Соединенных Штатов с радостью согласились на свержение Хуана Боша и были вполне довольны надежным правительством во главе с проамериканским бизнесменом Дональдом Ридом Кабралом. Но Рид Кабрал не пользовался особой поддержкой населения, и неуклюжая попытка укрепить его власть в начале 1965 года спровоцировала открытое восстание. В ответ верные Бошу военные попытались свергнуть правительство, ввергнув страну в особенно запутанную и кровавую гражданскую войну. В отчаянном порыве самосохранения правительство обратилось к Вашингтону с просьбой прислать войска.

LBJ отреагировал решительно. Высшие должностные лица США решительно выступили против возвращения Боша, «идеалиста, парящего на девятом облаке», как назвал его Манн, опасаясь, что его политическая некомпетентность даст «типам Кастро» нужный им шанс. «Как мы можем послать войска за 10 000 миль [во Вьетнам], — спрашивал президент, — и позволить Кастро захватить власть прямо у нас под носом?»[1852] В решающий момент, когда нужно было провести через Конгресс ключевые законы «Великого общества», Джонсон не собирался рисковать внешнеполитическими неудачами. События в Доминиканской Республике были поистине обескураживающими. Банди и Макнамара неоднократно предупреждали, что степень влияния коммунистов и кубинцев определить невозможно. Настаивая на том, что у него нет выбора, и публично оправдывая свои действия спасением жизней американцев, президент 18 апреля отдал приказ о высадке пятисот морских пехотинцев с кораблей в море. Через неделю в Доминиканской Республике находилось более двадцати трех тысяч американских военнослужащих.

Как и в Панаме и Бразилии, Соединенные Штаты достигли своей непосредственной цели. Американские граждане были благополучно эвакуированы, американские войска восстановили порядок, а дипломаты в итоге заключили соглашение, предусматривающее создание временного правительства и проведение выборов. В Доминиканской Республике не будет Кубы. Избранный президентом в 1966 году, авторитарный Хоакин Балагуэр будет править страной в течение следующих двадцати пяти лет. Но за свой успех LBJ заплатил высокую цену. Жалуясь на то, что ОАГ «отдыхает», в то время как Доминиканская Республика «горит», он обращался к ней только для того, чтобы придать своим шагам видимость легитимности.[1853] По сути, одностороннее вмешательство США пробудило воспоминания о дипломатии канонерок во времена Тедди Рузвельта и Вильсона. В сочетании с растущими проблемами в Альянсе за прогресс она подорвала большую часть доброй воли в Латинской Америке, созданной в годы правления Кеннеди. Дома, как это было в его привычке, LBJ отвечал гиперболами на обвинения в том, что он слишком остро реагировал. Его заявления об угрозе жизни американцев и захвате власти коммунистами оказались в лучшем случае сомнительными, увеличивая то, что уже было названо «разрывом доверия». Доминиканская интервенция открыла трещины в консенсусе холодной войны, которые в течение следующих трех лет переросли в каньон, и вызвала новые вопросы о способности президента решать сложные вопросы внешней политики.[1854]

После доминиканского кризиса отношения США с Латинской Америкой отошли на второй план. Убийство Че Гевары в Боливии в 1966 году и провал революции, которую он пытался там спровоцировать, казалось, ослабили угрозу появления ещё одной Кубы. По мере того как Джонсон все больше и больше погружался во Вьетнам, его интерес к полушарию ослабевал. Официальные лица Соединенных Штатов обвиняли в ухудшении отношений эгоцентризм и безответственность латиноамериканцев, а латиноамериканцы — одержимость США безопасностью в ущерб экономическому прогрессу и социальной справедливости. В апреле 1967 года LBJ предпринял последнюю попытку исправить ситуацию, приняв участие во встрече стран полушария в Пунта-дель-Эсте. Было достигнуто несколько незначительных соглашений, и он подтолкнул своих советников к выполнению обязательств. Но никакой кризис не вернул Латинскую Америку на первое место в списке приоритетов. То, что Кеннеди назвал «самым опасным регионом мира», отступило на второй план и утратило своё относительное значение до поездки Никсона в Венесуэлу в 1958 году.[1855]

V

«Я не хочу, чтобы меня называли президентом войны», — настаивал LBJ роковым летом 1965 года, но война во Вьетнаме, которую он начал с большой неохотой и с трудом завершил, поглотит его президентство и определит его историческую репутацию.[1856] Эта «сучья война», как он её назвал, помогла разрушить его Великое общество, «женщину, которую я действительно люблю».[1857] Она будет определять внешнюю политику США в следующем десятилетии и формировать отношение к военному вмешательству за рубежом в следующем столетии.

Джонсон унаследовал обязательства, которые уже находились под угрозой. Кеннеди и его советники надеялись, что свержение Дьема стабилизирует правительство Сайгона и оживит войну с повстанцами. В результате все вышло наоборот. Воодушевленный переворотом, ФНЛ укрепил свои позиции в тех районах, где он уже присутствовал, и распространил своё влияние на новые районы Южного Вьетнама. Азартно полагая, что Соединенные Штаты не станут вмешиваться в ситуацию всеми силами, Северный Вьетнам расширил поток людей и грузов по легендарной «тропе Хо Ши Мина» — сложной шестисоткилометровой сети полных опасностей дорог и тропинок, проложенных по самой труднопроходимой местности. В Южном Вьетнаме за власть боролись католики и буддисты. Один лидер за другим следовал за Дьемом — «правительство через турникет», как назвал это советник LBJ.[1858] Ни один из них не мог укрепить свой собственный контроль, не говоря уже об управлении страной и борьбе с повстанцами. На протяжении всего 1964 года крах Южного Вьетнама казался возможным, если не сказать вероятным.

Вьетнам на войне

Президент и его советники отказались принять этот результат. Теория домино больше не воспринималась большинством региональных экспертов как евангелие, но она продолжала просачиваться в официальные обоснования эскалации войны. Американские чиновники по-прежнему твёрдо верили, что бездействие во Вьетнаме отпугнет союзников и ободрит противников. Любопытно, что перспектива разрядки в некотором смысле усиливала традиционные императивы холодной войны. Соединенные Штаты должны выполнять свои обязательства и демонстрировать способность сдерживать предположительно более воинственный Китай и удерживать Советский Союз от возвращения к авантюризму. Призрак Китая зловеще навис над Юго-Восточной Азией. Турбулентность в третьем мире, казалось, угрожала международной стабильности; твердость во Вьетнаме, как считалось, продемонстрирует, что насильственные вызовы статус-кво не могут быть успешными. Джонсон часто высказывал предчувствия катастрофы от расширения обязательств США во Вьетнаме. Но он все равно чувствовал, что вынужден действовать. Он отчетливо помнил, какую политическую цену демократы заплатили за «потерю» Китая в 1949 году. Падение Южного Вьетнама, объяснял он позже, привело бы к началу «подлых и разрушительных дебатов, которые разрушили бы моё президентство, убили бы мою администрацию и нанесли бы ущерб нашей демократии».[1859] Он был уверен, что консерваторы воспользуются любой неудачей во внешней политике, чтобы сорвать его либеральные внутренние программы. «Если я не вступлю в войну сейчас, а потом окажется, что я должен был это сделать, — предсказывал он, — они каждый раз будут засовывать… Вьетнам в мою задницу каждый раз».[1860]

Поначалу президент действовал осторожно. Столкнувшись с выборами в ноябре 1964 года, он не мог показаться бездействующим, особенно после того, как республиканцы выдвинули ястребиного сенатора из Аризоны Барри Голдуотера. С другой стороны, он не мог тревожить электорат или ставить под угрозу свои внутренние программы, предпринимая радикальные шаги. Он отклонил предложения Объединенного комитета начальников штабов бомбить Северный Вьетнам и даже Китай и ввести в войну американские боевые войска. Но он отправил больше помощи и советников. А когда 2 и 4 августа северовьетнамские канонерские лодки якобы атаковали американские эсминцы в Тонкинском заливе, он нанес ответный удар, разбомбив военные объекты за семнадцатой параллелью. Заявив 4 августа о неспровоцированном нападении на американские корабли в международных водах — утверждение, позже оспоренное и теперь признанное ложным, — он почти единогласно провел через сговорчивый Конгресс резолюцию по Тонкинскому заливу, уполномочивающую его использовать «все необходимые меры для отражения любого вооруженного нападения на Соединенные Штаты и предотвращения дальнейшей агрессии». Решительные действия президента помогли ему одержать убедительную победу над Голдуотером в ноябре. Резолюция по Тонкинскому заливу дала ему право расширить войну. Но когда позже возникли сомнения по поводу нападения 4 августа, законодатели закричали об обмане, увеличив брешь в доверии к LBJ.[1861]

Выборы закончились, и в течение первых семи месяцев 1965 года президент постепенно и часто после многочасовых мучительных внутренних обсуждений принял решение о вступлении США в войну. В Сайгоне продолжал царить хаос, а Северный Вьетнам направил на юг регулярные армейские части. Когда Южному Вьетнаму грозило почти неминуемое поражение, LBJ в феврале ответил на нападения НФЛ на американские войска в Плейку, отдав приказ о новых ответных бомбардировочных рейдах против Северного Вьетнама. На этот раз они переросли в кампанию Rolling Thunder — систематические, постепенно расширяющиеся атаки, неуклонно продвигающиеся на север. В следующем месяце он направил американских морских пехотинцев для охраны авиабаз — первые боевые силы, отправленные во Вьетнам. После того как южновьетнамские части были разбиты в ряде сражений весной и в начале лета, командующий войсками США генерал Уильям К. Уэстморленд срочно запросил крупное пополнение американских боевых сил. После тщательного анализа возможных вариантов, скорее всего, уже приняв решение, Джонсон в конце июля отдал приказ о немедленной отправке 175 000 американских солдат, взяв на себя, по сути, бессрочные обязательства по спасению Южного Вьетнама. Все ещё глубоко озабоченный идеей «Великого общества», он ловко маскировал значение своих действий. Он неоднократно настаивал на том, что не меняет политику США.[1862]

В течение следующих двух лет LBJ неуклонно расширял обязательства США. Он отверг предложения мобилизовать резервы и мобилизовать общественную поддержку войны, опасаясь, что такие шаги поставят под угрозу его внутренние программы и выведут контроль над войной из-под его контроля. Чтобы избежать конфронтации с Советским Союзом и особенно с Китаем, он отказался санкционировать военные операции за пределами Южного Вьетнама. Он постарался избежать ошибок Трумэна в Корее, отказавшись разрешить бомбардировки вблизи китайской границы. В рамках этих ограничений он резко расширил американское участие — «тотальная ограниченная война», назвал её один чиновник, без видимого ощущения парадокса.[1863] Бомбардировки Северного Вьетнама выросли с 63 000 тонн в 1965 году до 226 000 в 1967 году, нанеся ущерб все ещё примитивной экономике на сумму около 600 миллионов долларов. К середине 1967 года Соединенные Штаты разместили в Южном Вьетнаме около 500 000 военнослужащих. Уэстморленд начал агрессивные операции «поиск и уничтожение» против северовьетнамцев и регулярных частей НФЮВ.

Соединенным Штатам удалось добиться не более чем патовой ситуации. Бомбардировки не подорвали волю противника к сопротивлению или его способность поддерживать НФЛ. Северовьетнамцы рассеяли и спрятали свои самые жизненно важные ресурсы; СССР и Китай помогли восполнить потери. Все более смертоносная система ПВО наносила все больший урон американским самолетам и пилотам. На земле, когда американские войска вступали в бой с противником, они обычно одерживали верх. Но неуловимый противник сражался только тогда, когда условия были в его пользу, а также восполнял и в некоторой степени контролировал свои потери, скрываясь в убежищах в Лаосе и Камбодже и за 17-й параллелью.[1864]

Единственная часть войны, которая действительно волновала Джонсона, — это «битва… за урожай, сердца и заботу», но американизация борьбы оказалась контрпродуктивной с точки зрения построения стабильного правительства, которое могло бы обеспечить лучшую жизнь «простому вьетнамскому народу».[1865] Оттесненная на второй план, южновьетнамская армия не получила ни подготовки, ни опыта, чтобы впоследствии взять на себя все тяготы борьбы. Массивная огневая мощь США опустошила южновьетнамскую сельскую местность, сделав беженцами до трети населения. Вливание тысяч американцев и миллиардов долларов в маленькую страну оказало глубокое дестабилизирующее воздействие на хрупкое общество. Коррупция стала образом жизни. Напряжение между американцами и южновьетнамцами росло.[1866]

По мере того как война затягивалась, а её стоимость стремительно росла, внутри страны нарастала оппозиция. Разочарованные ограниченной войной LBJ, консервативные «ястребы» требовали нанести нокаутирующий удар по Северному Вьетнаму, чтобы обеспечить победу. С другой стороны, крайне неоднородная группа «голубей» все чаще ставила под сомнение политику администрации. Радикалы осуждали эксплуатацию американским правящим классом беспомощных людей для поддержания загнивающей капиталистической системы. Некоторые антивоенные либералы оспаривали законность и мораль войны. Другие настаивали на том, что Вьетнам имел не более чем второстепенное значение для национальной безопасности США, подрывал отношения с союзниками и препятствовал разрядке с СССР. Либеральная критика расширилась до обвинения американского «глобализма». Администрация Джонсона, по мнению сенатора от Арканзаса Дж. Уильяма Фулбрайта, стала жертвой «высокомерия власти», того «фатального… чрезмерного расширения власти и миссии, которое привело к гибели древние Афины, наполеоновскую Францию и нацистскую Германию».[1867] Оппозиция войне принимала разные формы. Активисты проводили учебные занятия в кампусах колледжей и организовывали массовые демонстрации в Вашингтоне и других городах. Они открыто призывали к сопротивлению призыву и стремились сорвать военные действия. В октябре 1967 года около пятидесяти тысяч протестующих прошли маршем к Пентагону. Тысячи молодых американцев воспользовались лазейками в законодательстве и даже изуродовали себя, чтобы избежать призыва; около тридцати тысяч бежали в Канаду. Несколько человек взяли на вооружение метод протеста буддистов Южного Вьетнама, публично уничтожив себя. Один молодой квакер оказался под окном кабинета Макнамары в Пентагоне, и этот поступок, по признанию министра, впоследствии «опустошил» его.[1868]

Растущие расходы на войну сыграли более важную роль, чем антивоенное движение, в формировании общественного беспокойства. Растущие потери, признаки того, что может потребоваться увеличение численности войск, и запоздалая просьба LBJ о повышении налогов в конце 1967 года привели к явным признакам усталости от войны. Опросы показали резкое снижение поддержки войны и действий президента. Пресса все чаще ставила под сомнение цели и методы США. Члены Конгресса от обеих партий начали оспаривать политику LBJ. Сомнения возникли даже среди его ближайшего окружения. Министр обороны был настолько тесно связан с Вьетнамом, что однажды его назвали «войной Макнамары». В 1967 году измученный Макнамара безуспешно убеждал президента прекратить бомбардировки Северного Вьетнама, ограничить численность американских сухопутных войск, уменьшить масштабы военных целей и искать пути урегулирования путем переговоров. К концу года для многих наблюдателей война стала самым заметным символом недуга, поразившего американское общество. Беспорядки в городах, растущий уровень преступности и шумные уличные демонстрации свидетельствовали о том, что насилие за рубежом порождает насилие внутри страны. Разделенная сама с собой, нация, казалось, стояла на пороге внутреннего кризиса, столь же тяжелого, как Великая депрессия.[1869]

Эскалация Соединенными Штатами войны во Вьетнаме оказала серьёзное влияние на отношения как с противниками, так и с союзниками. Она не привела к тому, что Советский Союз и Китай снова оказались в объятиях друг друга, как предупреждали некоторые пессимисты. Не разрушила она и Альянс. Переговоры с СССР по таким вопросам, как контроль над вооружениями, продолжались даже в то время, как вовлеченность США во Вьетнам становилась все глубже. Сохраняя ограниченный характер войны и неоднократно разъясняя свои намерения Москве и Пекину, администрация помогла избежать конфронтации великих держав.[1870] Тем не менее, последствия эскалации для отношений с Советским Союзом были в целом негативными. Наивные надежды Вашингтона обменять торговлю и улучшение отношений на советскую помощь в обеспечении благоприятного мирного урегулирования во Вьетнаме оказались химеричными. Соревнуясь с Китаем за лидерство в коммунистическом мире, Москва не могла выглядеть равнодушной к судьбе своего союзника, Северного Вьетнама. В любом случае, будучи проданным в Женеве в 1954 году, Ханой не собирался вверять свою судьбу союзникам. Напротив, он блестяще разыграл их между собой, чтобы получить максимальную помощь, сохранив при этом свободу действий. СССР и Китай предоставили более 2 миллиардов долларов на важнейшие поставки. Помощь советского блока Северному Вьетнаму, в свою очередь, привела к тому, что Конгресс отклонил просьбы Джонсона о предоставлении СССР статуса наибольшего благоприятствования — важнейшей основы разрядки.[1871]

Первые шаги в сторону разрядки и расширение войны во Вьетнаме также открыли глубокие трещины в западном альянсе. Даже когда советско-американская напряженность ослабла, советники Джонсона продолжали считать НАТО необходимым для обеспечения влияния США в Западной Европе, особенно в непокорной Франции, и для того, чтобы держать Западную Германию «на поводке».[1872] Потеря альянса означала бы также «потерю наших дипломатических карт в отношениях с русскими», откровенно признал вице-президент Хьюберт Хамфри.[1873] Ракетный кризис вызвал обеспокоенность Европы по поводу надежности США. Ослабление советской угрозы, казалось, уменьшало зависимость союзников от Соединенных Штатов. А растущая экономическая мощь Западной Европы провоцировала рост национализма. Как минимум, союзники стремились к равному партнерству. Полный решимости вернуть своей стране мировое значение, де Голль представлял себе Европу, тесно связанную с СССР и свободную от англосаксов. Усиление национализма в Европе вызывало у нервных американцев опасения возрождения сил, спровоцировавших две мировые войны, что делало альянс под контролем США ещё более важным. Столкнувшись с растущими расходами во Вьетнаме, американцы хотели, чтобы европейцы больше платили за свою собственную оборону.

Разногласия вышли на поверхность после 1963 года. Соединенные Штаты настаивали на том, что оборона Южного Вьетнама необходима для защиты Западной Европы. Европейцев это не убеждало, и в любом случае они сомневались в способности США добиться там успеха. Столкнувшись с растущим антиамериканским протестом среди собственного народа, союзники стойко сопротивлялись призывам Л. Б. Джея о предоставлении войск, даже, в случае с Великобританией, о символическом обязательстве «взвода волынщиков».[1874] По мере укрепления Западная Германия все настойчивее добивалась воссоединения и приобретения ядерного оружия, вызывая тревогу на всем континенте. Неудивительно, что главный вызов по-прежнему исходил от де Голля. В 1964 году он признал Китай и особенно разозлил Джонсона, настаивая на нейтрализации Вьетнама. В феврале 1966 года он вышел из НАТО и потребовал, чтобы его войска и штаб-квартира были переведены из Франции. За этим последовал независимый подход к Москве. Отказ Европы поддержать Соединенные Штаты во Вьетнаме и вызов де Голля спровоцировали сорок четыре сенатора в августе 1966 года предложить серьёзное сокращение американских войск в Европе.

Джонсон и его советники умело справились с европейским кризисом. Американские чиновники были глубоко возмущены отказом союзников поддержать войну во Вьетнаме. «Когда русские вторгнутся в Сассекс, — огрызнулся Раск на британского журналиста, — не ждите, что мы придём и поможем вам».[1875] Но возмездия не последовало, и в 1966 году LBJ оказал важнейшую экономическую помощь, чтобы поддержать пошатнувшийся фунт стерлингов. Некоторые американские чиновники в частном порядке осуждали «манию величия» де Голля, но президент благоразумно отказался вступать в «перепалку» с французским лидером. «Когда человек просит вас покинуть его дом, вы не спорите, — заметил он о просьбе вывести войска НАТО, — вы берете свою шляпу и уходите».[1876] Он также сдержал давление Конгресса, требующего вывести войска из Европы. Администрация даже попыталась использовать разрядку, чтобы сохранить альянс в целости и сохранении контроля над ним со стороны Соединенных Штатов, поощряя западногерманские подходы к Советскому Союзу и Восточной Европе.[1877]

Соединенные Штаты также едва предотвратили — по крайней мере, временно — серьёзный кризис в и без того шатком альянсе. В начале 1967 года экономически ослабленная Великобритания объявила о планах сокращения своих зарубежных сил на одну треть и пригрозила вывести свои войска из Европы, если Западная Германия не возьмет на себя расходы по их содержанию. Западная Германия, в свою очередь, пригрозила сократить закупки американского и британского военного оборудования. После длительных переговоров Бонн согласился на закупки в меньших масштабах. США и Великобритания согласились «передислоцировать» войска из Германии на свои территории, оставив их под командованием НАТО и готовыми к отправке в случае необходимости. Однако в июле Великобритания приступила к сокращениям, а Западная Германия сократила свои силы до 400 000 человек вместо того, чтобы довести их до 508 000, как планировалось изначально.[1878] Западный альянс был существенно ослаблен дезертирством Франции и растущим экономическим давлением.

Цена гегемонии ярко проявилась в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Разрядка и война во Вьетнаме иногда беспокоили азиатских союзников Америки, но они также обеспечивали рычаги для вымогательства уступок со стороны Вашингтона. Один лишь намек на изменение политики США в отношении Китая, а также дипломатические успехи Пекина в 1964 году и особенно его ядерное испытание глубоко встревожили лидеров Тайваня. Соединенные Штаты быстро отвергли предложения Чан Кайши уничтожить китайскую ядерную программу и начать военное наступление на юге Китая — «Гимо и мадам едят-спят-любят-мечтают о „контратаке“», — размышлял американский посол.[1879] Администрация также отклонила его предложение о создании регионального военного альянса и вежливо отказалась от его предложения о предоставлении боевых частей для Вьетнама. С другой стороны, чтобы успокоить Чанга, Соединенные Штаты отправили ему современную военную технику, включая истребители. Лидер националистов умело использовал поглощенность LBJ Вьетнамом. Националистические войска принимали участие в тайных операциях ЦРУ. Американские войска использовали тайваньские базы в качестве перевалочных пунктов для операций во Вьетнаме, а Тайвань получал огромные прибыли от гражданских контрактов. Таким образом, война во Вьетнаме ужесточила американо-тайваньские связи.[1880]

Война привела к серьёзному обострению отношений Америки с её главным союзником в Восточной Азии, Японией. Японцы продолжали настаивать на возвращении Окинавы. Минимизируя угрозу во Вьетнаме, они в целом выступали против войны и особенно опасались, что могут быть втянуты в неё. Американские чиновники не хотели отдавать «тихоокеанский ключ», особенно в условиях войны, бушующей в Юго-Восточной Азии. Американцы возмущались тем, что Япония пользовалась «зонтиком» обороны США, внося лишь минимальный вклад в обеспечение собственной безопасности. Поскольку экономика Японии росла семимильными шагами, а торговый баланс сильно изменился в её пользу, американцы добивались более широкого доступа к её рынкам.[1881]

Отчаявшись получить помощь во Вьетнаме, Л. Б. Джей вынужден был неоднократно идти на уступки Японии. Сын пивовара и протеже послевоенного лидера Ёсиды Сигэру, премьер-министр Эйсаку Сато был искусным политиком и дипломатом, который умело маневрировал в условиях обескураживающего внешнего и внутреннего давления. Две страны достигли расплывчатого соглашения о возвращении Окинавы «в течение нескольких лет», при этом Соединенные Штаты должны были сохранить права на базирование.[1882] Япония слегка приоткрыла дверь для американского импорта. Сато оказывал символическую поддержку во Вьетнаме, в основном поставляя медикаменты и корабли под флагом США для прибрежных перевозок в Южном Вьетнаме. Япония предоставила базы для американских воздушных операций. Тем временем, как заметил один японский журналист, Япония, «подобно фокуснику, удовлетворила и свою совесть, и свой кошелек».[1883] Сато терпел народные протесты против войны. Вьетнам помог Японии превзойти Соединенные Штаты в качестве крупнейшей экономической державы в регионе. Японцы продавали американским вооруженным силам на сумму около 1 миллиарда долларов в год все — от пива до мешков для трупов. Страны Юго-Восточной Азии использовали огромные американские расходы для покупки японских потребительских товаров. Япония, возможно, стала единственным победителем в войне во Вьетнаме.[1884]

Другие тихоокеанские союзники предоставили свои войска для участия в войне, но большинство из них заключили очень жесткую сделку. Некоторые из них разделяли с Соединенными Штатами озабоченность китайской экспансией в ЮгоВосточной Азии. Некоторые зависели от американских гарантий безопасности. Большинство воспользовалось возможностью выторговать уступки в обмен на скромное количество войск. Только Австралия предоставила значительные силы за свой счет. Новая Зеландия, чтобы не обидеть Соединенные Штаты и не вызвать критики войны внутри страны, отправила небольшую артиллерийскую батарею. Южная Корея предоставила около пятидесяти тысяч боевых единиц, но обеспечила себе солидные субсидии, значительную дополнительную военную помощь и расширенные обязательства по обеспечению безопасности. Филиппинец Фердинанд Маркос извлек максимальную выгоду из минимальных инвестиций. В дополнение к небольшому инженерному подразделению он предложил мобилизовать десять батальонов войск за счет США, а затем оставил их у себя дома для собственной безопасности. Поняв, что его провели, LBJ предупредил своего помощника: «Если ты ещё раз приблизишь ко мне этого человека, я заберу твою голову».[1885]

VI

Даже больше, чем в Азии, на постоянно нестабильном Ближнем Востоке администрация Джонсона подвергалась манипуляциям со стороны близкого друга, имевшего влиятельный электорат в Соединенных Штатах и амбициозную внешнеполитическую программу. Следуя примеру Кеннеди, Джонсон предпринял шаги по развитию того, что теперь называлось особыми отношениями. Как и многие американцы, он давно восхищался мужественной защитой Израилем своей территории. Будучи сенатором, он преданно поддерживал новую нацию. Он понимал важность еврейских голосов для Демократической партии и влияние израильского лобби. Среди его близких друзей среди американских евреев было несколько его советников в Белом доме. Действительно, его помощник Гарри Макферсон однажды предположил, что «где-то в крови Линдона Джонсона» было «очень много еврейских телец».[1886]

Став президентом, Джонсон расширил поставки оружия в Израиль. Конечно, он признавал важность арабской нефти, и его все больше возмущала оппозиция еврейской интеллигенции войне во Вьетнаме. Как и Кеннеди, его беспокоили ядерные амбиции Израиля, и он отклонил неоднократные просьбы о предоставлении истребителей-бомбардировщиков F–4, способных нести ядерное оружие. Он предпочитал, чтобы оружие поставлялось через третьи стороны, такие как Западная Германия, а не напрямую из Соединенных Штатов. Но обычно он был на стороне Израиля, будь то истребители A–4 Skyhawk, первые боевые самолеты для Израиля, танки M–48 или бронетранспортеры M–113. Такое оружие считалось необходимым для противодействия советским поставкам арабам и для умиротворения Израиля, когда Соединенные Штаты поставляли его умеренным арабским государствам, таким как Иордания. Американские чиновники также выдавали желаемое за действительное, полагая, что удовлетворение потребностей Израиля в обычных вооружениях отвратит его от создания ядерного оружия. Администрация пыталась увязать военную помощь с правом на инспекцию ядерных объектов Израиля, но израильский хвост часто виляет собакой сверхдержавы, и Тель-Авив упрямо и успешно сопротивлялся условиям США.[1887]

Ближневосточный кризис 1967 года, классический пример того, как эскалация порождает войну, возник в результате возобновления взрывоопасного арабоизраильского конфликта. Уверенные в том, что Израиль вскоре обзаведется ядерным оружием, радикальные арабы усилили своё давление. В феврале 1966 года власть в Сирии захватил баасистский режим, который при поддержке СССР вознамерился «изгнать Насира Насира».[1888] Действия Сирии подтолкнули египетского лидера к действиям, чтобы не потерять свои позиции среди более воинственных арабов. Насер незамедлительно потребовал вывести миротворческие силы ООН, размещенные на Синае в качестве буфера между Египтом и Израилем. Удивившись, что ООН подчинилась, он ввел войска вдоль израильской границы и пригрозил закрыть залив Сидра, спасительный путь Израиля к внешнему миру. Тем временем вновь созданная Организация освобождения Палестины (ООП) совершала смертоносные террористические атаки на Израиль с баз на Западном берегу и Голанских высотах. Окруженные и все более зажатые, не уверенные в поддержке извне, нервные израильтяне опасались за существование своего государства.

Лихорадочно пытаясь успокоить напряженность с обеих сторон, Соединенные Штаты, похоже, предоставили Израилю свободу реагировать так, как он считает нужным. Официальные лица Соединенных Штатов осознавали опасность ближневосточной войны, особенно возможность конфронтации сверхдержав в то время, когда они увязли во Вьетнаме. Ещё больше они опасались дальнейшего советского проникновения в жизненно важный регион и успешной освободительной войны арабов. Многие открыто симпатизировали Израилю. Выбрав аналогию, рассчитанную на то, чтобы зацепить ухо президента, советник Джон Рош назвал «израильтян Техасом, а Насера — Санта-Аной».[1889] Администрация предложила создать международные военно-морские силы — так называемую «Регату Красного моря» — для прорыва блокады Насера, но не получила поддержки со стороны Конгресса и ключевых союзников. Поначалу президент пытался отговорить Израиль от первого выстрела, неоднократно повторяя и внушая, что «Израиль не останется один, если не решит действовать в одиночку». Но он также обещал применить силу, чтобы открыть проливы, и со временем передал через своего закадычного друга Эйба Фортаса и других сигналы, которые, казалось, давали Израилю зелёный свет для нанесения упреждающего удара. В любом случае, находясь под угрозой с двух сторон и изнутри и будучи уверенным, что лучшая защита — это хорошее нападение, Израиль, вероятно, все равно начал бы войну. Почувствовав, что лучший способ обеспечить свою безопасность — это нанести удар первым, Израиль 5 июня 1967 года начал короткий и полностью односторонний конфликт с огромными последствиями для будущего Ближнего Востока.[1890]

Смелый шаг Израиля принёс огромные военные дивиденды. Нанеся удар без предупреждения, американские истребители Skyhawk с эмблемой «Звезда Давида» выбили египетские и иорданские ВВС на земле, уничтожив три сотни египетских самолетов менее чем за полтора часа. Контроль над воздушным пространством обеспечил грандиозный успех на поле боя. Используя предоставленные США танки, Израиль быстро захватил Газу, Синай, Западный берег реки Иордан и Восточный Иерусалим. Соединенные Штаты, втайне довольные тем, что Насер и СССР оказались в неловком положении, решительно поддержали Израиль. В основном обеспокоенный возможным советским вмешательством, Вашингтон стремился заверить Москву в том, что Соединенные Штаты не были соучастниками внезапного нападения Израиля. Администрация Джонсона также способствовала прекращению огня на месте, что было выгодно Израилю.[1891]

Неспровоцированное и жестокое нападение Израиля на корабль ВМС США вблизи египетского побережья на четвертый день войны ясно показало его готовность бросить вызов своему покровителю. Инцидент с кораблем USS Liberty до сих пор окутан тайной и породил множество конспирологических теорий. До сих пор неясно, что именно делал «самый уродливый, самый странный на вид корабль ВМС США», как назвал его адмирал Томас Мурер, почему он был атакован и кто отдал приказ о нападении.[1892] Медленно движущееся, невооруженное и неохраняемое судно радиоэлектронной разведки, очевидно, находилось не там, где должно было быть, из-за сбоя в связи. Возможно, израильтяне пытались уничтожить его, чтобы помешать ему перехватить радиопереговоры, сообщающие о массовом уничтожении египетских войск на Синае.[1893] Возможно, они пытались скрыть от любопытных ушей американского электронного шпионажа свои приготовления к нападению на Голанские высоты.[1894] Днём 8 июня израильские самолеты, а затем канонерские лодки нанесли по «Либерти» ракетный, напалмовый и торпедный удары, убив 34 моряка и ранив 171. Сначала полагая, что ответственность за это несет Египет или Советский Союз, Соединенные Штаты направили самолеты с близлежащего авианосца. Тем временем, узнав, что Израиль атаковал корабль, и опасаясь эскалации войны, они отозвали самолеты. Израиль, естественно, сослался на ошибочную идентификацию — в это утверждение могли поверить только самые легковерные. «Непостижимо», — фыркнул верный друг Израиля Кларк Клиффорд. «Непостижимо», — согласился Раск.[1895] Израиль извинился и выплатил компенсацию. Официальные лица Соединенных Штатов приняли извинения без лишних вопросов.

Менее чем через двадцать четыре часа израильские войска атаковали Голанские высоты и приблизились к Дамаску на расстояние сорока миль. Их целью, очевидно, было не только укрепить свои стратегические позиции, но и уничтожить враждебное сирийское правительство. Нападение угрожало конфронтацией сверхдержав, которой больше всего опасались американские чиновники.

Униженная полным поражением двух своих ведущих клиентов и осмеянная китайцами, Москва незамедлительно разорвала отношения с Израилем. Премьер-министр Алексей Косыгин предупредил Л. Б. Джея, впервые воспользовавшись «горячей линией», что, если Израиль не будет остановлен, СССР может предпринять действия, «которые могут привести нас к столкновению, что приведет к катастрофе». Во время напряженной встречи на высшем уровне, сопровождавшейся тихими голосами, LBJ приказал перебросить Шестой флот с Крита в восточное Средиземноморье, поближе к Сирии. Устав от покровительства Израилю и возмутившись нападением на «Либерти», американские чиновники также настаивали на том, чтобы он безотлагательно согласился на прекращение огня.[1896] Жесткие действия — и достижение Израилем своих целей — принесли результаты. Советский Союз отступил, Израиль отступил 11 июня, и кризис ослаб.

Израиль и его соседи, 1967–1973 гг.

Сокрушительная победа Израиля имела огромные последствия. Всего за 132 часа он захватил сорок две тысячи квадратных миль территории, втрое увеличив площадь страны. Опьяненные успехом, израильтяне назвали эту войну Шестидневной — недвусмысленная отсылка к истории сотворения мира в Бытие. Действительно, война восстановила размеры библейского Израиля и вскоре привела к оккупации и заселению захваченных земель. Для арабов война стала известна как Катастрофа, унижение, которое сделало их ещё менее склонными к миру с Израилем. Панарабские мечты Насера потерпели крах. Арабский национализм так и не смог оправиться от этого фиаско. Некоторые арабские интеллектуалы обратились к модернизации и демократии, многие другие — к возрождению традиционного ислама.[1897] Хотя американские чиновники были довольны успехами Израиля, война создала для них серьёзные проблемы. Израильское лобби теперь настаивало на создании полномасштабного альянса, который ещё больше подорвал бы позиции Америки в жизненно важном регионе. Администрация Джонсона опасалась, что успех Израиля подогреет его амбиции по приобретению ядерного оружия и удержанию завоеванных территорий, что ещё больше дестабилизирует Ближний Восток. Униженный СССР вознамерился восстановить разрушенные арсеналы своих клиентов и вернуть себе влияние. Баасистский переворот Саддама Хусейна в Ираке в 1968 году привел к появлению нового советского клиента в богатом нефтью государстве. Вооруженные советским оружием палестинские радикалы совершали смертоносные нападения на израильские позиции на Западном берегу реки Иордан и на сам Израиль.[1898] Администрация, уже увязшая во Вьетнаме, с трудом справлялась с этими неразрешимыми и опасными проблемами. Официальные лица Соединенных Штатов игнорировали требования о создании альянса, поддерживая тесные связи с Израилем. Соединенные Штаты вместе с Великобританией поддержали резолюцию ООН 242, призывающую Израиль отказаться от территории в обмен на признание арабскими странами его существования, так называемую формулу «земля в обмен на мир». Они настаивали на том, чтобы Израиль вел переговоры, а также воздерживался от заселения оккупированных регионов. Она настойчиво пыталась удержать Израиль от ядерного взрыва. Когда Израиль отказался дать гарантии в отношении ядерного оружия LBJ отклонил его просьбу о поставке истребителей F–4. Однако израильское сопротивление компромиссам уже наметилось, и президент в конце концов уступил в вопросе о самолетах — что стало серьёзной эскалацией региональной гонки вооружений — в обмен на бессмысленные заверения в том, что Израиль не будет вводить ядерное оружие на Ближнем Востоке.[1899]

Для защиты своих более широких интересов Соединенные Штаты приняли подход «трех столпов», добавив Саудовскую Аравию и Иран в качестве двух других оплотов своей региональной стратегии. После Шестидневной войны они укрепили давние связи с этими двумя богатыми нефтью королевствами, заключив сделки на поставку оружия и предоставив другие льготы. LBJ с особым вниманием относился к шаху Ирана. Отбросив попытки Кеннеди навязать реформы ключевому союзнику, президент ответил на бесконечные жалобы шаха на скудость американской помощи и его лишь слегка завуалированные угрозы склониться на сторону СССР, осыпав его военной помощью в рамках многочисленных наспех придуманных сделок.[1900] Такая политика отвечала краткосрочным интересам США, но она ничего не дала для подавления арабского радикализма, и в Иране она имела бы роковые последствия.

VII

Сменивший Макнамару Кларк Клиффорд вспоминал этот год как самый трудный в своей жизни, год, который показался ему пятью годами; Раск назвал его «размытым».[1901] Для Соединенных Штатов и всего мира 1968 год был совершенно не похож ни на один другой. В Западной и Восточной Европе слабо связанные между собой «сети восстания», состоящие в основном из молодых радикалов, вдохновленных Мао Цзэдуном и Че Геварой, организовали масштабные акции протеста против войны во Вьетнаме и империализма США, бросили вызов собственным правительствам и искали неуловимый третий путь между капитализмом и коммунизмом. Эти волнения помогли свалить де Голля и спровоцировать советское вторжение в Чехословакию. Для американцев 1968 год стал годом беспрецедентной трагедии: в течение нескольких месяцев друг за другом были убиты лидер движения за гражданские права доктор Мартин Лютер Кинг-младший и кандидат в президенты Роберт Кеннеди. Это был год беспорядков: беспорядки в Вашингтоне и других городах после смерти Кинга, захват Колумбийского университета студентами-радикалами в апреле, а в августе во время съезда демократов на улицах Чикаго начались столкновения между полицией и участниками антивоенных протестов. Администрация Джонсона столкнулась с серьёзными внешнеполитическими кризисами, связанными с Северной Кореей, Вьетнамом, мировыми рынками золота и Чехословакией. Для Соединенных Штатов и всего мира этот год стал переломным между окончанием Второй мировой войны и окончанием холодной войны.[1902]

Год кризиса начался 23 января, когда Северная Корея захватила в Японском море американское разведывательное судно Pueblo и заключила в тюрьму его офицеров и экипаж. В ретроспективе злополучное плавание «Пуэбло» кажется классическим примером закона Мерфи в действии. Корабль был плохо подготовлен к опасной миссии, его команда была неопытной и плохо обученной, а его шкипер, капитан Ллойд Бучер, был подводником, назначенным на грузовое судно. Военно-морское начальство отмахнулось от риска электронного шпионажа у берегов Северной Кореи. Когда корабль подвергся нападению, Бучер не пытался бежать или сражаться. Экипаж не уничтожил особо секретные документы и электронное оборудование, предоставив врагу возможность получить разведывательную информацию. LBJ мудро сопротивлялся требованиям нанести военный ответный удар. Недооценив независимость Северной Кореи, он сначала попытался вернуть корабль и экипаж через СССР. В итоге потребовалось одиннадцать месяцев терпеливых и порой мучительных переговоров и искусно составленное извинение, чтобы вернуть моряков без их корабля.[1903]

Через неделю после инцидента в Пуэбло Северный Вьетнам и НФЛ начали крупнейшее наступление за всю войну. Нанеся удар в Тет, начало нового года по лунному календарю и самый праздничный из вьетнамских праздников, они перенесли свои атаки из сельской местности в ранее безопасные городские районы Южного Вьетнама. В Сайгоне, центре власти США, они нанесли удары по аэропорту, президентскому дворцу и, что особенно важно, по американскому посольству. Застигнутые врасплох, американские и южновьетнамские войска отразили первые атаки, понесли огромные потери и отвоевали утраченные позиции. Однако внезапность и масштабность наступления оказали огромное влияние на Соединенные Штаты. Наблюдая за событиями в ночных телевизионных новостях, публика, которой внушали, что Соединенные Штаты побеждают в войне, была шокирована и глубоко разочарована. Один советник LBJ позже вспоминал, что в Белом доме во время обсуждений царила «атмосфера мрака»; другой сравнил настроение с тем, что было в 1861 году после первой битвы при Булл-Ран.[1904]

Все варианты, открывавшиеся перед политиками, казались плохими. Высшие должностные лица предполагали, что захват «Пуэбло» был частью согласованных усилий коммунистов по открытию «второго фронта», чтобы отвлечь внимание и ресурсы США от Вьетнама. Некоторые опасались второго раунда атак во Вьетнаме или, возможно, даже в Берлине или на Ближнем Востоке. Военные советники Джонсона стремились использовать кризисы, чтобы заставить мобилизовать резервы и провести полное наращивание вооруженных сил. Их предложение увеличить вооруженные силы на 206 000 военнослужащих особенно встревожило гражданских лидеров. Предполагаемая цена в 10 миллиардов долларов накладывала огромное экономическое и политическое бремя в год выборов, когда общественное беспокойство по поводу войны уже было велико.[1905]

Карта нападений Тет, 1968 г.

Экономический кризис, отчасти вызванный войной, существенно повлиял на ход политических дискуссий. Война привела к тому, что экономика, и без того напряженная внутренними расходами, стала обходиться в 3,6 миллиарда долларов в год, вызвав инфляцию и растущий дефицит платежного баланса, что ослабило доллар на международных рынках и поставило под угрозу мировую валютную структуру. Финансовый кризис в Великобритании, приведший к девальвации фунта стерлингов, вызвал огромные потери в золотом пуле. В марте 1968 года давление на доллар усилилось, и закупки золота достигли новых максимумов. По настоянию Вашингтона лондонский рынок золота закрылся 14 марта. Запрос на увеличение численности войск все больше увязывался с экономическими бедами страны. «В городе царит атмосфера кризиса», — признался Дин Ачесон своему другу.[1906]

В этот решающий момент архитекторы основных направлений политики США в холодной войне пришли к выводу, что война во Вьетнаме разрушает общую позицию страны в области безопасности, и настаивали на размежевании. Ачесон, автор NSC–68 Пол Нитце, дипломат-ветеран У. Аверелл Гарриман и Клиффорд, все ключевые советники Трумэна, образовали своего рода кабалу с более слабыми советниками Белого дома, такими как Макферсон, чтобы убедить Джонсона изменить курс. «Наш лидер должен быть более озабочен теми областями, которые имеют значение», — настаивал властный бывший госсекретарь и убежденный атлантист.[1907] Ачесон взял на себя ведущую роль на важнейшем совещании «Мудрых людей» 26–27 марта — группы высокопоставленных экспертов по внешней политике, включая ряд бывших советников Трумэна, с которыми президент иногда советовался. Мудрецы в целом сошлись во мнении, что во Вьетнаме Соединенные Штаты «больше не могут выполнять работу, которую мы наметили, за оставшееся время, и мы должны начать предпринимать шаги по разъединению». «Истеблишментские ублюдки ушли в залог», — как говорят, прорычал после встречи удрученный LBJ.[1908]

Кризис гегемонии был «разрешен» неокончательно и антиклиматически. Правительства редко решают сложные вопросы в лоб, а демократические правительства — тем более. Таким образом, администрация импровизировала с краткосрочными целями, не решая более серьёзных вопросов, поднятых Ачесоном и его коллегами. Под руководством США международная встреча банкиров в Вашингтоне в конце марта одобрила временные меры по стабилизации рынка золота. Что касается самого насущного вопроса, то LBJ стремился утихомирить внутренние волнения путем деэскалации войны, не снижая при этом целей США и не пересматривая место Вьетнама среди национальных приоритетов. Он отклонил просьбу военных о предоставлении дополнительных войск и начал перекладывать ответственность за боевые действия на южновьетнамцев. В драматическом обращении, транслировавшемся по телевидению 31 марта 1968 года, он объявил о значительном сокращении бомбардировок Северного Вьетнама и заявил о своей готовности начать мирные переговоры. В ошеломившем нацию заявлении он сообщил, что не будет выдвигать свою кандидатуру на второй президентский срок. Война, изначально затеянная для поддержания гегемонии США в послевоенном международном порядке, была свернута для поддержания экономической и военной системы, находящейся на грани краха.[1909]

Неудивительно, что надежды Джонсона на скорый мир оказались нереализованными. Ханой принял его приглашение к переговорам, и в мае в Париже начались переговоры, но они быстро зашли в тупик по таким вопросам, как бомбардировки Северного Вьетнама и состав нового южновьетнамского правительства. Летом 1968 года Советский Союз помог заключить сделку, чтобы сдвинуть переговоры с мертвой точки. 31 октября неохотно согласившийся LBJ наконец согласился на полное прекращение бомбардировок, которого давно требовал Ханой. Но последняя попытка президента спасти переговоры и, возможно, кандидатуру вице-президента Хамфри натолкнулась на грозные силы. Опасаясь, что мирная сделка в последнюю минуту подорвет надежды их кандидата, представители предвыборного штаба Ричарда Никсона, действуя через профессора Гарварда, иногда консультанта LBJ и советника республиканцев по внешней политике Генри А. Киссинджера и посредника Анну Шено, вдову командующего ВВС Китайского театра военных действий Второй мировой войны генерала Клера Шено, убедили президента Южного Вьетнама Нгуен Ван Тьеу заблокировать поспешные шаги к миру. Тьеу не пришлось долго уговаривать. Только после того, как Никсон был избран с очень небольшим перевесом и под огромным давлением администрации Джонсона, он согласился отправить делегатов в Париж. Прибыв туда, южновьетнамцы поставили процедурные заслоны, которые пресекли все оставшиеся надежды на урегулирование.[1910] Разочаровавшись во Вьетнаме, Джонсон в последние месяцы своей жизни энергично добивался разрядки в отношениях с СССР. Он был глубоко привержен переговорам по контролю над вооружениями, чтобы ослабить угрозу ядерной войны, искупить вину администрации, запятнанной Вьетнамом, и оставить свой след в истории. Этот процесс начался с небольших, но значимых американо-советских соглашений о сокращении производства оружейного урана (1964) и запрете ядерного оружия в космосе (1966). Попытки Джонсона начать переговоры об ограничении стратегических вооружений встретили осторожный отклик со стороны Москвы. Но превращение Франции и Китая в ядерные державы и опасения, что Западная Германия может получить ядерное оружие, подтолкнули к серьёзным переговорам о нераспространении. 1 июля 1968 года Соединенные Штаты, Великобритания и Советский Союз подписали Договор о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО); подписавшие его страны, обладающие ядерным оружием, согласились не помогать другим приобретать его, а те, у кого его не было, — не приобретать и не разрабатывать его. В итоге ДНЯО подписали более ста стран. Предотвратив приобретение Западной Германией ядерного оружия, он способствовал укреплению европейской стабильности. Но Франция отказалась подписать договор, хотя и согласилась соблюдать его условия. Китай и претендующие на ядерное оружие Израиль, Индия, Пакистан и Южная Африка отвергли договор. Несмотря на очевидные недостатки, LBJ назвал ДНЯО одним из самых важных своих достижений.[1911] Администрация также, казалось, добилась прорыва, когда летом 1968 года СССР согласился начать переговоры о стратегических вооружениях. Саммит Косыгин-Джонсон был назначен на сентябрь в Ленинграде.

Советское вторжение в Чехословакию в августе обрекает саммит и переговоры по контролю над вооружениями на провал. Москва с тревогой наблюдала за легендарной Пражской весной 1968 года, когда чешские лидеры, реагируя на давление народа, продвигали демократизацию, подтверждая при этом свою верность Варшавскому договору. Все больше нервничая по поводу распространения «антисоветской бациллы» на другие страны Восточного блока и свои собственные республики и осознавая слабость чешских войск на границе с Германией, неохотный Кремль в конце концов направил войска Варшавского договора в Чехословакию.[1912] Две недели спустя Брежнев провозгласил советский долг вмешиваться везде, где существует угроза социализму, — это заявление западные журналисты окрестили «доктриной Брежнева». Этот шаг застал Вашингтон врасплох. Живо вспомнив Будапешт 1956 года, когда Соединенные Штаты, казалось, поощряли восстание, а затем ничего не предприняли, американские официальные лица постарались избежать любой видимости вмешательства, вплоть до прекращения вещания радиостанции «Свободная Европа». Они продолжали наивно полагать, что Москва не станет рисковать разрядкой, вмешиваясь военным путем. На посла в Вашингтоне Анатолия Добрынина была возложена непростая задача объяснить президенту суть вторжения. К его удивлению, ничего не подозревающий LBJ настоял на разговоре о саммите и в причудливой сцене предложил своему изумленному — и испытавшему значительное облегчение — гостю виски, рассказывая ему истории о Техасе.[1913]

Когда суровая реальность стала очевидной, американские чиновники отреагировали на неё с гневом. «Холодная война не закончена», — горестно признал LBJ, а Раск пожаловался на то, что Советы «бросили президенту в лицо дохлую рыбу».[1914] Опасаясь, что Москва может также предпринять действия против Румынии или даже Югославии, Соединенные Штаты выступили с жесткими предупреждениями. С другой стороны, все ещё стремясь к переговорам, они ответили не более, чем формальными протестами и символическими ответными мерами. Отменив саммит, Джонсон оставил открытой дверь для переговоров через приличный промежуток времени, надеясь, как он выразился, что советские лидеры захотят «снять с себя часть хорька».[1915] Действительно, до самого ухода с поста президента он сохранял надежду на проведение саммита в последнюю минуту, требуя при этом предварительных гарантий положительных результатов по сложным вопросам контроля над вооружениями. Москва по понятным причинам была настороже. Избранный президент Никсон дал понять, что не будет выполнять условия сделки, заключенной в одиннадцатый час.

Даже без саммита 1968 год стал переломным в холодной войне. Чешский кризис ненадолго приостановил контакты сверхдержав, но в то же время способствовал укреплению разрядки. США и СССР приложили все усилия, чтобы избежать конфронтации, вплоть до размещения войск вдоль чешской границы таким образом, чтобы свести к минимуму возможность столкновения. В «момент истины», заключает историк Войтех Мастны, обе стороны «проявили благоразумие, недооценив свои силы и переоценив силы противника», что сделало их менее склонными к размышлениям о войне. После 1968 года ни одна из сторон всерьез не рассматривала возможность войны в Европе, что стабилизировало ситуацию в регионе, где началась холодная война, и создало прочную основу для разрядки. Консервативные американские критики сильно переоценивают последствия бездействия LBJ перед лицом вторжения в Чехословакию. Оно, конечно, поддержало хрупкий статус-кво в Восточной Европе, но не решило огромных проблем Москвы в рамках Варшавского договора. Не привело оно и к ужесточению советского контроля над странами блока. Важнее, пожалуй, то, что Кремлю стала ясна высокая цена подобных действий. Таким образом, 1968 год стал важной вехой на пути к окончанию холодной войны.[1916]

«Глобальный срыв» того года привел к другим изменениям, ознаменовавшим конец послевоенной эпохи. Отсутствие реакции США на советское вторжение в Чехословакию и их приверженность ДНЯО подсказали западногерманским лидерам, что Вашингтон пожертвует воссоединением Германии в интересах стабильности и порядка. Таким образом, Бонн принял так называемую Ostpolitik — подходы к СССР и Восточной Европе отдельно от Соединенных Штатов, которые обеспечивали независимую европейскую силу для разрядки. Опасаясь насильственного вмешательства Москвы в дела Восточной Азии, китайские лидеры зажимали Культурную революцию и смотрели на Соединенные Штаты как на возможное противодействие советской угрозе. Когда в 1968 году Северный Вьетнам склонился на сторону Советского Союза, Китай начал выводить войска из Вьетнама и предложил Вашингтону возобновить Варшавские переговоры, прерванные в предыдущем году. Эти небольшие шаги открыли путь для резких шагов Никсона по нормализации отношений.[1917]

1968 год также ознаменовал собой начало конца послевоенного экономического бума. Экономический кризис 1967–68 годов, самый серьёзный со времен Великой депрессии, положил начало затяжному недомоганию среди промышленно развитых стран. Временные меры, принятые для преодоления мартовского золотого кризиса, облегчили насущные проблемы, но ослабили приверженность США Бреттон-Вудской системе стабилизации валют. Издержки того, что Пол Кеннеди назвал «имперским перенапряжением», сказались и на СССР, создав дополнительные стимулы для обеих сторон найти общий язык, поощрив ещё большую независимость союзников с обеих сторон и позволив проигравшим во Второй мировой войне Германии и Японии стать крупными игроками в мировой экономике. В мировой экономике, как и в геополитике, 1968 год стал годом драматических перемен.[1918]

ЛИНДОН ДЖОНСОН добился значительных успехов как во внешней, так и во внутренней политике. Особенно в вопросах контроля над вооружениями его администрация предприняла шаги к разрядке в отношениях с СССР, заложив концептуальную основу, на которой будет строить свою работу его преемник. Он осторожно двигался в правильном направлении в отношениях с Китаем и Панамой. В рамках «Великого общества» он отменил ультранационалистическое и основанное на расовой принадлежности иммиграционное законодательство 1924 года — систему, которая благоприятствовала северным и западным европейцам и, наряду с узаконенной сегрегацией, ставила Соединенные Штаты в неловкое положение в отношениях с небелым миром. Осудив этот закон как «чуждый американской мечте», он добился принятия в октябре 1965 года закона, который благоприятствовал беженцам из коммунистических стран и Ближнего Востока, иммигрантам с особыми навыками и людям, состоящим в родстве с гражданами США или иностранцами-резидентами.[1919] Этот эпохальный закон открыл двери для нового огромного притока иммигрантов, в первую очередь из стран Ближнего Востока, Азии и особенно Латинской Америки, что к концу века изменило демографическую ситуацию в стране.

Несмотря на его достижения — и его пожелания обратного — президентство Б. Б. Джея до сих пор вспоминают в основном из-за Вьетнама. Будучи непревзойденным прагматиком как сенатор, во внутренней политике и по многим вопросам внешней политики, он не смог найти во Вьетнаме ту неуловимую золотую середину, которая позволила бы отказаться от участия в войне, не подорвав при этом его собственный престиж и престиж страны. Война, за которую он взялся с серьёзными опасениями и которую с огромными потерями пытался закончить, доминировала в его президентстве и в конце концов вытеснила его с поста. Она помогла разрушить Великое общество, в которое он так много вложил; она нанесла ущерб американской экономике. Во внешней политике, как пишет историк Нэнси Такер, «она вторгалась практически в каждое решение, принимаемое администрацией». Она «натянула дружеские отношения, обострила вражду и оставила проблемное наследие».[1920] Война, которая велась для поддержания позиций страны в мире, сделала Соединенные Штаты мальчиком для битья на международной арене. Её последствия будут сказываться и в следующем веке.

Вьетнам был симптомом более крупной внешнеполитической проблемы, с которой столкнулось президентское кресло. Следуя давно установленным диктатам холодной войны, LBJ был привержен поддержанию мирового статус-кво в период масштабных перемен и в условиях растущих ограничений на власть США. Когда в конце 1968 года Тхиеу в последнюю минуту заблокировал мирный план администрации, Гарри Макферсон стонал, что «американский Гулливер связан южновьетнамскими лилипутами».[1921] На самом деле в годы правления Джонсона «американский Гулливер» сталкивался с выскочками-лилипутами по всему миру. Несмотря на серьёзные проблемы в Панаме и Доминиканской Республике, LBJ держал курс на Латинскую Америку, но ему это стоило значительной части репутации, которую Соединенные Штаты завоевали в начале президентства Кеннеди. Он сохранил западный альянс, но отступление Франции и растущая независимость Западной Германии сделали его скорее ассоциацией равных, чем ассоциацией, в которой доминировали Соединенные Штаты. Он заплатил высокую цену союзникам, чтобы заручиться минимальной поддержкой войны во Вьетнаме. В Шестидневной войне, в которой упрямый марионеточный Израиль способствовал достижению основных целей США, результатом стало более тесное взаимодействие с Израилем, большая зависимость от Ирана и Саудовской Аравии, а также более глубокое участие СССР на Ближнем Востоке. Отречение Джонсона от престола в марте 1968 года, по мнению историка Х. У. Брэндса, означало «поражение политики глобального сдерживания», неявную уступку в том, что «работа оказалась больше, чем Америка могла выдержать».[1922] Самой неотложной задачей для Ричарда Никсона и Генри Киссинджера стала разработка новых стратегий, чтобы адаптироваться к изменившемуся положению Америки в мире.

17. Никсон, Киссинджер и конец послевоенной эпохи, 1969–1974 гг.

Это был акт, не имеющий прецедента в анналах американской дипломатии двадцатого века: странная пара — президент Ричард М. Никсон и советник по национальной безопасности Генри А. Киссинджер — разрабатывает и реализует внешнюю политику, образную по концепции и радикальную по некоторым существенным элементам. Эти два человека осознали драматические перемены, произошедшие после окончания Второй мировой войны, и вознамерились разработать то, что Никсон назвал «новым подходом к внешней политике, соответствующим новой эре международных отношений».[1923] Прекрасно осознавая относительный упадок могущества США, они приспособились к нему, используя соперничество между двумя коммунистическими противниками, сокращая обязательства и используя региональные державы для обеспечения мирового порядка. Эти самозваные реалисты действовали в манере великих европейских дипломатов XIX века, которыми они так восхищались. Отгораживаясь от внешнеполитической бюрократии, Конгресса и всей страны, действуя в тайне и зачастую с большим драматизмом, они добились в 1972 году — в год своего триумфа — потрясающих достижений, грандиозно поставленных саммитов в Москве и более невероятных в Пекине, а также возможности установления мира во Вьетнаме, что помогло Никсону одержать блестящую победу на перевыборах в ноябре.

Менее чем через два года их грандиозный замысел был разрушен, опальный Никсон был вынужден уйти в отставку с поста, за который он так упорно боролся. Блестящая во многих отношениях, схема Никсона-Киссинджера была фатально ошибочной в других. Она предполагала такой уровень сотрудничества и подчинения со стороны других стран, которого просто не существовало. Более того, в некоторых очень важных вопросах внутри страны эти два человека плыли против мощных течений. Они настаивали на главенстве внешней политики в то время, когда нация, уже находящаяся в послевоенном режиме, обращалась внутрь себя. Они возомнили себя мастерами реальной политики, когда американцы, отшатнувшись от Вьетнама, заново открывали для себя идеалистическую составляющую своей внешней политики. Они стремились расширить и без того широкие параметры того, что было названо «имперским президентством», когда Конгресс стремился вернуть себе место в процессе выработки политики, уступив его во время холодной войны, а нация реагировала на чрезмерность исполнительной власти. Больше всего на свете Никсон и Киссинджер подрывали свои собственные планы теми методами, которые они использовали. Цель оправдывала средства, даже когда последние вступали в противоречие с традиционными американскими ценностями. Секретность, которую они объявляли необходимой для реализации своих смелых идей, наживала врагов внутри страны и враждовала с союзниками за рубежом. Они не проявляли ни интереса, ни терпения к кропотливой работе по созданию внутренней поддержки своей политики — фактически ставили себя выше её. Когда они сталкивались с оппозицией, то порой отвечали гневом и мстительностью, прибегая к незаконным методам, чтобы дискредитировать или заставить замолчать своих противников. В конечном итоге они попадали в сети интриг, обмана и репрессий, которые сами же и плели.[1924]

I

К моменту вступления Никсона в должность в январе 1969 года контуры новой международной системы стали очевидны. Послевоенные годы закончились, наступала новая и неопределенная эра. Западноевропейские страны и Япония оправились от войны экономически и оспаривали господство США. Западный альянс был цел, но союзники действовали все более и более независимо от Соединенных Штатов. Вторжение советского лидера Леонида Брежнева в Чехословакию в августе 1968 года отнюдь не решило растущих проблем Москвы со странами Варшавского договора. Более зловещим для Кремля и важным для Соединенных Штатов было то, что Советский Союз и его бывший союзник Китай после долгих лет перекрикивания начали стрелять друг в друга. По советским данным, в начале 1969 года китайские войска почти сто раз пересекали протяженную восточноазиатскую границу, что привело к столкновениям, жертвам с обеих сторон и угрозе войны. Советские официальные лица гневно ругали этих «косоглазых ублюдков», перебрасывали войска и самолеты на восток, обдумывали ядерные удары по китайским войскам и осторожно интересовались, как Соединенные Штаты могут ответить на упреждающий удар по зарождающемуся ядерному потенциалу Китая. Китайцы осуждали то, что они теперь называли своим «врагом № 1». Мао Цзэдун призвал народ рыть туннели и запасаться продовольствием.[1925] Ослабление холодной войны, рост китайско-советской напряженности и хронические проблемы, с которыми сталкивалось множество новых государств, способствовали разгулу нестабильности в странах третьего мира. Если новая международная система открывала не только возможности, но и угрозы, то ситуация внутри страны ставила перед ним задачи, столь же грозные, как и перед любым новым президентом со времен Франклина Рузвельта. Послевоенный экономический бум заканчивался к моменту вступления Никсона в должность. В 1969 году выросли безработица и инфляция, вызванная расходами на войну во Вьетнаме. Экономический рост замедлился. В конце года страна впервые за десятилетие оказалась в состоянии рецессии. К началу второго срока Никсона экономика превратилась в серьёзную проблему, которая вскоре усугубилась скачкообразным ростом цен на топливо из-за эмбарго на поставки арабской нефти и новым явлением «стагфляции» — одновременного роста безработицы и инфляции, ставшего экономической визитной карточкой 1970-х годов.

Самые зловещие проблемы 1969 года были скорее политическими и особенно социальными, чем экономическими, что ярко символизировали бурные протесты и аресты на параде в честь инаугурации Никсона. Нация была разделена сильнее, чем когда-либо со времен Гражданской войны. Подъем чернокожих активистов вызвал ответную реакцию белых. Комиссия высшего уровня, назначенная Линдоном Джонсоном после беспорядков в Детройте в 1967 году, зловеще заключила, что «наша нация движется к двум обществам, одному чёрному, другому белому, разделенному и неравному».[1926] Антивоенные протесты, движение за освобождение женщин и сексуальная революция вызвали глубокие разногласия в культурных войнах, которые будут бушевать в следующем столетии. Возникновение контркультуры — как правило, молодых, отчужденных бунтарей, часто называемых хиппи, которые отвергали ценности основного общества, — вызвало гнев и страх со стороны американцев из среднего класса, которых они презирали. Рост преступности и насилия создавал впечатление, что нация трещит по швам. В течение первого года правления Никсона в Соединенных Штатах произошло более шестисот взрывов или попыток их совершения; в следующем году это число более чем удвоилось. В обществе, которое становилось все более поляризованным: левые кричали о революции, а правые требовали законности и порядка, казалось, что центр рушится.

«Команда», которой предстояло разработать новую политику для новой эпохи, состояла из маловероятного дуэта. Будучи частью еврейской диаспоры 1930-х годов, Генри Альфред Киссинджер в юности бежал из нацистской Германии и поселился в Нью-Йорке. Отслужив в армии, он получил степень бакалавра и доктора политических наук в Гарварде, написав диссертацию о Каслриге и Меттернихе, архитекторах постнаполеоновского миропорядка. Будучи преподавателем Гарварда, он входил в международную внешнеполитическую элиту, а его книги по важным вопросам привлекли к нему внимание деятелей истеблишмента. Он консультировал умеренного республиканца Нельсона Рокфеллера по вопросам внешней политики. В качестве консультанта администраций Кеннеди и Джонсона он участвовал в нескольких мирных инициативах по Вьетнаму. Во время предвыборной кампании 1968 года он беззастенчиво играл на стороне против середины. Его совиная, профессорская внешность и сухое, самодовольное остроумие лишь частично скрывали огромное эго и жгучее стремление формировать политику, а не писать о ней. Его густой немецкий акцент и медленная речь, казалось, придавали авторитет его высказываниям.[1927]

Никсон вырос в семье со скромным достатком в Калифорнии. После получения диплома юриста в Университете Дьюка и службы на флоте во время Второй мировой войны, где он заработал репутацию проницательного и успешного игрока в покер, он занялся политикой, используя методы маккартизма до того, как сенатор из Висконсина дал им название, и завоевал места в Палате представителей, а затем в Сенате. Неожиданный выбор на пост вице-президента в 1952 году, он преданно служил на этом посту. После поражения от Кеннеди в 1960 году и от Пэта Брауна на выборах губернатора Калифорнии в 1962 году, он казался политически мертвым, но нелепо и, казалось, чудесным образом появился из хаоса 1968 года, чтобы получить пост, который он давно хотел. Социально неловкий и не умеющий держать себя в руках — «самый странный человек, которого я когда-либо знал», — вспоминал позже один из его помощников в Белом доме, — Никсон обладал острым аналитическим умом и был проницательным наблюдателем международных дел.[1928] Он ценил помощь Киссинджера в 1968 году и видел в нём полезное связующее звено между умеренными республиканцами и все ещё сильным восточным истеблишментом. Киссинджер в своё время назвал Никсона непригодным для президентства, но с готовностью согласился войти в его администрацию.

Среднеамериканский политик и профессор Гарварда немецкого происхождения вряд ли могли быть более разными по происхождению, но их объединяла любовь к власти и стремление изменить изменчивый мир так, чтобы определить своё место в истории. Одиночки и аутсайдеры в выбранных ими профессиях, они, возможно, естественным образом притягивались друг к другу. Оба были неуверенны в себе до паранойи и вели постоянную войну со своими внутренними демонами. Неудивительно, что между ними так и не установились близкие личные отношения. Никсон устал от нытья Киссинджера и его частых угроз уйти в отставку. В его присутствии Киссинджер превозносил Никсона до подхалимства, а за его спиной отпускал ехидные замечания о «мясном уме» президента и его пьянстве. Когда дела пошли плохо, их отношения испортились. Но в первые годы их сотрудничества взаимная подозрительность сдерживалась взаимной зависимостью: Киссинджер использовал Никсона для получения доступа к власти, Никсон полагался на Киссинджера в формировании и реализации своих широких замыслов. Никсон имел репутацию жесткого идеолога, но во власти оба оказались прагматичными и гибкими. Их объединяла одержимость секретностью, жажда интриг и чутье на неожиданные ходы. Они также разделяли определенное пренебрежение к демократии, приравнивая инакомыслие к измене и доводя до крайности догму времен холодной войны о том, что национальная безопасность слишком важна, чтобы оставлять её на усмотрение невежественной и равнодушной общественности и пристрастного и громоздкого Конгресса.[1929]

С самого начала они взяли управление внешней политикой исключительно в свои руки. Не желая делиться властью и будучи уверенными, что закостеневшая бюрократия может стать препятствием для смелых шагов, которые они надеялись осуществить, они реструктурировали механизм правительства, чтобы Совет национальной безопасности контролировал выработку политики, а Киссинджер — СНБ. Они использовали новые межведомственные комитеты под председательством советника по национальной безопасности, чтобы не вмешиваться в дела министра обороны Мелвина Лэрда и госсекретаря Уильяма Роджерса, который был старым другом Никсона, и при этом держать ведомства занятыми составлением масштабных исследований. Они использовали закулисные каналы, чтобы скрыть от своих коллег развитие событий по важнейшим вопросам. За годы правления Никсона СНБ более чем удвоился в размерах и почти утроился в бюджете. То, что было создано в 1947 году как координационный механизм, превратилось в маленький Госдепартамент. «Это был дворцовый переворот, — заметил писатель и бывший политик Уильям Банди, — вполне конституционный, но в то же время революционный».[1930]

Бюрократическая война — образ жизни в Вашингтоне, но администрация Никсона создала такую атмосферу гнетущей секретности, паранойи, подковерной борьбы и заговоров, что слово «византийский» в сравнении с ним кажется убогим. Говорят, что Киссинджер, отъявленный рабовладелец, обращался со своими помощниками как с грибами: Их «держали в неведении, наваливали на них кучу навоза, а потом консервировали». Среди множества недостатков Никсон был неспособен отдавать приказы и следить за их исполнением. Он предпочитал действовать в одиночку и тайно, а его Белый дом был настоящим логовом заговора.[1931] Разочарованный Лэрд добился от друзей из Агентства национальной безопасности передачи телеграмм по задним каналам; Объединенный комитет начальников штабов нанял старшину военно-морского флота, чтобы тот выкрадывал документы и информировал их о том, что происходит в Белом доме.

К тому времени, когда Никсон вступил в должность, в его голове уже четко вырисовывались контуры фундаментальной переориентации внешней политики США. Озадаченный тем, что он считал возрождением изоляционизма в Соединенных Штатах после Вьетнама, он был полон решимости найти способ для своей страны «оставаться в мире, а не… уходить из мира».[1932] По иронии судьбы, для этого старого «холодного воина» главной целью было способствовать наступлению эры мирного сосуществования с основными коммунистическими державами. После «периода конфронтации», — провозгласил он в своей инаугурационной речи, — «мы вступаем в эпоху переговоров».[1933] Это означало, с одной стороны, установление разрядки с главным противником — Советским Союзом. Вторым шагом, очевидным к этому времени, но все ещё смелым с точки зрения давних внутриполитических ограничений, была нормализация отношений с Китайской Народной Республикой. «Если смотреть на перспективу, — писал он в цитируемой статье в журнале Foreign Affairs в 1967 году, — мы просто не можем позволить себе навсегда оставить Китай вне семьи наций, где он будет питать свои фантазии, лелеять свою ненависть и угрожать своим соседям».[1934] Достижение этих целей станет главной целью внешней политики во время первого срока Никсона. Они стали бы полярными звездами, вокруг которых вращалось бы все остальное.

II

Первой задачей Никсона и Киссинджера было прекращение войны во Вьетнаме — «кость в горле нации», по словам одного из советников президента, сила раскола, которая раздирала страну на части и блокировала конструктивные подходы к решению внутренних и внешнеполитических проблем.[1935] Оба мужчины также настаивали на том, что война должна быть закончена с честью, что означало для них отсутствие бесславного ухода США и сохранение правительства Южного Вьетнама в неприкосновенности. Будучи молодым конгрессменом, Никсон возглавил атаку республиканцев на Трумэна за «потерю» Китая. Как и LBJ, он опасался внутриполитической реакции, которая могла бы сопровождаться падением Южного Вьетнама в руках коммунистов. Он опасался, что замаскированное поражение или «элегантное бегство» во Вьетнаме разрушит уверенность американцев в себе и породит у них дома пагубный изоляционизм.[1936] Самое главное, он и Киссинджер опасались международных последствий поспешного ухода. Намереваясь перестроить отношения с Советским Союзом и Китаем, они считали, что должны вывести Соединенные Штаты из Вьетнама таким образом, чтобы продемонстрировать свою решимость и поддержать авторитет США как среди друзей, так и среди врагов. «Как бы мы ни оказались во Вьетнаме… — заметил Киссинджер перед вступлением в должность, — закончить войну с честью необходимо для мира во всём мире. Любое другое решение может высвободить силы, которые осложнят перспективы международного порядка».[1937]

Эти два человека считали, что смогут заставить Северный Вьетнам принять условия, которые он ранее отвергал. СССР проявлял интерес к расширению торговли и соглашениям об ограничении ядерного оружия, и американцы считали, что подобную «связь» можно использовать для получения советской помощи, чтобы заставить Северный Вьетнам согласиться на «разумное» урегулирование. Дипломатия великих держав могла быть дополнена военным давлением. Как и его предшественники, начиная с Трумэна, Киссинджер настаивал на том, что у такой «державы четвертого сорта», как Северный Вьетнам, должен быть «переломный момент». Никсон считал, что Эйзенхауэр добился мира в Корее в 1953 году, намекнув, что может применить ядерное оружие, и пришёл к выводу, что подобные предупреждения запугают северовьетнамцев. Он рассчитывал на свою репутацию сторонника жесткой линии, чтобы сделать угрозы правдоподобными. Он даже стремился внушить врагам, что способен действовать иррационально, — так называемая теория сумасшедшего. «Мы просто подкинем им слово, что, „ради Бога, вы же знаете, Никсон одержим коммунизмом… и держит руку на ядерной кнопке“», — признался он своему начальнику штаба во время прогулки по пляжу в 1969 году.[1938]

Как и большинство людей, только что пришедших к власти, Никсон и Киссинджер недооценили своих противников и переоценили свою способность контролировать события. Даже если бы Москва хотела помочь Вашингтону выйти из Вьетнама, она, вероятно, не смогла бы этого сделать. Соревнуясь с Китаем за преданность стран третьего мира, она не могла выглядеть слишком примирительной по отношению к Соединенным Штатам. Попытки администрации увязать советско-американские переговоры с мирным урегулированием во Вьетнаме оказались безуспешными. Летом 1969 года Соединенные Штаты выдвинули новое мирное предложение и сделали не слишком завуалированные предупреждения о том, что если переговоры по существу не начнутся к 1 ноября, Северный Вьетнам может ожидать «мер большой силы и последствий». По приказу Никсона Киссинджер созвал исследовательскую группу высшего уровня для разработки планов операции под названием «Утиный крюк», предусматривающей «жестокие, карающие удары» по Северному Вьетнаму, вплоть до применения тактического ядерного оружия. В итоге исследовательская группа Киссинджера пришла к выводу, что воздушные удары и блокада не смогут вырвать у Ханоя уступки или даже ограничить его возможности по ведению войны в Южном Вьетнаме. Помощники Никсона также предупреждали, что резкая эскалация вновь вызовет антивоенные протесты внутри страны. Преследуемый на протяжении всей своей карьеры страхом неудачи, Никсон отказался от плана установления мира путем принуждения с большой неохотой и только после того, как его убедили в том, что он не сработает. В качестве хромой замены он приказал провести в середине октября проверку готовности Объединенного комитета начальников штабов в надежде, что наблюдение за советскими кораблями, направляющимися в Северный Вьетнам, и приведение бомбардировщиков Стратегического воздушного командования в состояние повышенной боевой готовности передадут соответствующие сигналы. Если Москва и уловила сигналы, то отреагировала не так, как ожидалось. Ханой не был запуган.[1939]

Не желая просто вывести войска из Вьетнама и не имея возможности оказать давление на Северный Вьетнам, чтобы добиться урегулирования, Никсон прибег к так называемой «вьетнамизации». После Тетского наступления Джонсон начал перекладывать бремя боевых действий на южновьетнамскую армию, и Никсон сделал это центральным элементом своего плана по достижению мира с честью. Начав выводить американские войска и потребовав от южновьетнамцев больше усилий, он, по его мнению, сможет умиротворить внутренний фронт. Выдавая желаемое за действительное, он надеялся также убедить северовьетнамцев в том, что им лучше вести переговоры с Соединенными Штатами сейчас, чем со значительно окрепшим Южным Вьетнамом потом. По крайней мере, в краткосрочной перспективе ему это удалось. В октябре и ноябре 1969 года по всем Соединенным Штатам прошли крупные демонстрации, собравшие миллионы людей. Но вывод войск Никсоном в значительной степени выбил пар из антивоенных протестов. Опросы общественного мнения показали, что население поддерживает его политику. «Теперь эти либеральные ублюдки у нас в бегах, — ликовал президент, — и мы будем держать их в бегах».[1940]

Заставить вьетнамизацию работать оказалось гораздо сложнее. Южновьетнамцы считали сам термин оскорбительным — «План обмена американскими долларами и вьетнамской кровью», — жаловались они.[1941] Соединенные Штаты влили в Южный Вьетнам огромные суммы денег, огромное количество оружия и так много автомобилей, что один конгрессмен задался вопросом, не ставится ли цель посадить «каждого южновьетнамского солдата за руль».[1942] Увеличение американской помощи и улучшение подготовки в сочетании с длительным отступлением противника по адресу привели к тому, что Южный Вьетнам оказался в большей безопасности, чем когда-либо с начала войны. Но огромные проблемы оставались. Сайгонское правительство было погрязло в коррупции и никак не могло заручиться поддержкой южновьетнамского народа. На бумаге армия выглядела грозной боевой силой, но она в значительной степени зависела от американской авиации и материально-технической поддержки.

Северовьетнамские переговорщики прямо поставили перед Киссинджером эту проблему. Если Соединенные Штаты не могут победить с полумиллионом своих людей, то как они смогут добиться успеха, если воевать будут их «марионеточные войска»? Советник по национальной безопасности признал, что этот вопрос его беспокоит.[1943] Он также опасался, что для американцев вывод войск будет подобен соленому арахису: Чем больше они получают, тем больше хотят, что со временем приведет к требованиям об одностороннем выводе войск.[1944] Никсон и Киссинджер все больше опасались, что северовьетнамцы будут тянуть время, пока Соединенные Штаты не уйдут, а затем займутся Южным Вьетнамом.

Чтобы улучшить перспективы вьетнамизации, Никсон весной 1970 года предпринял смелый и судьбоносный шаг — направил американские и южновьетнамские войска в Камбоджу. В течение многих лет северовьетнамцы пользовались нейтралитетом Камбоджи, используя её территорию в качестве убежища. Американские военные неоднократно запрашивали и получали отказ в праве атаковать эти убежища. Свержение нейтралистского принца Сианука в марте 1970 года проамериканской фракцией во главе с Лон Нолом предоставило Никсону возможность, от которой трудно было отказаться. Он понимал, что расширение войны может иметь «сокрушительный эффект» внутри страны, но он принял этот риск.[1945] Он надеялся, что уничтожение убежищ ослабит наступательный потенциал Северного Вьетнама, выиграет время для вьетнамизации и укрепит дружественное правительство в Камбодже. Расширив войну на ранее недоступную Камбоджу, он также дал понять противнику, что, в отличие от Джонсона, не будет связан ограничениями. Принимая решение, Никсон подверг себя эмоциональному испытанию. Киссинджер описывал его как «перевозбужденного», «раздражительного» и «вызывающего».[1946] Измотанный, временами очень возбужденный, он предавался странному поведению. Он накачивал себя, неоднократно просматривая фильм «Паттон» — захватывающее повествование о легендарном герое Второй мировой войны. Временами он расхаживал по Овальному кабинету, покуривая трубку из кукурузного початка в манере генерала Дугласа Макартура. Киссинджер с сомнением отнесся к этому шагу, но согласился, отчасти для того, чтобы обойти Лэрда и Роджерса в бушующей войне за территорию Вашингтона Никсона.

Камбоджийское «вторжение» имело катастрофические результаты. Конечно, американские военные заявили об успехе в плане уничтожения убежищ, захвата оружия и получения разведданных, и, возможно, это вторжение позволило выиграть время для вьетнамизации.[1947] С другой стороны, оно расширило театр военных действий в то время, когда силы США и так были напряжены. Оно вытеснило северовьетнамцев из их убежищ в сердце Камбоджи, способствуя разжиганию в этой несчастной стране полномасштабной гражданской войны, которая со временем привела к геноциду красных кхмеров, одной из величайших человеческих трагедий новейшей истории.

На родине реакция превзошла худшие ожидания Никсона — и тоже трагическим образом. Вторжение в Камбоджу оживило антивоенное движение, ставшее бездейственным после действий Никсона в конце 1969 года. Неожиданное расширение войны, которую президент обещал свернуть, разъярило его критиков; его резкая защита своих действий, включая заявление, в котором он без разбора клеймил протестующих «бомжами», усилила ярость. Демонстрации вспыхнули в студенческих городках по всей стране. Протест приобрел новую ярость, когда четверо студентов Кентского государственного университета в Огайо были убиты в ходе гневных столкновений с Национальной гвардией. Более ста тысяч демонстрантов собрались в Вашингтоне в первую неделю мая, чтобы выразить протест против Камбоджи и Кент-Стейта. Студенты 350 колледжей и университетов объявили забастовку; около пятисот школ были закрыты, чтобы предотвратить дальнейшее насилие. Камбоджа также спровоцировала самый серьёзный вызов конгресса президентским полномочиям с начала войны. Никсон проконсультировался лишь с несколькими законодателями-ястребами. Остальные были возмущены тем, что их держат в неведении, и в ярости от расширения войны. В знак неповиновения Сенат в июне прекратил действие резолюции по Тонкинскому заливу 1964 года. Поправка о прекращении финансирования операций в Камбодже после 30 июня, авторами которой были республиканец из Кентукки Джон Шерман Купер и демократ из Айдахо Фрэнк Черч, была одобрена Сенатом, хотя позже была отклонена Палатой представителей.[1948]

Растерянный президент ответил мстительно. Он приказал своим сотрудникам больше не «валять дурака» с противниками в конгрессе. «Выхватив меч, не вынимайте его — воткните покрепче».[1949] Он обвинил своих критиков в затягивании войны и предупредил, что если «Конгресс возьмется ограничивать меня, то Конгрессу придётся принять на себя последствия».[1950] Он приказал военным тайно делать все необходимое в Камбодже, невзирая на мнение Конгресса и общественности. «Публично мы говорим одно, — указывал он. — На самом деле мы делаем другое».[1951] Он одобрил одно из самых вопиющих посягательств на свободу личности и частную жизнь в истории США, так называемый план Хьюстона, который разрешал спецслужбам вскрывать почту, использовать электронное наблюдение и даже взламывать двери, чтобы шпионить за американцами. Несмотря на то что спецслужбы отказались от конкретного плана, а Никсон позже отозвал своё разрешение, некоторые из его методов были использованы в тщетных попытках проверить предполагаемые связи между американскими радикалами и иностранными правительствами. Оперативники Белого дома также использовали часть плана для подавления инакомыслия внутри страны. Контратака президента привела к злоупотреблению властью, что привело к Уотергейтскому скандалу и его падению.[1952]

Вторжение Никсона в Камбоджу закрепило тупиковую ситуацию во Вьетнаме. Ханой, казалось, был доволен тем, что ждал, пока положение президента дома не рухнет под ним. Его позиция на переговорах ужесточилась. Военная ситуация во Вьетнаме оставалась стабильной, но дополнительный вывод войск для успокоения внутренних критиков делал Южный Вьетнам все более уязвимым. Второе вторжение в Лаос в начале 1971 года без участия американских сухопутных войск поставило южновьетнамскую армию в неловкое положение, продемонстрировав её зависимость от американской поддержки. На родине суд над лейтенантом Уильямом Калли за убийство более пятисот вьетнамских гражданских лиц в My Lai в 1968 году открыл короткую, но ожесточенную дискуссию о военных преступлениях США. Утечка Дэниела Эллсберга, бывшего сотрудника Министерства обороны, в июне 1971 года сверхсекретной внутренней истории войны по приказу Роберта Макнамары, так называемых «Пентагоновских документов», казалось, подтвердила то, о чём давно говорили антивоенные критики — что правительство неоднократно вводило общественность в заблуждение относительно того, что оно делало во Вьетнаме, и достигнутых успехов. Летом 1971 года общественное разочарование в войне достигло рекордной отметки: 71 процент опрошенных согласился с тем, что Соединенные Штаты ошиблись, отправив войска во Вьетнам, а 58 процентов считали войну «аморальной». Киссинджер опасался, что администрация не сможет дотянуть до конца года, если «Конгресс не отдаст ферму».[1953]

III

В то время как Никсон и Киссинджер боролись за окончание войны во Вьетнаме, они продвигали свой великий замысел — разрядку с Советским Союзом и сближение с Китайской Народной Республикой. Разумеется, разрядка возникла не благодаря Никсону. Джонсон вел переговоры с Москвой по таким вопросам, как контроль над вооружениями, пытался «навести мосты» в Восточную Европу и даже смело говорил об окончании холодной войны. Его администрация приняла ядерный паритет с СССР и построила свою политику сдерживания на концепции взаимного гарантированного уничтожения (MAD), сюрреалистической доктрине времен холодной войны, которая стремилась предотвратить ядерную войну, обеспечив каждой стороне возможность второго удара, достаточно страшного, чтобы сдержать первый удар. Ещё раньше французский лидер Шарль де Голль начал реализовывать свой собственный, специфически европейский вариант разрядки. А в 1963 году мэр Западного Берлина Вилли Брандт (впоследствии канцлер Западной Германии) призвал Германию «прорвать замороженный фронт между Востоком и Западом» путем прямых контактов с СССР и Восточной Европой. Действительно, в 1968 году, когда их собственные страны переживали беспорядки, лидеры по всему миру находили убедительные причины, чтобы способствовать порядку в международной системе.[1954]

Никсон выдвинул разрядку на первое место в своей внешнеполитической повестке дня. К моменту своего вступления в должность ярый «холодный воин» рассматривал Советский Союз как «нормальную» мировую державу, которая больше стремится сохранить своё положение, чем нарушить международный статус-кво, и поэтому с ней можно вести переговоры. Он признавал, что относительный упадок могущества США требует серьёзных корректировок в отношениях с другими странами и что советские потребности и особенно китайско-советский конфликт открывают возможности, которыми может воспользоваться умелый дипломат. Он считал, что его репутация жесткого сторонника позволяет ему делать то, чего не могут другие американские политики — более того, заставляя его выглядеть государственным деятелем, они могут даже завоевать ему очки на родине. Стремясь к разрядке, Никсон и Киссинджер не отказывались от сдерживания. Скорее, они надеялись путем переговоров по ключевым вопросам создать связи, которые позволили бы им влиять на поведение СССР в других областях. С помощью того, что Киссинджер назвал «тонким треугольником отношений между Вашингтоном, Пекином и Москвой», они стремились «улучшить возможности договоренностей с каждым из них, в то время как мы увеличиваем наши возможности с обоими».[1955] Они рассматривали разрядку не как самоцель, а скорее, по словам Никсона, как средство «минимизировать конфронтацию в второстепенных областях и обеспечить, по крайней мере, альтернативные возможности в основных».[1956] Они надеялись, что это позволит им управлять советской мощью и тем самым заставить СССР принять формирующийся мировой порядок.[1957]

Существовали мощные конкретные стимулы для улучшения отношений с Советским Союзом. Будучи канцлером Западной Германии, Брандт энергично проводил в жизнь то, что он называл Ostpolitik, делая независимые выпады в адрес Восточной Германии и Советского Союза. Никсон и Киссинджер разделяли цели Брандта, но боялись угрозы для НАТО и мирового лидерства Америки и рассматривали переговоры с Москвой как способ сохранить контроль США. Они рассматривали торговые соглашения с СССР как частичное решение экономических проблем Америки. Они надеялись, что расширение экономических связей даст им возможность влиять на Москву по другим вопросам и подтолкнет советскую экономику к отказу от военных расходов в пользу производства потребительских товаров. Гонка ядерных вооружений стала, пожалуй, самым убедительным стимулом. Никсон и Киссинджер опасались, что Советский Союз, достигнув паритета, может стремиться к превосходству. Технологии не хотели стоять на месте, и разработка примитивных систем противоракетной обороны (ПРО), способных сбивать приближающиеся вражеские ракеты, и многоцелевых ракет-носителей (MIRV), способных извергать множество боеголовок на различные цели, грозила подорвать MAD и положить начало ещё более дорогостоящей и потенциально более разрушительной фазе соревнования.

Для Советского Союза движение к разрядке отражало растущую уверенность и растущую тревогу, общие интересы с Соединенными Штатами и взаимные заблуждения. Сокращение расходов на гонку вооружений и минимизация рисков ядерной войны также входили в число самых насущных приоритетов Москвы. Достижение стратегического паритета придало советским лидерам уверенности в себе и позволило начать переговоры. К концу 1960-х годов они с болью осознавали, что их экономика буксует, и решили решать такие проблемы, как нехватка продовольствия и технологическая отсталость, за счет торговли с Западом, а не системных реформ. Они также надеялись, что расширение торговли позволит Западу быть заинтересованным в дружественных отношениях с Советским Союзом.[1958] Для Советов разрядка также могла помочь ослабить напряженность в Европе, освободив их от необходимости сосредоточиться на все более опасном восточном фланге. С 1917 года советское руководство, провозглашая революционную идеологию, жаждало признания в качестве мировой державы, и разрядка, казалось, предлагала такое признание. С их точки зрения (как и с точки зрения американцев), разрядка содержала в себе семена будущего непонимания. Они категорически отвергали концепцию взаимосвязи, настаивая на том, что каждый вопрос должен рассматриваться на своих собственных условиях. Они рассматривали разрядку как способ управления Соединенными Штатами в мире, где у них больше не было стратегического превосходства. Для них разрядка и мирное сосуществование не означали «отказ от объективных процессов исторического развития». Более того, сопоставляя ядерную мощь США, они надеялись лишить их возможности препятствовать революционным изменениям.[1959]

Инаугурационная речь Никсона, провозгласившая «эру переговоров», стала мощным словесным сигналом для Москвы. На своей первой пресс-конференции он согласился на ядерный паритет — огромный шаг, — взяв на себя обязательство «достаточности, а не превосходства».[1960] Действуя в манере, которая станет их фирменным знаком, он и Киссинджер работали вне обычных бюрократических каналов. Как и в случае с Вьетнамом, эксперты вели переговоры по ключевым вопросам через установленные механизмы. В октябре 1969 года Соединенные Штаты согласились на переговоры по контролю над вооружениями в Хельсинки и Вене. Но реальная работа велась по «чёрному каналу» Киссинджера с советским послом в США Анатолием Добрыниным. Начиная с начала 1969 года, эти два человека встречались регулярно, часто ежедневно, без записок и переводчиков. Только в 1972 году они беседовали 130 раз. Они установили прямую телефонную линию между Белым домом и советским посольством.[1961]

Прогресс давался нелегко. Соединенные Штаты неоднократно выражали разочарование в связи с отсутствием советской помощи в мирных переговорах по Вьетнаму. В то время как администрация одновременно продвигалась в сторону Китая, Советы выражали сильное недовольство, иногда угрожая прервать переговоры. В сентябре 1970 года шпионские полеты U–2 выявили строительство базы подводных лодок в Сьенфуэгосе на юго-западном побережье Кубы, что грозило мини-повторением ракетного кризиса 1962 года. Киссинджер и его помощники расценили этот проект как нарушение обещания Москвы не размещать на Кубе наступательные силы после ракетного кризиса. Ключевым доказательством, по мнению советника по национальной безопасности, было появление футбольного поля, предположительно построенного для русских моряков. «Эти футбольные поля могут означать войну», — зловеще сообщил он главе администрации Белого дома Бобу Холдеману. «Кубинцы играют в бейсбол. Русские играют в футбол».[1962] Возбужденный помощник Киссинджера генерал Александр М. Хейг-младший говорил о «безрассудной советской авантюре».[1963] Вместо того чтобы предавать огласке ситуацию, Никсон и Киссинджер благоразумно работали за кулисами, чтобы предотвратить кризис. Советские намерения остаются неясными. В любом случае, они свернули предполагаемую базу до того, как она была завершена. Соединенные Штаты вновь заявили, что не будут вторгаться на Кубу. Этот инцидент наглядно показал, в какой степени сохраняющиеся взаимные подозрения могут помешать прогрессу в достижении разрядки.

Основными препятствиями были сложность вопросов, трудность для каждой стороны пойти на уступки и огромные ставки. СССР уже создал систему ПРО для защиты Москвы. Джонсон обязал Соединенные Штаты создать примитивную систему для защиты от китайских ракет. Основываясь на рекомендациях экспертов, Никсон усомнился в целесообразности ПРО и признал, что затраты будут астрономическими. На него оказывалось сильное давление со стороны Конгресса, чтобы он не предпринимал никаких действий. Но он рассматривал расширенную систему ПРО как потенциально полезный козырь в переговорах с Москвой и отказался подчиняться диктату законодателей, которые становились все более противоречивыми. Отчасти блефуя, он одобрил создание более совершенной системы ПРО. Осознавая, что ракеты MIRV представляют собой ещё одну серьёзную эскалацию и без того опасной гонки вооружений, он проигнорировал просьбы Конгресса запретить их и объявил о развертывании в США. Таким образом, ключевыми вопросами стали: возможный запрет MIRV, количество ПРО и то, что они должны защищать — города или ракеты. Что касается наступательных вооружений, то в 1969 году Соединенные Штаты опережали Советский Союз по количеству дальних бомбардировщиков и подводных лодок, способных запускать ракеты, в то время как СССР имел все больше и больше межконтинентальных баллистических ракет (МБР). Каждая сторона, естественно, выдвигала предложения в свою пользу. Вопросы были сложными до степени недоумения и не поддавались расшифровке для неспециалистов — глаза Никсона регулярно стекленели во время подробных обсуждений. Лидеры обеих сторон имели мощный внутренний электорат, который нужно было принудить или умиротворить. В правительстве США, по признанию Киссинджера, царил «лепет разноречивых голосов».[1964]

Способ действий Никсона и Киссинджера создавал дополнительные проблемы для Соединенных Штатов — а иногда и для СССР. Среди американских переговорщиков левая рука редко знала, что делает правая. Путаница среди американских дипломатов приводила к неловким моментам в отношениях с советскими коллегами, а иногда создавала для них великолепные возможности. Закулисные беседы Киссинджера подрывали моральный дух участников регулярных переговоров и лишали его столь необходимых технических консультаций, что иногда приводило к серьёзным ошибкам. Отрицая «двуличную дипломатию» Киссинджера, главный американский переговорщик по контролю над вооружениями Джерард Смит сетовал, что «по крайней мере в СССР консультировалось все политбюро».[1965] Советское предложение на официальных заседаниях в начале 1971 года условий, близких к тем, которые уже обсуждались в «канале», вызвало ярость в Белом доме: Никсон опасался, что соглашение будет достигнуто не с ним, а с участниками переговоров по контролю над вооружениями. Весной 1971 года, после более чем года препирательств, обе стороны наконец достигли «концептуального прорыва». На официальных переговорах и в «канале» они спорили о том, следует ли заниматься ПРО и наступательными вооружениями вместе или по отдельности, и если по отдельности, то что должно быть на первом месте. В мае они договорились вести переговоры об отдельном договоре по ПРО и одновременно установить расплывчатые и неопределенные ограничения на наступательные вооружения, которые должны были быть достигнуты на саммите через год. Никсон был в восторге от того, что соглашение о контроле над вооружениями может быть достигнуто накануне президентских выборов. Для Киссинджера этот прорыв был особенно важен с точки зрения подтверждения контроля Белого дома над внешней политикой.[1966] Начался шквал переговоров, которые завершились подписанием соглашений по ПРО и SALT I в 1972 году, ставших основой разрядки.

Тем временем Никсон и Киссинджер осторожно продвигались к нормализации отношений с Китайской Народной Республикой. Американская элита, включая большую часть внешнеполитического истеблишмента, уже давно утверждала, что политика изоляции и сдерживания устарела. Либеральные демократы, такие как сенатор Эдвард Кеннеди из штата Массачусетс, поддержали эту идею. Замедление экономики возродило вековые мечты о потенциально безграничном китайском рынке как о решении проблемы. Никсон и Киссинджер видели геополитическую выгоду в виде рычагов влияния на Советский Союз и Северный Вьетнам в связи с окончанием войны. Никсон, как политическое животное, радовался перспективе стать первым американским президентом, посетившим Китай, отчасти из-за изысканной иронии, учитывая его репутацию убежденного антикоммуниста, а также из-за вероятных политических преимуществ.[1967]

Китай двигался в том же направлении. Его лидеры все больше понимали, что их национальная безопасность требует экономического роста и модернизации, что, в свою очередь, требует доступа к иностранным идеям, технологиям и импорту. Ослабление напряженности в отношениях с Соединенными Штатами позволило бы сократить расходы на оборону и открыло бы доступ к торговле и крайне необходимым технологиям. По мере того как напряженность в отношениях с СССР перерастала в пограничную войну, Соединенные Штаты представлялись все более полезным противовесом. Несмотря на свой революционный пыл, Китай, как и Советский Союз, отчаянно искал подтверждения своего статуса мировой державы. Признание со стороны Соединенных Штатов было важным шагом на пути к этой цели. Умеренные китайцы рассматривали сближение с Соединенными Штатами как средство стабилизации внешних отношений страны и сдерживания внутренних импульсов к радикализму.[1968]

Так на протяжении двух с половиной лет бывшие враги исполняли сложный, тщательно отрежиссированный дипломатический брачный танец, состоящий из слабых и сильных сигналов, одного шага вперёд, двух назад. В начале срока Никсона китайцы заговорили о мирном сосуществовании и предложили возобновить варшавские переговоры. Никсон сигнализировал о своей заинтересованности через де Голля и румынского диктатора Николае Чаушеску. В июле 1969 года Соединенные Штаты ослабили ограничения на поездки в Китай и сократили патрулирование Седьмого флота в Тайваньском проливе. Что особенно важно, в начале 1970 года в Варшаве обе стороны начали излагать позиции по таким сложным вопросам, как Тайвань и Вьетнам.[1969]

После двадцати лет вражды и обзывательств путь к нормализации был усеян препятствиями. В Китае фракция жесткой линии во главе с Линь Бяо упорно противилась переговорам с Соединенными Штатами. Никсону приходилось беспокоиться о правых республиканцах, таких как сенатор от Аризоны Барри Голдуотер и губернатор Калифорнии Рональд Рейган, ярых противниках Красного Китая и твёрдых сторонниках Тайваня. Огромным препятствием на пути к нормализации отношений стала война во Вьетнаме. Вторжение Никсона в Камбоджу в апреле 1970 года и в Лаос в начале 1971 года спровоцировало возобновление китайских обязательств перед Северным Вьетнамом и громкие протесты Пекина. Вернувшись к шаблонной риторике времен холодной войны, китайские лидеры призвали революционные силы повсюду «объединиться и победить американских агрессоров и всех их бегущих собак».[1970]

Однако обе страны выбрали свой курс, и в конце 1970 года темп снова ускорился. Соединенные Штаты продолжали выводить войска из Вьетнама, в то время как Советский Союз расширял свою дислокацию вдоль китайской границы. Курс на Пекин казался очевидным. В декабре 1970 года Мао Цзэдун пригласил в Китай американского журналиста Эдгара Сноу, автора блестящего рассказа о китайском коммунистическом движении 1938 года, который, как ошибочно полагали, имел влияние в Вашингтоне. Сноу стоял на смотровой площадке во время парада в честь Дня основателя. В разговоре Великий Рулевой признался, что готов общаться с Никсоном «либо как турист, либо как президент».[1971] Официальные лица Соединенных Штатов совершенно не обратили внимания на важность этих событий, пока Сноу не опубликовал в журнале Life четыре месяца спустя отчет о своей поездке. Несмотря на это, Никсон все больше стремился использовать примирение с Китаем для изоляции Северного Вьетнама, и он тоже предпринял важные шаги. В октябре он стал первым президентом США, публично употребившим термин «Китайская Народная Республика», и это был очень символичный шаг, значение которого не осталось незамеченным Пекином. Он направил на сайт дополнительные запросы через Пакистан и Румынию. В феврале 1971 года он публично заговорил о привлечении КНР «к конструктивным отношениям с мировым сообществом» и пообещал уважать её «законные национальные интересы». В марте 1971 года Соединенные Штаты отменили специальные паспортные ограничения, введенные для поездок в Китай, которые долгое время рассматривались КНР как оскорбление её суверенитета.[1972]

Этот, казалось бы, небольшой шаг сделал возможным то, что стало известно как «дипломатия пинг-понга», одно из самых известных событий на пути к нормализации отношений. Команда США по настольному теннису на соревнованиях в Японии в начале 1971 года. Нечаянность иногда играет важную роль в дипломатии. Когда американский игрок по собственной инициативе сделал дружеский жест в сторону китайского участника, Пекин ошибочно воспринял это как официальный сигнал и ответил приглашением американской команды в Китай. Этот визит привлек внимание журналистов и всего мира. Неудивительно, что американцы проиграли признанным мастерам спорта, но их поездка стала серьёзным прорывом. «Великая стена рухнула», — провозгласил Лайф. Премьер-министр Чжоу Эньлай сказал американской команде, что они «открыли двери для дружеских контактов».[1973] Китайский чиновник, несомненно, рассчитывавший разжечь огонь в Белом доме, предложил американскому репортеру посетить Китай американским высокопоставленным лицам, включая некоторых видных демократов. Дипломатия пинг-понга открыла путь для визитов студентов, ученых и репортеров. Никсон отменил многолетнее торговое эмбарго в отношении Китая. Вслед за этим Чжоу пригласил в гости высокопоставленного американского чиновника для проведения бессрочных переговоров.

Им, конечно же, оказался Киссинджер, и его поездка в Пекин в июле 1971 года была обставлена со всей таинственностью и интригой классического фильма о плаще и кинжале. Не зная результатов поездки и опасаясь неловкости, он и Никсон настаивали на абсолютной секретности. Это, конечно, позволило им держать в полном неведении бюрократию — особенно Государственный департамент и Роджерса. Типично для их странных отношений, Киссинджер даже не был честен с Никсоном, подталкивая своего босса к мысли, что он может посетить не Пекин, а какой-нибудь другой город, что позволит президенту удовлетворить свои амбиции и первым побывать в столице.[1974]

Присвоив себе кодовое имя «Поло» в честь почтенного итальянского гостя XIV века, посетившего Китай, Киссинджер отправился в длительное турне по Азии. В Пакистане он симулировал болезнь, и человек, выдававший себя за советника по национальной безопасности, отправился в безопасное убежище для «восстановления сил». В 4:00 утра 9 июля он поднялся на борт пакистанского самолета и вылетел в Китай — даже экипаж не знал о личности своего знаменитого пассажира. Будучи информированным о том, что китайцы хранят горькие воспоминания о том, как Джон Фостер Даллес отшил Чжоу в Женеве в 1954 году, Киссинджер по прибытии тепло протянул ему руку. Но именно проницательный и шелковистый Чжоу очаровал своего американского гостя. «Непринужденный, бесконечно терпеливый, необычайно умный, тонкий, — позже льстил Киссинджер своему хозяину, — он вел наши беседы с легкой грацией, которая проникала в суть наших новых отношений».[1975]

Переговоры Киссинджера с китайцами были гораздо более содержательными, а Соединенные Штаты уступили гораздо больше, чем Никсон и Киссинджер утверждали в своих мемуарах. Советник по национальной безопасности не ответил, когда Чжоу решительно заявил, что Тайвань «является неотъемлемой частью китайской территории», и даже сравнил его отношения с Китаем с отношениями Гавайев и Лонг-Айленда с Соединенными Штатами. Однако он пообещал, что Соединенные Штаты не будут поддерживать независимость Тайваня или недавно расцветшие движения за независимость Тайваня. «Хорошо, теперь переговоры можно продолжить», — проворчал в ответ Чжоу. Киссинджер впоследствии пообещал, что Соединенные Штаты не поддержат военные действия Тайваня против материка, и указал, что признание может произойти во второй срок Никсона. Он приложил немало усилий, чтобы задобрить себя и Соединенные Штаты в отношениях со своими хозяевами и новыми друзьями, поделившись полученными со спутников-шпионов разведданными о дислокации советских войск вдоль китайской границы. Он также обещал информировать китайцев о деталях переговоров США с СССР, которые непосредственно касались их. Чжоу умело отклонял просьбы Киссинджера о помощи в прекращении войны во Вьетнаме. Все, чего добился современный Марко Поло, — это желанное китайское приглашение Никсону посетить страну в следующем году — и очень важное (для Никсона) обещание не разрешать никому из демократов приехать раньше.[1976] Прозвучавшее 15 июля заявление Никсона о поездке Киссинджера и его предстоящем визите в Китай имело судьбоносные последствия. Такой дипломатический поворот не мог не встревожить как противников, так и союзников. Киссинджер постарался предупредить Добрынина за несколько часов до публичного заявления президента о том, что он посетит Китай раньше Советского Союза, что, возможно, несколько смягчило удар. Позднее Никсон отправил Рейгана в его первый дипломатический вояж, чтобы успокоить понятное беспокойство Тайваня. Новости обрушились на Японию «с силой тайфуна», — заметил посол США, до последней минуты находившийся в неведении на сайте. Никсон поручил униженному Роджерсу неблагодарную задачу — проинформировать японцев, но из-за сбоя в коммуникациях премьер-министр Эйсаку Сато получил известие всего за три минуты до выступления президента. Японцы были «чертовски расстроены», как говорили, и то, что стало называться «шоком Никсона», способствовало падению правительства Сато.[1977] Дипломатические последствия продолжались и в октябре, когда, при не более чем безукоризненном противодействии США, Организация Объединенных Наций проголосовала за признание Китайской Народной Республики и исключение Тайваня.

Для Никсона разрыв с Японией, напряженность в отношениях с Тайванем и во многом символическое и ожидаемое поражение в ООН были небольшой платой за большие дипломатические и особенно за предполагаемые внутриполитические выгоды. Президент обращался с правыми республиканцами с не меньшей осторожностью, чем Добрынин, поручив Киссинджеру лично поговорить с Голдуотером и Рейганом. Однако объявление о визите Никсона в Китай вызвало почти всеобщее одобрение американцев, заставив даже либеральных демократов нехотя поддержать изменение политики, к которому они подталкивали, и президента, которого они презирали. Поездка в Пекин в феврале дала «хороший удар по демократам во время праймериз», — говорил Никсон.[1978] Действительно, назначив саммиты в Пекине и Москве в 1972 году, администрация была готова воплотить в жизнь основные элементы своего Великого замысла и начать триумфальную президентскую кампанию.

IV

Как ясно показывает «шок Никсона», сосредоточенность администрации на Вьетнаме и разрядке придавала внешней политике определенное качество туннельного зрения. Это точно отражало оценку Никсоном и Киссинджером того, что было действительно важно в мире. Это также указывало на их концентрацию контроля в Белом доме и неспособность справиться со всеми проблемами, которые свалились на плечи величайшей державы мира. Иногда они преследовали крупные цели, не особо задумываясь о том, как это отразится на других странах. Часто они рассматривали события в основном с точки зрения их связи с отношениями между сверхдержавами. Таким образом, в отношениях с остальным миром администрация достигала не более чем смешанных результатов.[1979]

По мере ослабления советско-американского конфликта и укрепления стабильности на континенте европейские проблемы больше не казались неотложными. Конечно, Никсон совершил широко разрекламированную поездку в Западную Европу в начале своего президентства, во время которой он встретился с де Голлем в знак взаимного восхищения. На заседании совета НАТО в Брюсселе он пообещал «с новым вниманием» выслушать европейских «партнеров» Америки, но это обещание, как правило, игнорировалось. К большому раздражению Советов, он впоследствии посетил Румынию, Югославию и Польшу. Но в целом Европа не занимала особого внимания его и Киссинджера и не занимала особенно большого места в их расчетах.[1980]

Даже в области разрядки напряженности европейцы сами вели дело к снижению напряженности на континенте. Брандт был движущей силой. Как и Киссинджер, беженец из нацистской Германии, он вырос в Норвегии и принял скандинавский средний путь в качестве основы своей внутренней и внешней политики. Его Ostpolitik резко расходилась с традиционной политикой Западной Германии, направленной на изоляцию Восточной Германии. Напротив, он стремился к воссоединению путем взаимодействия с Восточной Германией и освобождению от господства сверхдержав. Чтобы облегчить путь к другим соглашениям, Западная Германия в 1969 году подписала Договор о нераспространении ядерного оружия. Во время визита в Москву весной 1970 года министр иностранных дел Брандта Эгон Бэр выработал принципы, которые составили суть Ostpolitik. Западная Германия признала давно оспариваемую линию Одер-Нейсе в качестве границы с Польшей, пообещала вернуть Судетскую область Чехословакии, отказалась от применения силы для изменения границ и согласилась наладить отношения с Восточной Германией. СССР согласился поддержать воссоединение Германии мирными средствами и обсудить статус Западного Берлина. Впоследствии эти принципы были включены в договоры с Советским Союзом, Чехословакией и Польшей. Эти договоры ратифицировали и узаконили статус-кво в Восточной Европе. Они стали основой для европейского урегулирования, которое не удавалось великим державам после Второй мировой войны. По иронии судьбы, германский вопрос из ключевого пункта конфликта холодной войны превратился в основу для разрядки.[1981] В декабре 1970 года, возлагая венок к мемориалу жертвам массовых убийств нацистами в Варшавском гетто, Брандт упал на колени в жесте покаяния, названном журналом Time «поворотным пунктом в истории Европы и мира».[1982] Этот журнал назвал его человеком года в 1970 году. В следующем году он получил Нобелевскую премию мира.

Дипломатия Брандта вызвала движение в других областях. После Дня Победы статус Западного Берлина был одним из самых взрывоопасных вопросов холодной войны. СССР хотел, чтобы Запад ушёл из Западного Берлина, превратив его в изолированный анклав внутри Восточной Германии, или, в противном случае, чтобы между Западным Берлином и Западной Германией существовали лишь самые ограниченные связи. Запад добивался советских гарантий доступа в Западный Берлин. Отражая взаимосвязанную природу Ostpolitik, советско-западногерманский договор от августа 1970 года сгладил путь к соглашению четырех держав от сентября 1971 года, гарантировав Западу доступ в Западный Берлин в обмен на обещания, что он не будет включен в состав Западной Германии. Договор устранил опасную проблему. Он облегчил переговоры по другим вопросам и в конечном итоге способствовал прогрессу в деле советско-американской разрядки. Под руководством Москвы Варшавский договор, главным образом для того, чтобы заручиться согласием Запада на статус-кво в Восточной Европе, долгое время настаивал на проведении широкой конференции по европейской безопасности между Востоком и Западом. Опасаясь, что Конгресс может в одностороннем порядке сократить американские силы в Западной Европе, НАТО призвала к переговорам со своими восточноевропейскими коллегами о взаимном и сбалансированном сокращении сил в Европе. В 1972 году обе стороны согласились начать переговоры.[1983]

Никсон и Киссинджер относились к этим судьбоносным событиям с двойственным чувством и более чем легкой завистью. Они не могли открыто противостоять стремлению Брандта к целям, которые номинально поддерживали. Когда западногерманские консерваторы заручились поддержкой таких «воинов холодной войны», как Дин Ачесон, чтобы выразить протест против «безумной гонки на Москву», президент мягко отмахнулся от них. Но Киссинджер, даже больше, чем Никсон, испытывал глубокую неприязнь к Брандту и Бару и не доверял Ostpolitik, которую он считал «нечеткой и опасной», «божьей милостью для Советов». Он беспокоился, что она может соблазнить американских либералов и открыть раскол в НАТО, которым Советы могли бы воспользоваться, нейтрализовав тем самым выгоды США от китайской инициативы.[1984] Тщеславные и неуверенные в себе, эти два человека не могли не испытывать глубокой зависти к достижениям Брандта и его всемирному признанию. Они безуспешно пытались контролировать и кооптировать его. Они сыграли ключевую роль в переговорах в Берлине, как правило, закрыв доступ в Государственный департамент и работая через Добрынина и ещё один канал с послом США в Западной Германии. Затем Киссинджер отложил завершение соглашения, чтобы создать впечатление, что исход переговоров определила его поездка в Китай. Никсон поставил себе в заслугу «крупное достижение».[1985]

Международные экономические проблемы также осложняли отношения Америки с её основными союзниками и ещё больше подчеркивали её падение с позиций послевоенной гегемонии. К 1970 году страна погрязла в рецессии, которая характеризовалась падением валового национального продукта, ростом безработицы и инфляции. Самое тревожное, что впервые с 1895 года Соединенные Штаты столкнулись с дефицитом торгового баланса. Во время холодной войны внешнеэкономическая политика США определялась требованиями национальной безопасности. Массивные расходы на иностранную помощь, европейскую оборону, а в последнее время и на войну во Вьетнаме привели к росту дефицита платежного баланса, что подорвало конкурентоспособность США в мировой торговле. Доля Америки в мировом экспорте снизилась почти на 3 % после 1960 года, что стало результатом снижения производительности труда и недооценки европейской и японской валют по отношению к доллару. Союзники накопили большие запасы золота, и американские экономисты забеспокоились, что они могут начать покупать больше золота по заниженной цене в 35 долларов за унцию. Кризис наступил летом 1971 года. Дефицит платежного баланса США за первые шесть месяцев, если использовать его в качестве основы для расчета за весь год, составил бы 22 миллиарда долларов. Дефицит торгового баланса за третий квартал превысил 800 миллионов долларов. Когда Германия предложила девальвировать марку, а Британия 12 августа попросила привлечь 3 миллиарда долларов в золоте, администрация перешла к активным действиям. В пятницу, тринадцатого числа, Никсон собрал своих экономических советников на секретную встречу в Кэмп-Дэвиде, которую один из помощников назвал «самым важным уик-эндом в экономике» со времен закрытия банков Рузвельтом в 1933 году.[1986]

В течение следующих трех дней администрация разработала смелую и всеобъемлющую программу, ставшую историческим переломным моментом, для решения экономических проблем страны. Главным движущим фактором был бывший губернатор Техаса и протеже LBJ Джон Коннелли, который в это время занимал такое же доминирующее положение на экономическом фронте, как Киссинджер на дипломатическом. Никсон был очарован бывшим демократом, назначив его в 1971 году министром финансов, возложив на него ответственность за экономическую политику и даже назначив его своим преемником. Крупный и красивый мужчина, обаятельный и пугающий в манере своего наставника, Коннелли также был убежденным экономическим националистом. «Я считаю, что иностранцы хотят нас надуть, — заметил он однажды, — и поэтому наша задача — надуть их первыми».[1987] На встрече в Кэмп-Дэвиде, о которой не был проинформирован даже Киссинджер, Коннелли применил «большой смелый подход». Названная «Новая экономическая политика» (пока кто-то не обнаружил, что Ленин когда-то использовал то же название), его программа предусматривала временное замораживание зарплат, цен и прибылей, отмену акцизного налога, чтобы сделать автомобили более конкурентоспособными, и сокращение федеральных расходов. Столкнувшись с дефицитом торгового баланса и утечкой золота, администрация действовала в одностороннем порядке, исходя из принципа, что Соединенные Штаты больше не могут позволить себе роскошь послевоенной щедрости. Администрация ввела 10-процентную пошлину на импорт. Резко отступив от Бреттон-Вудса, она «закрыла золотое окно», отказавшись выполнять просьбы о конвертации золота в доллары, тем самым отказавшись от золотого стандарта, чтобы обесценить доллар без официального признания девальвации и дать американскому экспорту конкурентное преимущество.[1988]

На родине программа Коннелли получила широкую общественную поддержку, вызвав скачок рейтинга одобрения Никсона и крупнейший для того времени однодневный взлет цен на фондовом рынке, что в конечном итоге дало передышку от плохих экономических новостей и помогло Никсону в его перевыборной кампании. Европейцы и японцы получили от экономического гамбита не больше предупреждений, чем от китайской инициативы. Они горько протестовали против наценки на импорт и монетарных шагов администрации. На ноябрьской встрече в Смитсоновском институте Вашингтона Коннелли похвастался, что взял на себя роль «мальчика-хулигана на ухоженных игровых полях международных финансов».[1989] Соединенные Штаты отказались от наценки в обмен на соглашения союзников об отмене определенных торговых ограничений. Коннелли также уговорил союзников согласиться на девальвацию доллара по отношению к их собственным валютам, что дало краткосрочный стимул американской торговле и сохранило альянс. В долгосрочной перспективе односторонние действия США оставили шрамы, на заживление которых ушли годы. Конец Бреттон-Вудской системы подстегнул экономический регионализм и продолжительную валютную нестабильность. Но пути назад уже не было. Когда в 1973 году союзники вновь призвали Соединенные Штаты взять на себя ответственность за стабилизацию международных валют, тогдашний министр финансов и сторонник свободного рынка Джордж Шульц отрывисто ответил: «Санта-Клаус мертв».[1990]

В годы правления Никсона отношения между Соединенными Штатами и Японией упали до самой низкой отметки со времен Второй мировой войны. По мере того как война во Вьетнаме затягивалась, японцы все больше опасались, что их тесные связи с Соединенными Штатами втянут их в нежелательную войну, а не защитят от какой-то неопределенной угрозы. Американцев возмущала кажущаяся неблагодарность Японии за прошлую помощь и отсутствие поддержки по ключевым вопросам. Официальные лица Соединенных Штатов безуспешно требовали от Токио взять на себя более значительную роль в региональной обороне и даже вступить в ядерный клуб. Американские деловые круги стали воспринимать некогда павшего союзника как опасного экономического соперника, зловеще говорили о компании Japan, Inc. и, как в 1930-е годы, предупреждали о стремлении Японии доминировать в Тихоокеанском регионе, а возможно, и во всём мире. Разногласия усугублялись незнанием и безразличием администрации к Японии. Киссинджер, как известно, называл японцев «маленькими продавцами Sony»; отношение Никсона сформировалось под влиянием Второй мировой войны.[1991]

Одним из самых спорных вопросов была Окинава. Администрация Джонсона не продвинулась дальше широкого согласия с тем, что Окинава должна отойти к Японии, а Соединенные Штаты сохранят за собой право на базирование. Японцы и окинавцы продолжали возмущаться тем, что США используют остров как место для хранения ядерного оружия и как базу для операций во Вьетнаме. Некоторые американцы считали, что они кровью заплатили за право сохранить Окинаву. Военные руководители считали её важной базой. Никсон и Сато достигли широкого соглашения о будущем Окинавы в конце 1969 года. Согласно договору, подписанному 17 июня 1971 года, Соединенные Штаты согласились на возвращение острова. Япония согласилась на сохранение американских баз и их использование для ведения боевых действий в регионе. В ответ на то, что американский посол назвал «ядерной аллергией» Японии, Соединенные Штаты обязались убрать своё ядерное оружие. В дальнейшем соглашении, отличающемся почти неразборчивой дипломатической лексикой, стороны договорились в экстренном порядке обсудить возможность возвращения оружия при условии, что будут учтены «особые настроения» Японии. Передача состоялась в мае 1972 года.[1992]

Торговые вопросы решались не так легко. К моменту вступления Никсона в должность Соединенные Штаты имели ежегодный дефицит торгового баланса с Японией в размере более 1,3 миллиарда долларов. Из-за внутренней политики главной проблемой был текстиль; Япония продавала в пятьдесят раз больше, чем покупала. Южные штаты, в частности Южная Каролина, в значительной степени зависели от текстильной промышленности, и «южная стратегия» Никсона по удержанию власти основывалась на отрыве южных белых от Демократической партии. По мере того как закрывались сотни заводов и тысячи текстильщиков теряли работу, усиливалось давление в пользу жесткой линии. Во время саммита 1969 года Сато, казалось, согласился на добровольные квоты на экспорт текстиля в обмен на возвращение Окинавы, но сделка сорвалась. В других случаях американские переговорщики добивались выполнения обязательств только для того, чтобы японцы отказались от них или законодательные органы их отвергли. Никсон в частном порядке осуждал «предательство японцев» и жаждал «всыпать Японии». Казалось, что обе стороны близки к полномасштабной торговой войне.[1993] Никсоновские потрясения — сёкку по-японски — объединились летом 1971 года, чтобы заставить заключить текстильное соглашение. Объявление о визите Никсона в Китай 15 июля привело правительство Сато в замешательство. Менее чем через месяц, по совпадению, но в значительной степени в годовщину V-J Day, объявление об экономической программе Коннелли, о которой японцы снова получили лишь несколько минут предварительного уведомления, усугубило последствия. Никсон признал, что программа была разработана отчасти для того, чтобы дать японцам «толчок». Соединенные Штаты добавили угрозы установить квоты на импорт в соответствии с Законом о торговле с врагом от 1917 года. После этих двойных потрясений Япония приняла добровольные ограничения на экспорт текстиля, сократила импортные квоты более чем наполовину и открыла свои рынки для американских инвесторов. Торговая сделка 1971 года значительно улучшила японо-американские отношения и помогла Никсону пережить год выборов.[1994]

Никсон и Киссинджер справились с основными союзниками Америки; с Третьим миром им это не удалось. Главным политическим заявлением — возможно, так называемой «доктриной Никсона» — стало довольно непринужденное объявление президента во время пресс-конференции на Гуаме в июле 1969 года. Это заявление не было доктриной в том смысле, что оно представляло собой набор принципов, тщательно сформулированных для формирования конкретной политики. Высказывания Никсона даже не были проверены сотрудниками Киссинджера. Изначально адресованные Восточной Азии и Тихоокеанскому региону, они, предположительно, распространялись на страны третьего мира в целом. Это было очевидное дополнение к политике вьетнамизации. Действительно, Никсон объявил об этом вместе с первым выводом войск из Вьетнама.[1995]

Эти концепции не были новыми. Скорее, они отражали опыт Никсона в проведении политики «Нового взгляда», призванной избежать таких войн, как корейская, и идеи, уже получившие широкое распространение в свете Вьетнама, об ограничении будущего участия США в конфликтах в третьем мире. Резкий отход от клятвы Джона Кеннеди 1961 года «платить любую цену, нести любое бремя», «доктрина» отражала растущее признание того, что, как позже выразился Никсон, «Америка не может и не будет разрабатывать все планы, разрабатывать все программы, исполнять все решения и брать на себя всю оборону свободных наций».[1996] На Гуаме президент подтвердил, что Соединенные Штаты будут поддерживать существующие договорные обязательства, но будут очень осторожны в принятии новых. Они будут защищать те жизненно важные для безопасности США страны, которым угрожают ядерные державы. Он будет оказывать военную и экономическую помощь странам, которым угрожают повстанцы или внешняя агрессия, но они — ключевой момент — должны взять на себя основную ответственность за свою собственную оборону. Он также закладывал основу для предоставления крупномасштабной военной помощи региональным державам, которые должны были отвечать за стабильность в своих регионах. Первоначально журналисты назвали доктрину Гуама, но она была быстро переименована в честь Никсона оперативниками Белого дома, которые осознали её пиар-ценность. Она применялась непоследовательно, если вообще применялась, и, возможно, была более полезна внутри страны, чем при формировании внешней политики.[1997]

Доктрина Никсона отчасти отражала тот низкий приоритет, который президент и Киссинджер придавали Третьему миру. Приверженцы реальной политики, они уважали власть превыше всего и разделяли определенное презрение к народам и странам Третьего мира. «История никогда не создавалась на Юге», — читал Киссинджер лекцию чилийскому дипломату. «Ось истории начинается в Москве, идет в Бонн, пересекает Вашингтон, а затем направляется в Токио».[1998] Зачастую весьма искушенные в оценках политики великих держав, они могли быть наивными и туннельными в оценке конфликтов в третьем мире. Их не интересовали местные и региональные споры, если они не были связаны с проблемами великих держав или, как в случае с Никсоном, не имели последствий для внутренней политики.[1999]

Латинская Америка имела приоритет в схеме Никсона в политике власти только в силу своей близости к Соединенным Штатам и огромного и все ещё маячащего присутствия Фиделя Кастро. Никсон и Киссинджер неоднократно подчеркивали её неважность. Когда чилийский дипломат предположил, что Киссинджер ничего не знает о Латинской Америке, советник по национальной безопасности ответил: «Нет. И меня это не волнует».[2000] Обсуждая вопрос об иностранной помощи, Никсон однажды назвал Латинскую Америку «катастрофой». Пообещав вести «большие битвы» во внешней политике, он в то же время дал понять, что предпочитает, чтобы его не беспокоили вопросы, связанные с полушарием.[2001] Единственным исключением, конечно, была Куба, которая способствовала его поражению на выборах в 1960 году. Как и другие политики его эпохи, он был одержим Кастро. Киссинджер однажды признал, что для президента Куба была «невралгической проблемой».[2002]

Привязанность к Кастро сыграла свою роль в необъяснимом и отвратительном с моральной точки зрения вмешательстве администрации в дела Чили в 1970–1973 годах. В эпоху Кеннеди Чили и её умеренный президент Эдуардо Фрей были образцом того, что стремился поощрять «Альянс за прогресс». На протяжении 1960х годов, как и в других странах, ЦРУ направляло огромные суммы денег дружественным кандидатам в Чили и использовало психологическую войну, чтобы дискредитировать левых. Поэтому Вашингтон был ошеломлен в 1970 году, когда, несмотря на крупные пожертвования в пользу приемлемых кандидатов со стороны International Telephone and Telegraph, Pepsi-Cola и Anaconda Copper, а также ЦРУ, марксист, социалист и друг Кастро доктор Сальвадор Альенде получил большинство голосов на выборах в трех партиях. Поскольку ни один из кандидатов не получил большинства голосов, решение оставалось за чилийским конгрессом. Перспектива победы Альенде вызвала шок в Белом доме, который до этого был озабочен. Киссинджер однажды назвал Чили «кинжалом, направленным в сердце Антарктиды». Но выборы проходили одновременно с кубинским подводным кризисом и очередными потрясениями на Ближнем Востоке, и американские чиновники были глубоко встревожены возможностью президентства Альенде. «В Чили пахнет кладбищем, — сообщал из Сантьяго посол Эдвард Корри, — пахнет разлагающейся демократией».[2003] Позднее Никсон оправдывал свои действия гиперболической теорией домино в полушарии, возмутительной по своим масштабам, переданной ему итальянским бизнесменом: «Если Альенде победит, а Кастро будет на Кубе, у вас будет в Латинской Америке красный бутерброд. И в конце концов все станет красным». Возможные внутриполитические последствия казались ещё более опасными. Как и другие администрации, начиная с Кеннеди, Никсон жил в смертельном ужасе перед новым Кастро. «Чили может стать худшим провалом нашей администрации, — зловеще предупредил помощника Белого дома запоздало включившийся Киссинджер, — „нашей Кубой“ к 1972 году». «Я не понимаю, почему мы должны позволить стране стать марксистской только потому, что её народ безответственен», — проворчал он в другой раз, возможно, выражая свои самые сокровенные чувства по поводу демократии.[2004]

Таким образом, администрация санкционировала крупную тайную операцию по срыву президентства Альенде. 16 сентября Никсон выделил 10 миллионов долларов на эту работу, возложил исключительную ответственность на ЦРУ, поручил ему «заставить экономику кричать» и призвал оперативников рассматривать все, что «может представить ваше воображение».[2005] Агентство разработало программу, состоящую из двух направлений. Трек I — «гамбит Руба Голдберга», названный так в честь карикатуриста, прославившегося созданием самых сложных механизмов для выполнения самых простых задач, — предусматривал сложную, запутанную и совершенно непрактичную схему подкупа чилийских законодателей и подрыва конституции страны, чтобы вернуть Фрея на пост президента. Второй вариант предусматривал военный переворот или убийство Альенде, а также похищение высокопоставленного генерала, который выступал за соблюдение конституционных процедур. Убийство генерала фактически вызвало ответную реакцию в Чили. Оба плана провалились. Конгресс провозгласил Альенде президентом 24 октября 1970 года.

Администрация Никсона начала экономическую и психологическую войну против правительства Альенде. Подстрекаемые крупными корпорациями, которым угрожала программа национализации нового правительства, Соединенные Штаты сократили до минимума некогда объемную помощь. Они отказали в кредитах на покупку пшеницы, что было особенно важно в период мирового дефицита зерна. «Невидимая» блокада также включала в себя убеждение Всемирного банка не предоставлять Чили кредиты. ЦРУ финансировало оппозиционные газеты и распространяло дезинформацию, чтобы подорвать Альенде. Продолжение военной помощи США стало открытым приглашением к перевороту.

В сентябре 1973 года чилийские военные свергли правительство; Альенде покончил жизнь самоубийством или был убит. Не было представлено никаких доказательств того, что Соединенные Штаты спровоцировали переворот или активно участвовали в нём. Даже без вмешательства США Альенде мог быть свергнут. Его неистовые и непродуманные усилия по национализации основных отраслей промышленности и реорганизации чилийской экономики усугубили бедственное положение страны и вызвали массовое недовольство населения. Но нет никаких сомнений в том, что вмешательство США в 1970–1973 годах помогло создать условия, в которых произошел переворот. Сам Киссинджер позже признал, что, хотя Соединенные Штаты не выполнили эту работу, «мы помогли им».[2006] Администрация с неприличной поспешностью признала новое правительство генерала Аугусто Пиночета, откровенного поклонника испанского диктатора Франсиско Франко. Она быстро восстановила экономическую помощь. Пиночет проводил политику свободного рынка, которая благоприятствовала американским корпорациям. Он также установил жестокий авторитарный режим, при котором было казнено до десяти тысяч диссидентов и посажено в тюрьму гораздо больше. Возможно, Киссинджер и не заслуживает того клейма военного преступника, которое на него иногда навешивают, но чрезмерная реакция администрации на чилийские выборы, её презрение к чилийской демократии и жестокие нападки на правительство Альенде в значительной степени делают её ответственной за то, что за этим последовало. По иронии судьбы, хотя ни Киссинджер, ни Никсон не считали Латинскую Америку очень важной, их действия там, возможно, больше, чем где-либо ещё, очернили репутацию государственных деятелей, которой они придавали такое большое значение.[2007]

Их действия во время кризиса конца 1971 года на Индийском субконтиненте ещё раз показывают моральную и геополитическую несостоятельность их подхода к проблемам третьего мира. Жестокие попытки Западного Пакистана подавить движение за независимость в восточной части страны, две части которой были разделены обширным пространством индийской территории, привели к массовым зверствам и вызвали осуждение во всём мире. До десяти миллионов беженцев бежали из Восточного Пакистана в Индию, создавая огромное экономическое бремя для правительства Нью-Дели и угрожая его стабильности. Индия не могла устоять перед возможностью нажиться за счет своего смертельного врага. Её поддержка независимого Бангладеш грозила спровоцировать третью войну на субконтиненте с 1947 года. В конце ноября индийские войска вошли на территорию Восточного Пакистана. Вскоре после этого, опасаясь продвижения индийских войск в Западный Пакистан, президент Яхья Хан, диктатор, захвативший власть в результате государственного переворота, нанес удары по индийским авиабазам, вторгся на спорную территорию в Кашмире и призвал Соединенные Штаты соблюдать свои договорные обязательства.

Реакция Никсона и Киссинджера была обусловлена, с одной стороны, мелкими предрассудками, а с другой — надуманной геополитикой. Разделяя предубеждение, которым страдали их предшественники, начиная с Трумэна, эти два человека в целом недолюбливали индийцев, называя их по-разному: «скользкие, вероломные люди», «высокомерные ублюдки» и «проклятые индийцы». Особенно им не нравился колючий премьер-министр Индии Индира Ганди, которая, как и её столь же трудный отец Джавахарлал Неру, часто предавалась пронзительной критике Соединенных Штатов. В своих частных беседах, которые часто напоминали разговоры в раздевалке и которые Никсон по глупости записал на диктофон, они называли Ганди «сукой», «шлюхой» и «старой ведьмой».[2008] Объявление о заключении индо-советского договора о дружбе незадолго до начала войны с Пакистаном, которое само по себе было отчасти реакцией на смещение США в сторону Китая, будоражило их геополитические фантазии. Рассматривая ситуацию не как сложную региональную проблему, а как угрожающий кризис холодной войны, они без реальных доказательств пришли к выводу, что Индия имеет враждебные намерения в отношении Западного Пакистана и даже что Индия и её советский союзник могут стремиться к региональной гегемонии.[2009] Напротив, им нравился пакистанский диктатор Хан, они отчаянно пытались удержать его на посту до завершения своего китайского гамбита и даже мечтали уравновесить предполагаемую советско-индийскую угрозу китайско-американско-пакистанским союзом.

Таким образом, заявляя о своей нейтральности, администрация втайне «склонялась» на сторону Пакистана. Выдумав из по сути локального конфликта крупный международный кризис, встревоженные и порой почти безумные лидеры настаивали на том, что на карту поставлено все международное положение США. Они не могли допустить уничтожения верного и полезного союзника. Они должны продемонстрировать Китаю, по словам одного из помощников СНБ, что Соединенные Штаты — «надежная страна, с которой можно иметь дело», а всем странам — твердость президента.[2010] Администрация предоставила пакистанцам оружие, подтвердила свою приверженность суверенитету Пакистана и пригрозила отменить предстоящий саммит, если Советский Союз не прекратит поставки оружия в Индию. Никсон приказал направить авианосец USS Enterprise и три корабля сопровождения в Бенгальский залив, чтобы успокоить Пакистан и сдержать Индию. Тем временем, чтобы обезопасить визит президента в Китай, который был самым приоритетным, Киссинджер приложил все усилия, чтобы держать китайцев в курсе событий.

Никсон и Киссинджер позже настаивали на том, что их своевременное вмешательство заставило Москву отступить и предотвратило индийское вторжение в Западный Пакистан. На самом деле существует мало доказательств того, что такие угрозы существовали. По словам Банди, реакция США на индо-пакистанскую войну «изобиловала ошибками, просчетами, эмоциональностью и неоправданным риском».[2011] С моральной точки зрения Соединенные Штаты поддержали не ту сторону. Они также поддержали проигравшую сторону. Пакистан был вынужден признать независимость Бангладеш. Более того, когда обозреватель Джек Андерсон предал гласности тщательно скрываемое отношение администрации к Пакистану (по-видимому, информацию ему слил шпион ОКНБ, флотский старшина Чарльз Рэдфорд), все более параноидальный Белый дом призвал к действию команду «водопроводчиков», которую он собрал для устранения утечек, — явный признак умонастроений, которые приведут к уотергейтским скандалам.

Политика Никсона в отношении Африки совпадала с политикой в отношении гражданских прав в стране и отражала глубоко укоренившиеся взгляды на расовую принадлежность. Президент разделял расовые взгляды своего поколения и класса. В стенах Белого дома он часто использовал расовые эпитеты, такие как «ниггер», «джигабу» и «кролик из джунглей». Понимая, что афроамериканцы тесно связаны с Демократической партией, он практически игнорировал их как избирательный блок, ориентируясь в своих кампаниях на белых южан. Будучи вице-президентом, он занимал прогрессивную позицию в вопросах гражданских прав. Во время своего президентства он советовал своим подчинённым «делать то, что требует закон, и ни капли больше».[2012]

Эти взгляды перешли и во внешнюю политику. «Никогда не было адекватной чёрной нации, — заметил он однажды, — и они — единственная раса, о которой это можно сказать».[2013] Он уделял мало внимания Африке, отсутствие значимости которой в его сознании ярко проявилось в его готовности оставить её Государственному департаменту Роджерса. Когда отделение Биафры от Нигерии привело к долгой и трагической гражданской войне с огромными человеческими страданиями, Госдепартамент поддержал Нигерию, потому что считал Биафру безнадежным делом и не решался враждовать с Нигерией, крупным нефтедобывающим государством. Создавая прецедент, которому будут следовать в следующем столетии, администрация также закрыла глаза на раздираемую междоусобицей Бурунди, где меньшинство тутси в 1972–73 годах убило до 250 000 хуту и изгнало ещё 100 000 в изгнание.

Как и её предшественники, администрация также терпимо относилась к режимам белого меньшинства на юге Африки. Официальные лица Соединенных Штатов признавали, что такие правительства не могут существовать бесконечно долго, но они считали, по недальновидному выражению Меморандума 39 об исследовании проблем национальной безопасности, что «единственный путь к конструктивным переменам может лежать через них». Кроме того, белые режимы поддерживали стабильность по крайней мере в одной части Африки — регионе, где, не случайно, у Соединенных Штатов были важные торговые связи и крупные инвестиции. Поэтому, вместо того чтобы давить на них санкциями, администрация предпочла сотрудничать с ними. Торговля с Южной Африкой процветала. Соединенные Штаты, вопреки санкциям ООН, закупали в Родезии большое количество хрома. ЦРУ сократило тайную помощь чёрным повстанческим группам в португальской Анголе. В Африке, как и в целом в Третьем мире, Никсон и Киссинджер не проявляли особого интереса к местным конфликтам, если они не казались связанными с проблемами великих держав.[2014]

V

Несмотря на разочарования первых лет пребывания на посту президента, Никсон пережил момент славы, когда это было наиболее важно — в 1972 году, в год выборов. В эти драматические двенадцать месяцев он совершил новаторскую и нашумевшую поездку в Китай, а затем провел саммит в Москве, где враги почти тридцати лет, казалось, оставили холодную войну позади.

Визит Никсона в Китай (21–27 февраля), ставший «неделей, изменившей мир», был в значительной степени дипломатическим спектаклем. Кураторы президента рассматривали поездку не только как дипломатический прорыв, но и как возможность поднять его авторитет как мирового государственного деятеля. Они также считали, как гиперболически заметил оперативный сотрудник Белого дома Чак Колсон, что «выборы РН находятся в руках Пекина». Администрация убедила китайцев разрешить США построить в Пекине спутниковую ретрансляционную станцию, чтобы можно было вести прямую трансляцию событий на родину. «Китайское киношоу Никсона» было спланировано со всей тщательностью голливудского спектакля. События были запланированы на прайм-тайм в Соединенных Штатах. При распределении пропусков для прессы предпочтение было отдано телевидению, а не критическим и аналитическим печатным СМИ.[2015] От первого появления Никсона в Китае — в одиночестве на асфальте, протягивая Чжоу «рукопожатие за мир» — до бесчисленных банкетов и президентского визита на Великую стену — поездка была высоко драматичной. Были и моменты нелепости: китайский военный оркестр в эпоху рок-н-ролла играл традиционные американские мелодии, такие как «Oh Susannah» и «Home on the Range». Пожалуй, самая большая ирония прозвучала 22 февраля, в день рождения Джорджа Вашингтона, когда в Большом народном зале с бокалом смертоносного маотая в руке поднялся Ричард Никсон, чтобы поднять тост за Мао Цзэдуна с афоризмами, взятыми из изречений самого председателя.[2016]

Переговоры велись в основном с Чжоу и — ещё один пример мелочного и скрытного стиля управления Белого дома — полностью без участия госсекретаря Роджерса. Они принесли важные результаты. До своего отъезда Никсон безуспешно пытался заручиться помощью Китая по Вьетнаму. Во время их бесед Чжоу дал косвенные заверения в том, что Китай не будет вмешиваться военным путем, освободив Никсону руки, если потребуется, для эскалации войны. Обе страны договорились не стремиться к гегемонии в Азии и противостоять попыткам любой другой страны сделать это, что было лишь слегка завуалированным намеком на Советский Союз. Соединенные Штаты подтвердили, что будут продолжать защищать Японию, но также пообещали пресекать любые попытки Японии расширить своё присутствие в Азии и не допустить появления у японцев ядерного оружия. Самым острым вопросом, естественно, был Тайвань. В Шанхайском коммюнике обе страны сделали отдельные и параллельные заявления. Соединенные Штаты согласились с тем, что Тайвань является частью Китая (с чем были согласны китайские националисты), и пошли на частичное удовлетворение требований Китая о выводе войск, пообещав, что сделают это по мере ослабления напряженности. Китай пошёл навстречу позиции США, выразив надежду на мирное решение тайваньского вопроса. Никсон также дал тайные заверения, что нормализует отношения во время своего второго срока. Сотрудники Госдепартамента были возмущены, когда узнали, что в коммюнике не упоминается договор об обороне Тайваня, и предупредили, что консерваторы дома будут в ярости. Разгневанные наглостью Госдепа, Никсон и Киссинджер уступили в той мере, в какой Киссинджер упомянул договор на пресс-конференции.[2017]

Поездка Никсона в Китай принесла большие плоды. Консерваторы, естественно, жаловались на то, что президент общается с Антихристом, и беспокоились о Тайване; обозреватель Уильям Бакли сравнил улыбку на лице Чжоу с тем, как, должно быть, выглядел Сталин после Ялты. Неудивительно, однако, что после всей этой огласки поездка пользовалась огромной популярностью на родине, снискав двухпартийную похвалу администрации. Сразу же появились ощутимые результаты. Две страны учредили неофициальные посольства через отделения связи в столицах для ведения дипломатических дел и развития торговли. Первым посланником был назначен Джордж Буш-старший. Торговля резко возросла, в основном за счет экспорта американского зерна в Китай. Расширение путешествий и культурного обмена, возможно, было более значительным в долгосрочной перспективе. Смелый шаг Никсона обеспечил рычаги давления на СССР, помог ослабить напряженность в Восточной Азии и снизил угрозу китайско-американского конфликта. В кои-то веки реальные результаты оправдали шумиху, поднятую Белым домом. Единственной неприятной нотой стали мрачные, приватные размышления Никсона после конференции, возможно, под влиянием алкоголя, о том, оценит ли кто-нибудь значение произошедшего.[2018]

По крайней мере, косвенно, поездка Никсона в Китай также спровоцировала серьёзную эскалацию войны во Вьетнаме. Все больше нервничая по поводу подходов США к Китаю и СССР и стремясь использовать предвыборную политику США и вакуум, образовавшийся после вывода войск Никсона, 30 марта 1972 года северовьетнамцы начали массированное вторжение в Южный Вьетнам с применением обычных вооружений. На ранних этапах так называемое «Пасхальное наступление» имело грандиозный успех. Вновь застав Соединенные Штаты и Южный Вьетнам врасплох, северовьетнамские войска стремительно продвигались на трех фронтах, на юге приблизившись на расстояние шестидесяти миль к Сайгону. Прекрасно осознавая последствия для своей внешней и особенно внутренней политики, Никсон отказался стоять в стороне и позволить Южному Вьетнаму пасть. Несмотря на предупреждения некоторых встревоженных советников о том, что эскалация может вызвать новый всплеск внутренней оппозиции или спровоцировать Москву на отмену предстоящего саммита, он нанес ответный удар с мстительностью. Стремясь подорвать способность Северного Вьетнама вести войну, он приказал провести самую радикальную эскалацию с 1965 года: массированную и продолжительную кампанию бомбардировок против самого Северного Вьетнама, морскую блокаду и минирование Хайфона, главной гавани страны. Настаивая на том, что Соединенные Штаты не смогут проводить «жизнеспособную внешнюю политику», если они будут «унижены» во Вьетнаме, он приказал «разбомбить Ханой на куски». «Этих ублюдков никогда не бомбили так, как будут бомбить в этот раз», — поклялся он.[2019] Ответ Никсона привел к замедлению наступления северовьетнамцев. Ожесточенные бои лета 1972 года подняли патовую ситуацию на новый уровень насилия и с обеих сторон в своё время создали давление в пользу урегулирования.

Смелые шаги Никсона во Вьетнаме оказались не более чем препятствием на пути в Москву. На третий день пребывания Никсона в СССР, на заседании на даче генерального секретаря Леонида Брежнева, советские лидеры разразились трехчасовой тирадой против «жестокой» агрессии Америки во Вьетнаме, даже сравнив Соединенные Штаты с нацистской Германией. После этой явно занесенной в протокол вспышки участники совещания удалились на обильный и дружеский ужин, во время которого Брежнев и Никсон в шутку согласились, что Киссинджера следует сослать в Сибирь.[2020]

Заключенные в Москве договоры заложили основу советско-американской разрядки, установив области согласия и дух согласия, но при этом оставив двусмысленности и разногласия, которые впоследствии станут причиной раздоров и вызовут ожесточенные политические споры в Соединенных Штатах. Как и в Пекине, Государственный департамент был отстранен от главного события; в какой-то момент Киссинджер даже сговорился с Брежневым, чтобы навязать соглашение своим ничего не подозревающим соперникам! Противники по холодной войне официально оформили заявление об «Основных принципах», которыми они должны были руководствоваться в своих будущих отношениях. Киссинджер придал документу большое значение, и советские лидеры были особенно рады фразам, признающим их статус сверхдержавы. Заявление о том, что отношения будут строиться на «основе мирного сосуществования», скрывало лишь для непосвященных советскую решимость продолжать соперничество сверхдержав. Обе страны договорились не использовать региональную напряженность, не создавать сферы влияния и не «предпринимать усилий по получению односторонних преимуществ за счет другой стороны». На самом деле ни одна из сторон не оставила попыток сделать это. Со временем каждая из сторон обвинила бы другую в нарушении Московского заявления. Соединенные Штаты согласились на проведение Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, что было важно для Советов; Кремль, в свою очередь, принял американское предложение обсудить взаимное и сбалансированное сокращение сил в Европе. Никсон и Брежнев также обсудили экономические вопросы, что способствовало заключению крупных соглашений позднее в том же году.[2021]

Для обеих сторон соглашения о контроле над вооружениями стали краеугольным камнем этого первого саммита по разрядке. Большая часть условий была выработана на предварительных переговорах в Хельсинки и Вене, а также по каналу Киссинджер-Добрынин. По глупости, желая присвоить себе все заслуги, Никсон и Киссинджер оставили экспертов остывать в Хельсинки, а сами занялись последними, порой важными, деталями в бешеной, скороварочной атмосфере саммита. Договор, ограничивающий противоракетную оборону двумя системами для каждой страны — одна для защиты соответствующих столиц, другая — главная ракетная система, — предотвратил дорогостоящее соревнование, которое могло подорвать MAD и всю концепцию сдерживания. Первое соглашение об ограничении стратегических вооружений (SALT I), которое в то время называли значительным достижением, стало предметом будущих споров между двумя странами и между самими американцами. В этом пятилетнем соглашении не было ограничений на ПГРК, что было серьёзным недостатком. В нём были установлены верхние пределы наступательных ракет: 1600 для СССР и 1054 для США. Оно также ограничивало количество подводных лодок, способных запускать ракеты (БРПЛ), и совершенствование уже имеющихся ракетных систем. Обе стороны часами спорили о количестве БРПЛ и способах их подсчета, а также о значении таких слов, как «значительный», «легкий» и «тяжелый». Более высокие цифры для Советов по МБР и БРПЛ скрывали общее превосходство США в ядерном оружии, что давало внутренним врагам повод для нападок на соглашение. Секретные, иногда небрежные и часто скользкие методы ведения переговоров Никсона и Киссинджера — Киссинджер обладал редким умением сглаживать фундаментальные разногласия умными словами — и их решимость добиться соглашения почти любой ценой привели к тому, что Соединенные Штаты оказались в невыгодном положении, предоставив обиженным чиновникам низшего звена возможность отомстить своим эгоистичным боссам.[2022]

В долгосрочной перспективе отдача от московского саммита оказалась не столь велика, как надеялись или даже обещали Никсон и Киссинджер. Неудивительно, что в сиянии успеха они преувеличили преимущества разрядки внутри страны, пообещав «поколение мира», что подготовило почву для будущего разочарования. Левые нападали на соглашения по контролю над вооружениями за то, что они недостаточно далеко зашли, а правые — за то, что уступили слишком много. Последующие переговоры привели к заключению крупного соглашения о предоставлении СССР статуса наибольшего благоприятствования и кредитов Экспортно-импортного банка в обмен на погашение давнего долга по ленд-лизу после Второй мировой войны. Американский бизнес бросился заключать сделки, и торговля на короткое время расцвела, но коммерческие соглашения так и не реализовали свой потенциал, отчасти потому, что безнадежно увязли во внутренней политике. В глазах американцев американо-советская торговля также была запятнана тем, что стало известно как «Великое ограбление зерна» — сделка, в которой, как позже признал Киссинджер, коммунисты перехитрили капиталистов. Администрация приложила немало усилий, чтобы облегчить Советскому Союзу покупку четвертой части американского производства зерна по выгодным ценам. В период глобального неурожая эти продажи вызвали дефицит в США, подстегнув инфляцию и взвинтив цены на продовольствие. Разгневанных потребителей не успокоили заявления Белого дома о том, что советско-американская торговля способствует разрядке.[2023]

Тем не менее, саммит имел огромное значение. Это была первая подобная встреча со времен Ялты, которая принесла серьёзные конкретные результаты. Интересно, что со временем его постигла судьба, не похожая на судьбу его предшественника 1945 года. Он был важен с точки зрения установления рабочих отношений между двумя державами и ощутимых достижений, особенно в то время, когда происходило сближение с Китаем.[2024] Никсон лишь слегка преувеличил, заявив Конгрессу, что «никогда прежде два противника, столь глубоко разделенные конфликтующими идеологиями и политическим соперничеством, не могли ограничить вооружения, от которых зависит их выживание». При всех своих недостатках соглашение SALT, по словам биографа Киссинджера Уолтера Айзексона, представляло собой «самое важное понимание ядерного века: неограниченная гонка вооружений бесполезна, дорогостояща и опасна».[2025] По крайней мере, в краткосрочной перспективе саммит был чрезвычайно популярен и внутри страны. Рейтинг одобрения Никсона вырос до 61 %. Даже экономика выправилась: фондовый рынок достиг новых максимумов, а экономический рост зафиксировал самые высокие темпы с бурного 1965 года. Переизбрание Никсона было практически гарантировано.

Когда на обратном пути из Москвы восторженные коллеги спросили, что можно сделать на бис, Киссинджер без колебаний ответил: «Установить мир во Вьетнаме».[2026] Ему это почти удалось. Кровопролитные бои после Пасхального наступления дали воюющим сторонам убедительные причины для урегулирования. Северный Вьетнам сильно пострадал от яростных контрмер Никсона; его войска на Юге были уничтожены американской авиацией. Теперь он стремился в основном вывести американские войска из Южного Вьетнама, чтобы иметь дело с сайгонским правительством в одиночку. Она рассчитывала, что давление на избирателей заставит Никсона пойти на компромисс.

Никсон и Киссинджер действительно стремились закончить войну, которая создавала огромные проблемы как внутри страны, так и за рубежом, но они расходились во мнениях относительно сроков. По мере того как победа над слабовольным кандидатом от демократов Джорджем Макговерном казалась все более вероятной, президент опасался, что предвыборное урегулирование может быть воспринято как отчаянная уловка для завоевания голосов. Киссинджер, напротив, считал, что Соединенные Штаты будут иметь больше рычагов влияния на Ханой до, а не после выборов. Поэтому он продолжал переговоры. Соединенные Штаты уже согласились с тем, что северовьетнамские войска могут остаться на юге страны после прекращения огня, и это была серьёзная уступка, которая могла оказать решающее влияние на конечный исход войны. К этому времени, смирившись с тем, что Киссинджер назвал «приличным промежутком» между выводом американских войск и поражением Южного Вьетнама, администрация отказалась от своего настояния на том, чтобы президент Нгуен Ван Тхиеу остался у власти, согласившись на создание трехсторонней избирательной комиссии, которая должна была организовать политическое урегулирование после прекращения огня. К середине октября Киссинджер и его северовьетнамский коллега Ле Дык Тхо собрали воедино основные положения соглашения.[2027]

По иронии судьбы, учитывая его ключевую роль в гнусных предвыборных маневрах 1968 года, которые побудили Тьеу воспрепятствовать мирной уловке Джонсона в последнюю минуту, Киссинджер, спешивший заключить сделку, не ожидал повторения. Свежий после своих триумфов в Пекине и Москве, ставший международной знаменитостью, властный и нетерпеливый американец провел пять напряженных дней в Сайгоне, применяя, как он выразился, «шоковую тактику», чтобы заставить Тьеу подчиниться. Взбешенный тем, что с ним не посоветовались, и глубоко возмущенный высокомерной и жесткой дипломатией Киссинджера, Тьеу по понятным причинам отказался одобрить соглашение, которое, по его мнению, было равносильно национальному и личному «самоубийству». Он потребовал кардинальных изменений. К ужасу Киссинджера, Никсон поддержал южновьетнамского президента. Теперь, уверенный в легкой победе в ноябре, президент был готов подождать до окончания выборов, а затем потребовать от Северного Вьетнама «уладить дело или столкнуться с последствиями того, что мы можем с ними сделать».[2028]

Тщательно сформулированное накануне выборов заявление Киссинджера о том, что «мир близок», успокоило американских избирателей и обеспечило Никсону победу над Макговерном, но поддержка президентом Тхиеу обеспечила срыв октябрьского соглашения. Попытки Киссинджера задобрить Сайгон, возобновив обсуждение уже решенных вопросов, спровоцировали северовьетнамских дипломатов сделать то же самое, в результате чего в конце 1972 года переговоры зашли в тупик на фоне сильного ожесточения. В ответ Никсон отдал приказ о самых интенсивных и разрушительных воздушных атаках за всю войну. В ходе так называемых рождественских бомбардировок на Северный Вьетнам было сброшено более тридцати шести тысяч тонн бомб, больше, чем за весь период с 1969 по 1971 год. Бомбардировки дали Ханою стимул для возобновления переговоров. Она также вызвала яростную реакцию в Соединенных Штатах и во всём мире, заставив Никсона признать, что он должен закончить войну до того, как Конгресс вновь соберется и заберет управление из его рук. Переговоры возобновились в январе 1973 года. После недели напряженных и порой ожесточенных переговоров Соединенные Штаты и Северный Вьетнам наконец пришли к соглашению, не сильно отличающемуся от того, которое было заключено в октябре. Вооруженные силы Соединенных Штатов были выведены из Южного Вьетнама к 31 марта 1973 года. Это соглашение не принесло ни мира, ни почестей, которых так ждал Никсон.

VI

Успех в политике и дипломатии быстротечен, а гордость, как говорится, приходит перед падением. Никсон надеялся, что во время второго срока ему удастся развить достижения первого. Вместо этого Соединенные Штаты оказались глубоко втянуты в ещё одну опасную войну на Ближнем Востоке, спровоцировав очередной кризис в отношениях с СССР. Антанта оказалась под огнём внутри страны. Непрочное мирное соглашение по Вьетнаму развалилось. Больше всего эти два человека стали жертвами собственной неуверенности в себе и своего образа действий.

Растущее соперничество между ними, спровоцированное отчасти тем, кто заслуживает похвалы за их успехи, выявило худшее в каждом из них. Глупые, незаконные и, как оказалось, совершенно ненужные меры, предпринятые политическими оперативниками президента для обеспечения его переизбрания, а также неуклюжее и беспорядочное прикрытие со стороны администрации делали Никсона все более бессильным и вытеснили его с поста президента.

Как всегда, Ближний Восток ставил перед американскими политиками сложные задачи. Шестидневная война усугубила продолжающийся и, казалось, неразрешимый арабо-израильский спор. Даже усердно культивируя разрядку в отношениях с Советским Союзом, Никсон и Киссинджер, как и их предшественники, продолжали опасаться советской экспансии на Ближнем Востоке. Проблема противодействия советскому и радикальному арабскому влиянию обострилась после 1969 года в связи с дальнейшим падением политического влияния и военной мощи Великобритании в регионе и продолжающейся озабоченностью Америки Вьетнамом.

Решением стала вариация доктрины Никсона, которую стали называть подходом «Двух столпов». Он основывался на политике Джонсона, проводившейся после 1967 года и заключавшейся в том, чтобы полагаться на дружественные, консервативные, богатые нефтью королевства Саудовской Аравии и Ирана в защите интересов США. Доктрина Никсона лишь дала новое название старой идее предоставления оружия дружественным государствам для обеспечения региональной стабильности. С благословения США Саудовская Аравия после 1969 года использовала нефтяные средства для более чем двукратного увеличения военных расходов и объединила в Объединенные Арабские Эмираты шесть крошечных прозападных и богатых нефтью арабских шейхств, оставшихся уязвимыми после ухода Великобритании.

Иран был главным оплотом стабильности США на Ближнем Востоке и основным бенефициаром «доктрины Никсона». Шах мечтал восстановить славу древней Персии, и схемы Никсона подходили ему как нельзя лучше. Как и Джонсон, президент был очарован шахом, наивно считая его, как и Киссинджер, «редчайшим из лидеров, безоговорочным союзником».[2029] Во время визита в Тегеран в 1972 году, после объяснения доктрины Никсона, президент наклонился к шаху через стол и обратился к нему с мольбой: «Защити меня». Администрация открыла перед Ираном огромный американский оружейный базар, предоставив в его распоряжение новейшую военную технику (кроме, разумеется, ядерного оружия) и по глупости позволив шаху решать, сколько ему достаточно. Поднимая цены на нефть как можно выше, шах потратил более 16,2 миллиарда долларов в течение следующих пяти лет, что стало самой крупной закупкой оружия на тот момент. Никсон похвалил шаха за то, что он «взял на себя бремя, которое в противном случае пришлось бы взять нам», но краткосрочная польза Ирана для интересов США заслонила более глубокие и опасные проблемы дальнего действия.[2030] Ценой, которую Соединенные Штаты заплатили за свою ближневосточную «опору», стало воздержание от критики угнетения шахом своего народа и безразличия к его основным потребностям. Иранцы все больше воспринимали его как лакея Америки. Их ненависть к нему и к Соединенным Штатам росла вместе, что и послужило толчком к революции, в которой они оба были охвачены.

К третьему ближневосточному столпу администрация пришла окольными путями. Никсон относился к евреям в лучшем случае двойственно. Он часто использовал антисемитские эпитеты. Он выступал против либерализма американских евреев и особенно их предполагаемого господства в средствах массовой информации. Но он восхищался жесткостью израильтян. Он признавал, что в 1968 году евреи подавляющим большинством проголосовали за его оппонента; он не чувствовал себя обязанным израильскому лобби. Более того, вначале он поклялся проявлять на Ближнем Востоке беспристрастность, которая заставляла сторонников Израиля сильно нервничать. Уверенная в том, что Израиль вскоре обзаведется ядерным оружием, администрация поначалу заняла жесткую позицию, угрожая задержать обещанные ЛБДЖ истребители F–4. «Это одна из программ, по которой израильтяне упорно обманывают нас и, возможно, даже крадут у нас», — предупредил Никсона Киссинджер в 1969 году, имея в виду расщепляющийся материал, незаконно приобретенный Израилем в 1965 году. Однако перед лицом продолжающегося сопротивления Израиля и его обещаний молчать о своих ядерных достижениях администрация смирилась с его отказом подписать Договор о нераспространении ядерного оружия и прекратила посылать инспекторов в Димону.[2031]

Опасаясь, что еврейское происхождение Киссинджера помешает ему в работе с Ближним Востоком и в любом случае охотиться на более крупную дичь, президент поначалу оставил эту часть мира Роджерсу. Государственный департамент разработал беспристрастный и всеобъемлющий мирный план, основанный на резолюции ООН 242, требующей ухода Израиля с территорий, оккупированных в ходе Шестидневной войны, и решения проблемы палестинских беженцев путем репатриации или переселения в обмен на признание и мир.

Неудивительно, что план Роджерса ни к чему не привел. Насер выразил смутный интерес, но египетские пограничные рейды против Израиля говорили громче его слов. Израильские лидеры предсказуемо осудили его как «катастрофу» и предупредили, что любое «правительство, которое примет и осуществит такой план, предаст свою страну». В начале 1970 года израильское лобби в полном составе прибыло в Вашингтон, чтобы выразить протест против плана Роджерса и потребовать поставки самолетов F–4. Никсон уперся в истребители, но в невероятном примере маневрирования и мелочности, от которых страдала администрация, он помог саботировать предложение Госдепартамента, сказав Киссинджеру передать новому израильскому премьеру Голде Меир, начинавшей тогда турне по США, что «куда бы она ни поехала, на всех своих выступлениях и пресс-конференциях мы хотим, чтобы она в пух и прах разнесла Роджерса и его план».[2032]

Как всегда, угроза советских завоеваний заставила американскую администрацию вернуться к ближневосточным основам. Летом 1970 года Москва резко обострила гонку вооружений в регионе, направив в Египет ракеты класса «земля-воздух» и истребители МИГ–21, а также пятнадцать тысяч военных советников и двести пилотов для помощи в их использовании. Никсон и Киссинджер были встревожены этим шагом и ещё больше разволновались, когда Насер направил свои новые военные силы против израильских позиций на Синае. Во время кризиса на Кубе, в Чили, а теперь и на Ближнем Востоке, администрация 1 сентября выпустила долго откладывавшиеся истребители Phantom для поставки в Израиль.

Расплата была быстрой и значительной. Сентябрьский кризис 1970 года в Иордании поставил под угрозу непрочный ближневосточный мир и создал угрозу очередного противостояния сверхдержав. Лидер Организации освобождения Палестины Ясир Арафат создал на территории Иордании виртуальное палестинское государство, из которого он совершал вылазки против Израиля. В сентябре отряды Арафата несколько раз пытались убить прозападного короля Иордании Хусейна, а затем угнали четыре западных авиалайнера — форма терроризма, которая приобретет большое значение в последующие десятилетия. Когда Хусейн ввел военное положение, палестинцы начали гражданскую войну против короля. Опасаясь эскалации, Никсон предупредил Советы, чтобы они не позволяли своему сирийскому союзнику вступить в борьбу. Кремль, казалось, согласился, но вскоре сирийские танки ворвались в Иорданию. Как всегда, истолковав действия советского союзника как прямой вызов Москвы, Никсон с неохотным согласием Хусейна обратился к Израилю с просьбой о помощи его военно-воздушных сил на границе Сирии и Иордании. Израильтяне также подготовили свои силы на Голанских высотах. Соединенные Штаты направили в этот район военно-морские и воздушно-десантные силы. Иордания, как оказалось, более чем позаботилась о себе, дав отпор сирийцам и вытеснив палестинцев за пределы своих границ в ходе событий, получивших название «Чёрный сентябрь».[2033]

Иорданский кризис вернул Соединенные Штаты и Израиль к тому, с чего они начинали: теперь Израиль стал третьей опорой ближневосточной стратегии США. «Президент никогда не забудет роль Израиля в предотвращении ухудшения ситуации в Иордании», — сообщил Киссинджер израильскому чиновнику в конце сентября.[2034] Никсон и Киссинджер также продемонстрировали свою благодарность наглядными способами. Добавив Ближний Восток к своему и без того обширному портфелю, они подорвали настойчивые попытки Госдепартамента подтолкнуть Израиль к политическому компромиссу и предоставили больше и лучше самолетов. Разведывательные службы двух стран начали активно сотрудничать. Согласно доктрине Никсона, Израиль стал «стратегическим активом».[2035]

К моменту очередного ближневосточного взрыва администрация начала разваливаться. По иронии судьбы, но не удивительно, учитывая персоналии, все началось с разлада между Киссинджером и Никсоном. Основной причиной — и это неудивительно — стала ревность. Искусный в общении со СМИ, Киссинджер, бывший профессор Гарварда, в 1972 году превратился не только в дипломатическую суперзвезду, архитектора ошеломительных успехов администрации, но и в международную знаменитость, которая встречалась с красивыми женщинами, такими как актриса Джилл Сент-Джон, посещала самые роскошные вечеринки и даже была напечатана в журнале Playboy. Поначалу Никсон находил образ «свингера» забавным, но вскоре он ему надоел. Он возмущался тем, что Киссинджер захватил всеобщее внимание. Он с ужасом наблюдал за тем, как Киссинджер получает по заслугам за триумфы 1972 года. Его ярость возросла, когда советник по национальной безопасности обвинил его в рождественском взрыве. Он взорвался, когда Киссинджер в злополучных высказываниях в адрес итальянской журналистки Орианы Фаллачи представил себя дипломатическим Одиноким рейнджером, современной версией героя вестерна, который в одиночку скачет в город, чтобы расправиться с плохими парнями. Когда Никсону пришлось делить награду «Человек года» журнала Time со своим советником, он, по сообщениям, «побелел от гнева».[2036] Вскоре после выборов президент решил, что Киссинджер должен уйти. Как оказалось, несомненно, к ужасу Никсона, советник по национальной безопасности остался и был «повышен» до госсекретаря в ходе перетряски летом 1973 года во многом потому, что уотергейтский интриган сделал его незаменимым.

Скандал, поставивший администрацию на колени, разворачивался даже тогда, когда Никсон праздновал свою инаугурацию. То, что высокопоставленные чиновники поначалу приняли за «третьесортную попытку взлома» — проникновение в июне 1972 года в штаб-квартиру Демократического национального комитета в шикарном вашингтонском отеле и жилом комплексе Уотергейт — летом 1973 года переросло в полномасштабное разоблачение злоупотребления властью со стороны президента. Взломщики предстали перед судом и были осуждены в январе 1973 года, как раз когда администрация намечала амбициозные планы на второй срок. Вскоре были раскрыты их связи с комитетом по переизбранию президента, попытки заставить их замолчать с помощью откупов и лжесвидетельство ключевых свидетелей. К марту советник Белого дома Джон Дин предупредил о «раковой опухоли……близкой к президентству». В апреле главные помощники Никсона Боб Холдеман и Джон Эрлихман были вынуждены уйти в отставку в безуспешной попытке спасти самого президента. Сенатский комитет по расследованию и бесстрашные репортеры Washington Post Карл Бернстайн и Боб Вудворд обнародовали сенсационные факты: неудачное сокрытие администрацией тайны, прослушивание журналистов и некоторых советников Киссинджера, выплата денег свидетелям и ограбление офиса психиатра Дэниела Эллсберга, автора «Пентагоновских документов». Телевизионные слушания заворожили общественность. Кассетные записи разговоров в Белом доме ещё теснее связали президента с уотергейтским делом и открыли нации явно не президентский облик: нервный, мелочный, нецензурный, мстительный. Ещё в апреле рейтинг одобрения Никсона составлял около 60 %, а к августу он упал до 31 %. Его имидж был непоправимо испорчен. В то время как его противники в Конгрессе вплотную подошли к вопросу об импичменте, большая часть его времени и энергии была посвящена его политическому выживанию.[2037]

Мирный договор во Вьетнаме стал одной из первых жертв. К всеобщему удивлению, война во Вьетнаме продолжалась и после провозглашения мира. И Южный, и Северный Вьетнам регулярно нарушали режим прекращения огня, чтобы укрепить свои военные позиции в ожидании политического урегулирования. Переговоры о создании нового правительства быстро зашли в тупик. Никсон надеялся поддержать мирное соглашение угрозой или реальным применением воздушной мощи против Северного Вьетнама и дал Тхиеу тайные обещания на этот счет. В мае Киссинджер отправился в Париж, чтобы добиться соблюдения режима прекращения огня. Но он оказался без рычагов давления. А северовьетнамцы остроумно обвинили его в попытке обмануть общественность по Вьетнаму, «как вы это сделали с Уотергейтом».[2038] Опросы общественного мнения показали, что подавляющее большинство населения выступает против военного вмешательства в Индокитай в любой его части в любой форме. К этому времени Конгресс, полностью восставший против обессиленного президента, решил самостоятельно положить конец войне. В конце июня он одобрил поправку, требующую немедленного прекращения всех военных операций в Индокитае и над ним. Палата представителей поддержала вето, наложенное Никсоном в гневе, но он был вынужден согласиться на компромисс, продлевающий срок до 15 августа. Впервые Конгресс предпринял решительные действия, чтобы остановить войну. «Было бы глупо говорить, что власть исполнительной власти не пострадала», — с явной недосказанностью сетовал Киссинджер.[2039] Позже в том же году Конгресс преодолел вето на так называемый Акт о военных полномочиях, который требовал от президента в течение сорока восьми часов информировать законодательный орган о развертывании американских вооруженных сил за рубежом и выводить их через шестьдесят дней в случае отсутствия явного одобрения со стороны Конгресса. Обстоятельства, в которых проходили дебаты, в сочетании с Уотергейтом и голосованием о прекращении операций в Индокитае, сделали практически очевидным конец прямого военного участия США во Вьетнаме.

К концу 1973 года разрядка, жемчужина Большого замысла, также переживала не лучшие времена. Никсон и Брежнев встретились в США летом 1973 года, но никаких ощутимых результатов это не принесло. Соединенные Штаты отказались принять соглашение о неприменении ядерного оружия первыми, на котором настаивала Москва. Не было прогресса и по соглашению SALT II. Что ещё более важно, разрядка оказалась под растущим огнём внутри страны. Военные советники Никсона никогда не были в восторге от переговоров по SALT. Если они вообще одобряли переговоры по вооружениям, то хотели не меньше, чем всеобщего равенства. Объединенный комитет начальников штабов нашел союзников в лице Джеймса Шлезингера, который сменил Лэрда на посту министра обороны в июле 1973 года, в лице старого «холодного воина» Пола Нитце, ведущего переговорщика по контролю над вооружениями, который ушёл в отставку в знак протеста против SALT, а также среди консервативных республиканцев и демократов в Конгрессе.[2040] Более грозный вызов был брошен сенатором-демократом Генри Джексоном из Вашингтона. Советские преследования евреев вновь подняли в 1970-х годах вопрос, который вызывал сильное моральное возмущение у американцев в начале века. Либерал по внутренним вопросам и жесткий антикоммунист, идеалист и честолюбец Джексон разработал свою собственную форму связи, обусловив одобрение советского торгового соглашения свободой эмиграции евреев из СССР. Его поправка, соавтором которой выступил представитель республиканцев Чарльз Вэник из Огайо, вызвала отклик среди американцев, стремящихся вернуть себе моральные устои после Вьетнама, и получила широкую поддержку населения и конгресса. Поглощённые политикой великих держав, Никсон и Киссинджер не поняли значения шага Джексона. Они не использовали разрядку, чтобы побудить Советский Союз к уступкам. Также не предупреждали Москву об опасностях, грозящих торговому законопроекту, и не лоббировали сдержанность Конгресса. Советское руководство усугубило ситуацию, введя налог на выезд из страны для желающих эмигрировать. Поправка Джексона-Вэника была принята Конгрессом в декабре 1973 года, что стало первым раундом в противостоянии Конгресса с разрядкой, которое продолжалось на протяжении всего десятилетия. В ответ Кремль отменил торговое соглашение. Дебаты по поводу еврейской эмиграции ознаменовали выход на национальную политическую сцену вопросов прав человека, которые будут играть ключевую роль во внешней политике США в течение многих последующих лет.[2041]

Продвижение к нормализации отношений с Китаем также застопорилось. Киссинджер и Никсон разыграли советскую карту, чтобы наладить более тесные связи с Китаем, которые, в свою очередь, должны были использоваться в качестве рычага давления на СССР, что было очень тонкой и опасной игрой. Пекин, особенно обеспокоенный «новыми царями», пошёл на это до такой степени, что в 1972 году Киссинджер мог с некоторым преувеличением назвать Китай «молчаливым союзником».[2042] В последующие два года отношения охладились. Соединенные Штаты не были достаточно антисоветски настроены, чтобы удовлетворить даже китайских умеренных, таких как Чжоу, которые сами находились под растущим огнём со стороны сторонников жесткой линии. По мере того как усиливалось влияние Уотергейта, Никсон и Киссинджер теряли авторитет в Китае. Чтобы вернуть отношения в прежнее русло, Киссинджер в конце 1973 года предложил Пекину организовать «горячую линию» и даже передавать спутниковые снимки, чтобы помочь в определении целей для советских военных объектов. Однако вскоре стало ясно, что только разрыв всех связей США с Тайванем приведет к сближению отношений, а на этот шаг и без того измученная администрация не собиралась идти.[2043]

Вьетнам, Уотергейт и разрядка были связаны с четвертой арабо-израильской войной во время Йом-Кипура и Рамадана в 1973 году, которая спровоцировала очередное сближение сверхдержав. На этот раз первый выстрел сделали арабы. После смерти Насера в сентябре 1970 года к власти в Египте пришёл несомненный Анвар Садат. Более прагматичный, чем его предшественник, Садат склонился на сторону Запада, предложив урегулирование с Израилем на основе принципа «земля в обмен на мир» и выдворив из Египта пятнадцать тысяч советских военных советников. Садат также неоднократно предупреждал, что если Израиль не отреагирует положительно на его предложения, он будет воевать. Когда израильтяне отказались, а администрация Никсона, озабоченная трехсторонней дипломатией, а затем Уотергейтом, не стала на них давить, Садат выполнил свою угрозу. При финансовой помощи Саудовской Аравии Египет и Сирия начали внезапное нападение 6 октября, в Йом Кипур. Застигнув Израиль врасплох, арабы одержали огромные победы. Израиль потерял тысячу солдат в первый день, пятьсот танков в первую неделю.[2044]

Реакция США следовала классическим принципам реальной политики и была сопряжена с авантюрой, которая могла обернуться крахом. Война разразилась в самый критический момент Уотергейтского скандала, и осажденный, подавленный и часто в состоянии алкогольного опьянения Никсон не был активным игроком. Всеми делами заправлял Киссинджер. Он не хотел, чтобы Израиль проиграл войну. Но он также рассудил, что если Египет и Сирия добьются успеха, они смогут вести переговоры с более сильной позиции, что увеличит вероятность урегулирования. Поэтому, когда Израиль обратился к Вашингтону с просьбой о срочном пополнении запасов оборудования, потерянного в первые дни войны, администрация колебалась. Киссинджер возложил вину за задержку на Министерство обороны и использовал её, чтобы вырвать у Израиля обещания согласиться на прекращение огня и не побуждать американских евреев поддерживать Джексона-Вэника.

Наконец, нервничая из-за того, что отчаявшийся Израиль может прибегнуть к ядерному оружию, и желая продемонстрировать, что, несмотря на Вьетнам, администрация будет поддерживать своих союзников и, несмотря на Уотергейт, может действовать решительно, Никсон вмешался. «Уберите свою задницу отсюда и скажите этим людям, чтобы они двигались», — приказал он Киссинджеру.[2045] На второй неделе войны Соединенные Штаты приступили к массированному пополнению запасов, которые порой достигали ста тонн в час, и в итоге предоставили Израилю одиннадцать тысяч тонн оборудования и боеприпасов. Вливание американской военной техники позволило Израилю перехватить инициативу, вновь занять Голанские высоты и продвинуться в Египет и Сирию. Арабы, в том числе Саудовская Аравия, ответили нефтяным эмбарго, что вызвало огромные экономические проблемы для Соединенных Штатов и их союзников и стало ещё одним свидетельством растущей уязвимости Америки.

Израильское контрнаступление спровоцировало самую опасную конфронтацию сверхдержав со времен Шестидневной войны, продемонстрировав ценность и пределы разрядки. Оказавшись перед лицом поражения, арабы обратились за советской помощью. В лучших побуждениях Брежнев и Киссинджер заключили соглашение о прекращении огня. Однако, что характерно, подмигнув и кивнув, Киссинджер дал Израилю зелёный свет на отсрочку соблюдения соглашения о прекращении огня. Разгневанный Садат в ответ попросил великие державы прислать войска для поддержания согласованного ими прекращения огня. Брежнев в суровых тонах предупредил, что если Соединенные Штаты не пойдут навстречу, он рассмотрит возможность одностороннего вмешательства. Сейчас кажется очевидным, что он не собирался этого делать, но раздражённый Вашингтон ошибочно воспринял письмо как ультиматум и в любом случае не хотел видеть советские войска на Ближнем Востоке. Когда Никсон был в постели и, по слухам, пьян, Киссинджер председательствовал на экстренном заседании СНБ, которое усилило военно-морскую мощь США в Средиземном море и перевело вооруженные силы по всему миру в состояние DefCon 3, боевой готовности, предшествующей войне. Позже Киссинджер утверждал, что организовал «преднамеренную чрезмерную реакцию», чтобы послать Советскому Союзу сигнал. Возможно, его объяснение было уже постфактум рационализацией тревожной реакции в стрессовых обстоятельствах. В любом случае, Брежнев отреагировал спокойно, и противостояние сверхдержав привело к прекращению огня.[2046] С этого момента Киссинджер стал играть ведущую роль в миротворчестве на Ближнем Востоке. Обе стороны понесли ужасающие потери в том, что оказалось «травматичным и страшным опытом». Явного победителя не было, что способствовало урегулированию.[2047] Несмотря на заверения Советов в том, что он будет поддерживать их участие, он намеренно исключил их, сделав себя незаменимым человеком. Используя соблазн дополнительной военной помощи, он привлек к процессу Израиль. Он также привлек на свою сторону Садата, с которым установил тесные личные связи. Занимаясь так называемой «челночной дипломатией», он летал туда-сюда между ближневосточными столицами. Он добился того, что Израиль и Египет согласились на линии перемирия, а Египет восстановил отношения с Соединенными Штатами. В марте 1974 года он добился отмены арабского нефтяного эмбарго. Два месяца спустя он стал посредником в заключении соглашения между Израилем и Сирией. Это было бравурное выступление, которое принесло Киссинджеру ещё больше почестей — на обложке журнала Newweek он был изображен в плаще Супермена с надписью «Супер-К». Киссинджер сделал Соединенные Штаты ключевым игроком в ближневосточном мирном процессе и создал основу для последующих, более значимых соглашений. Но его успехи не обошлись без издержек. По мере того как росло влияние США на Ближнем Востоке, их способность влиять на события в других странах, прежде всего в Индокитае, уменьшалась. Односторонний подход Киссинджера достиг своей главной цели — не допустить СССР на Ближний Восток. Но это также вызвало антагонизм его советских коллег, ещё больше подорвало разрядку и дало Советам удобный повод для односторонних действий в других регионах.[2048]

Последнее «ура» дипломатии Никсона наступило летом 1974 года с мужественным, но тщетным глобальным гранд-туром. На протяжении всего Уотергейтского процесса Никсон продолжал надеяться, что внешнеполитические успехи отвлекут внимание общественности от его внутренних проблем и продемонстрируют, что он незаменим. К этому времени его президентство было под угрозой. Он страдал от болезненного и опасного для жизни тромба в одной ноге. Много раз за свою бурную карьеру Никсон вырывал победу из челюстей поражения с помощью смелых действий. Он, несомненно, надеялся, что его приём за рубежом подтвердит его статус мирового государственного деятеля и, возможно, даже спасет его президентство. Мнения иностранных лидеров давали основания для надежды. Мао назвал Уотергейт «пуком на ветру».[2049] Советские чиновники «просто не могли понять», вспоминал Добрынин, что президент может быть привлечен к ответственности за «такое незначительное дело». Они обвиняли Уотергейт в сионистском или антисоветском заговоре.[2050] Западноевропейские лидеры также не могли понять, что такое Уотергейт, и, скорее всего, предпочли бы, чтобы Никсон остался на своём посту.[2051]

Первым этапом прощального глоуброттинга стал Ближний Восток. В Египте огромные толпы собрались, чтобы поприветствовать нового друга нации. Оттуда он отправился в Саудовскую Аравию, Сирию, Израиль и Иорданию, став первым президентом США, посетившим Сирию и Израиль. По иронии судьбы, в Дамаске его приняли с большим энтузиазмом, чем в Иерусалиме, что свидетельствует о беспристрастности США со времен Октябрьской войны. В качестве послабления Израилю он предложил дополнительную помощь, в том числе помощь в строительстве ядерного реактора для мирных целей. Никсон выдержал путешествие, несмотря на временами сильную боль, что заставило его врача предположить, что у него может быть «желание умереть».[2052]

После остановки в Соединенных Штатах президент в конце июня отправился в Москву для последней встречи с Брежневым. Визит включал трехдневную передышку в пригороде Ялты, спешно переименованном в Ореанду, чтобы избавить Никсона от политического конфуза в связи с другим саммитом, состоявшимся почти тридцать лет назад. Несмотря на раздутые надежды США, встреча принесла лишь незначительные соглашения, ограничение ПРО до одной на каждую страну вместо двух, согласованных в 1972 году, и различные технические сделки. Реального прогресса по SALT II не было. В частных беседах в Крыму Брежнев настаивал на заключении советско-американского пакта о ненападении, который в случае нападения на одну из подписавших его сторон со стороны неназванной, но очевидной третьей стороны обязывал другую сторону оказать помощь. К этому времени, однако, разрядка стабилизировалась. Никсон вернулся домой 3 июля. Его «последние серьёзные дипломатические шаги были галантными, но безнадежными попытками», — заключил Банди, — «типичными для последней фазы его президентства, когда он хватался за соломинку, тщетно надеясь на чудо».[2053] Чуть больше месяца спустя, оказавшись перед угрозой импичмента и вероятного осуждения, он подал в отставку с поста президента.

НИКСОН И КИССИНДЖЕР заслуживают полной благодарности за свои важные достижения. Этот политик и профессор прекрасно понимал, как меняется мир, и проницательно понимал с точки зрения политики великих держав, как к нему приспособиться. Кеннеди и Джонсон, конечно, инициировали разрядку, но Никсон и Киссинджер сделали серьёзный шаг вперёд, разработав грубые руководящие принципы сотрудничества с Советским Союзом и завершив заключение крупных соглашений о стратегических вооружениях и торговле. В то время либералы и консерваторы нападали на разрядку. Консерваторы и неоконсерваторы с тех пор осуждают её как сделку с дьяволом — ведь с СССР, по их утверждению, нужны были не переговоры и уступки, а жесткий разговор, дипломатическое и экономическое давление. На самом деле, несмотря на свои недостатки, разрядка запустила процессы, которые сделали возможным окончание холодной войны. Она замедлила бешеную гонку вооружений. Она расширила культурные обмены, которые в конечном итоге помогли дискредитировать и ослабить коммунистическую систему. Открытие Китая было давно назревшим и неизбежным, но Никсон и Киссинджер воспользовались моментом, чтобы начать этот процесс, и провели его с непревзойденным дипломатическим мастерством. После Октябрьской войны Киссинджер инициировал процесс переговоров по Ближнему Востоку, который принёс определенный прогресс в достижении мира, если не сам мир.

Эти значительные достижения должны быть сопоставлены с огромными и вопиющими неудачами. По иронии судьбы, предпринимая шаги по ослаблению напряженности времен холодной войны, эти два человека навязывали жесткий менталитет холодной войны по сути местным и региональным проблемам в Латинской Америке и Южной Азии. Их безудержное вмешательство в чилийские выборы и роль в смещении демократически избранного Альенде нарушили обещания полушария о невмешательстве и способствовали наступлению эры кровавых репрессий в Чили. Неприкрытая поддержка Пакистана и перерастание индо-пакистанского спора в конфликт с глобальными последствиями могли привести к катастрофическим последствиям. Прежде всего, это был Вьетнам. Никсон и Киссинджер разрабатывали вьетнамскую политику, исходя из ошибочных предпосылок и используя средства, совершенно неадекватные тем целям, к которым они стремились. Вершина реализма — понять, когда нужно покончить с потерями. Они сделали это лишь с неохотой и после ещё четырех лет войны, в которой погибло более двадцати тысяч американцев и сотни тысяч вьетнамцев. Они безропотно приняли сомнительную веру в то, что авторитет Америки как великой державы зависит от достижения её целей во Вьетнаме. Они наивно полагали, что, сокращая мощь США, они смогут достичь цели, которую не смогли достичь их предшественники, — независимого, некоммунистического Южного Вьетнама. Они были обречены на неудачу. Их упрямое упорство усилило разногласия внутри страны. Методы, которые они использовали для борьбы с растущим внутренним несогласием, попирали Конституцию и привели непосредственно к Уотергейту и краху президентства Никсона. Их зачастую странное поведение, ставшее результатом глубокой неуверенности в себе и ставшее достоянием всего мира благодаря пленкам Никсона, порой вызывает серьёзные вопросы относительно их соответствия занимаемой должности. В конечном счете они привели к тому самому результату, которого стремились избежать, — массовому разочарованию населения в глобальном участии и заметному повороту внутрь себя. Именно это, а не поколение мира, стало их главным наследием.

18. Внешняя политика в эпоху диссонанса, 1974–1981 гг.

«Это уже не тот альянс, каким он казался раньше», — писал почтенный лондонский журнал Economist в мрачной статье под названием «Угасание Америки», опубликованной за несколько дней до падения Сайгона в апреле 1975 года. Economist находил утешение в убеждении, что Европа по-прежнему важна для Соединенных Штатов, в то время как Вьетнам всегда был «на самом дальнем конце американской руки». Но очевидные изменения в национальном настроении накануне поражения в войне все ещё вызывали опасения, что «втягивание обожженных американских пальцев может затронуть и Европу».[2054]

Журнал Economist верно обнаружил серьёзные сдвиги в нравах американцев и справедливо связал их с войной во Вьетнаме, но изменения оказались гораздо глубже, чем он предполагал или, скорее всего, понимал. В 1970-е годы казалось, что старые опасности отступают, новые растут, а мир становится менее простым для понимания. Дома американцы переживали самый серьёзный и продолжительный экономический кризис со времен Великой депрессии. Национальные приоритеты претерпели самые драматические изменения со времен Перл-Харбора. Там, где на протяжении большей части холодной войны преобладал грубый консенсус, диссонанс стал отличительной чертой совсем другого десятилетия. Горькие споры вокруг Вьетнама и культурная революция внутри страны открыли глубокие трещины в политическом теле. В то время как либеральные голуби оспаривали истины холодной войны слева, консерваторы и неоконсерваторы атаковали реальную политику Никсона и Киссинджера справа. Иллюзия американского всемогущества, впервые разоблаченная падением Китая и Корейской войной, вновь наглядно проявилась в 1970-е годы. Люди, привыкшие добиваться своего в условиях постоянных неудач, почувствовали разочарование и бессилие и выплеснули свою ярость на своих мучителей и на своих лидеров. Все ещё больше усложнялось тем, что после Вьетнама и Уотергейта вновь активизировавшийся Конгресс бросил вызов более чем трехдесятилетнему доминированию президента во внешней политике. На фоне этого раскола и беспорядка Джеральд Форд и Джимми Картер боролись за проведение внешней политики после отставки Никсона. Форд пытался увековечить разрядку и в итоге стал председателем её развала; Картер стремился избежать холодной войны и стал её пленником.

I

В 1970-е годы внешняя политика США пережила больше внутренних потрясений, чем в любой другой период с 1930-х годов. Ослабив наиболее очевидные угрозы безопасности нации, Никсон заключил соглашения с Советским Союзом и предпринял шаги по примирению с Китаем, что ослабило поддержку дальнейших жертв и обязательств холодной войны. По мере того как война во Вьетнаме затягивалась, расходы стремительно росли, а внутри страны разгорались дебаты, американцы все более настороженно относились к заморским связям. Опросы, проведенные незадолго до падения Сайгона, привели к ошеломляющему открытию: большинство было готово отправить войска за границу только для защиты Канады. «Вьетнам оставил после себя прогорклое послевкусие, которое прилипает почти к каждому упоминанию о прямом военном вмешательстве», — заметил в марте 1975 года обозреватель Дэвид Бродер.[2055]

Спиралевидные экономические проблемы усилили и без того сильную тенденцию к обращению вовнутрь. Расходы на холодную войну обеспечили период беспрецедентной экономической экспансии, но к началу 1970-х годов этот пузырь лопнул. Конкуренция на мировых рынках со стороны возрождающейся Западной Европы и Японии препятствовала экономическому росту, особенно в таких ключевых областях, как производство стали и автомобилей. Война во Вьетнаме спровоцировала бешеную инфляцию — только в июле 1974 года цены выросли на 3,7 %, что стало вторым по величине месячным скачком с 1946 года. Арабское нефтяное эмбарго 1973 года — «экономический Перл-Харбор» — спровоцировало энергетический кризис, ознаменовавшийся резким ростом цен на бензин и мазут.[2056] Инфляция обычно означала высокую занятость, но в 1970-х годах возникло новое явление, получившее название «стагфляция». В то время как очереди на заправках удлинялись, а инфляция росла, безработица увеличивалась. Некогда динамичная экономика погрузилась в полноценную рецессию. Пять вопросов, которые больше всего волновали американцев в 1965 году, все были связаны с внешней политикой; девять лет спустя три первых вопроса были связаны с внутренней.[2057]

Обратившись внутрь себя, нация также сместилась вправо в политическом плане. Консерватизм казался мертвым после поражения Голдуотера в 1964 году, но из глубины поражения лидеры движения в течение следующего десятилетия возглавили удивительное возрождение. Они проповедовали перед все более восприимчивой аудиторией; опросы, проведенные в начале 1970-х годов, показали, что американцы в целом стали более консервативными. Эти перемены отражали послевоенное изобилие и значительное расширение среднего класса. Они также представляли собой реакцию на социальный, культурный и политический радикализм 1960-х годов. Никсон назвал «молчаливым большинством» реакцию на воспринимаемые эксцессы антивоенного движения, контркультуры, «чёрной силы», феминизма и прав геев. Решение Верховного суда 1973 года о легализации абортов привело в ярость римских католиков и евангелических протестантов, что послужило толчком к формированию религиозного права, которое стало приобретать все большее политическое значение. Консерваторы обвиняли «Великое общество» в экономических проблемах страны и выступали против высоких налогов, большого правительства и социальной инженерии. Во внешней политике они выступали против либерального «доброго дела» Джонсона и аморального реализма Никсона и Киссинджера. Некоторые настаивали на восстановлении мощи США, принятии более жесткой линии в отношении Советского Союза и подтверждении морального лидерства Америки в мире.[2058]

По мере того как росли страхи и менялись приоритеты, менялись взгляды и рушились институты. В разгар холодной войны американцы доверяли своему правительству больше, чем любой другой народ в мире. В результате разрыва в доверии между Джонсоном и Никсоном некогда покладистые СМИ подвергали самые невинные официальные заявления самой тщательной проверке. Злоупотребления Никсона властью, сенсационно раскрытые и без того взволнованной нацией в ходе телевизионных слушаний по Уотергейту, увеличили этот разрыв до пропасти. Обнародование магнитофонных записей из Белого дома показало подлость и грубость, которые унизили его должность — «дрянную, отвратительную, аморальную», — негодовал сенатор-республиканец Хью Скотт.[2059] Имперское президентство, основа внешней политики времен холодной войны, после Вьетнама и Уотергейта упало до самой низкой точки престижа со времен скандалов с Хардингом в 1920-х годах. Причастность бывших сотрудников ЦРУ к Уотергейтскому взлому привела к расследованию в Конгрессе, которое привело к сенсационным разоблачениям незаконной слежки агентства за журналистами, проникновения в антивоенное движение, заговоров с целью убийства Фиделя Кастро и Патриса Лумумбы, а также роли в свержении правительства Альенде. Репутация некогда священного учреждения была сильно подмочена, и оно стало объектом надзора со стороны Конгресса.[2060] Цинизм и неуверенность в себе стали характерной чертой национального настроения.

Джеральд Р. Форд пожинал плоды вихря, посеянного его предшественниками. Уроженец Мичигана и звездный футболист университета штата, Форд отказался от шанса стать профессиональным футболистом ради Йельской школы права. В Йеле он принадлежал к изоляционистской организации «Америка прежде всего», но, как и многие представители его поколения, был обращен в свою веру Второй мировой войной. Независимо от того, «был ли я в Конгрессе, вице-президентом или президентом», — вспоминал он позже, — «я был интернационалистом во внешней политике».[2061] Будучи президентом, он часто высмеивался телевизионными комиками — что также было признаком времени — как тугодум, который, по словам Линдона Джонсона, не мог ходить и жевать жвачку одновременно. За этим образом скрывался умный и жесткий политик, который, будучи лидером меньшинства Палаты представителей, понимал искусство заключения сделок. Будучи уважаемым конгрессменом-ветераном до того, как сменил на посту вицепрезидента оскандалившегося Спиро Агню, он обладал обширными знаниями о работе правительства. Единственный неизбираемый президент был честным и надежным, по его собственному признанию, «Форд, а не Линкольн». Вступив в должность, он видел свои основные задачи в том, чтобы залечить глубокие раны, открытые Вьетнамом и Уотергейтом, и сохранить преемственность во внешних делах.[2062]

С этой целью он назначил Киссинджера советником по национальной безопасности и государственным секретарем. Бенефициар искусной саморекламы и саморазрушения Никсона, «Супер-К», находившийся тогда на пике своего престижа, воспринимался как незаменимый человек, несравненный дипломатический штурман, необходимый для того, чтобы провести неопытного президента через неспокойные внешнеполитические воды. Киссинджер пережил «Уотергейт» — что не так уж и мало, но он также нажил себе бесчисленных врагов, готовых наброситься на него при первом же признаке уязвимости. В администрации Форда он подвергся нападкам со стороны либералов и консерваторов внутри и вне администрации. Министр обороны Джеймс Шлезингер, его однокурсник по Гарварду и коллега-академик, был столь же умен и тщеславен. Он без устали донимал Киссинджера и вступил в сговор против него с Конгрессом. Сменивший Шлезингера молодой Дональд Рамсфелд, по собственному признанию Киссинджера, был, по крайней мере, равен ему в жестокой игре бюрократической политики.[2063] В основном из-за своей роли архитектора разрядки, незаменимый человек 1974 года двумя годами позже оказался политической обузой для президента, стремящегося избраться на свой пост в быстро меняющейся политической обстановке.

Самым драматичным изменением в формировании внешней политики в середине 1970-х годов стала роль Конгресса. Обычно в американской политике законодательные органы в послевоенные периоды стремились вернуть себе полномочия, сданные в условиях военной необходимости. В условиях, когда холодная война, казалось, ушла в прошлое, а Вьетнам близился к завершению, это было особенно характерно для годов Форда. Конгресс, в котором доминировал Джонсон, а Никсон нередко упирался, с жадностью принялся за восстановление своего участия в политическом процессе. Восстание началось в конце 1960-х годов с серьёзных проблем с долгое время остававшимся незыблемым оборонным бюджетом и различными резолюциями о прекращении войны и ограничении её расширения в Индокитае. Его первая фаза завершилась принятием Резолюции о военных полномочиях 1973 года, которая пыталась вернуть Конгрессу определенный контроль над способностью исполнительной власти размещать военные силы за рубежом, требуя, чтобы они были выведены в течение шестидесяти дней после развертывания в отсутствие законодательной санкции.[2064] Восстание имело партийный подтекст. Демократы контролировали обе палаты Конгресса и, естественно, были склонны напрягать свои мускулы. Он также отражал растущую силу групп, занимающихся отдельными вопросами, таких как мощное израильское лобби и небольшая, но все ещё влиятельная организация американцев греческого происхождения. Это также было идеологическим фактором. Консерваторы из обеих партий объединили усилия, чтобы бросить вызов разрядке. Но первоначальный импульс исходил от либеральных интернационалистов, в основном демократов, которые стремились демократизировать внешнюю политику США и восстановить её традиционный идеализм. Реагируя против милитаризации политики времен холодной войны, эти так называемые новые интернационалисты выступили против непомерных расходов на оборону, программ военной помощи, чрезмерных обязательств и интервенционизма за рубежом, а также против поддержки США правых диктаторов. Они выступали за экономическое сотрудничество и культурные обмены, а также за защиту прав человека в других странах. Они использовали подкомитеты, чтобы обойти высокопоставленных законодателей, которые долгое время доминировали в основных комитетах Палаты представителей и Сената, предлагали поправки к законопроектам об ассигнованиях для продвижения своей повестки дня и даже оплачивали время на телевидении для продвижения своих целей. Они были очень близки к тому, чтобы заблокировать предложение Никсона по ПРО в 1969 году. Они разоблачали секретные военные операции США в Лаосе и Камбодже и пытались закрыть мировой оружейный базар Пента гона.[2065]

В самом широком смысле слова Конгресс, который со времен Второй мировой войны, как правило, «резиново» штамповал президентские инициативы, теперь стремился занять позицию «код-терминатора» при выработке внешней политики, под которой подразумевались ранние и полные консультации и даже активное участие в принятии решений.[2066] Все более настойчивые законодатели выступали против инициатив, которые Форд и Киссинджер считали жизненно важными, и принимали свои собственные меры, подрывающие устоявшуюся политику. Воспитанный в реалистической традиции европейской политики, которая подчеркивала изоляцию внешней политики от разрушительных капризов общественного мнения, и привыкший иметь дело с Конгрессом, Киссинджер был особенно плохо приспособлен к тому, чтобы справиться с мятежом на Капитолийском холме. Позднее он сетовал на высшую «иронию судьбы, что Конгресс, который [Форд] искренне любил и уважал, с самого начала нещадно преследовал его внешнюю политику и обложил её беспрецедентными ограничениями».[2067]

Способность Форда работать с Конгрессом была значительно ослаблена в первые месяцы его правления. Он вступил в должность президента на фоне всеобщего одобрения. Его простодушная манера поведения и личное тепло снискали всеобщее одобрение. Он сразу же принялся залечивать раны, оставленные Вьетнамом и Уотергейтом. В своей первой речи он поклялся быть правдивым и торжественно провозгласил, что «наш долгий национальный кошмар закончился».[2068] Выполняя свои обещания об исцелении, он предложил помилование тем уклонистам от призыва на вьетнамскую войну, которые представили свои дела в федеральную комиссию. Несмотря на благие намерения, этот шаг привел в ярость консерваторов и не соответствовал желаниям многих либералов, особенно в свете его второго важного шага — «полного, свободного и абсолютного» помилования Ричарда Никсона. Форд считал, что помилование Никсона необходимо для того, чтобы оставить в прошлом «долгий национальный кошмар». Возможно, он был прав, но поспешность, с которой это было сделано, и отсутствие политической подготовки вызвали шквал критики, включая необоснованные, но затянувшиеся обвинения в гнусной сделке, в результате которой Форд получил свой пост, пообещав помиловать своего предшественника. Разгневанные демонстранты выкрикивали: «Посадить Форда в тюрьму». Менее чем за неделю рейтинг одобрения нового президента упал на двадцать один пункт — самое сильное падение за всю историю опроса Гэллапа. На осенних выборах республиканцы потеряли сорок три места в Палате представителей и три в Сенате, увеличив значительное большинство демократов до 147 и 23 соответственно. И без того мятежный Конгресс ещё больше воспрял духом, чтобы взяться за преемника Никсона. Президентство Форда оказалось под угрозой с самого начала.[2069]

II

Форд и Киссинджер ставили перед собой относительно простые внешнеполитические цели: поддержать и, по возможности, расширить разрядку в отношениях с СССР; защитить международные позиции Америки от угроз со стороны врагов за рубежом и вызовов слева и справа внутри страны. Они добились некоторых ранних и эфемерных успехов в переговорах с Советским Союзом, но мало что ещё. С самого начала они вели отчаянные и в конечном итоге бесполезные арьергардные действия по защите устоявшейся политики.

Новый президент едва успел обосноваться в Белом доме, как Конгресс впервые вмешался в деликатный и важный вопрос внешней политики, задав тон на ближайшие два года. С момента обретения независимости в 1957 году этнически разделенный остров Кипр у южного побережья Турции был объектом ожесточенного конфликта между союзниками по НАТО, Грецией и Турцией. В июне 1974 года прогреческие повстанцы свергли правительство, пытавшееся сохранить хрупкий баланс между греческим большинством и турецким меньшинством острова. Спустя месяц Турция ответила вторжением на Кипр, используя военную технику, предоставленную Соединенными Штатами исключительно для самообороны. Разъяренные греки напали на посольство США в Никосии и убили посла. Всего через две недели после вступления Форда в должность президента кипрский кризис поставил под угрозу прочность НАТО. Даже в эпоху разрядки некоторые чиновники опасались, что Москва может вторгнуться в стратегически важное восточное Средиземноморье. Когда Киссинджер не смог разрешить спор, администрация поддержала Турцию, незаменимого союзника, который предоставлял важные военные базы и являлся важнейшим пунктом прослушивания советской военной деятельности. Форд и Киссинджер также обвинили Грецию в провоцировании турецкого вторжения.[2070]

Нарушив прецедент холодной войны, мятежный Конгресс впервые с 1930-х годов взял внешнюю политику в свои руки. Предполагаемой причиной было стремление соблюсти букву закона о военной помощи. Конгресс также реагировал на давление со стороны греческого лобби. Но главным движущим фактором для законодателей было распространенное после «Уотергейта» недоверие к президенту и стремление повлиять на основные внешнеполитические решения.[2071] Осенью 1974 года Палата представителей дважды голосовала за прекращение военной помощи Турции. Оба раза Форд накладывал вето, но в итоге согласился на компромисс, отложив прекращение помощи до начала 1975 года. Турция предсказуемо нанесла ответный удар, закрыв все американские военные и разведывательные объекты, за исключением одной авиабазы НАТО. Позже Форд назвал это «самым безответственным и недальновидным внешнеполитическим решением, принятым Конгрессом за все годы моей работы в нём».[2072] Эмбарго продолжалось три года. Оно ничего не дало для решения кипрского конфликта. В 1983 году в северной части острова было создано отдельное правительство под управлением Турции. Советы не воспользовались кризисом. Турция и Греция остались в НАТО, но эмбарго нанесло серьёзный ущерб отношениям США с Турцией в краткосрочной перспективе. Это огромное поражение администрации Форда на ранней стадии сделало очевидным ослабление имперского президентства. Самый серьёзный внешнеполитический кризис Киссинджера, писал обозреватель Роберт Пастор, случился не за границей, а «в Вашингтоне с Конгрессом».[2073] Почуяв запах крови, мятежники из Конгресса принялись за более крупную игру — политику разрядки с Советским Союзом, проводимую Никсоном и Киссинджером.

По правде говоря, когда Форд вступил в должность, разрядка оказалась под угрозой. Советские и американские лидеры придерживались резко расходящихся взглядов на её значение и разочаровались, когда их нереалистичные ожидания не оправдались. Соединенные Штаты ожидали, что Советский Союз будет довольствоваться статус-кво, как только станет признанным членом мирового сообщества; Москва, по-прежнему уверенная в том, что революция — это волна будущего, не видела противоречий между поддержкой революционных групп и разрядкой. Оценивая действия друг друга, каждая сторона применяла то, что метко назвали «односторонним двойным стандартом». Американские чиновники, ожидавшие, что разрядка смягчит советские экспансионистские тенденции, стали обвинять её в том, что она их поощряет. Они не понимали, как их действия могут быть расценены в Москве как угрожающие. Кроме того, обе страны в корне не понимали политических процессов друг друга. Советские лидеры чрезмерно верили в то, что американские президенты смогут договориться с Конгрессом о своей воле. Конгресс сильно преувеличивал способность Соединенных Штатов влиять на советскую внутреннюю политику.[2074]

Конгресс, бросивший вызов разрядке, объединил ярых сторонников «холодной войны», защитников прав человека и друзей Израиля. Сенатор-демократ Генри «Скуп» Джексон взял на себя руководство этой громоздкой коалицией. Обладая скучным характером и покладистым поведением, Джексон казался маловероятным кандидатом на роль политического фанатика. Известный как «сенатор от Боинга» за свои тесные связи с военно-промышленным комплексом в родном штате Вашингтон, этот упорный сенатор был умеренно либеральным по внутренним вопросам, но жестким антикоммунистом во внешней политике. Его подбадривал молодой помощник Ричард Перл, обаятельный и безжалостный фанатик правого крыла и единоличное произраильское лобби, известный как «Князь тьмы» за его подход к бюрократической войне «без приговоров».[2075] Джексон надеялся оседлать антисоветское рвение и страстную поддержку Израиля, чтобы стать президентом в 1976 году. Именно он и представитель демократов Чарльз Вэник из Огайо разрушили советско-американское торговое соглашение 1972 года, добившись принятия поправки, требующей от СССР разрешить неограниченную эмиграцию евреев в обмен на режим наибольшего благоприятствования. В условиях, когда внимание нации было приковано к Уотергейту, Киссинджер пытался спасти ключевой компонент разрядки, перезаключив с Советами и Джексоном соглашение, которое он считал уже завершённым. Он был глубоко возмущен вмешательством Конгресса. Он сомневался в целесообразности и даже легитимности попыток определять внутреннюю политику суверенного государства. Советы уже значительно увеличили количество выездных виз для евреев, и он справедливо протестовал против того, что его тихая дипломатия привела к серьёзным уступкам. По его мнению, эта проблема не была настолько важной, чтобы оправдать срыв крупного внешнеполитического проекта. Но вызов был слишком серьёзным и потенциально слишком дорогостоящим, чтобы его игнорировать.

После нескольких месяцев сложных и колючих обсуждений Джексон неоднократно создавал проблемы, повышая ставки, а Форд теперь находился в Белом доме, Киссинджер осенью 1974 года наконец-то скрепил характерную запутанную сделку, в которой Москва давала устные гарантии, изложенные в обмене письмами, в котором она не принимала непосредственного участия, что шестидесяти тысячам советских евреев будут ежегодно выдаваться выездные визы. Этот довольно необычный способ ведения дипломатии отражал растущую силу Джексона и Конгресса и отчаяние Форда и Киссинджера. Но этого было недостаточно. Джексон, движимый коварством или амбициями — возможно, и тем, и другим, — разрушил работу Киссинджера, публично заявив о победе и заставив советские заверения казаться более окончательными и обязательными, чем они были на самом деле. Бестолковая игра сенатора на трибуне, естественно, привела в ярость советских лидеров. Они были ещё больше возмущены, когда его союзники по Конгрессу добавили к советскому торговому законопроекту ограничение в 300 миллионов долларов на кредиты Экспортно-импортного банка. В январе 1975 года они отвергли это соглашение. Впоследствии они прекратили выплаты по своим долгам по ленд-лизу. Это был ещё один ошеломляющий удар по репутации Киссинджера как мастера дипломатического урегулирования, исполнительного контроля над внешней политикой и, что самое важное, разрядки.[2076]

Последствия провала торгового соглашения способствовали окончательному срыву переговоров по ограничению стратегических вооружений. Соглашение SALT I заморозило производство ракет на существующих уровнях. Это оставляло СССР значительное преимущество в количестве МБР. Но американское оружие было более точным, а Соединенные Штаты располагали гораздо большим арсеналом реактивных снарядов MIRV, оружия, которое один писатель назвал «гидраголовым чудовищем, несущим две или более ядерных боеголовок, каждая из которых запрограммирована на поражение отдельной цели».[2077] Уверенный том, что Никсон и Киссинджер снова выдали слишком много, и, возможно, противник самой идеи ограничений на стратегические вооружения, Джексон добился принятия в конце 1972 года резолюции, требующей, чтобы будущие соглашения SALT основывались на принципе равного количества ракет. На первый взгляд, равенство выглядело справедливым, но его было очень трудно реализовать, поскольку две страны обладали совершенно разными системами вооружений. Советские ракеты были наземными, более крупными и медленными, и для них требовались пусковые установки с большим бросковым весом. Американское оружие было меньше, быстрее и мобильнее, его можно было запускать с самолетов и подводных лодок. Работая, как всегда, в одиночку и не добиваясь консенсуса, Киссинджер в течение почти двух лет пытался заставить Советы принять различные формулы, основанные на принципе равенства Джексона.[2078]

Примечательно, что на своей первой встрече с советским лидером Леонидом Брежневым Форд, казалось, совершил чудо. Они встретились под Владивостоком в конце ноября 1974 года в военном санатории, который Форд сравнил с «заброшенным лагерем YMCA в Катскиллз». Они прекрасно поладили, рассказывая друг другу истории о своих спортивных подвигах в молодости. Когда Брежнев с готовностью принял предложение президента о равном количестве ракет, потрясенные американцы вышли на улицу на лютый холод, подальше от советских подслушивающих устройств, чтобы обдумать, что происходит и как реагировать. Форд был в «эйфории». После дополнительных переговоров обе стороны, казалось, одержали огромную победу в деле разрядки напряженности, договорившись, что каждая из них должна иметь 2400 стратегических носителей и 1300 ракет MIRV.[2079] Как и торговое соглашение, владивостокское соглашение натолкнулось на политическую пилу внутри страны. Киссинджер и Форд подстроили свои предложения под требования Джексона и «ястребов» в Пентагоне, но сенатор без колебаний выступил против сделки, основанной на принципах, которых он сам требовал. Ещё одной уступкой, о которой он, должно быть, пожалел, стало то, что Киссинджер ещё до Владивостока согласился исключить из переговоров советский бомбардировщик Backfire — самолет, который, по мнению Москвы, не обладал стратегическим потенциалом. Джексон и другие «ястребы» теперь указывали на это упущение как на фатальный недостаток, вновь обвиняя администрацию в продажности. Некоторые либералы-демократы настаивали на том, что количество разрешенных ракет и ПГРК настолько велико, что делает соглашение бессмысленным. Попытки Киссинджера выкрутиться из уступки по Бэкфайру привели в ярость его советских коллег и ничем не успокоили его критиков в Конгрессе. Одновременный крах торговых переговоров породил неприязнь с обеих сторон, что ещё больше повредило переговорам по стратегическим вооружениям. Пока Джексон и его союзники по Сенату откладывали голосование по соглашению, последующие обсуждения зашли в тупик из-за разногласий по поводу деталей. Во многом из-за проблем с Конгрессом разрядка к началу 1975 года оказалась под угрозой срыва.[2080]

Пока Киссинджер и Форд боролись за сохранение разрядки, восьмилетняя война Америки во Вьетнаме подошла к болезненному концу. Несмотря на заявления Никсона о мире с честью, соглашение, заключенное в январе 1973 года, которое позволило 150 000 северовьетнамских солдат остаться на Юге, имело фатальные недостатки. Бои продолжались. Переговоры о создании нового правительства быстро зашли в тупик. Никсон надеялся обеспечить выполнение соглашения, сохраняя угрозу воздушного вмешательства США, но его возможности были все более ограничены парализующими последствиями Уотергейта и растущей оппозицией населения к любой форме повторного вмешательства в Индокитае. Отражая настроение нации, утомленный войной Конгресс в 1973 году прекратил финансирование воздушных операций в Индокитае. В сентябре 1974 года, несмотря на настоятельные предупреждения Киссинджера о «разъедающем воздействии на наши интересы за пределами Индокитая», Конгресс резко сократил военную и экономическую помощь Южному Вьетнаму. Бешеная инфляция внутри страны вызвала настойчивые требования сократить расходы. Критики указывали на повальное расточительство и коррупцию в Сайгоне. Пришло время прекратить «бесконечную поддержку бесконечной войны», — заявил сенатор-демократ Эдвард Кеннеди из Массачусетса.[2081]

Сокращение американской помощи деморализовало Южный Вьетнам и побудило Северный Вьетнам бросить вызов шаткому статус-кво. Неизбежные признаки ослабления американской поддержки оказали разрушительное воздействие на моральный дух южновьетнамской армии, которая и без того пошатывалась под ударами противника. Сокращение помощи усугубило и без того значительные экономические и политические трудности президента Нгуен Ван Тхиеу. В конце 1974 года северовьетнамские регулярные войска захватили Фуок Лонг к северо-востоку от Сайгона. Воодушевленные своим успехом и отсутствием реакции со стороны США, они нанесли удар по Центральному нагорью в марте 1975 года. Конец наступил с внезапностью, которая шокировала даже руководство в Ханое. Когда Тхиеу отдал приказ о непродуманном выводе войск из высокогорья, началась паника. Большая часть южновьетнамской армии была захвачена или уничтожена; тысячи мирных жителей погибли в трагическом массовом отступлении, известном как «колонна слез». Повторив в прибрежных городах Хюэ и Да Нанг свой легкий успех в высокогорье, Северный Вьетнам бросил все свои силы на «кампанию Хо Ши Мина» по «освобождению» Сайгона.[2082]

Соединенные Штаты были ошеломлены внезапным крахом Южного Вьетнама, но смирились с таким исходом. Нежелание дальнейшего участия было очевидным. В день падения Бан Ме Туота Конгресс отклонил просьбу Форда о выделении дополнительной военной помощи Южному Вьетнаму в размере 300 миллионов долларов. Утомленные войной, ущемленные рецессией внутри страны, скептически относящиеся к тому, что какая-либо помощь США может изменить исход событий, большинство американцев не испытывали никакой щедрости. Падение Дананга и Хюэ ничего не изменило в этих взглядах. Форд не думал о том, чтобы задействовать воздушную и военно-морскую мощь США. Чтобы укрепить моральный дух Южного Вьетнама и переложить часть вины на Конгресс, он попросил 722 миллиона долларов в качестве экстренной военной помощи, положив начало последним, ожесточенным дебатам о войне. Цепляясь за самообман, которым с самого начала было отмечено участие США в войне, администрация утверждала, что дополнительная помощь ещё может привести к тупику и урегулированию путем переговоров. Киссинджер повторил избитое предупреждение о том, что последствия падения Южного Вьетнама «для Соединенных Штатов в мире будут очень серьёзными». Законодатели ответили, что никакие деньги не спасут армию, которая отказывается воевать. В итоге Конгресс выделил 300 миллионов долларов и одобрил просьбу Форда использовать американские войска для эвакуации американцев и в гуманитарных целях. Но больше он ничего не сделал. «Дебаты по Вьетнаму исчерпали себя», — окончательно заявил Киссинджер 17 апреля.[2083]

Уверенность в том, что Соединенные Штаты не вмешаются, погасила последний проблеск надежды в Южном Вьетнаме. Меньше чем за месяц северовьетнамские войска продвинулись от Да Нанга до окраин Сайгона. Тхиеу ушёл в отставку 21 апреля. «Так легко быть врагом Соединенных Штатов, но так трудно быть другом», — сетовал он.[2084] 30 апреля 1975 года вражеские танки прорвались через ворота президентского дворца, и солдаты Национального фронта освобождения с триумфом подняли свой флаг над быстро переименованным Хошимином. За неделю до этого Форд официально объявил в Тулейнском университете то, что уже стало очевидным: война во Вьетнаме «закончена, насколько это касается Соединенных Штатов». Когда он произнёс слово «закончена», толпа, состоявшая в основном из студентов, вскочила на ноги и разразилась продолжительными аплодисментами.[2085] В ходе операции «Частый ветер» Соединенные Штаты вывели из Южного Вьетнама свой собственный народ, а также, по настоянию Форда, 130 000 южновьетнамцев, которые поддерживали усилия США. Из-за неудачных планов вывода войск многие из тех, кто хотел бежать, не смогли этого сделать. Зрелище того, как американские морские пехотинцы прикладами винтовок удерживали взбешенных южновьетнамцев от блокирования путей отхода, стало трагической эпитафией четверти века участия США во Вьетнаме. Форд вспоминал 30 апреля 1975 года как «один из самых печальных дней в моей жизни»; журналист Эван Томас назвал его «низким моментом в американском столетии».[2086]

Падение Сайгона оказало глубокое влияние на Соединенные Штаты. Для народа, привыкшего заканчивать войны парадами с бегущей лентой, 30 апреля 1975 года оставило глубокий осадок разочарования и гнева. Американцы в целом соглашались с тем, что война была мрачным моментом в истории их страны. Одни утешали себя тем, что Соединенным Штатам вообще не следовало ввязываться в войну, другие — тем, что её можно было бы выиграть при правильном ведении. Другие же расценивали неспособность поддержать союзника как предательство американских идеалов. «Это был самый печальный день в моей жизни, когда до меня дошло, что мы проиграли войну», — сокрушался один житель Виргинии.[2087] Падение Вьетнама произошло, когда нация готовилась отпраздновать двухсотлетие своего рождения, и ирония была до боли очевидна. «Большие надежды и желаемый идеализм, с которыми родилась американская нация, не были разрушены, — заметил Newsweek, — но они были наказаны неспособностью Америки осуществить свою волю в Индокитае».[2088]

Форд проявил достойное восхищения мужество, справляясь с первым наплывом беженцев из Южного Вьетнама, ставших частью последствий проигранной войны. Усталость американцев от войны, иногда с оттенком расизма, проявлялась в уродливой антипатии к некоторым из самых трагических жертв войны. Идя наперекор общественному мнению, президент выделил 2 миллиона долларов из чрезвычайных фондов, чтобы помочь перевезти в США две тысячи сирот. Когда Конгресс в рамках общего наступления на президентские прерогативы отклонил законопроект о помощи беженцам на сумму 327 миллионов долларов, разъяренный президент на фоне широкой огласки вылетел в Сан-Франциско, чтобы лично приветствовать прилетевших сирот. Он произнёс серию красноречивых речей, призывая американцев следовать своим собственным идеалам честной игры и сострадания. По крайней мере на короткий срок он приглушил оппозицию в стране и Конгрессе, что помогло сгладить прибытие первой волны вьетнамских иммигрантов.[2089]

Администрация не была столь милосердна в отношениях с новой Социалистической Республикой Вьетнам. В аномальном случае, когда проигравший в войне навязывает победителю карательные условия для восстановления дипломатических отношений, Соединенные Штаты продолжали относиться к Вьетнаму как к врагу. Мало кто из американцев был заинтересован в примирении. С другой стороны, глубоко укоренившаяся горечь, наследие разочарований и поражений, представляла серьёзное препятствие для восстановления отношений. Тон задал Киссинджер. В частном порядке осуждая вьетнамцев как «самых кровожадных ублюдков», с которыми он когда-либо имел дело, он настаивал на том, чтобы Соединенные Штаты не шли ни на какие уступки. Геополитические реалии со временем заставят Ханой принять американские условия. Таким образом, администрация Форда распространила на весь Вьетнам эмбарго, действовавшее в военное время в отношении Севера. Она отказалась рассматривать помощь, тайно обещанную Никсоном в соглашении 1973 года, и наложила вето на заявку Вьетнама на вступление в Организацию Объединенных Наций. Под давлением претендента-республиканца Рональда Рейгана обычно покладистый Форд играл на галерах во время предвыборной кампании 1976 года, называя вьетнамцев «пиратами». Пройдет почти двадцать лет, прежде чем Соединенные Штаты установят отношения с нацией, которая их победила.[2090] Унижение, разочарование и гнев, охватившие администрацию после падения Сайгона, проявились и в её реакции на инцидент, произошедший в Сиамском заливе менее двух недель спустя. Заявив, что американское торговое судно Mayaguez вторглось в его территориальные воды, новое революционное правительство Камбоджи захватило судно и его экипаж из сорока человек. Страдая от послевьетнамской травмы и преследуемые воспоминаниями о захвате Северной Кореей судна Pueblo в 1968 году, Форд и его советники согласились, что нужно действовать решительно: В этом месте «не было ни одного голубя», — вспоминал один из чиновников.[2091] Озадаченный президент увидел шанс доказать свою силу. Как всегда, Киссинджер стремился восстановить пошатнувшийся авторитет США. Администрация никогда всерьез не рассматривала возможность переговоров с коммунистическим режимом, который она не признавала. Она осудила камбоджийское «пиратство», потребовала возвращения судна и экипажа, мобилизовала военные силы в этом районе и горячо обсуждала, стоит ли бомбить саму Камбоджу.

Соединенные Штаты вернули корабль и экипаж, добились своего и даже испытали момент триумфа, но в результате неудачной и дорогостоящей операции, которая не принесла реального улучшения их международного или внутриполитического положения. Ошибочно полагая, что экипаж удерживается на острове Кох Танг у южного побережья Камбоджи, американские морские пехотинцы высадились 15 мая, встретили неожиданно ожесточенное сопротивление местных камбоджийских сил и понесли большие потери в ходе первого штурма: Восемь вертолетов были сбиты, восемнадцать морских пехотинцев погибли — а ведь все могло быть гораздо хуже. В основном в качестве карательной меры, продиктованной политическими соображениями, Соединенные Штаты также провели бомбардировку камбоджийского материка — «Будем выглядеть свирепо», — фыркнул Киссинджер — шаг, который не повлиял на исход.[2092] Флот вернул «Маягуэс». Как раз в то время, когда морские пехотинцы высадились на Кох Танг, Камбоджа добровольно отпустила экипаж, позволив администрации заявить о победе, что было редкостью в те мрачные дни. Показатели Форда выросли. Конгресс в кои-то веки оценил его решительность: «Приятно выиграть для разнообразия», — воскликнул представитель Кентукки Кэрролл Хаббард.[2093] Твёрдый ответ президента, вероятно, помог добиться освобождения экипажа, но бомбардировки и вторжение в Кох Танг, очевидно, не возымели никакого эффекта. Цена, которую тщательно скрывали от американской общественности, была высока: в общей сложности девяносто жертв, включая сорок одного убитого, трое из которых были оставлены морскими пехотинцами и казнены. Администрация, возможно, продемонстрировала свою готовность применить силу, но слава была мимолетной, и ничего не изменилось в её пошатнувшемся мировом имидже и шатком контроле над внешней политикой.[2094]

Позже в этом году Конгресс вновь заявил о себе в связи с Анголой — наиболее показательным примером дипломатии времен холодной войны в эпоху разрядки и внешней политики в годы Форда. Одна из последних имперских держав, смирившихся с деколонизацией, Португалия в 1975 году наконец-то предоставила независимость своей ангольской колонии на юго-западе Африки. Как и в случае со многими другими новыми независимыми государствами, пьянящая реальность свободы оставила нерешенным вопрос о том, кто будет стоять у руля. За власть боролись три основные фракции, разделенные как по племенному, так и по идеологическому признаку. Как это часто бывало во времена холодной войны, локальный конфликт быстро перерос в региональный, а затем и международный кризис. Заир и ЮАР поддерживали группировки в ангольской гражданской войне, как и Советский Союз, а затем Куба, Китай и США. Хотя Ангола была богата нефтью и полезными ископаемыми, ни у США, ни у СССР не было там серьёзных интересов. Однако страх перед китайско-американским сотрудничеством, которого на самом деле не было, в поддержку фракции Национального фронта освобождения Анголы (ФНЛА) подстегнул увеличение советской помощи Народному фронту освобождения Анголы (МПЛА). Куба, похоже, вмешалась по собственной инициативе и в ответ на действия США, хотя, несомненно, консультировалась с Советским Союзом, в итоге направив пятнадцатитысячный контингент. «Американской ставке не угрожало советско-кубинское вмешательство с другой стороны, — заметил писатель Раймонд Гартхофф, — она была создана им».[2095] Вашингтон все больше опасался победы МПЛА. Форд и Киссинджер считали, что Соединенные Штаты после Вьетнама должны решительно противостоять советскому авантюризму и ясно заявить о своей готовности применить силу. В июле 1975 года администрация тайно и без согласования с Конгрессом одобрила выделение 32 миллионов долларов на тайную операцию ЦРУ в сотрудничестве с ЮАР, чтобы поддержать ФНЛА и Национальный союз за полную независимость Анголы (УНИТА) и предотвратить победу МПЛА.

У Конгресса были другие идеи. Когда осенью 1975 года стало известно о вмешательстве США в дела Анголы, эта тема быстро стала взрывоопасной. ЦРУ только что получило клеймо «слона-изгоя» от следственного комитета Конгресса, возглавляемого сенатором от штата Айдахо Фрэнком Черчем, за ранее проведенные тайные операции и заговоры с целью убийства. В это время она была в серьёзной опале. Сотрудничество Соединенных Штатов с Южной Африкой вызвало громкие протесты. Конгресс увидел ещё одну возможность бросить вызов внешней политике администрации. В качестве раннего примера того, что впоследствии назовут «вьетнамским синдромом», либералы выступили с грозными предупреждениями о том, что кажущиеся незначительными и невинными вовлечения в такие отдалённые регионы, как Ангола, могут привести к возникновению вьетнамской трясины. Так, в декабре 1975 года Конгресс солидным большинством голосов принял закон о прекращении помощи Анголе. Форд и Киссинджер были возмущены этим вопиющим вызовом их власти, но у Конгресса было достаточно голосов, чтобы преодолеть вето, и они согласились. Впервые Конгресс остановил секретную операцию.[2096]

Ангола имела множество важных последствий. Она стала ещё одним драматическим примером того, насколько устала нация от участия в холодной войне и насколько Конгресс стремился взять на себя ответственность за исполнительную власть. Она выявила совершенно разные советские и американские взгляды на разрядку. Кремль считал, что он действует так же, как Соединенные Штаты в Чили и на Ближнем Востоке, продолжая расширять своё влияние и одновременно стремясь к разрядке. Официальные лица Соединенных Штатов рассматривали советское участие в делах Анголы и особенно использование, по их мнению, кубинских марионеточных сил как выход за допустимые пределы разрядки. Публичное подчеркивание Киссинджером советско-кубинского участия в Анголе и последующая победа МПЛА послужили боеприпасами для тех американских консерваторов, которые хотели более жесткой линии в отношениях с Москвой. Ангола не имела реального значения для Соединенных Штатов. Дополнительная американская помощь не изменила бы результата, а выход из страны не нанес бы существенного ущерба американским интересам. Но с этого момента Форд и Киссинджер оказались все больше зажатыми между либералами, которые хотели ограничить участие страны за рубежом, и консерваторами, стремившимися покончить с разрядкой, наращивать военную мощь США и решительно противостоять советской экспансии.[2097]

В последние полтора года своего недолгого президентства Форд терял позиции как внутри страны, так и за рубежом. Его похвальные усилия по ослаблению напряженности холодной войны превратились в политическую обузу, препятствующую его попыткам добиться избрания на свой пост. Тон задала крайне политизированная история с русским писателем Александром Солженицыным летом 1975 года. Блестящий, но вспыльчивый романист, рассказывавший о преступлениях советской власти против собственного народа, получил Нобелевскую премию по литературе, всемирную славу самого красноречивого диссидента режима и в итоге был выслан из страны. Жесткие антикоммунисты в Соединенных Штатах сразу же приняли его как героя. В июне 1975 года, незадолго до запланированной встречи с Брежневым в Хельсинки, группа правых во главе с сенаторами Джесси Хелмсом из Северной Каролины и Стромом Турмондом из Южной Каролины в откровенно политической манере объявила Солженицына почетным гражданином США и потребовала от Форда принять его в Белом доме и посетить широко разрекламированный ужин в его честь. Послушавшись Киссинджера, предупреждавшего об угрозе предстоящему саммиту, а не своих политических советников, Форд отказался от встречи с Солженицыным, сославшись на плотный график, хотя и направил открытое приглашение после его возвращения из-за границы. Заставив Форда поставить дипломатическую целесообразность выше принципов, Хелмс и Турмонд сняли этот вопрос, и Солженицын так и не добился визита. Отказ президента от встречи с писателем не принёс ему пользы в Хельсинки и дал сторонникам жесткой линии на родине ещё одну палку для порки.[2098]

Саммит в Хельсинки 30 июля — 1 августа 1975 года — это классический пример ключевого события, краткосрочные и долгосрочные последствия которого были поразительно разными и даже противоречивыми. Хотя в конечном итоге он сыграл решающую роль в прекращении холодной войны, его непосредственные последствия привели к дальнейшему ослаблению разрядки и нанесли ущерб Форду внутри страны. Конференция, ставшая одной из крупнейших в истории, включала представителей тридцати пяти стран и ратифицировала результаты почти трех лет интенсивных переговоров. Через Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ) Советский Союз добивался признания своих позиций в Восточной Европе. Западноевропейцы надеялись на укрепление относительной стабильности, возникшей в результате разрядки. Вместе с Соединенными Штатами они также добивались соблюдения прав человека и более свободного распространения идей, людей и информации. Из этого меланжа часто противоречивых устремлений к 1975 году возникли три набора соглашений, на дипломатическом языке называемых «корзинами». Корзина безопасности включала соглашения о соблюдении основных прав человека и «воздержании от посягательств» на европейские границы, установленные после Второй мировой войны, — молчаливая уступка советской позиции, но не признание. Экономическая корзина предусматривала разрушение межъевропейских барьеров за счет туризма, расширения торговли и научно-технических обменов. Корзина «Гуманитарная и другие сферы» призывала к более свободному потоку информации, идей и людей через путешествия, лучший доступ к информации СМИ и воссоединение семей, разделенных холодной войной. «Заключительный акт» предусматривал контроль за соблюдением соглашений. Советский Союз, Западная Европа и Соединенные Штаты были недовольны некоторыми положениями, но приняли весь пакет, чтобы закрепить те пункты, которые они считали наиболее важными.[2099]

Для Форда Хельсинки стали катастрофой. В частных беседах с Брежневым он надеялся омолодить переговоры по Солту. Однако, в отличие от Владивостока, их часто гневный обмен мнениями ни к чему не привел. Выступая перед Брежневым и консерваторами у себя дома, он заявил при подписании соглашений СБСЕ, что положения о правах человека были для американцев «не клише или пустыми фразами», а фундаментальными принципами, которым они были глубоко преданы. Хельсинки был тепло принят в Советском Союзе и Западной Европе, но не в Соединенных Штатах. Перед встречей консерваторы умоляли Форда не удостаивать их своим присутствием — даже «Нью-Йорк таймс» назвала эту поездку «ошибочной и пустой».[2100] По возвращении Рейгана восточноевропейские этнические группы, по-прежнему являющиеся важным избирательным блоком, осудили его за «предательство Восточной Европы» в духе Ялты. Рейган настаивал на том, что все американцы должны быть «против»; Джексон осудил «ещё один пример одностороннего соглашения, ставшего визитной карточкой администраций Никсона и Форда», и предупредил, что положения о правах человека не подлежат исполнению.[2101] К ужасу Форда, члены его штаба отказались защищать Хельсинки и попытались свалить вину на Киссинджера. Последствия Хельсинки усугубились позднее в том же году, когда консервативные критики превратили неофициальное, частное объяснение политики США в Восточной Европе заместителем Киссинджера Хельмутом Зонненфельдтом в так называемую «доктрину Зонненфельдта», которая, по словам Рейгана, «поставила печать одобрения на завоеваниях Красной армии во Второй мировой войне».[2102]

Мгновенные оценки исторических событий редко попадают в цель. В данном случае нападки на Хельсинки также носили политический характер. На самом деле соглашения, которые так презирали в 1975 году, имели эффект, обратный предсказанному. Вместо того чтобы подтвердить советский контроль над Восточной Европой, они помогли подорвать его и в конечном итоге привели к падению самого СССР. Западная Германия выторговала в Хельсинки безобидное на первый взгляд положение, которое должно было способствовать воссоединению Германии. Соглашения СБСЕ скорее поощряли, чем подавляли диссидентские движения в Восточной Европе; они давали правительствам этих стран пространство для маневра против СССР и средства для ослабления советского контроля. По иронии судьбы, Рейган, один из самых яростных критиков Хельсинки, став президентом, использовал его для того, чтобы заставить Советы следовать принципам прав человека, содержащимся в третьей корзине. Хотя Форд видел будущее не лучше своих критиков, позже он хвастался, что соглашение, которое так яростно критиковали, стало «искрой», которая помогла привести к «гибели Советского Союза».[2103]

Столкнувшись с жесткой конкуренцией на выборах в следующем году, Форд после Хельсинки решил восстановить контроль над внешней политикой США, вернуть доверие населения к своему лидерству и предотвратить возможный консервативный вызов со стороны Рейгана. В октябре 1975 года, в результате того, что стало известно как «бойня в день Хэллоуина», он попросил вице-президента Нельсона Рокфеллера, который был ненавистен партийным консерваторам, снять свою кандидатуру с выборов 1976 года. Он уволил высокомерного и язвительного Шлезингера, который публично ставил под сомнение разрядку и снабжал информацией консервативных критиков, таких как Джексон. Он заменил Шлезингера главой администрации Белого дома Рамсфельдом. Директор ЦРУ Уильям Колби, который разболтал все секреты агентства на слушаниях в Комитете Черча, уступил место техасцу Джорджу Бушу. Звезда Киссинджера резко упала после вступления Форда в должность. Чтобы уравновесить увольнение Шлезингера, президент 2 ноября 1975 года назначил генерала Брента Скоукрофта советником по национальной безопасности, оставив недовольного и уже не Супер-Ки только с портфелем госсекрета ря.[2104]

Эти кадровые перестановки принесли не более чем символические политические выгоды. В 1976 году вопросы внешней политики не стояли на первом плане. Нация была избавлена от иностранных кризисов. Президент упорно придерживался интернационалистского внешнеполитического курса на разрядку, но его продолжали теснить левые и правые. Либеральные демократы были полны решимости разрушить имперское президентство и бросить вызов старым и новым обязательствам за рубежом. Но настроение страны и Конгресса заметно изменилось вправо. Форд и Киссинджер лишь с запозданием поняли, что консервативные демократы и особенно республиканцы представляют собой более серьёзную непосредственную угрозу. Президентская кампания Джексона быстро провалилась, но внутри Республиканской партии Рейган бросил грозный вызов и особенно нацелился на внешнюю политику Форда. Он нападал на разрядку, насмехался над тем, что «недавнее руководство внешней политикой США со стороны Генри Киссинджера совпало с потерей военного превосходства США», и предупреждал, что администрация практически признала советское господство в Восточной Европе. После напряженной предвыборной кампании президент сдержал вызов Рейгана всего лишь 117 голосами делегатов, растратив на это много денег, энергии и политического капитала.[2105]

Внешняя политика не была решающим вопросом президентской кампании, да и не являлась основным. Американцы уже давно обратились внутрь себя. Слабеющая экономика, которая не реагировала на инициативы Форда, занимала гораздо больше места в сознании избирателей. Президент не мог избавиться от тяжелого багажа, который он все ещё нес с собой из Никсоновских лет. Его соперник, относительно неизвестный демократический губернатор Джорджии Джимми Картер, предстал в образе вильсонианского моралиста, избавив Форда от дальнейших нападок со стороны правых. Но колоссальная ошибка в дебатах с Картером по вопросам внешней политики навредила Форду в конце кампании. Хотя он тщательно подготовился к вопросам о разрядке, президент, к шоку своих советников и слушателей, ответил на вопрос о Хельсинки, заявив, что «советского господства в Восточной Европе не было» и что Соединенные Штаты не «признают, что эти страны находятся под господством Советского Союза». Конечно, он имел в виду, что Соединенные Штаты не признают советского господства. Но это прозвучало неправильно, и когда ему дали шанс исправить свою ошибку, он усугубил её, перечислив отдельные страны Восточной Европы, которые не «считают себя под господством Советского Союза». Средства массовой информации, недавно ставшие приверженцами журналистских «подвохов», превратили в серьёзную проблему ошибку, которая в противном случае могла бы пройти незамеченной. Картер не мог упустить золотую возможность напасть на Форда за аморальность разрядки. Президент упорно отказывался внести исправления. Заявление Форда, один из величайших политических промахов последних лет, стоило ему дебатов и голосов восточноевропейских этнических групп, хотя, вероятно, не выборов — экономические вопросы представляются гораздо более значимыми. Оно, безусловно, вызвало сомнения в его понимании и руководстве внешней политикой США.[2106] Он проиграл Картеру в очень близкой борьбе.

III

К моменту вступления Картера в должность разрядка была уже если не мертва, то, во всяком случае, нездорова, и возникли два конкурирующих взгляда на внешнюю политику США. Комитет по современной опасности (Committee on the Present Danger, CPD) выступал за военное превосходство и жесткую позицию по отношению к СССР. Первоначально созданный в 1950 году для лоббирования СНБ–68, он был возрожден в 1976 году с Джеральдом Фордом, по иронии судьбы, в качестве акушерки. В ответ на пронзительные обвинения консерваторов в том, что ЦРУ неоднократно недооценивало советские возможности и намерения, президент создал группу под названием «Команда Б», чтобы взглянуть на ситуацию с другой стороны. Состоящая из таких сторонников жесткой линии, как Пол Нитце, гарвардский историк Ричард Пайпс и чиновник по контролю над вооружениями Пол Вулфовиц, «Команда Б» в своём докладе пришла к выводу, что Советский Союз стремится к военному превосходству и даже к глобальной гегемонии и использует разрядку для достижения этой цели. Как результат деятельности «Команды Б», КЗД вновь начала действовать. В её состав входили отставные военные, консервативные политики, лидеры профсоюзов, еврейские интеллектуалы и формирующаяся группа так называемых неоконсерваторов — бывших либералов, восставших против культурных излишеств 1960-х годов. КПД агитировала за масштабное наращивание оборонного потенциала в соответствии с рекомендациями СНБ–68, которое обеспечило бы Соединенным Штатам абсолютное военное превосходство. Имея большое финансирование и очень хорошие связи, группа рассматривала коммунизм как неискоренимое зло, выступала за его сдерживание и окончательное уничтожение, а также призывала к активным действиям по продвижению демократии за рубежом.[2107]

Трехсторонняя комиссия пошла по совершенно иному пути. Основанная в 1973 году банкиром Дэвидом Рокфеллером, который в то время возглавлял Совет по международным отношениям, комиссия представляла собой неформальную сеть, в которую входили представители деловых кругов, ученых и правительственных чиновников из США, Западной Европы и Японии. Американские трехсторонники считали, что их страна должна адаптироваться к последним изменениям в мировой политике и экономике. Эпоха господства США закончилась, настаивали они, наступила новая эра «сложной взаимозависимости». СССР — это распавшаяся сверхдержава с огромными внутренними проблемами и устаревшей идеологией. На примере провала Америки во Вьетнаме и Франции в Алжире они утверждали, что военная мощь имеет ограниченное применение в меняющемся мире. Они считали, что Никсон и Киссинджер, в частности, слишком узко сосредоточились на советско-американских отношениях, упустив из виду другие, более важные вопросы. Они поставили перед собой задачу восстановить отношения между западноевропейскими странами, Японией и Соединенными Штатами, которые в годы правления Никсона находились в запущенном состоянии. Чтобы способствовать глобальной стабильности и экономическому процветанию, а также сдерживать распространение ядерного оружия, развитые страны должны совместно работать над продвижением прав человека и помогать странам третьего мира удовлетворять их экономические потребности, тем самым смещая акцент с проблем Восток-Запад на проблемы Север-Юг. Трехсторонники также определили новые «транснациональные» проблемы, такие как надвигающийся дефицит важнейших ресурсов, экология и мировая инфляция. Будучи предметом многочисленных конспирологических теорий левых и правых политических сил — наиболее преувеличенная из них предупреждала, что в состав Трехсторонней комиссии входит консорциум промышленных гигантов, стремящихся управлять миром, — группа недолго переживала свой день в годы правления Картера, когда её членами были президент и многие из его ведущих советников по внешней политике.[2108]

Если Форд стремился к преемственности во внешней политике США, то Картер был настроен на перемены. Возрожденный христианин, окруженный советниками, получившими шрамы после Вьетнама, он поставил перед собой задачу восстановить мораль в отношениях Америки с другими странами и вернуть Соединенным Штатам привычное положение мирового лидера. Будучи первым президентом, избранным в эпоху, которую некоторые эксперты преждевременно назвали эпохой после холодной войны, он надеялся также сместить акцент с проблем Востока и Запада на отношения с развивающимся миром. Картер добился некоторых значительных успехов. В большей степени, чем это было оценено в то время, он переориентировал внешнюю политику США на важные и долговременные направления. Однако в конце концов его достижения были утрачены в администрации, страдавшей от бесхозяйственности, обремененной неослабевающей политической оппозицией и просто захлестнутой событиями.

Путь Картера от безвестности до президентства — удивительная история успеха. Уроженец сельской Джорджии, он учился в Военно-морской академии США, служил на флоте и стал протеже знаменитого подводника адмирала Хаймана Риковера. В 1953 году он вернулся в Джорджию и занялся выращиванием арахиса, а затем политикой. Избранный губернатором в 1970 году, он успешно справлялся со своими обязанностями, но не привлек особого внимания на национальном уровне: Когда он появился в популярном телевизионном шоу «Какая моя линия?», участники дискуссии не смогли угадать, чем он занимается! Амбициозный, начинающий грузин эффективно использовал свой статус политического аутсайдера в работе с населением, уставшим от инсайдеров, и апеллировал к широко ощущаемой народной потребности в честности правительства. Он воспользовался новым и более открытым процессом выдвижения кандидатов от демократов, чтобы одержать ряд побед на первичных выборах над такими неубедительными соперниками, как сенаторы Джексон и Эдвард Кеннеди. Его южное происхождение, центристская политика и отсутствие связей в Вашингтоне помогли ему одержать победу над Фордом. Он не имел опыта работы в Белом доме в области внешней политики. Его взгляды были сформированы на курсах повышения квалификации, проведенных на встречах Трехсторонней комиссии.

Будучи преданным баптистом и учителем воскресной школы на протяжении большей части своей жизни, он все ещё использовал в частной жизни соленый язык, выученный на флоте. Умный, трудолюбивый, преданный государственной службе, человек твёрдых моральных устоев, он, будучи президентом, имел склонность к микроменеджменту и увязновению в деталях. Ему не хватало чувства истории и способности видеть взаимосвязь событий и проблем. Ему не хватало харизмы и силы убеждения, чтобы убедить нервную общественность в целесообразности и реалистичности проводимой политики. Временами он проявлял шокирующую нехватку политической смекалки.[2109]

Назначения Картера на ключевые внешнеполитические посты создавали дополнительные проблемы. Госсекретарь Сайрус Вэнс, уроженец Западной Виргинии по происхождению, стал полноправным членом восточного внешнеполитического истеблишмента. Он успешно работал министром армии и главным заместителем Макнамары при Джонсоне. Будучи честным государственным служащим, он испытал глубокое влияние войны во Вьетнаме. Он был твёрдо привержен улучшению отношений с Советским Союзом и странами третьего мира. Спокойный в поведении, сдержанный, он придерживался осторожного и примирительного подхода к миру и был внимателен к сложности международных событий. Он был непревзойденным прагматиком и решателем проблем.[2110] Его коллега по Белому дому, советник по национальной безопасности Збигнев Бжезинский, был во многом его полярной противоположностью. Профессор Колумбийского университета и плодовитый писатель по международным отношениям, Збиг, как его называли, принёс на эту должность резюме, очень похожее на резюме Киссинджера, хотя ему и не хватало проворного ума, фирменного остроумия и способности очаровывать СМИ своего предшественника. Он родился в Польше, сын дипломата, и, как шутили, мог похвастаться тем, что он «первый поляк за последние 300 лет, способный по-настоящему насолить русским».[2111] Его стрижка «под буч» в эпоху небрежных причесок и резкие черты лица свидетельствовали об агрессивной позиции по отношению к Кремлю, которую он неустанно занимал. Колючий и высокомерный, он презирал «джентльменский подход к миру» Вэнса. Он выступал за «архитектуру» во внешней политике, под которой подразумевал ясность и определенность, в отличие от «акробатики» Киссинджера. Он занимал пост исполнительного директора североамериканского отделения Трехсторонней комиссии и помогал формировать её взгляды. По словам бывшего заместителя государственного секретаря Джорджа Болла, он был склонен к грандиозным геополитическим заявлениям — «чутье на то, чтобы заставить маленьких рыбок говорить, как больших китов».[2112] Вражда между Вэнсом и Бжезинским разгорелась самом начале работы администрации и усугублялась на протяжении всего времени, создавая институционализированную шизофрению в выработке политики, особенно по вопросам холодной войны, что было досадно в ситуации с неофитом внешней политики на посту президента. С возобновлением советско-американской напряженности в конце срока Картера советник по национальной безопасности взял верх.

Особого упоминания заслуживают посол Картера в ООН Эндрю Янг и первая леди Розалинн Картер. Молодой и видный лидер движения за гражданские права и последователь покойного Мартина Лютера Кинга-младшего, Янг стал одним из первых афроамериканцев, занявших дипломатический пост высшего уровня, что имело огромное символическое значение для цветного населения в стране и за рубежом. Как и многие другие афроамериканские лидеры, он связывал борьбу за свободу в США с борьбой против колониализма за рубежом, особенно в Африке, и был одним из первых американских дипломатов, отделивших проблемы юга Африки от холодной войны. Зачастую далеко опережая Картера и дипломатический истеблишмент, будучи откровенным и порой совсем недипломатичным в поведении, Янг иногда доставлял своему боссу неприятности своей откровенностью. Его нестандартное поведение в конце концов вынудило его уйти в отставку. Тем не менее, находясь на своём посту, он помог улучшить отношения США с Третьим миром и добиться серьёзных изменений в политике в отношении Африки.[2113] Первая леди также играла важную роль в администрации своего мужа. Розалинн Картер иногда принимала участие в брифингах СНБ, присутствовала на встречах высшего уровня и консультировала президента по основным вопросам. Летом 1977 года она совершила официальную поездку в Латинскую Америку, встретившись с лидерами семи стран и обсудив такие деликатные вопросы, как коммерческие проблемы, права человека, разоружение и распространение ядерного оружия, а также торговля наркотиками.[2114]

Картер пришёл к власти, обещая кардинальные перемены в том, как и что должно быть сделано. Он приложил все усилия, чтобы отличиться от своих дискредитировавших себя предшественников. Он будет играть доминирующую роль в формировании политики — в его Белом доме не будет Киссинджера. Вместо навязчивой секретности, ультра-византийских процессов и недемократических методов эпохи Никсона и Киссинджера он обещал открытую дипломатию, приверженность американским демократическим принципам и сотрудничество с Конгрессом. Он стремился сформулировать политику, соответствующую ценностям, которыми, по его мнению, дорожили американцы. Он твёрдо верил, что более нравственная и демократическая внешняя политика завоюет широкую поддержку населения.[2115] Он поклялся тесно сотрудничать с европейскими союзниками и Японией. Он признавал, что «холодная война» будет по-прежнему привлекать внимание США, но планировал уделять равное внимание другим вопросам и смотреть на мир не только через призму «холодной войны». Он надеялся устранить то, что считал законным недовольством стран третьего мира, особенно в Латинской Америке и Африке. Он уделял огромное внимание поощрению прав человека и обузданию смертоносной торговли оружием, которая угрожала миру и причиняла страдания невинным людям. Одним словом, Картер поставил перед собой задачу изменить политику, которая была разработана в конце 1940-х годов и впоследствии претерпела лишь незначительные изменения. Стремясь сделать слишком много и слишком быстро — и делая это в явно дилетантской манере, — администрация взяла исключительно неудачный старт. Одним из первых шагов президента стало объявление о начале вывода войск из Южной Кореи. Не совсем понятно, как именно он пришёл к такому решению. Оно отражало широко распространенное после Вьетнама неприятие военного участия за рубежом и личное желание Картера ликвидировать, казалось бы, устаревшие обязательства времен холодной войны. Он считал, что войска больше нужны в Западной Европе и что в случае необходимости Соединенные Штаты смогут защитить Южную Корею с помощью военно-воздушных и военно-морских сил. Правительство Пак Чхун Хи являлось примером репрессивного союзника, которого Картер считал отвратительным. Недавний подкуп Южной Кореей американских конгрессменов в ходе скандала, получившего название «Кореагейт», создал благоприятный климат для радикального изменения политики. Упорная приверженность Картера этой политике после возникновения сомнений, по-видимому, была основана на его решимости выполнить обещание, данное в ходе предвыборной кампании.[2116]

Таким образом, вскоре после вступления в должность — и без всесторонних консультаций с союзниками — он объявил о первом выводе войск, вызвав бурю негодования в Восточной Азии. Южная Корея, естественно, протестовала против того, что вывод американских войск приведет к новому вторжению Северной Кореи. Япония опасалась нестабильности в Северо-Восточной Азии, беспокоилась о своих значительных инвестициях в Южную Корею и сомневалась в надежности американских обязательств в области безопасности. Многие члены Конгресса выступали против этого решения и в свете «Кореагейта» отказывались выделять средства на военную помощь, которая, как надеялся Картер, смягчит положение Южной Кореи в связи с выводом войск. Внутри бюрократического аппарата начался полный бунт. Картер не стал отменять своё решение, но перед лицом яростной оппозиции внутри страны и за рубежом Бжезинский разработал план по отсрочке первого вывода войск и сокращению его размеров, что сделало последующие выводы маловероятными. Этот ранний промах имел важные последствия, ослабил авторитет Пак, привел в конечном итоге к её убийству и сделал невозможным пересмотр вопроса о выводе американских войск из Южной Кореи на долгие годы вперёд.[2117]

Картер также действовал импульсивно на Ближнем Востоке. Будучи уверенным в необходимости смелых мер, чтобы сдвинуть с мертвой точки затянувшиеся переговоры и свести к минимуму глубину антагонизма между различными сторонами, он предложил всеобъемлющее арабо-израильское урегулирование вместо того, чтобы продолжать поэтапный подход Киссинджера. Сведя чрезвычайно сложный спор к простой формуле «мир в обмен на землю», он предложил гарантировать право Израиля на существование в обмен на его уход с оккупированных территорий. Игнорируя совет Вэнса двигаться медленно и выполняя своё личное обещание придерживаться открытой дипломатии, в мае 1977 года он также публично высказался за создание палестинской родины. Его прямой, хотя и глупый подход к самой неразрешимой из дипломатических проблем получил осторожную поддержку со стороны некоторых арабских лидеров. Предсказуемо, однако, он вызвал возмущение в американской еврейской общине и, что ещё важнее, в Израиле, где помог одержать победу на выборах сторонникам жесткой линии во главе с бывшим террористом Менахемом Бегином и последующему ужесточению израильской политики на Западном берегу. Необдуманный шаг Картера затормозил мирный процесс, который он надеялся продвинуть.[2118]

Нигде так не проявились импульсивность и неумелость Картера в начале его карьеры, как в отношениях с Советским Союзом. Его подход был изобилует противоречиями. Он сознательно стремился принизить значение советско-американских отношений и в то же время вел масштабные переговоры с Москвой. Несомненно, он был искренен в своём желании снизить напряженность. Но он не понимал, что другие его инициативы неизбежно приведут к её росту.[2119] Его советская политика также осложнялась резкими разногласиями между прагматиком Вэнсом и жестким Бжезинским.

Контроль над вооружениями стал первой жертвой. Пообещав выйти за рамки холодной войны, Картер выступил с типично смелым — и, как оказалось, дико непрактичным — предложением выйти за рамки SALT и добиться сокращения, а не ограничения ядерного оружия. Как бы ни была похвальна его приверженность открытости, реальный мир дипломатии требует хотя бы толики секретности или, по крайней мере, осторожности, и он с самого начала разозлил советских лидеров, объявив о своём предложении публично, прежде чем объяснить его им в частном порядке. Он предложил глубокое сокращение ракет наземного базирования, где СССР имел явное преимущество, создав впечатление, что он несерьезен.[2120] Это безрассудное погружение в старые заросли холодной войны затянуло серьёзные переговоры по контролю над вооружениями и осложнило решение других вопросов.

Картер также на собственном опыте убедился в том, что должно было быть очевидным: его кампания по защите прав человека может стать огромным препятствием на переговорах по контролю над вооружениями и другим вопросам. Президент почему-то полагал, что сможет отделить подобные вопросы. Советское руководство, что неудивительно, расценило протесты по поводу нарушений прав человека как грубое вмешательство в свои внутренние дела. Картер вряд ли мог выбрать более неудачное время. Администрация впервые выступила с критикой советских и восточноевропейских правительств и похвалила диссидентов в то самое время, когда выдвинула свои предложения по контролю над вооружениями. Она усилила поддержку диссидентов и начала выпускать «отчетные карточки» о соблюдении хельсинкских положений о правах человека именно тогда, когда нервный Кремль подавлял инакомыслие внутри страны и в сателлитах. Советские лидеры ответили на это новыми арестами и тюремным заключением ведущих диссидентов. Они даже выслали из страны американского журналиста, освещавшего инакомыслие, и обвинили еврейских диссидентов в работе на ЦРУ. Эта размолвка ещё больше обострила отношения, и без того напряженные после срыва разрядки при администрации Форда. Наряду с тупиком в вопросе о Договоре о коллективной безопасности, она на несколько лет отсрочила встречу на высшем уровне, которая могла бы предотвратить назревающие проблемы. Это задало тон неуклонному ухудшению американо-советских отношений в течение следующих четырех лет. Позже Бжезинский признал, что администрация в первые дни пыталась сделать «слишком много всего сразу».[2121]

IV

Хотя Картер так и не освоил все тонкости дипломатии, его администрация добилась ряда крупных успехов в разных частях света, смело двигаясь в новых направлениях и предпринимая важные инициативы. Проблема заключалась в том, что некоторые из его достижений были не из тех, что приносили видимую и ощутимую пользу Соединенным Штатам. Иногда, по сути, он платил высокую политическую цену дома за то, что делал правильные вещи за рубежом.

В качестве примера можно привести договоры о Панамском канале. Переговоры о замене одностороннего договора Хей-Бунау-Варильи от 1903 года велись спорадически со времен беспорядков 1964 года, и канал стал одним из вопросов предвыборной кампании 1976 года. Картер, по иронии судьбы, поклялся, что никогда не отдаст контроль США, но, вступив в должность, изменил своё мнение. Эксперты убедили его, что канал, хотя и остается полезным, больше не является жизненно важным для торговли и безопасности США. Дипломаты предупреждали, что без урегулирования беспорядки в Панаме могут поставить под угрозу контроль США над каналом. Вэнс был непосредственным свидетелем беспорядков 1964 года и был глубоко привержен переговорам. Картер все больше рассматривал договор как важный элемент своего нового, более примирительного подхода к Латинской Америке и Третьему миру в целом, «благоприятное начало новой эры», по его словам.[2122]

Соединенные Штаты добились приемлемого договора отчасти потому, что панамский диктатор генерал Омар Торрихос нуждался в нём так же сильно, как и они. Экономика его страны находилась в руинах, безработица резко возросла. Находясь под огнём левых протестующих с одной стороны и Национальной гвардии — с другой, Торрихос отчаянно нуждался в доходах от договора, чтобы укрепить своё шаткое положение. В августе 1977 года Вашингтон заключил договор, достаточно выгодный, чтобы представить его скептически настроенной американской общественности. После ратификации договора Панама брала на себя территориальную юрисдикцию над каналом и юридическую юрисдикцию в течение трех лет, но Соединенные Штаты продолжали управлять каналом и несли ответственность за его защиту до 31 декабря 1999 года. Десять тысяч беспокойных «зонианцев» могли сохранять свои рабочие места до выхода на пенсию или смерти. Главная уступка Панамы — решающая для успеха договора с точки зрения североамериканцев — заключалась в том, что даже после 1 января 2000 года Соединенные Штаты могли защищать нейтралитет канала. Вашингтон заплатил 40 миллионов долларов, чтобы подсластить сделку, и включил в неё привлекательный пакет помощи и торговли. Несмотря на значительные уступки, Соединенные Штаты явно выиграли от этого договора.[2123]

В дипломатии, как и в войне, американцы склонны соглашаться только на полную победу, и договор оказался очень непростым. Опросы общественного мнения показывали мощную оппозицию; противники договора были гораздо более откровенны, чем его защитники. «Единственные люди, которым не все равно, — это те, кто выступает против него», — признал один из помощников Белого дома.[2124] Сама идея отказа от канала была неприемлема для большинства консерваторов. «Мы купили его, мы заплатили за него, он наш, и мы собираемся сохранить его», — часто ревел Рейган, аплодисменты, которые легкомысленно игнорировали реалии конца двадцатого века, но затрагивали глубоко прочувствованные эмоции. Американские военные рассматривали договоры как ещё один признак слабости нации, предлагая дальнейшее поощрение, по словам обозревателя New York Times Хэнсона Болдуина, «грошовым диктаторам и мелким агрессорам повсюду».[2125] Консерваторы развернули яростную лоббистскую кампанию против договора. С другой стороны, крупные деловые организации поддержали его как способ развития торговли в Латинской Америке. Религиозные группы поддержали его, чтобы избавиться от «колониальных позиций девятнадцатого века».[2126] Ожесточенные дебаты бушевали по всей стране с августа 1977 года по апрель 1978 года и в Сенате на протяжении первых месяцев 1978 года. Ключом к победе администрации стало принятие двух поправок, тщательно проработанных и проведенных через верхнюю палату демократом Робертом Бердом из Западной Вирджинии и республиканцем Говардом Бейкером из Теннесси. Первая давала Соединенным Штатам четкие права после 2000 года на военное вмешательство, чтобы сохранить канал открытым, а американским кораблям — переходить в головную часть линии во время кризиса. Изначально эта поправка носила характер меморандума о взаимопонимании и была официально включена в договор после весьма необычных переговоров между сенатором Бейкером и Торрихосом. Сторонники договора отклонили семьдесят семь поправок, призванных искалечить документ, и ратифицировали его на один голос больше, чем необходимые две трети.[2127]

Картеру принадлежит большая заслуга в заключении договоров о каналах. Конечно, администрация не справилась со своими усилиями по содействию одобрению договора Сенатом. Масштабная кампания по связям с общественностью не принесла должного эффекта; одна из газет назвала большую президентскую речь, посвященную договорам, «провальной». Усилия по убеждению сенаторов, как правило, были неорганизованными и неэффективными. Администрация также допустила ошибку, согласившись с поправкой, дающей Соединенным Штатам право предпринимать любые действия, чтобы сохранить канал открытым.[2128] Однако там, где его предшественники проявляли двусмысленность, Картер полностью использовал престиж своего кабинета для ведения переговоров и ратификации договоров, отказываясь от контроля над одним из главных достижений своей страны. Он проявил большое мужество, отправившись в Панаму на церемонию подписания договора в июне 1978 года. Несмотря на политическую цену, которую ему пришлось бы заплатить, отказ от канала был правильным поступком, и Картеру хватило здравого смысла и порядочности, чтобы понять это. Эти договоры «символизируют нашу решимость вести дела с развивающимися странами мира… на основе взаимного уважения и партнерства», — с гордостью заявил он.[2129]

Картер также завершил процесс нормализации отношений с Китаем. По иронии судьбы, этот давно назревший отказ от устаревшей позиции времен холодной войны был отчасти обусловлен новыми соображениями холодной войны и сам по себе значительно обострил советско-американскую напряженность в конце 1970-х годов. Вэнс надеялся придерживаться сбалансированного подхода к двум коммунистическим державам, но Бжезинский неустанно пропагандировал сближение с Пекином как средство угрозы Москве. Он умело маневрировал, чтобы вырвать контроль над китайской политикой у своего заклятого соперника. В то время как советско-американские отношения неуклонно ухудшались, он завоевал расположение президента. Время было подходящее. Новое китайское руководство во главе с вице-премьером Дэн Сяопином нуждалось в нормализации отношений с Соединенными Штатами, чтобы реализовать свою собственную программу внутренней и внешней политики. Во время визита в Пекин весной 1978 года Бжезинский заявил о заинтересованности США в объединении усилий против «общей советской угрозы» и предложил в качестве приманки непрямые продажи оружия через Западную Европу. Он также выразил готовность США разорвать официальные отношения с Тайванем — важнейшая уступка, которой давно требовал Пекин. Не давая официальных обещаний, Китай косвенным дипломатическим языком дал понять, что не будет стремиться поглотить Тайвань силой, устранив ещё одно серьёзное препятствие. Визит Дэнга в Соединенные Штаты в начале 1979 года стал важным событием. Картер устроил самую элегантную встречу для любого иностранного высокопоставленного лица за все время своего президентства. Миниатюрный китайский лидер появился на вашингтонской арене вместе с баскетбольной командой Harlem Globetrotters, надел шестизарядку и огромную десятигаллонную шляпу на родео в Хьюстоне и даже посетил Диснейленд — привилегия, которой был лишён Никита Хрущев. 1 марта 1979 года, спустя почти тридцать лет после прихода к власти коммунистов, дипломатические отношения были официально восстановлены.[2130]

Дипломатическая революция такого масштаба должна была иметь серьёзные последствия. Американский посол разбудил сына и преемника Чан Кайши Чан Чинг-Куо в 2:30 ночи, чтобы предупредить его за несколько часов до того, как на полмира будут сделаны официальные заявления. На Тайване вспыхнули антиамериканские беспорядки. Когда заместитель государственного секретаря Уоррен Кристофер отправился в Тайбэй с миссией успокоения, его машину атаковали разъяренные толпы, бросавшие камни и просовывавшие бамбуковые палки в разбитые окна.[2131] Напротив, нормализация пользовалась широкой поддержкой в Соединенных Штатах. В тяжелые для экономики времена американцы снова мечтали освоить огромный китайский рынок. Некоторых консерваторов прельщала перспектива присоединения Китая к антисоветской коалиции. Но остатки китайского лобби, к которым присоединились сенатор Барри Голдуотер и Рейган, обвинили в продажности верного союзника, осудили умиротворение Картером старого врага и предупредили, что подлая сделка с Китаем ставит «под вопрос честь — саму душу слова Америки в области внешних отношений».[2132] Друзья Тайваня в Конгрессе потерпели неудачу в конституционном споре о праве президента аннулировать договор без согласия Сената, и Верховный суд вновь поддержал президентскую прерогативу. Однако они добились принятия закона, гарантирующего будущие продажи США оборонительного оружия Тайваню и неопределенно обещающего американскую поддержку его обороны, что поставило администрацию Картера в неловкое положение и привело в ярость китайцев.

С Бжезинским во главе администрация Картера в 1979 году полным ходом двинулась к сближению с Китаем, основанному на взаимном противостоянии с Советским Союзом. СНБ проигнорировал постоянные призывы Вэнса к сбалансированности и отстранил Госдепартамент от политики в отношении Китая. Администрация не пошла на союз, который, очевидно, предпочитал Дэн, но тесно сотрудничала, чтобы помешать гегемонистским устремлениям Москвы. СССР стал ближайшим союзником и главным благодетелем Вьетнама после падения Сайгона, что вызвало опасения в Пекине. Ещё до завершения нормализации отношений Картер, судя по всему, дал Дэнгу зелёный свет на вторжение во Вьетнам — ироничный поворот, поскольку за десять лет до этого Соединенные Штаты вступили в войну, чтобы остановить китайскую экспансию в Юго-Восточной Азии. Китай стал основным форпостом для слежки за Советским Союзом. Соединенные Штаты сняли контроль над экспортом и продали Китаю современные технологии, а затем и оружие. Летом 1979 года администрация проигнорировала поправку Джексона-Вэника, подмигнула на нарушения Китаем прав человека и предложила статус наибольшего благоприятствования и кредиты Экспортно-импортного банка, что имело огромное символическое значение. Нормализация была очевидным шагом, но, пойдя на неё, администрация потеряла необходимое чувство равновесия и была вовлечена в связь, которая поставила под угрозу её идеалы и нанесла ущерб более широким глобальным интересам. Взаимная антипатия к Советскому Союзу оказалась хрупкой основой для прочных китайско-американских отношений.[2133]

Картер также совершил своеобразный прорыв на Ближнем Востоке: под его руководством был заключен договор между Египтом и Израилем, примечательный скорее самим фактом заключения, чем его содержанием. После своего первого, катастрофического погружения в трясину ближневосточной дипломатии, остывший президент отступил. Казалось, что в сентябре 1977 года появилась новая возможность, когда египтянин Анвар Садат ошеломил весь мир, приехав в Иерусалим для переговоров с Бегином и выступления в Кнессете. Но в последующие месяцы обе стороны, казалось, враждовали как никогда. Садат и Бегин перестали разговаривать друг с другом. Опасаясь, что всякая надежда на переговоры может быть потеряна, Картер поставил своё президентство на смелый дипломатический гамбит, пригласив Садата и Бегина присоединиться к нему на саммите в Кэмп-Дэвиде. Он также нарушил первое правило саммита, пригласив глав государств на встречу для переговоров, а не для ратификации уже выработанных другими соглашений. Он даже собственноручно набросал контуры возможного урегулирования.[2134]

За тринадцать дней (5–17 сентября 1978 года) напряженных и интенсивных переговоров, проходивших под пристальным вниманием Картера, соглашение было наконец достигнуто. Участники работали в обстановке, «настолько замкнутой, как океанский лайнер, и настолько напористой американской, насколько Картер мог её создать», — писал историк Дэвид Шенбаум.[2135] Президент вовлекал двух антагонистов в прямые дискуссии до тех пор, пока не стало ясно, что их взаимная антипатия делает такой подход несостоятельным. Тогда они с Вэнсом прибегли к необычному методу переговоров с техническими экспертами, которые, в свою очередь, вели переговоры со своими начальниками. Реальный прогресс оставался неуловимым. Садат и Бегин все же договорились, что Израиль уйдёт с Синайского полуострова в обмен на мирный договор с Египтом. Но обе стороны быстро зашли в тупик из-за взрывоопасной проблемы Западного берега: Садат настаивал на создании родины для палестинцев, Бегин отказывался демонтировать поселения на Западном берегу или согласиться на создание палестинского государства. Когда переговоры были близки к краху, Картер в последнюю минуту добился соглашения. Садат и Бегин уладили узловую проблему Западного берега, согласившись работать «над решением палестинской проблемы во всех её аспектах» в течение пятилетнего переходного периода. Картер полагал, что добился от Бегина обещания не строить новые поселения на спорной территории. Подписавшие соглашение стороны также нечетко договорились, без конкретной ссылки на палестинскую родину, «признать законные права палестинского народа» и что «избранные представители жителей Западного берега и Газы должны решить, как они будут управлять собой».[2136]

Кэмп-Дэвид стал важной вехой в древнем конфликте, современные корни которого уходят на три десятилетия назад. Египет стал первой арабской страной, признавшей право Израиля на существование; Израиль пошёл на важные, хотя и расплывчатые и резко оговоренные уступки. Картер рассматривал это как самое важное достижение своего президентства; мир приветствовал большой шаг вперёд. Бегин и Садат получили Нобелевскую премию мира. Однако такие соглашения редко бывают окончательными. Они — не более чем отдельные шаги в непрерывном процессе, о чём впоследствии, к большому разочарованию Картера, свидетельствовали Кэмп-Дэвидские соглашения. Потребовалось ещё шесть месяцев и последняя поездка Картера в Каир и Тель-Авив, чтобы добиться одобрения ранее достигнутых договоренностей. Бегин отказался от своего «обещания» по поводу поселений. Как только в марте 1979 года было подписано мирное соглашение между Израилем и Египтом, Израиль возобновил строительство поселений и отказался даже говорить о палестинской родине, пока палестинцы не признают его суверенитет над Западным берегом. Публичный протест Картера навлек на него гнев израильского лобби. Садат был горько разочарован результатом и оказался в изоляции у себя дома и среди своих арабских соотечественников. Таким образом, надежды, возлагавшиеся на Кэмп-Дэвид, рухнули за несколько месяцев до того, как его автор покинул свой пост. Соглашение наглядно продемонстрировало пределы возможностей самой целеустремленной и интенсивной дипломатии. «Это замечательное приключение в дипломатии на высшем уровне достигло большего, чем готовы были признать большинство его недоброжелателей, — заключил участник конференции Уильям Квандт, — и меньшего, чем утверждали его самые ярые сторонники».[2137]

Картер также направил политику США в отношении юга Африки в новое русло. Будучи выходцем из сельской местности Юга, он с детства жил и работал с цветными людьми. Будучи начинающим политиком в эпоху расовых конфликтов, он поначалу смирился с сегрегацией, но затем стал расти вместе со временем. Его религия, базовая мораль и чувство справедливости привели к твёрдой приверженности расовому равенству. Будучи губернатором Джорджии, он активно выступал за интеграцию. Голоса афроамериканцев помогли ему одержать победу на Юге, а значит, и на президентском посту, и он чувствовал себя обязанным во внутренней и внешней политике продвигать вопросы, которые они считали важными. Таким образом, Картер привел в Белый дом твёрдую приверженность улучшению отношений США с небелым миром. Как и Кеннеди, он проявлял особенно большой интерес к Африке. Его поездка в богатую нефтью Нигерию в 1978 году стала первым визитом действующего президента на этот континент. Новый мощный афроамериканский политический электорат, с которым у Янга были особенно тесные связи, связывал свободу в стране и за рубежом, оказывал президенту решающую поддержку и, случалось, держал его на мушке.[2138]

В отличие от своих предшественников, администрация Картера с самого начала выступила против апартеида и за правление чёрного большинства в южной части Африки. Она не стала вводить экономические санкции против правительства ЮАР, признавая важность американских инвестиций в этой стране и полагая, что американский бизнес в ЮАР может помочь в ликвидации апартеида. Картер и его советники также опасались, что жесткая линия может спровоцировать новые репрессии. В то же время, вступив в должность, президент публично осудил правление белого меньшинства. В мае 1977 года вице-президент Уолтер Мондейл сурово отчитал премьер-министра ЮАР Джона Ворстера и предупредил, что дальнейшее жестокое проведение апартеида в жизнь нанесет серьёзный ущерб отношениям с Соединенными Штатами. Когда Претория ужесточила репрессии, Палата представителей при поддержке администрации приняла резолюцию с резкой критикой апартеида. Янг проголосовал за резолюцию Совета Безопасности ООН, призывающую к обязательному эмбарго на поставки оружия «расистскому режиму», угрожающему миру, что стало первым случаем введения санкций в отношении страны-члена.[2139]

Администрация заняла ещё более сильную и в конечном итоге более решительную позицию в отношении Южной Родезии. В 1965 году белое меньшинство демонстративно провозгласило независимость от Великобритании, чтобы сохранить своё господство над четырьмя миллионами чернокожих. Ни одно государство не признало мятежный режим Яна Смита. В отличие от политики в отношении Южной Африки, Соединенные Штаты присоединились к Великобритании и ввели санкции. С другой стороны, убежденные южные сегрегационисты, такие как демократы Хелмс и сенатор от Вирджинии Гарри Берд-младший, симпатизировали Смиту и даже сравнивали Южную Родезию со своей любимой Конфедерацией. В 1971 году они вместе с консерваторами вроде Голдуотера приняли поправку Берда, которая подрывала санкции, разрешая импорт стратегических материалов, таких как хром. Вскоре после вступления в должность Картер смело потребовал и добился отмены поправки Берда в качестве «своего рода референдума по американскому расизму», по словам Янга. Администрацию не обманула хитрая уловка Смита сохранить власть белых, добавив в своё правительство умеренных чернокожих. Настаивая на том, что выборы не были свободными и справедливыми, она выступила против консерваторов из Сената, отказавшись снять санкции даже после того, как методистский епископ стал первым чернокожим премьер-министром. Он отверг доводы консерваторов о том, что в Народном фронте Роберта Мугабе доминируют коммунисты. Картер оставался непреклонным до сентября 1979 года, когда в результате новых выборов к власти пришло правительство Зимбабве во главе с Мугабе.[2140] Юг Африки был последним бастионом власти белых над цветным населением. Твёрдо отстаивая свои принципы в Южной Родезии, Картер возглавил успешное наступление на неё.[2141]

В Заире и Анголе действовали более традиционные императивы холодной войны. Вторжения в марте 1977 и мае 1978 года в богатую полезными ископаемыми провинцию Заира Катанга, недавно переименованную в Шаба, повстанцев-катанганцев, базировавшихся в Анголе, приняли форму классических кризисов холодной войны, когда локальные по сути конфликты приобрели международные последствия, а реальная политика возобладала над принципами. В каждом случае администрация Картера поддерживала продажный и жестоко угнетающий заирский режим Жозефа Мобуту против повстанцев, якобы контролируемых левым правительством Анголы, Советским Союзом и, что больше всего беспокоит американцев, Кубой. Эти вторжения до сих пор окутаны неизвестностью. Зачинщиками определенно были катангцы, настроенные против Мобуту и выступавшие на стороне победившей в Анголе МПЛА. Они утверждали, что придерживаются левых политических взглядов, но их интересы были в основном местными. МПЛА, вероятно, знала, что они делают, и помогала им, но советская роль, судя по всему, была весьма ограниченной. Тщательное изучение кубинских документов позволяет сделать вывод, что Кастро не провоцировал вторжения, а скорее стремился остановить их, опасаясь спровоцировать реакцию Запада, которая могла бы поддержать заметно пошатнувшийся режим Мобуту или даже свергнуть младенческое ангольское правительство.[2142]

Предполагаемое участие Кубы в конечном итоге вызвало активную реакцию США. Хотя Мобуту обычно разыгрывал надежную красную карточку, реакция администрации Картера на первое вторжение была заметно осторожной. Президенту не нравился отталкивающий Мобуту. После Вьетнама о прямом вмешательстве США не думали. Роль Кубы была неясна. С другой стороны, у Соединенных Штатов были важные экономические интересы в Заире, и администрация не хотела ничего предпринимать. Поэтому она предоставила Мобуту 2 миллиона долларов в виде нелетальных военных поставок и поощряла поддержку Франции и Бельгии. Ко второму вторжению многое изменилось. Картер находился под огнём внутри страны за его предполагаемую слабость во внешней политике, холодная война разгоралась, и непримиримый Бжезинский получил контроль над ситуацией. Роль Кубы по-прежнему оставалась туманной, но высшие должностные лица США отбирали из неубедительных разведданных те, которые подчеркивали причастность Кубы. Картер использовал Кубу в качестве мальчика для битья, чтобы доказать свою жесткость. Американцы охотно верили в худшее о своём наглом южном соседе. Таким образом, администрация публично и шумно обвинила Кубу во втором вторжении в Шабу и предоставила ограниченную помощь Мобуту. «Это может быть достойным защиты предприятием», — высказала своё мнение New York Times, как оказалось, слишком милосердно, но оно «не является благородным или святым».[2143]

Администрация Картера запомнилась своим вниманием к правам человека, но историки резко расходятся в оценках её деятельности. Защитники Картера называют его акцент на правах человека одним из главных достижений его президентства. Либеральные недоброжелатели настаивают на том, что он проводил эту политику непоследовательно и часто позволял целесообразности и геополитике торжествовать над принципами. Реалисты утверждают, что наивный президент-доброжелатель позволил проблемам прав человека помешать более насущным соображениям национальной безопасности.[2144]

Политика Картера в области прав человека опиралась на работу других. Растущий интерес к этой проблеме возник из активизма 1960-х годов. В 1970-х годах он распространился по всему миру через частные сети, которые отражали явление, получившее название глобализации, которое будет доминировать в международной жизни конца двадцатого века. Неправительственные организации (НПО), такие как Amnesty International и Human Rights Watch, впервые начали определять и привлекать внимание к неприкосновенным правам личности против репрессий, осуществляемых государством. Они использовали новые технологии информационного века для сбора, распространения и обнародования информации о нарушениях по всему миру. Они стали первопроходцами в сборе средств с помощью прямой почтовой рассылки для расширения членства и деятельности организации и заручились поддержкой таких меценатов, как фонды Форда и Рокфеллера. В эпоху знаменитостей они использовали известных людей, чтобы донести до людей свою идею. В середине 1970-х годов Конгресс принял закон, объявивший «главной целью» внешней политики США «содействие более полному соблюдению международно признанных прав человека всеми странами». Это позволило увязать предоставление иностранной помощи с соблюдением прав человека в странах-получателях. «Права человека — это внезапный шик», — провозгласил один активист в 1977 году.[2145]

Картер поставил права человека на первое место в повестке дня правительства. Его интерес к этому вопросу естественным образом проистекал из его христианской веры и миссионерского порыва творить добро в мире. Это также казалось хорошей политикой, учитывая послевьетнамскую реакцию против империализма и реальной политики и растущее внимание к правам человека со стороны либералов и консерваторов. Настоящая сила Америки, настаивал он, заключается не столько в её огромной военной мощи, сколько в том, за что она выступает. Он твёрдо верил, что нация должна проводить политику, соответствующую её традиционным принципам. Позже он вспоминал о своей надежде на то, что права человека «могут стать волной будущего мира», и о своей решимости, чтобы Соединенные Штаты «были на гребне этого движения».[2146] Холодная война, по его мнению, вынудила пойти на компромиссы, которые подорвали эти принципы, включая поддержку репрессивных диктатур и антикоммунистического интервенционизма. Приверженность нации «правам человека должна быть абсолютной», — заявил он в своей инаугурационной речи.[2147]

Разумеется, проводить политику в области прав человека было гораздо сложнее, чем говорить о ней. Президент и его советники не были наивными в своём подходе к этому вопросу, как часто обвиняют. Они признавали трудности применения в конкретных случаях. Они с болью осознавали пределы власти США и понимали, что вмешательство во внутренние дела других государств может ухудшить положение жертв репрессий. Они видели необходимость балансировать между заботой о правах человека и императивами национальной безопасности. При этом неизбежно возникали несоответствия и противоречия. Соединенные Штаты продолжали много говорить о советских репрессиях против евреев, закрывая глаза на нарушения прав человека в Китае. Они молчали о репрессиях со стороны таких важных союзников, как Филиппины, Южная Корея и, что особенно примечательно, Иран. Игнорируя протесты правозащитников и законодателей, администрация ничего не сделала, чтобы остановить геноцид в Камбодже, устроенный убийственным режимом Пол Пота. Более того, в рамках более широкой стратегии сдерживания советского влияния в Юго-Восточной Азии она оказывала тайную поддержку «красным кхмерам» после того, как они были отстранены от власти правительством Вьетнама, поддерживаемым СССР.[2148] Администрация Картера уделяла особое внимание Латинской Америке и особенно трем её крупнейшим странам — Чили, Бразилии и Аргентине — но результаты были весьма ограниченными. Полушарию, казалось, больше не угрожал коммунизм, и Картер надеялся перейти от ориентации на «холодную войну» к предпочитаемому им подходу Север-Юг. Во всех трех странах правили авторитарные правительства, печально известные своим наступлением на права человека. Резко отказавшись от молчаливой поддержки Киссинджера, администрация Картера подвергла критике грубые нарушения прав человека со стороны Аугусто Пиночета и сократила военную помощь. В ответ Пиночет отказался выдать трех чилийцев, обвиненных в убийстве политического оппонента в Вашингтоне. В Бразилии президент Эрнесто Гейзел прекратил программу военной помощи США до того, как она могла быть использована в качестве инструмента давления. Только в Аргентине новый подход достиг хотя бы ограниченных успехов. Нарушения прав человека там были особенно вопиющими, и Картер вскоре после вступления в должность сократил американскую внешнюю помощь почти наполовину. Идя на поводу у либералов в Конгрессе, администрация также сократила военную помощь, заблокировала займы из межамериканского фонда и ввела торговые ограничения. Генерал Хорхе Видела обещал восстановить гражданское правительство, но не сдержал обещания. Однако он освободил некоторых политических заключенных.[2149] С точки зрения изменения условий в отдельных странах, кампания Картера по защите прав человека, как и в Латинской Америке, имела весьма ограниченное влияние. К чести администрации, она поставила вопросы прав человека на первое место в своей повестке дня и институционализировала их, создав в бюрократическом аппарате подразделения, которые должны были отслеживать нарушения и рекомендовать меры. В 1978 году она разработала всеобъемлющее программное заявление. Упор Картера на права человека способствовал улучшению глобального имиджа Соединенных Штатов. Это придало проблеме международный авторитет и помогло определить повестку дня мировой политики на следующее десятилетие.[2150]

V

Начало конца для администрации Картера наступило осенью 1978 года, когда в Иране разразилась революция. Это первое столкновение США с исламским радикализмом, ставшее катастрофой для страны и особенно для её президента, было совершенно неожиданным.[2151] Когда Картер вступил в должность, Иран казался одним из самых близких и надежных союзников Америки. Пришедший к власти в результате американо-британского переворота в 1953 году, Реза Шах Пехлеви использовал доходы от продажи нефти, чтобы создать современную военную машину и начать «белую революцию», которая, казалось, принесёт модернизацию западного образца в один из уголков неспокойного Ближнего Востока. Шах поддерживал тесные связи со своим американским покровителем и использовал стратегическое положение Ирана и ценные запасы нефти для вымогательства огромной помощи. Никсон сделал Иран опорой американских интересов безопасности в Персидском заливе, подпитывая амбиции шаха и пополняя его арсенал. Иран служил ключевым пунктом прослушивания США для наблюдения за советскими ядерными испытаниями и запусками ракет. Там работало 45 тысяч американцев. Картер вызвал беспокойство в Тегеране своими разговорами о поощрении прав человека и ограничении продажи оружия, но, как и в других геополитически важных областях, практичность взяла верх над принципами. Вскоре после вступления в должность он одобрил продажу семи высокотехнологичных разведывательных самолетов AWAC и 160 истребителей Е–16. Шах посетил Вашингтон в конце 1977 года и произвел большое впечатление на президента, хотя во время одной из церемоний им пришлось отбиваться от слезоточивого газа, распространявшегося через дорогу от парка Лафайет, где полиция боролась с демонстрантами против шаха, большинство из которых были иранскими студентами. В канун Нового 1977 года, в роскошном дворце шаха, Картер произнёс тост, слова которого будут его преследовать: Иран, «под великим руководством шаха, является островом стабильности в одном из самых неспокойных регионов мира».[2152]

Даже когда Картер говорил, слышались звуки революции, которая чуть больше чем через год сместит шаха от власти. Белая революция обогатила немногих за счет многих. Отсталая экономика вызвала всеобщее бедствие среди иранцев. Народный гнев подогревался пышными зрелищами при дворе шаха, безудержной коррупцией в его окружении и жестокостью его тайной полиции. Вестернизация угрожала исламу и возмущала духовенство. Глубокое религиозное возрождение вызвало эмоциональный протест; многие иранцы перед лицом бурных общественных перемен обратились к исламу за порядком и духовностью. В 1977 году в нескольких городах вспыхнули беспорядки, которые постепенно распространились по всей стране. Попытки шаха подавить инакомыслие грубой силой привели к тысячам погибших и дальнейшему возмущению. Его попытки сдержать беспорядки путем перестановки высших чиновников, по словам одного из его дипломатов, были похожи на оказание первой помощи «там, где требовалась немедленная операция».[2153] Поскольку Соединенные Штаты привели шаха к власти, помогли ему удержаться на этом посту и поощряли его политику модернизации, они стали удобной мишенью для революционеров. В глазах исламских боевиков Америка была «Великим сатаной», а шах — «американским королем».[2154] Заболев раком, шах бежал в Египет ровно через год после тоста Картера, оставив после себя временное правительство. К этому времени Иран находился на грани анархии. Студенты управляли университетами, рабочие — фабриками, а вооруженные толпы требовали возмездия. Ряд умеренных правительств неуверенно руководили политическим водоворотом. За ними вырисовывался хмурый облик харизматичного и яростного антиамериканского аятоллы Рухоллы Хомейни, в то время находившегося в изгнании, самого почитаемого религиозного лидера страны и все более влиятельной политической фигуры.

«Президент Картер унаследовал невозможную ситуацию, — писал историк Гэддис Смит, — и он и его советники сделали из неё самое худшее».[2155] Американцы изначально предполагали, что шах, как и раньше, сможет контролировать восстание. Они разошлись во мнениях, должен ли он применить силу или примирение: Бжезинский, что неудивительно, отдавал предпочтение первому варианту, а Вэнс — второму, и эти дебаты быстро утратили актуальность. Даже после того, как шах покинул страну, некоторые высшие должностные лица ожидали его возвращения; другие рассчитывали, что власть возьмут военные. Когда ни того, ни другого не произошло, администрация стремилась поддерживать контакты с умеренными, пришедшими на смену шаху, не понимая, что они не обладают достаточной силой и что связи с Соединенными Штатами могут оказаться для них фатальными. Отправка офицера американской армии с типично путаной миссией, возможно, с целью военного захвата власти, казалось, подтвердила подозрения иранцев. Исламская составляющая революции была непонятна американцам. Посол Уильям Салливан призвал президента «думать о немыслимом», но отказался санкционировать контакты с Хомейни. По мере того как ситуация становилась все хуже и хуже, американские чиновники перекладывали вину друг на друга. На самом деле никто не знал, что происходит и как реагировать. Когда страна фактически находилась в состоянии анархии, Хомейни вернулся в Тегеран 1 февраля 1979 года под восторженные возгласы миллионов доброжелателей.[2156] Хотя, вероятно, ничего нельзя было сделать, чтобы предотвратить или контролировать революцию, Соединенные Штаты могли бы сделать больше, чтобы смягчить её антиамериканизм. Они могли бы свести к минимуму своё присутствие в Тегеране — не более чем «шесть человек и собака», как выразился один чувствительный дипломат.[2157] Можно было бы и промолчать. Но поскольку иранцы все чаще осуждали Соединенные Штаты, американцы отвечали им тем же. Высшие должностные лица США выступали с угрозами. Конгресс принимал антиреволюционные резолюции. Сенатор Джексон вновь продемонстрировал склонность к совершенно неправильным высказываниям, публично заявив, что революция обречена. Самой губительной ошибкой, совершенной по самым гуманным причинам и после нескольких месяцев агитации со стороны таких светил, как Киссинджер, Дэвид Рокфеллер и Джон Макклой, стало неохотное решение Картера в октябре 1979 года принять умирающего шаха в Соединенных Штатах для лечения. Этот злополучный шаг вызвал у параноидальных иранских радикалов глубокие подозрения в возможности очередного контрпереворота, подобного 1953 году, и спровоцировал бурные демонстрации в Тегеране. Вскоре после этого Бжезинский встретился с умеренным иранским лидером Мехди Базарганом в Алжире, что вызвало возмущение и тревогу революционеров.[2158] Революция резко превратилась из серьёзной проблемы для Соединенных Штатов в тотальный кризис 4 ноября 1979 года, когда молодые радикалы ворвались в посольство США — «логово шпионов» — и взяли в заложники шестьдесят шесть американцев, все ещё находившихся там. Непосредственной провокацией стало решение Картера разрешить шаху въезд в США, но захватчики заложников также опасались заговора ЦРУ с целью вернуть его к власти, и эти подозрения были подкреплены заявлением Джексона и встречей в Алжире. Некоторые бывшие заложники теперь признают, что их истинной целью было подтолкнуть правительство Базаргана в более радикальном направлении. Они не представляли, что захват приведет к затяжному кризису; некоторые теперь признают, что он был ошибкой.[2159] Хомейни поначалу выступал против захвата власти, но, признав его популярность, воспользовался им, чтобы избавиться от Базаргана и укрепить свою власть.

Кризис быстро обрел самостоятельную жизнь. Иран выдвинул требования по освобождению заложников, которые Вашингтон не смог бы выполнить, даже если бы захотел, включая возвращение шаха для «революционного правосудия» и передачу его состояния. Угрозы со стороны Соединенных Штатов только усилили напряженность; прекращение закупок нефти и замораживание иранских активов ничего не дали. Кризис стал объектом пристального внимания международных СМИ, постоянно находясь в поле зрения общественности. Телевизионные новостные программы Соединенных Штатов торжественно отсчитывали каждый день плена. Картер неразумно поставил на карту своё политическое будущее, поклявшись не успокаиваться, пока заложники не будут благополучно возвращены домой. Чем большее значение придавал Картер, тем более ценным становился кризис для революционеров и тем меньше была вероятность какого-либо урегулирования.[2160] В то время как Бжезинский подталкивал его к применению силы, президент безуспешно исследовал все возможные дипломатические каналы. Поначалу американцы сплотились вокруг своего лидера, как в начале войны. Его рейтинг одобрения вырос. Но по мере того как кризис затягивался и не предвещал конца, народный гнев нарастал. На фоне провала Америки во Вьетнаме и неуклонно ухудшающейся экономики кризис с заложниками стал для американцев символом растущего чувства бессилия и уверенности в том, что нация потеряла опору. Сами Соединенные Штаты казались заложниками сил, которые они не могли контролировать.[2161] Кризис вызвал ярость, которую американцы направили сначала на Иран и особенно на Хомейни, а затем на своего неудачливого президента.

Кризис с заложниками пришёлся на самый низкий период президентства Картера. В 1979 году Организация стран-экспортеров нефти (ОПЕК) четыре раза за пять месяцев повышала цены на нефть. Дефицит привел к многочасовым ожиданиям на заправках. Повышение цен на бензин вызвало повсеместный рост цен, в результате чего инфляция выросла на 14 процентов в год. Либеральное крыло его собственной партии осуждало бюджетные предложения Картера, призывавшие к жесткой экономии для борьбы с инфляцией. Конгресс регулярно уничтожал внутренние программы администрации. Первый брат Билли Картер, тщательно лелеявший свой образ деревенщины и эксплуатировавший семейные связи, вызвал мини-скандал (названный, естественно, «Биллигейт»), поддерживая сомнительные и выгодные контакты со спонсором терроризма Ливией и критически отзываясь о евреях на национальном телевидении.[2162]

Попытки президента справиться с назревающим кризисом лишь подчеркивали его кажущуюся неспособность что-либо предпринять. В начале лета Белый дом анонсировал большую речь об энергетическом кризисе, но отменил её за тридцать минут до эфира. Когда 15 июля так называемая «речь о недомогании» была наконец произнесена, она содержала удивительно откровенную оценку того, что президент назвал «кризисом доверия» — «кризисом, который поражает самое сердце и душу нашей национальной воли». Речь заслужила хорошие отзывы аналитиков, но её мрачный тон не поднял настроения нации. Неуклюжие перестановки в кабинете министров и штате Белого дома летом 1979 года, избавившись от смутьянов и некомпетентных людей, стали ещё одним свидетельством того, что правительство находится в беспорядке. Опросы, проводившиеся для выдвижения кандидата в президенты от демократов, показывали, что потенциальный соперник Эдвард Кеннеди опережает Картера с большим отрывом. Президентство Картера было «податливым и слабым», жаловались эксперты. Скорее всего, президент станет «хромой уткой» ещё до начала праймериз.[2163]

Внешняя политика Картера также оказалась под ударом. В 1979 году администрация добилась значительных успехов, завершив процесс нормализации отношений с Китаем и добившись прогресса в переговорах с СССР по договору SALT II. Но каждое из этих достижений было сопряжено с внутриполитическими издержками. Хаос в мировой экономике, иранская революция, убийство американского посла Адольфа Дубса в Афганистане в феврале, вторжение Китая во Вьетнам в конце того же месяца и последующая вспышка гражданской войны в Никарагуа создали у американцев ощущение, что мир опасен и враждебен, а Соединенные Штаты становятся все более уязвимыми.[2164]

В последней половине 1979 года критики Картера сосредоточились на договоре SALT II. На саммите в Вене в июне Картер и Брежнев наконец подписали этот долго откладывавшийся договор. Вернувшись домой, президент начал масштабную кампанию за его ратификацию. Критики не теряли времени даром. Либералы протестовали против того, что в договоре недостаточно мер для сокращения ядерных вооружений. Включение Картером в договор новой и чрезвычайно дорогой ракетной системы, чтобы умиротворить консерваторов в Сенате, ещё больше разозлило либералов. Консерваторов возглавил Комитет по современной опасности. В КЗП входили ведущие демократы жесткой линии, такие как Нитце, которых Картер обошел в борьбе за высшие посты, и они с ожесточением принялись за договор. Критики предупреждали, что SALT II ставит Соединенные Штаты в невыгодное положение в военном отношении и может убаюкать американцев ложным чувством безопасности. Они сомневались в том, что его можно должным образом контролировать. В Сенате баланс сил сместился от либеральных интернационалистов, которые мешали Форду, к свободной двухпартийной коалиции консерваторов, чьи ряды укрепились благодаря успехам республиканцев и консерваторов на выборах 1978 года. Говард Бейкер, который помог добиться принятия договора о канале, выступил против SALT ещё до возвращения Картера из Вены. Демократ Сэм Нанн из Джорджии потребовал резкого увеличения общих расходов на оборону в обмен на свою поддержку. Джексон предсказуемо осудил договор как «умиротворение в чистом виде». Одобрение договора было сомнительным с самого начала; захват посольства ещё больше понизил его шансы.[2165]

Трудности Картеру добавили либералы, пытавшиеся спасти свою политическую шкуру. В сентябре председатель сенатского комитета по международным отношениям Фрэнк Черч из Айдахо, столкнувшийся с сильным вызовом консерваторов на переизбрание, объявил об «обнаружении» на Кубе бригады советских войск, которая на самом деле находилась там с 1962 года. Уже находясь в затруднительном положении из-за Ирана, Картер попытался ослабить страхи населения, заявив, что бригада «очевидно» находилась на Кубе «некоторое время» и в любом случае не угрожала Соединенным Штатам. Чтобы показать свою твердость, он и Вэнс настаивали на том, что бригада не может остаться, и усилили военный потенциал США в Карибском бассейне, тем самым разжигая те самые страхи, которые они пытались успокоить. Эта буря в кубинском чайнике затянулась на несколько недель, обрекла SALT на провал, привела в ярость Советы и сделала администрацию более уязвимой для атак консерваторов.[2166]

Советское вторжение в Афганистан 27 декабря 1979 года перевело Картера в стан сторонников жесткой линии и спровоцировало эскалацию холодной войны в её кульминационную фазу. На протяжении большей части советско-американского конфликта эта изолированная, не имеющая выхода к морю страна оставалась неприсоединившейся. В результате переворота 1973 года к власти пришло прозападное правительство, которое пять лет спустя было свергнуто левыми офицерами. Следуя твёрдо установленной схеме холодной войны, Москва незамедлительно направила потенциальному клиенту помощь и советников. Поначалу Соединенные Штаты, все ещё придерживавшиеся принципов разрядки, отреагировали на это с удивительным спокойствием, поддерживая отношения с просоветским режимом и даже направляя ему ограниченную помощь. Политика Соединенных Штатов изменилась в 1979 году. Союзники Пакистан и Саудовская Аравия подтолкнули Вашингтон к действиям. В январе Картер санкционировал тайную операцию по оказанию помощи исламским повстанцам, хотя Бжезинский предупреждал, что она может спровоцировать широкомасштабную советскую интервенцию. Оба мужчины видели преимущества в том, чтобы заманить СССР в «афганскую ловушку».[2167] К концу 1979 года правительство Афганистана балансировало на грани разрушительного внутреннего противостояния и исламских повстанцев. Опасаясь его краха, Советский Союз вмешался в ситуацию. Кремль действовал неохотно, чтобы защитить то, что он рассматривал как важнейшее буферное государство. Исламская революция в соседнем Иране, казалось, угрожала его собственным мусульманским «республикам». Особенно он опасался Китая, который имел тесные связи с восточным соседом Афганистана, Пакистаном. Возможно, более параноидальные, чем их американские коллеги в это время, советские лидеры всерьез восприняли тревожные сообщения КГБ о том, что афганский премьер-министр стремится к связям с Соединенными Штатами. Поэтому Москва направила туда бригаду войск. Вскоре после этого она свергла правительство и начала дорогостоящую и в конечном итоге самоубийственную войну против повстанцев.[2168]

Рассматривая советские шаги с наихудшей точки зрения, Картер отреагировал на них с решительностью, совершенно несвойственной его президентству. Он был возмущен действиями Кремля и, возможно, даже принял их близко к сердцу, поскольку они, казалось, доказывали, что его первоначальная оценка советских мотивов и целей была ошибочной. Уже находясь под огнём «холодной войны» у себя дома и столкнувшись с жесткой кампанией по переизбранию, он, возможно, пришёл к выводу, что жесткая политика была необходима, чтобы дать ему хоть какой-то шанс на переизбрание. Какова бы ни была точная причина, отныне он был полностью в лагере Бжезинского. Поскольку на Ближнем Востоке и в важнейшем регионе Персидского залива царили беспорядки, он рассматривал советский захват Афганистана как страшную угрозу жизненно важным интересам США. В своей особенно тревожной речи 4 января 1980 года он осудил советскую «агрессию» и предупредил об опасности для нефтяных месторождений Персидского залива.[2169]

Афганистан

Для борьбы с советской интервенцией он предпринял целый ряд ошеломляющих шагов. Он резко увеличил тайную помощь США повстанцам-моджахедам, заложив основы для программы помощи, которая, как они с Бжезинским надеялись, фактически поможет превратить Афганистан во Вьетнам Советского Союза.[2170] Он отложил долгое время откладывавшееся соглашение SALT II. Не задумываясь об их возможной эффективности, последствиях, он ввел целый ряд карательных санкций, запретив поставку новых технологий в Советский Союз и, под громкие протесты фермерских хозяйств, запретив дальнейшую продажу зерна. Позже он бойкотировал Олимпийские игры, запланированные на лето в Москве. В своём обращении «О положении дел в стране» он провозгласил то, что стало называться «доктриной Картера», сурово предупредив, что любая попытка «внешней силы» установить контроль над регионом Персидского залива будет «рассматриваться как посягательство на жизненно важные интересы Соединенных Штатов» и будет «отражена силой». Чтобы подкрепить свои предупреждения, он начал регистрацию призывников, потребовал увеличения военных расходов на 5 %, предложил оказать крупную помощь Пакистану и усилил военное присутствие США в Персидском заливе и Индийском океане.[2171] Подобно Трумэну в начале Корейской войны, он стремился укрепить американские альянсы, даже в таких случаях, как Западное полушарие и Южная Азия, где его действия ставили под угрозу устоявшуюся политику в области прав человека и нераспространения ядерного оружия.

В январе 1980 года Картер направил министра обороны Гарольда Брауна в Пекин для обсуждения вопроса об установлении военных связей, что вызвало шок в Москве. До этого момента Соединенные Штаты тщательно и разумно избегали подобных шагов. Некоторые американцы не решались укреплять военную мощь Китая, пока вопрос о статусе Тайваня оставался нерешенным. Вэнс также правильно предупредил, что, вместо того чтобы принудить Москву к сотрудничеству, сближение с Китаем значительно осложнит работу с Советским Союзом.[2172] Подстрекаемый Бжезинским, Картер после Афганистана бросил осторожность на ветер. По прибытии Браун дал понять, что надеется на «взаимодополняющие действия в области обороны, а также дипломатии». Он договорился о продаже нелетального военного оборудования, включая радары и другие высокотехнологичные электронные устройства, которые давно искали китайцы и отвергали Советы. Он предложил двум странам сотрудничать в поставках оружия афганским повстанцам и предпринять совместные действия в случае вторжения Вьетнама в Таиланд. Китайцы с радостью приняли американское электронное оборудование, но не стали заключать фактический союз, за который выступал Браун, согласившись лишь на увеличение тайной помощи афганским повстанцам. Позже в том же году Соединенные Штаты начали предварительные переговоры о продаже военного оборудования. Директор ЦРУ Стэнсфилд Тернер, замаскировав специально выращенные для этого случая усы, тайно отправился в Пекин, чтобы обсудить обмен разведданными. Крен в сторону Китая в 1980 году положил конец всякому подобию баланса в отношениях США с двумя коммунистическими державами.[2173]

В июле 1980 года Картер утвердил президентскую директиву 59 (PD–59) — фундаментальную переоценку ядерной стратегии США. Доктрина взаимного гарантированного уничтожения обеспечивала определенную степень сдерживания благодаря мрачной уверенности в том, что каждая страна может уничтожить основные населенные пункты другой. Однако американские стратеги все больше опасались, что явное превосходство СССР в обычных вооружениях, а также качественное и количественное совершенствование его ядерного арсенала дают ему возможность нанести удар по американским военным объектам и развязать ядерную войну, не дожидаясь уничтожения. Их вывод, изложенный в документе PD–59, был не менее тревожным, но, по их мнению, неизбежным: Соединенные Штаты должны разработать стратегию и инструменты для нанесения ударов как по военным, так и по гражданским объектам. Они должны быть способны вести ядерную войну и победить в ней. Как и СНБ–68 для 1950-х годов, PD–59 также призывал к огромному увеличению военных расходов и самому масштабному наращиванию обычных и ядерных вооружений со времен Трумэна.[2174]

Ответные действия США в Афганистане ознаменовали ещё один важный перелом в холодной войне. Инициативы Картера в начале 1980 года означали полный разрыв с политикой, проводившейся с середины 1960-х годов. Соединенные Штаты отправили на свалку разрядку, резко обострили риторику холодной войны и восстановили политику глобального сдерживания, напоминающую о первых днях советско-американской борьбы. Поспешно введенные санкции начали жить своей собственной жизнью. Наряду с отменой SALT II, разработкой новых ракетных систем и размещением США ракет в Европе, PD–59 показался Москве угрожающим стремлением США к ядерному превосходству — «безумием», кричал Тасс; «ядерным шантажом», согласно «Правде», — что привело к возобновлению гонки вооружений и её выходу на самый страшный уровень.[2175]

Как и в случае с Корейской войной и другими кризисами «холодной войны», вспышка 1979–80 годов была вызвана, по крайней мере частично, неправильным восприятием и просчетами с обеих сторон. Советы считали, что ведут себя в Афганистане оборонительно. Меньше всего им хотелось подстегнуть масштабную программу перевооружения США и ещё больше подтолкнуть Вашингтон в объятия Пекина. Таким образом, их вторжение в Афганистан приняло форму самоисполняющегося пророчества, сделав реальностью китайско-американское сотрудничество, которое в их воображении вызывало серьёзную озабоченность по поводу Афганистана. Советское вторжение заслуживало осуждения и противодействия. Но, по крайней мере, вначале оно не было действительно «вторжением», как неоднократно утверждали американские официальные лица. Оно также не представляло собой «величайшую угрозу миру во всём мире» со времен Второй мировой войны, как часто утверждал Картер, и не было первым шагом на пути к Персидскому заливу. Похоже, американцы нашли в Афганистане выход разочарованию, накопившемуся за последние месяцы. Их больше устраивала ясность и уверенность новой эры конфронтации, чем запутанное и неопределенное состояние разрядки. Каковы бы ни были причины, советский ввод войск в Афганистан и чрезмерная реакция США спровоцировали новую и особенно опасную фазу холодной войны.

Политическая удача Картера получила не более чем кратковременный толчок от его решительных шагов. Как и на первых этапах кризиса с заложниками, общественность поначалу сплотилась вокруг своего президента. Показатели его опросов резко пошли вверх. Хотя зерновое эмбарго угрожало нанести ущерб фермерам, жители Айовы в подавляющем большинстве проголосовали за Картера, а не за Кеннеди на демократических выборах в этом штате. Но президент так и не смог преодолеть свою репутацию нерешительного человека. Республиканцы и консервативные демократы настаивали на том, что его слабость и наивность привели к ситуации, на которую он был вынужден реагировать.[2176]

Ещё важнее то, что в последние месяцы пребывания Картера у власти казалось, что все рушится. Опустошительная рецессия оказалась невосприимчивой к многочисленным контрмерам, которые пытались предпринять Форд и Картер. Летом 1980 года прибыли корпораций упали почти на 20 процентов, что стало одним из самых сильных спадов в послевоенный период. Безработица выросла почти до 8 %, а по прогнозам, к концу года она может достигнуть 10 %. Спад экономики вызвал вспышки расового насилия от Бостона до Майами. Восемь лет тяжелых времен, которым не видно конца, оставили нацию в угрюмом и озлобленном настроении.[2177]

Были и другие неудачи во внешней политике. Европейские страны подвергли сомнению ястребиную реакцию Картера на советскую военную интервенцию в Афганистане, что открыло новые расколы в западном альянсе. Кэмп-Дэвидские соглашения, одно из главных достижений президента, трещали по швам. Израильский премьер-министр Бегин определил палестинскую автономию как можно более узко, не дотягивая до самоопределения, к которому стремился Садат. В 1980 году Картер предпринял несколько тщетных попыток спасти свою работу, только чтобы признать, что соглашения, переговоры по которым он так кропотливо контролировал, были в корне ошибочными.[2178] Ближе к дому усилия администрации направить никарагуанскую революцию в умеренное русло потерпели неудачу. Соединенные Штаты с помощью кнута и пряника добились не большего успеха в борьбе с диктатором Анастасио Сомосой, чем с шахом. Мудрость заключалась в том, что они отказались выручать его отвратительный режим, когда он рухнул, но их попытки контролировать революцию с помощью громоздкого избирательного механизма, который бы ограничил власть левых повстанцев, не имели шансов на успех. Поначалу президент пытался работать с новым правительством во главе с Сандинистами, доминирующей группой, чей выбор названия (по имени лидера повстанцев Аугусто Сандино) ясно показал его политическую ориентацию и отношение к Соединенным Штатам, и даже заручился его помощью. Пока Конгресс медлил с просьбой Картера о помощи, новое правительство сместилось влево, добилось помощи от Кубы и Советского Союза и установило связи с левыми группами в других странах Центральной Америки. Картер попал под огонь консерваторов за то, что допустил появление в полушарии ещё одной Кубы.[2179]

Кризис с заложниками, который поначалу был на руку Картеру, к весне 1980 года обернулся против него. Кризис стал медийным событием своего времени. В течение нескольких месяцев он доминировал в заголовках и заполнял телевизионные экраны, даже поздним вечером, где новая новостная программа ABC «Nightline» иногда опережала популярные эстрадные шоу. Телевидение специально разыгрывало эту историю для достижения максимального драматического эффекта. Кадры молодых иранских женщин в странной одежде и бородатых молодых людей, выкрикивающих антиамериканские лозунги и сжигающих американские флаги, возбуждали эмоции и без того разочарованной и разгневанной публики. Громкие требования иранских студентов в США вернуть шаха в Иран вызвали у американцев встречные требования депортировать всех иранцев. Со временем кризис стал точкой сплочения для горько разделенного народа. Он вдохновил такие популярные песни, как «Иди в ад, аятолла» и более мрачную «Молитву о заложниках». В знак солидарности с заложниками американцы не выключали фары своих автомобилей, звонили в церковные колокола и, следуя примеру другой популярной песни, повязывали желтые ленточки на деревья и фонарные столбы. В первые месяцы эта солидарность распространилась и на Картера, чьи рейтинги одобрения взлетели до небес. Однако президент первым понял, что терпение американцев ограничено, и к концу марта, когда конца кризиса не было видно, он снова оказался в беде. Именно в этом контексте он одобрил злополучную миссию по спасению заложников.[2180]

Ни одно событие не подчеркнуло чувство бессилия нации и не разрушило президентство Картера больше, чем неудачная попытка спасти заложников в апреле 1980 года. Картер одобрил этот план из отчаяния. Это была самая длинная из длинных попыток, и он рисковал тем, что заложники будут убиты в ответ или даже перерастут в кровавую войну. В ходе операции, получившей название «Орлиный коготь», восемь вертолетов с авианосца «Нимиц» в Оманском заливе должны были встретиться с транспортными самолетами C–130 на базе Desert One в иранской пустыне. Недавно сформированная спасательная группа Delta Force должна была добраться до Тегерана на вертолете и грузовике, захватить заложников, и вернуться на аэродром для эвакуации. При исполнении план, в котором практически не было права на ошибку, оказался законом Мерфи в действии, саморазрушившись практически с самого начала. В результате странного и совершенно неожиданного развития событий потенциальные спасатели, приземлившись в полночь, наткнулись на иранцев, пересекавших пустыню в ветхом автобусе, и тем самым сорвали своё прикрытие. Ослепительная пыльная буря — иранцы называли её хабуб, а Хомейни приветствовал её как деяние Аллаха — помешала высадке в пустыне и вместе с механическими проблемами вывела из строя все вертолеты, кроме четырех, что вынудило прервать миссию. К тому же во время эвакуации вертолет врезался в самолет C–130, в результате чего погибли восемь американцев, которых пришлось оставить.[2181]

Провал в пустыне имел огромные последствия для несчастного Картера. С точки зрения непосредственной проблемы с Ираном, она полностью провалилась, подтвердив враждебные намерения Америки, укрепив позиции Хомейни и экстремистов и дав огромный толчок иранскому национализму.[2182] Внутри страны народ снова сначала поддержал президента, но по мере того как шло время и становились известны подробности, разочарованные американцы все чаще обращали свой гнев против него. Конгресс и союзники жаловались на то, что с ними не посоветовались. Вэнса, отдыхавшего во Флориде, намеренно оставили в стороне, поскольку он, как известно, выступал против любых военных действий. Он быстро подал в отставку, став первым госсекретарем со времен Уильяма Дженнингса Брайана в 1915 году, покинувшим пост по принципиальным соображениям, и лишь третьим в истории США. Рейтинг одобрения Картера упал до 40 процентов. «При нынешнем положении дел, — писал Newsweek, — неопределенная дипломатическая стратегия президента оставила союзников в недоумении, врагов — без впечатлений, а нацию — уязвимой, как никогда, во все более опасном мире».[2183]

Недоверие нации к способности Картера руководить страной стоило ему переизбрания. Учитывая все обрушившиеся на него несчастья, он до самого дня выборов держался на удивительно близком расстоянии от претендента-республиканца Рейгана. Если бы ему удалось добиться освобождения заложников в начале кампании, он мог бы вырвать победу из челюстей поражения. За несколько дней до выборов ему удалось добиться прорыва в переговорах, которые обещали освободить заложников, но это не принесло немедленных результатов и в любом случае имело сомнительную ценность, поскольку республиканцы предупреждали, что в одиннадцатом часу будет предпринята уловка, чтобы сорвать выборы. Рейган оказался более искусным участником предвыборной кампании, чем Картер. Он и его простое и солнечное консервативное послание, передаваемое с шармом, остроумием и порой красноречием, резко контрастировали с действующим президентом, который, казалось, был не в состоянии представить какое-либо видение. Экономические вопросы по-прежнему занимали наибольшее место среди избирателей. В этой области Картер также не выдержал испытания. Результатом стала победа республиканцев, которая по своим масштабам шокировала экспертов. Актер, ставший политиком, набрал 51 процент голосов избирателей, 489 голосов выборщиков против всего 49 у Картера. Республиканцы впервые с начала 1950-х годов получили контроль над Сенатом и добились больших успехов в Палате представителей.[2184]

НА ПРОТЯЖЕНИИ МНОГИХ ЛЕТ Картера сильно критиковали за его отношение к внешней политике США. Консервативные публицисты превратили его, а также кандидата в президенты 1972 года Джорджа Макговерна в живой символ якобы слабости Демократической партии в вопросах национальной безопасности — образ, который преследует партию во время выборов на протяжении более чем тридцати лет. Как и другие подобные политические мифы, этот искажает реальное положение дел. Картер имел несчастье служить в сложное и запутанное время переходных периодов: во внешней политике — от холодной войны к разрядке и обратно, внутри страны — от либерального консенсуса к более консервативным взглядам. Вступив в должность, он надеялся сместить фокус американской внешней политики с холодной войны на проблемы Севера и Юга и права человека и вернуть Соединенным Штатам то, что он считал их законным положением морального лидерства в мире — небезосновательная задача в Америке после Вьетнама, после «Уотергейта». Он также стремился к дальнейшей разрядке напряженности. Его правление с самого начала было затруднено его собственной неопытностью, а иногда и наивностью. Его цели порой были противоречивы, а вражда Вэнса и Бжезинского придавала некоторым его инициативам шизофренический характер. Не разбираясь в сложностях международных отношений, он поначалу недооценил трудности взаимодействия с Советским Союзом. Его неуклюжие попытки урегулировать разногласия с Москвой неоднократно подрывались консерваторами в Конгрессе. Отчасти реагируя на их давление, он слишком остро отреагировал на советское вторжение в Афганистан, что привело к эскалации напряженности времен холодной войны. Именно он, по сути, инициировал наращивание военного потенциала, конфронтационный подход и тайные действия в Афганистане, которые республиканцы ставили себе в заслугу и считали решающими в победе Америки в холодной войне. Таким образом, Картеру также не повезло. Он даже не получил удовлетворения от того, что при нём были освобождены заложники в посольстве. Только вскоре после вступления в должность Рональда Рейгана 20 января 1980 года они были освобождены.

19. «Уникальный и необычный момент»:

Горбачев, Рейган, Буш и окончание холодной войны, 1981–1991 гг.

11 ноября 1983 года миллионы американцев собрались у телевизоров, чтобы посмотреть фильм «Послезавтра», рассказывающий о том, как ядерная атака на среднеамериканский городок Лоуренс, штат Канзас, отразилась на простых людях. Не зная об этом, несколькими днями ранее, в ответ на ежегодные военные учения НАТО Able Archer, нервное советское правительство, убежденное в неизбежности ядерной атаки, пришло в полную боевую готовность и привело в боевую готовность свои самолеты с ядерными боеголовками. Позднее советский перебежчик вспоминал, что мир «пугающе» близко подошел к ядерной пропасти.[2185] Невероятно, но менее чем через пять лет после этой второй по опасности вспышки холодной войны ярый антикоммунист президент США Рональд Рейган и советский генсек Михаил Горбачев неспешно прогуливались по Красной площади в Москве и объявили себя «старыми друзьями». Когда Рейгана спросили о его прежних воинственных высказываниях в адрес Советского Союза, он ответил, что они относятся к «другому времени и другому месту». Ещё через три года коммунистические правительства в Восточной Европе пали, Берлинская стена была снесена, холодная война объявлена оконченной, а Советский Союз распался. Это быстрое и ошеломляющее преобразование международной системы без войны или насильственной революции не имело прецедента. Преемник Рейгана, Джордж Буш-старший, метко назвал это «уникальным и экстраординарным моментом».[2186] Многие американцы поспешили приписать себе заслугу в этих захватывающих дух переменах. Они настаивают на том, что именно сила их идеалов свергла железный занавес; мастерство и сила их политики, особенно при Рейгане, победили в этот день. В этой истории о добродетели и героизме принципиальная и открытая позиция Рейгана против коммунизма и его масштабное наращивание оборонного потенциала заставили Советский Союз капитулировать и победить в холодной войне.[2187] В таких аргументах, конечно, есть доля правды. Американские идеалы и, более того, популярная культура действительно оказали влияние на людей во всём мире. Рейган сыграл важную роль. Но его политика никогда не была столь однозначной, как утверждают его сторонники. Зачастую она проводилась небрежно. В первые годы они опасно обостряли напряженность холодной войны. Только когда он перешел к примирению, они начали приносить результаты. У его преемника Джорджа Буша хватило здравого смысла позволить истории идти своим чередом. Чтобы понять ошеломляющую трансформацию 1981–91 годов, необходимо заглянуть за пределы Соединенных Штатов. Более чем что-либо другое, именно базовая слабость советской системы и драматические шаги, предпринятые замечательным Горбачевым, привели к этим поразительным изменениям.

I

Рональд Уилсон Рейган в последней четверти американского столетия выглядит так же, как Вудро Вильсон — первый и Франклин Рузвельт — второй. В отличие от Вильсона, бывший киноактер не внес никакого вклада в интеллектуальное содержание внешней политики США. Но, как и Рузвельт, герой его юности, он затронул американскую психику так, как мало кто из других политиков. Он восстановил американский дух, израненный Вьетнамом и Уотергейтом и страдающий от потери уверенности и чувства собственного достоинства. Он возродил и красноречиво выразил мессианское видение, которое перекликалось с вильсонианством. Благодаря удаче, мастерству или какому-то неуловимому сочетанию того и другого, он возглавил возрождение внутри страны и преобразования за рубежом, которые создали основу для окончания холодной войны и становления Америки как глобальной державы с положением первенства, не имеющего себе равных со времен викторианской Англии.

В жизни Рейгана воплотилась американская мечта, и поэтому, наверное, вполне естественно, что он стал одним из её главных выразителей. Будучи жителем небольшого городка на Среднем Западе Америки, который часто рассматривается как квинтэссенция нации, молодой человек, известный как «Датч», впервые получил известность в 1930-х годах, транслируя по радио на региональные домохозяйства бейсбольные матчи, подробности которых он получал по телетайпу. Иногда, когда машина ломалась, он составлял репортаж на ходу. Он легко переходил из одной формы СМИ в другую, снимаясь в серии фильмов категории «Б» во время войны и после неё. Новый дилер, он предвосхитил национальный сдвиг вправо, заняв яростную антикоммунистическую позицию во время расследований левых действий в Голливуде в 1950-х годах. Он приобрел национальную известность, богатство и важные политические контакты в качестве ведущего популярной телевизионной программы и представителя компании General Electric. В 1964 году он взбудоражил страсти консерваторов, выступив с мощной речью в поддержку Голдуотера на пост президента. Не смотря на катастрофическое поражение аризонца, в 1966 году он победил Эдмунда «Пэта» Брауна, популярного демократического губернатора Калифорнии, начав политическую карьеру, которая после нескольких неудач привела его в Белый дом. К тому времени, когда он отправился в Сакраменто, в нём в полной мере проявились качества, которые сделали его иконой: грубоватая внешность, добродушный и приветливый нрав, мягкий, успокаивающий голос, который завоевал доверие слушателей. Он инстинктивно чувствовал настроение американского народа. Его солнечный оптимизм был идеально рассчитан на то, чтобы исцелить израненную нацию. Лучше, чем кто-либо другой со времен Джона Кеннеди, он сформулировал идеалы и освященные мифы нации.[2188] «Риторика Рейгана соткала бесшовный гобелен из „морали, наследия, смелости, героизма и справедливости“, который предлагал убедительное, хотя и довольно причудливое, видение подлинного национального сообщества», — пишет Ричард Меласон.[2189] Рейган не имел опыта в области внешней политики, но обладал глубокими взглядами. На протяжении всей своей политической карьеры он проповедовал неумолимую оппозицию коммунистической тирании. Он осуждал так называемый «вьетнамский синдром», который якобы лишил Соединенные Штаты чувства цели, а также пораженчество и уныние, наложившие печать на годы правления Картера. С ностальгией вспоминая времена, когда Соединенные Штаты были номером один в мире, он стремился восстановить позиции, которые, по его мнению, были растрачены из-за недостатка мужества и воли. Он обещал восстановить пошатнувшуюся экономику страны и её военный арсенал, чтобы противостоять коммунистическим противникам и особенно СССР с позиции силы. Как и Комитет по современной опасности, он поклялся выйти за рамки простого сдерживания, раскрывая зло коммунизма, используя внутренние слабости Советского Союза и поддерживая повстанческие движения, направленные на свержение левых правительств, тем самым изменяя статус-кво в пользу Америки.

Однако внешняя политика Рейгана была сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Президент предпочитал интеллектуалов людям действия. Но его идеализм и инстинктивная односторонность скрашивались прагматизмом, интернационализмом республиканцев, который исповедовали государственные секретари Александр М. Хейг-младший и Джордж Шульц, и непримиримым макиавеллизмом директора ЦРУ Уильяма Кейси. Рейган и калифорнийцы, составлявшие его штаб в Белом доме, были в самом главном односторонниками. Они мало что знали об остальном мире. Они не верили в Организацию Объединенных Наций и другие международные институты. В своём представлении об Америке сам президент был настоящим Вудро Вильсоном в жирной краске. Он принимал на веру миф об американской исключительности и неоднократно приводил в пример образ Джона Уинтропа о «городе на холме», который он обычно приукрашивал, добавляя прилагательное «сияющий». Он не сомневался в превосходстве американских идеалов и институтов и был уверен, что весь остальной мир ждет их. Он также был отголоском Тедди Рузвельта. Его кодовое имя Rawhide символизировало героя вестернов, которого он играл в фильмах и который для него олицетворял нацию. Он считал, что Соединенные Штаты должны иметь мужество своих убеждений и быть готовыми бороться за свои идеалы. Но при этом он был прагматиком.[2190] Как бы он ни сожалел о «вьетнамском синдроме», он признавал глубоко укоренившийся в народе страх перед военным вмешательством за рубежом. Его часто воинственная риторика сдерживалась осторожностью в применении силы.

Односторонние и мессианские тенденции Рейгана также уравновешивались Хейгом и Шульцем. Эти госсекретари разделяли его антикоммунизм и веру в сильную оборону, но при этом были приверженцами тесного сотрудничества с европейскими союзниками Америки и охотнее шли на переговоры с Советским Союзом и Китаем. Кейси, с другой стороны, разделял антикоммунизм президента и его склонность к активным действиям. Очевидно, с благословения Рейгана, а иногда и без ведома Шульца, он разработал всемирную программу тайных операций по подрыву коммунистических правительств.[2191]

К путанице в концепции добавился хаос в реализации. Рейгану было свойственно безразличие к деталям. Он часто демонстрировал небрежное пренебрежение к неприятным фактам, а иногда казалось, что он живёт в мире фантазий, подобном голливудскому. Он был самым неряшливым администратором со времен Франклина Рузвельта. Его сотрудники Белого дома были совершенно неопытны во внешней политике, а ночная самодеятельность была обычным явлением. Теоретически являясь организатором внешней политики, Совет национальной безопасности, по замыслу, страдал от слабости и хронической нестабильности. Реагируя на доминирующую роль Киссинджера и Бжезинского, команда президента намеренно понизила статус СНБ и назначила его руководителями менее значимых фигур. За восемь лет у Рейгана сменилось шесть советников по национальной безопасности.[2192]

Конфликты внутри администрации по сравнению с ними выглядели как пиршество любви между Вэнсом и Бжезинским. Перефразируя генерала ВВС Кертиса ЛеМэя, жесткий сотрудник СНБ Ричард Пайпс заметил, что, хотя противником были Советы, «врагом было государство». Со своей стороны, Госдепартамент Хейга отказывался делиться с СНБ важными документами.[2193] Советники Белого дома и его жена Нэнси изолировали Рейгана от СНБ, опасаясь, что идеологи, работавшие в нём, усилят его жесткие наклонности. Попытки Хейга короновать себя «наместником» внешней политики Рейгана вызвали вражду сотрудников Белого дома, которые язвительно окрестили его CINCWORLD (главнокомандующий мира) — и в итоге добились его увольнения. Более шести лет Шульц и министр обороны Каспар Уайнбергер вели такую ожесточенную борьбу за власть, какой ещё не было в Вашингтоне, по таким вопросам, как сокращение вооружений, надлежащий ответ на терроризм и использование вооруженных сил США за рубежом. Сотрудники СНБ и Кейси проводили операции, против которых горько возражали и Шульц, и Уайнбергер — когда они знали о них. Политический процесс страдал от избытка демократии, вспоминал позже Джеймс Бейкер, «ведьминское варево из интриг, локтей, эго и отдельных планов».[2194] Самый отстраненный глава администрации со времен Калвина Кулиджа, чей портрет был установлен на видном месте в Белом доме, Рейган отказался разбирать неприятные споры между своими подчинёнными. Он дружелюбно наблюдал за хаосом, пожиная плоды только во время второго срока, когда непродуманные и в некоторых случаях незаконные махинации его подчинённых едва не сделали его хромой уткой раньше времени. Только в последние два года его второго срока, после скандала с Иран-Контрой, в процесс выработки политики был внесен некоторый порядок.

Политика Рейгана отражала эти конфликтующие силы. Антикоммунизм был неизменным. Но жесткие и порой напыщенные речи президента были подкреплены растущей готовностью к переговорам с Советами. Кроме того, хотя администрация громко говорила и наращивала вооружения, в целом она была осторожна в отправке вооруженных сил за рубеж. Главным новшеством стала так называемая доктрина Рейгана, политика использования тайных поставок оружия для изменения статус-кво в пользу «свободного мира». Только в этом смысле она резко отличалась от политики предшественников.

Результаты оказались неоднозначными. Администрация Рейгана вовлекла Соединенные Штаты в новые и опасные действия на нестабильном Ближнем Востоке. Не очень тайная война в Центральной Америке принесла большие разрушения этому неспокойному региону и обернулась скандалом Иран-Контра, на некоторое время лишив администрацию сил на второй срок. С положительной стороны, к ужасу своих давних сторонников-консерваторов, Рейган заложил основу для новых отношений с Советским Союзом.

Во время первого срока правления Рейгана холодная война вновь обострилась до уровня напряженности, равного которому не было со времен кубинского ракетного кризиса. Этот процесс начался, конечно, с Картера, но Рейган пошёл гораздо дальше своего предшественника, открыто отказавшись от разрядки и вновь утвердив моральные абсолюты холодной войны так, как никто не делал со времен Джона Фостера Даллеса. Действительно, в первые годы Рейган, похоже, упивался тем, что развязывал словесные пушки против Советов. В своей речи перед христианскими евангелистами в 1983 году, позаимствовав фразу из блокбастера 1977 года «Звездные войны», он назвал Советский Союз «империей зла» и обвинил его в том, что он является «средоточием зла в современном мире».[2195] Москва оставила за собой право «совершать любые преступления, лгать, обманывать» для достижения своих зловещих целей, сказал он в другой раз. Однажды он назвал марксизм-ленинизм «нагромождением фальшивых пророчеств и мелких суеверий» и предсказал, как оказалось, правильно, что коммунизм запомнится как «печальная и довольно странная глава в истории человечества». Он осудил Советы за то, что они сбили южнокорейский авиалайнер в сентябре 1983 года — эпизод, который больше говорит об их нервозности и неумелой противовоздушной обороне, чем о враждебных намерениях, — утверждая бездоказательно и, как оказалось, неверно, что они все время знали, что это был гражданский самолет. Возможно, президент раскрыл свои глубинные инстинкты, когда в августе 1984 года в шутку и нечаянно сказал в открытый радиомикрофон: «Мои соотечественники, я рад сообщить вам, что сегодня я подписал закон, который навсегда поставит Россию вне закона. Мы начнём бомбардировки через пять минут».[2196]

Во время первого срока жесткие слова иногда подкреплялись действиями. В 1981 году администрация пригрозила санкциями, если СССР применит военную силу для подавления нарастающих волнений в Польше. Когда польское правительство само ответило введением военного положения — «грубое нарушение Хельсинкского пакта», — гневался Рейган, — Соединенные Штаты в канун Рождества 1981 года ввели санкции против Польши.[2197] По иронии судьбы, хотя Советский Союз не применял силу, администрация впоследствии ввела санкции и против него, прекратив полеты «Аэрофлота» в американские города, отказавшись возобновить соглашения о научном обмене, а в июне 1982 года запретив продажу оборудования и технологий для строительства советского газопровода в Западную Европу — действие, предпринятое без согласования с европейскими союзниками, что вызвало их возмущение. В качестве шага, который, по крайней мере, граничил с мелочностью и злобой, администрация лишила советского посла Анатолия Добрынина специального места на парковке в гараже Госдепартамента.

Однако с самого начала администрация проявила прагматизм и в отношениях с «империей зла». Чтобы умиротворить американских фермеров и удовлетворить свою личную склонность к свободной торговле, Рейган вскоре после вступления в должность отменил эмбарго Картера на поставки зерна в СССР. Первое крупное заявление администрации о стратегии холодной войны, Директива 75 о решениях в области национальной безопасности, утвержденная в декабре 1982 года, была компромиссом между сторонниками жесткой линии в СНБ и прагматиками в Пентагоне и Госдепартаменте. Соединенные Штаты должны были решительно противостоять советской экспансии. Они не ограничились бы простым сдерживанием, а использовали бы все имеющиеся в их распоряжении средства, чтобы изменить поведение Кремля, нанеся ему ущерб, который может усугубить внутренние проблемы, усилить реформистские тенденции и даже привести к смене режима. В то же время Соединенные Штаты заключали с Советским Союзом соглашения, отвечающие их интересам.[2198]

В таких важнейших вопросах, как контроль над вооружениями, администрация в первые годы своей работы проявляла явную непримиримость. Здесь Рейган также в большей степени, чем он хотел признать, развивал прецеденты, созданные Картером. Хотя он согласился соблюдать установленные им ограничения, он отказался повторно представить на рассмотрение Сената «фатально ошибочное» соглашение SALT II, которое не предусматривало сокращение ядерных арсеналов обеих сторон. Ещё больше, чем его предшественник, он отверг доктрину взаимного гарантированного уничтожения в пользу стратегии сдерживания за счет военного превосходства. Воспользовавшись в ходе предвыборной кампании 1980 года якобы «окном уязвимости», открывшимся благодаря постоянному наращиванию Советским Союзом ядерных и обычных вооружений, президент поклялся добиваться «мира через силу». Игнорируя предвыборные обещания сократить федеральный бюджет, его администрация расширила масштабное наращивание Картером, увеличивая расходы на оборону на 7 % в год в период с 1981 по 1986 год. Затраты составили 2 триллиона долларов за первые шесть лет и привели к тому, что расходы Пентагона оценивались в невероятные 28 миллионов долларов в час. Он предусматривал значительные усовершенствования существующих ракет и систем доставки, добавление новых систем, таких как мобильная ракета наземного базирования MX с десятью боеголовками независимого наведения, огромный бомбардировщик B–1, который Картер отверг, флот из шестисот кораблей, способный атаковать советские порты в случае войны, а также увеличение зарплат и льгот для военнослужащих.[2199] В ходе наращивания военного присутствия даже возобновилось внимание к гражданской обороне, на этот раз в виде планов по переселению людей из городов в небольшие населенные пункты на время ядерного кризиса.[2200]

Отчасти для того, чтобы заглушить все более явный антиядерный протест в США и Западной Европе, администрация демонстрировала готовность к переговорам с Советами, но занимаемые ею позиции вызывали сомнения в её стремлении к предметным переговорам. Назначение сторонников жесткой линии на ключевые посты отражало её подход. Будучи штатным помощником «Скупа» Джексона, Ричард Перл навел ужас на SALT; став помощником министра обороны Рейгана по вопросам политики международной безопасности, он получил возможность определять политику. По иронии судьбы, что особенно показательно, Пол Нитце, автор документа NSC–68, стал известен как «голубь» администрации Рейгана по контролю над вооружениями!

По двум основным вопросам, касающимся промежуточных ядерных сил (INF), размещенных в Европе или нацеленных на Европу, и стратегических вооружений большей дальности, рейгановцы настаивали на гораздо большем сокращении советских сил, чем их собственные. На переговорах по INF они выдвинули так называемый нулевой вариант, согласившись не размещать ракеты Pershing и Tomahawk в Европе, если Советы демонтируют свои баллистические ракеты средней дальности SS–20 (IRBM, ракеты с дальностью полета от 1865 до 3420 миль) и другие ракеты средней дальности, нацеленные на Западную Европу. Британские и французские ракеты были исключены. Нулевой вариант также исключал все ракеты морского и воздушного базирования, в которых Соединенные Штаты имели огромное преимущество. Он был «нагружен в пользу Запада и в ущерб Советскому Союзу, — заключил Рэймонд Гартхофф, — и он явно не был основой для переговоров, направленных на достижение соглашения».[2201] Когда Нитце и его советский коллега после секретной «прогулки по лесу» в июле 1982 года действительно пришли к компромиссу, Перл и сторонники жесткой линии саботировали его. Публичные заявления США о том, что ядерная война и возможна, и «выигрышна», вызвали фурор в Европе и нервозность в СССР.[2202] Развертывание ракет средней дальности в Европе в конце 1983 года спровоцировало выход Советов из переговоров. В результате переговоры по контролю над вооружениями стали самыми спорными и наименее конструктивными за многие годы.[2203]

В области стратегических вооружений дела у обеих сторон обстояли не лучше. В этой области администрация резко отошла от своих предшественников, отказавшись от ограничения вооружений в пользу их сокращения — особенно с советской стороны. Новая аббревиатура СНВ (переговоры о сокращении стратегических вооружений) означала эту перемену. После нескольких месяцев ожесточенных внутренних разборок Соединенные Штаты наконец заняли позицию на переговорах. Поставив конечной целью сокращение количества боеголовок до пяти тысяч с каждой стороны, они потребовали существенного уменьшения советских боеголовок и наземных пусковых установок, оставив без внимания собственные крылатые ракеты, бомбардировщики и подводные лодки. «Вы хотите решить проблему своей уязвимости, сделав уязвимыми наши силы», — жаловался один советский генерал. В ходе последовавших за этим продолжительных дискуссий Соединенные Штаты лишь немного отступили, спровоцировав обвинения в «старом яде в новых бутылках».[2204]

Рейган ещё больше усложнил ситуацию, выступив в марте 1983 г. с революционной речью, в которой предложил Стратегическую оборонную инициативу (СОИ) — систему противоракетной обороны, использующую лазеры с космических платформ, которые могли бы перехватывать и уничтожать вражеские ракеты до того, как они поразят территорию США или союзников. Скандально известный физик-ядерщик, отец водородной бомбы и ярый «воин холодной войны» Эдвард Теллер впервые предложил эту идею президенту осенью 1982 года. Рейган ухватился за неё с непоколебимой верой, которая была неотъемлемой частью его существа. Она апеллировала к его давней и острой ненависти к ядерному оружию и всей идее MAD, которая допускала тупик в холодной войне — и которой, по его мнению, нельзя было доверять Советам. Возможно, его энтузиазм был подпитан фильмом 1940 года «Убийство в воздухе», в котором он играл агента ФБР Брасса Бэнкрофта, а американские ученые разрабатывали секретное оружие для нейтрализации вражеских самолетов. Он вставил это предложение в свою речь до обсуждения с союзниками и без полной проверки со стороны бюрократии — более того, вопреки возражениям многих высокопоставленных чиновников оборонного ведомства. Он предложил американцам SDI как «видение будущего», способ сделать ядерное оружие «бессильным и устаревшим» и «дать надежду нашим детям в XXI веке».[2205]

SDI оказалась типично рейгановским ударом политического гения. Ученые и многие эксперты по национальной безопасности сразу же отвергли её как возмутительно дорогостоящую и дико непрактичную и окрестили её «звездными войнами», чтобы подчеркнуть её химерический характер. Но она также вызвала отклик у общественности. Рейган проницательно сформулировал свой призыв к SDI как к способу восстановить чувство безопасности, которым американцы наслаждались до Второй мировой войны. Он утверждал, что технологический гений, сделавший нацию великой, может быть использован для обеспечения её безопасности. Многократно и красноречиво подчеркивая, что Соединенные Штаты не будут использовать свою неуязвимость во вред другим — они никогда не будут агрессором, — он играл на традиционной вере американцев в свою невиновность. Предложение SDI сразу же изменило повестку дня дебатов о национальной безопасности, подорвав международное движение за замораживание ядерного оружия на существующих уровнях. Рейтинг общественного одобрения Рейгана резко вырос. SDI способствовала общественной поддержке остальных частей его чрезвычайно дорогостоящей оборонной программы. Это помогло обеспечить его переизбрание в 1984 году.[2206]

SDI также усилила и без того выраженную напряженность холодной войны. Советские лидеры были разгневаны и встревожены тем, что Соединенные Штаты могли создать частично эффективную систему противоракетной обороны, которая дала бы им возможность нанести первый удар. В конце 1983 года, так называемого Года ракеты, впервые за более чем пятнадцать лет две страны не обсуждали контроль над вооружениями ни на одном форуме. К тому времени советско-американские отношения упали до самой низкой точки за многие годы. Страхи перед ядерным Армагеддоном достигли наивысшего уровня со времен Кубинского ракетного кризиса. В Западной Европе и США опасения по поводу ядерной войны росли пропорционально провалу переговоров по контролю над вооружениями. Советы все больше раздражала подстрекательская риторика Рейгана, ведение США переговоров по контролю над вооружениями и особенно СОИ. Американские официальные лица выразили возмущение в связи со сбитым 1 сентября южнокорейским авиалайнером, с горечью осудив то, что они расценили как преднамеренный советский шаг. Этот инцидент «наглядно продемонстрировал, — пишет Гартхофф, — насколько глубоко упали отношения между двумя странами. Каждая из них была слишком готова предположить худшее в отношении другой и поспешить не только с осуждением, но и с преждевременным обвинением».[2207] Позже в том же месяце советский спутник по ошибке засек приближение пяти американских ракет, что вызвало полную ядерную тревогу. Пожалуй, только смелое и своевременное вмешательство сорокачетырехлетнего подполковника, который заподозрил ошибку и отменил действия компьютеров, позволило предотвратить контрудар, в результате которого могли погибнуть до ста миллионов американцев.[2208] В напряженной и конфликтной атмосфере конца 1983 года только глупец мог предсказать, что через пять лет два участника холодной войны будут вести переговоры о заключении крупных соглашений о сокращении вооружений, а через десять лет эта эпическая борьба завершится.

II

На Ближнем Востоке дипломатия Рейгана показала себя с самой худшей стороны. Политике Соединенных Штатов не хватало четкого направления и цели. Зачастую они были наивными по замыслу и дилетантскими по исполнению. Они колебались между вмешательством и воздержанием. Придуманная для того, чтобы продемонстрировать твердость Америки, она часто подчеркивала её слабость. Лучшее, что можно сказать, — это то, что у администрации хватило здравого смысла — по собственному желанию — выпутаться из безнадежной неразберихи в Ливане и избежать необдуманных действий в других странах.

Тон был задан с самого начала. Американские чиновники не могли договориться, куда двигаться в унаследованном от Картера Кэмп-Дэвидском мирном процессе, разделившись по Ближнему Востоку больше, чем по любому другому вопросу. Поэтому они решили приостановить арабо-израильский спор. Будучи «голливудским сионистом у бассейна», по словам Дэвида Шенбаума, Рейган давно восхищался стойкой защитой Израилем своего суверенитета. Будучи актером и начинающим политиком, он выступал за справедливое отношение к евреям. Кроме того, он стал представителем формирующейся группы ревностно поддерживающих Израиль христиан-евангелистов. Поэтому неудивительно, что администрация стремилась возродить особые отношения с Израилем и исправить ущерб, нанесенный якобы беспристрастностью Картера. Но главной заботой администрации на Ближнем Востоке, как и везде, был Советский Союз. По словам одного из высокопоставленных чиновников Госдепартамента, арабо-израильский конфликт должен быть помещен в «стратегические рамки, которые признают и несут ответственность перед более крупной угрозой советского экспансионизма». Игнорируя запутанные реалии ближневосточной политики, рейгановские чиновники рассудили, что, поскольку Израиль, Египет, Иордания и Саудовская Аравия были друзьями Соединенных Штатов, они могут объединиться в «стратегическом консенсусе», чтобы сдержать советские успехи в жизненно важном регионе.[2209]

Эта схема была обречена на провал. Предложенная администрацией продажа передовых самолетов AWAC Саудовской Аравии для защиты от Ирана и Ирака вызвала ярость израильского лобби. Только после продолжительных и порой неприятных дебатов Сенат в конце октября одобрил продажу всего двумя голосами. Чтобы умиротворить Израиль, администрация предложила меморандум о взаимопонимании, предусматривающий крупные закупки США израильской продукции, совместные военные учения и «мероприятия по обеспечению готовности». Эти шаги вызвали антагонизм у арабов. В июне 1981 года израильские самолеты разбомбили иракскую ядерную установку в Осираке — шаг, который американские чиновники, возможно, втайне одобряли и даже поощряли, но который был предпринят без консультаций и тем самым вызвал беспокойство о последствиях независимости Израиля. Что ещё более серьёзно, несмотря на призывы США к сдержанности, Израиль в декабре аннексировал Голанские высоты — территорию, которую он считал необходимой для защиты от Сирии. Администрация отреагировала на это отменой меморандума о взаимопонимании и прекращением военной помощи. «Что это за разговоры — „наказывать“ Израиль?» огрызнулся премьер-министр Менахем Бегин. «Мы что, банановая республика?» Бегин ответил на свой же вопрос шесть месяцев спустя, снова в знак протеста со стороны США, вторгнувшись в Ливан. «Боже, с этим парнем трудно быть другом», — стонал растерянный Рейган.[2210] К тому времени американо-израильские отношения были настолько напряженными, как никогда за последние годы. Арабские друзья Америки считали её ответственной за израильскую агрессию. Стратегический консенсус рухнул на фоне ближневосточных обвинений. К концу 1982 года администрация вернулась к Кэмп-Дэвидским соглашениям.

Кризис в Ливане помешал любым новым инициативам. Используя покушение террористов на своего посла в Великобритании как предлог для давно задуманного шага, Израиль в июне 1982 года вторгся в соседний Ливан, чтобы устранить сирийское влияние, нанести «нокаутирующий удар» по базирующейся там Организации освобождения Палестины (ООП) Ясира Арафата и установить дружественное христианское правительство. Нападение произошло во время затишья в террористической деятельности и в период, когда угроза Израилю ослабла. Оно вызвало осуждение во всём мире. Реакция была ещё более враждебной, когда израильские войска вошли в Бейрут, воспламенив пороховую бочку ненависти, которой был Ливан. То, что, как надеялся Израиль, будет быстрым и решительным ударом, превратилось в трясину: современная страна с самой современной военной техникой сражалась с пятнадцатью тысячами партизан в городе с населением в полмиллиона человек в войне, которую она не могла выиграть.[2211]

Ливан стал для Соединенных Штатов, по словам биографа Рейгана Лу Кэннона, «примером внешнеполитического бедствия», «катастрофой, рожденной благими намерениями».[2212] Если администрация и не дала Израилю добро, то, по крайней мере, оставила свет мигающим ярко-желтым. Впоследствии, читая с карточек с записями, хладнокровно отстраненный Рейган мог лишь отругать нераскаявшегося Бегина. Чтобы извлечь максимум пользы из плохой ситуации, глубоко разделенная администрация, без тщательного анализа или подготовки, более или менее приняла цели Израиля как свои собственные, стремясь использовать вторжение, чтобы вывести поддерживаемую СССР Сирию из Ливана, ослабить ООП, сделать Ливан по-настоящему независимым и убедить его подписать мирный договор с Израилем. Соединенные Штаты решительно поддержали усилия Амина Гемайеля по созданию независимого ливанского правительства. Впервые Рейган стал жестким с Бегином, настаивая на том, чтобы Израиль прекратил бомбардировки палестинцев на время их вывода. «Менахем, это холокост», — упрекал он израильского лидера. «Господин президент, думаю, я знаю, что такое холокост», — саркастически ответил Бегин.[2213] По настоянию нового госсекретаря Джорджа Шульца и вопреки решительным возражениям Уайнбергера и военных, Рейган, не имея четкого представления о том, чего они хотят добиться и как это сделать, в июле 1982 года согласился отправить отряд из восьмисот американских морских пехотинцев для участия в многонациональных миротворческих силах в Ливане. «Ливан — суровый учитель», — пишет эксперт по Ближнему Востоку Уильям Квандт. «Те, кто пытается игнорировать его суровые реалии… обычно в итоге платят высокую цену».[2214] Двадцать пять вооруженных группировок вели между собой непрерывную войну в стране, состоящей из причудливого набора политических, религиозных и этнических групп: Марониты и другие христиане, мусульмане-сунниты и шииты, свирепые горные племена друзов, ответвление шиитов — всего семнадцать различных сект. После прибытия американских войск в августе 1982 года наступило обманчивое спокойствие, но вскоре страна взорвалась. Израиль направил христианское ополчение в Западный Бейрут, чтобы уничтожить оставшиеся элементы ООП, что привело к кровавой резне тысячи палестинцев, которая ещё больше дестабилизировала Ливан, вызвала широкую международную критику и дискредитировала как Израиль, так и Соединенные Штаты. Поддержка неэффективного Гемайеля ввергла Соединенные Штаты в пучину безнадежно сложной гражданской войны. В апреле 1983 года террорист взорвал бомбу в посольстве США в Бейруте, убив семнадцать американцев. Соединенные Штаты ответили воздушными атаками и морскими бомбардировками мест, подозреваемых в укрывательстве террористов. Отведенные на корабли после очевидного первого успеха, а затем отправленные обратно в водоворот, морские пехотинцы, численностью 1400 человек, в конце лета 1983 года оказались в центре напряженных и безнадежно запутанных боев в Бейруте. Ранним утром 23 октября 1983 года бомба, взорвавшаяся в грузовике с силой двенадцати тысяч тонн тротила, — крупнейший неядерный взрыв на сегодняшний день — уничтожила штаб морской пехоты, убив 241 спящего человека. Обычно жизнерадостный Рейган вспоминал об этом как о «самом печальном дне моего президентства, возможно, самом печальном дне в моей жизни».[2215]

Ближний Восток в 1983 году

Кровавое воскресенье в Бейруте положило конец ливанской интервенции. Критикуя операцию с самого начала, Уайнбергер и американские военные руководители настаивали на немедленной эвакуации морских пехотинцев. Шульц настаивал на том, чтобы они остались, а Рейган не хотел, чтобы их выдворяли. Таким образом, администрация постаралась вывезти их, не потеряв лица. Она умело использовала одновременное и успешное вторжение в крошечную Гренаду в Карибском бассейне, чтобы отвлечь внимание от унижения и горя Бейрута. Но по мере того как ливанская армия разваливалась, а внутри страны усиливалось давление, требующее вывода войск, у американских чиновников не оставалось иного выбора, кроме как ликвидировать непродуманную авантюру. В феврале 1984 года морские пехотинцы были «передислоцированы» на свои корабли. Пресс-секретари теперь преуменьшали значение страны, которой ещё недавно придавали огромное значение. Соединенные Штаты сунули «руку в тысячелетнее осиное гнездо, рассчитывая, что одно наше присутствие утихомирит шершней», — вспоминал позже полковник армии Колин Пауэлл, главный военный советник Уайнбергера.[2216]

Пауэлл и его начальник сразу же взялись за предотвращение подобных развертываний в будущем. В течение следующего года они вдвоем составили длинный список условий, при которых американские войска должны быть развернуты. То, что стало называться доктриной Уайнбергера или Пауэлла, было немедленным ответом на фиаско в Ливане, а также на неприятную, продолжающуюся вражду министра обороны с Шульцем по поводу размещения вооруженных сил за рубежом. Позднее Уайнбергер признал, что в ней также отразилась «ужасная ошибка» отправки войск во Вьетнам без обеспечения поддержки населения и предоставления им средств для победы. Обнародованная в конце 1984 года, «доктрина» предусматривала, что американские войска должны вводиться только в качестве последнего средства и если это отвечает национальным интересам. Цели должны быть четко определены и достижимы. Общественная поддержка должна быть обеспечена, а средства предоставлены для обеспечения победы. Эта доктрина вызвала кровавую борьбу в администрации Рейгана — Шульц назвал её «вьетнамским синдромом в пику». Она так и не получила официального одобрения. Но высшие военные офицеры решительно поддержали её, и в 1990-х годах, будучи председателем Объединенного комитета начальников штабов, Пауэлл будет энергично бороться за применение того, что стало доктриной, носящей его имя.[2217]

После вывода американских войск в Ливане стало ещё более конфликтно, чем прежде. Изгнанная из Бейрута, ООП рассеялась по всему Ближнему Востоку, и позиции Арафата сильно пошатнулись. Израильское правительство раздирал внутренний кризис. Мир казался более отдалённым, чем до злополучного вторжения.

Ливия и её переменчивый лидер Муаммар Каддафи стали ещё одной головной болью для Соединенных Штатов. Набожный мусульманин, страстно выступающий против колониализма, полковник захватил власть в результате переворота 1969 года, в результате которого был уничтожен прозападный режим. Каддафи, подобно Насеру, мечтал возглавить арабский мир в триумфе над Западом; он также мечтал о восстановлении исламского фундаментализма, что было совсем не похоже на Насера. Он закрыл американские и британские военные базы, принял советскую помощь, национализировал иностранные активы и использовал доходы от продажи нефти для финансирования терроризма и революции. Заядлый враг Израиля, он поддерживал арабских экстремистов в Сирии и выступал против умеренных, дружественных Соединенным Штатам, в Египте и Иордании. Он также подмял под себя своих африканских соседей — Чад, Судан и Нигер. К середине 1970-х годов полковник занял первое место в списке врагов Америки. В 1980 году Картер разорвал дипломатические отношения.[2218] Поскольку Каддафи получал особое удовольствие, пощипывая клюв американского орла, администрация Рейгана стала одержима им. Хейг назвал его «раковой опухолью, которую нужно вырезать», Рейган — «бешеной собакой». Администрация также рассматривала его провокации как предлог для демонстрации того, что Соединенные Штаты больше не будут помыкать им.

В 1981 году были предприняты шаги по усыплению бешеной собаки. ВМС провели «учения» в заливе Сидра, чтобы оспорить притязания Каддафи на 120-мильную «Зону смерти» у ливийских берегов. Когда ливийские самолеты атаковали американские, американцы, к радости президента, сбивали их. В ответ Каддафи расширил масштабы своих террористических атак. В ответ на сообщения разведки об угрозах смерти со стороны ливийцев в адрес Рейгана и других американских чиновников, некоторые из которых были сомнительной надежности, администрация подготовилась к военному возмездию. Сверхсекретная оперативная группа искала способы избавиться от Каддафи, не нарушая ограничений, запрещающих убийство иностранных лидеров. Она приказала всем американцам покинуть Ливию. В феврале 1982 года Соединенные Штаты прекратили закупки ливийской нефти.

Связь Каддафи с международным терроризмом во время второго срока Рейгана дала повод для действий, которые давно были нарисованы на доске. Терроризм традиционно был оружием слабых. Использование насилия для достижения политических целей, жертвами которого часто становятся невинные мирные жители, уходит корнями вглубь человечества. Растущее разочарование арабов и особенно палестинцев после Шестидневной войны принесло терроризм на Ближний Восток. Распространение терроризма в 1970-х годах вывело его на первое место среди внешнеполитических проблем США.[2219]

Рейган пообещал «быстрое и эффективное возмездие» террористам, но оказался скован в своих действиях. Администрация была поставлена в неловкое положение тем, что террористы вытеснили её из Ливана, и после вывода войск семь американцев оказались там в плену. В июне 1985 года был угнан рейс TWA, и в полном блеске гласности тридцать девять американцев находились в плену в течение семнадцати дней. Во время рождественских праздников террористы взорвали бомбы в аэропортах Рима и Вены, убив пятерых американцев. Рейган был ошеломлен декабрьскими терактами. Ливия была удобной мишенью. В декабре 1985 года Каддафи взорвал западногерманскую дискотеку, в результате чего один военнослужащий погиб, а пятьдесят получили ранения.[2220]

Заявив о «неопровержимых» доказательствах причастности Каддафи к недавним терактам, Рейган отдал приказ о возмездии. Весной 1986 года военно-морские силы вернулись в залив Сидра и атаковали ливийские военно-морские силы и береговые сооружения. В апреле администрация приказала нанести авиаудары по самому Триполи, якобы в отместку за спонсирование Ливией терроризма и против объектов, используемых для подготовки террористических акций. Настоящей целью, скорее всего, было устранение Каддафи. В любом случае бомбардировки провалились. Соединенные Штаты сбросили девяносто двухтысячефунтовых бомб, уничтожив ливийские ВВС и резиденцию Каддафи. Тридцать мирных жителей погибли, многие получили ранения, что спровоцировало обвинения Ливии в терроризме против Соединенных Штатов. Пострадали дом Каддафи и палатка, в которой он часто спал. Члены семьи получили ранения, пятнадцатимесячная приемная дочь погибла. Сам полковник выжил, возможно, — посетовал один из офицеров ВВС, — потому что был в туалете.[2221]

Бомбардировка Триполи дала неоднозначные результаты. Сразу после бомбардировки переменчивый ливийский лидер был заметен своим молчанием, породив американские хвастовства, что бомбардировка заставила его замолчать. В любом случае, добившись своего, администрация, похоже, была готова уделить Каддафи то внимание, которого он заслуживал. Отсутствие новых крупных террористических атак вызвало заявления о том, что Рейган эффективно справился с серьёзной проблемой, однако истина представляется более сложной. Более важными, чем бомбардировки, в борьбе с терроризмом были улучшенные меры внутренней безопасности, принятые западноевропейскими странами, и высылка ливийских дипломатов и других лиц, подозреваемых в принадлежности к террористическим сетям. Кроме того, американские и европейские санкции вынудили Сирию ликвидировать террористические операции, которые были более значительными, чем ливийские. Кажущееся затишье в конце 1986 года оказалось обманчивым. В следующем году количество инцидентов фактически возросло. Более того, западные страны казались лишь немного лучше подготовленными к борьбе с терроризмом, чем раньше, и их сохраняющаяся уязвимость оставляла возможность новых атак в любое время. Когда в 1987 году были похищены четыре американца, Рейган публично и с горечью признал, что мало что может сделать. Взрыв авиалайнера компании Pan American в декабре 1988 года над Локерби (Шотландия), совершенный террористами, которые впоследствии были связаны с Ливией, подчеркнул, что проблема, которая беспокоила администрацию как никакая другая, упорно сохраняется.

Пытаясь усмирить Каддафи с помощью бомб, администрация в то же время пыталась открыть двери Ирану через продажу оружия — непродуманная, неуклюжая и незаконная уловка, которая подорвала её авторитет за рубежом и популярность внутри страны.[2222] В сентябре 1980 года Иран и Ирак вступили в кровавую борьбу на истощение, которая продолжалась почти девять лет и унесла около семисот тысяч жизней и почти два миллиона раненых. Поначалу Соединенные Штаты поддерживали Ирак Саддама Хусейна, но по мере того как Иран терпел поражение в середине 1980-х годов, некоторые официальные лица находили причины для сближения с Тегераном. Рейган был одержим идеей вернуть семерых заложников, удерживаемых проиранскими экстремистами в Ливане, и признаки того, что Тегеран может повлиять на их судьбу, побудили его обменять оружие на их освобождение. По сообщениям, он говорил друзьям, что готов сесть в тюрьму, чтобы освободить заложников.[2223] Директор ЦРУ Кейси считал, что растущая фракционность в Тегеране может позволить Соединенным Штатам установить контакты среди «умеренных», которые могли бы пригодиться в случае падения правительства Хомейни. В то время как СССР наращивал помощь Ираку, некоторые американцы опасались, что поражение Ирана оставит Персидский залив открытым для советского проникновения. Другие прислушались к израильтянам, которые предположили, что Иран можно склонить к более умеренной позиции. Советник по национальной безопасности Роберт Макфарлейн, легковес, которому, как известно, не хватало внешнеполитического опыта и политической хватки, вынашивал грандиозные идеи повторить с Ираном драматическое открытие Киссинджера для Китая.[2224]

Так началась интрига, которая на время искалечит президентство Рейгана. Это злоключение стало возможным благодаря отстраненности Рейгана, неспособности Шульца и Уайнбергера сотрудничать, чтобы остановить авантюру, против которой они оба решительно выступали, и отсутствию сильного главы администрации Белого дома, который мог бы обуздать заблуждающихся фанатиков СНБ. В период с конца лета 1985 года по осень 1986 года оперативники СНБ продали Ирану 2004 противотанковых ракеты TOW и 50 зенитных ракет HAWK за гарантии помощи в освобождении американских заложников. Эта акция нарушила объявленную политику США по отказу в предоставлении оружия странам, помогающим террористам, и эмбарго на поставки оружия в Иран. Американские чиновники не проинформировали Конгресс о своих действиях, как того требует закон. Они полагались на Израиль, у которого были свои интересы в этом деле, и на Манучехра Горбанифара, теневого иранского посредника, который неоднократно проваливал тесты ЦРУ на детекторе лжи и был справедливо назван «талантливым фабрикантом». Временами дело приобретало черты фарса, как, например, когда Макфарлейн и его помощник подполковник морской пехоты Оливер Норт, путешествуя по поддельным паспортам, привезли в Тегеран торт в форме ключа и Библию, подписанную Рейганом, в качестве жеста доброй воли США. В другой раз Норт провел странную ночную экскурсию по Белому дому для члена иранской революционной гвардии. Американцы переплатили иранцам за многие виды оружия и в некоторых случаях передали им старые израильские запасы, на некоторых из которых, по иронии судьбы, все ещё была изображена Звезда Давида. В конце концов, они проиграли в переговорах, обменяв оружие на обещания освободить заложников у тех, кого они снисходительно называли «торговцами коврами».[2225]

То, что стало известно как «Ирангейт», привело, по меткому выражению Кэннона, к «катастрофе», которая «иногда напоминала комическую оперу с трагическим подтекстом и несчастливым концом».[2226] Соединенные Штаты добились освобождения только трех заложников — на их место были быстро взяты ещё трое. Рейган неоднократно клялся не иметь дела с террористами. Когда в ноябре 1986 года одна из бейрутских газет опубликовала эту историю, его авторитет был подорван. Его неубедительные попытки оправдать плохую сделку с точки зрения геополитики провалились. Он настолько успешно избегал вины за все, что шло не так, что его стали называть тефлоновым президентом, человеком, к которому ничего не прилипает. Ирангейт изменил это мнение, по крайней мере на время. Президент выглядел невежественным или некомпетентным — или и тем и другим. Его администрация погрузилась в ожесточенную междоусобицу, когда осажденные чиновники пытались спасти свои шкуры. Конгресс, долгое время пребывавший в состоянии покоя, был подстегнут к преследованию некогда неуязвимого президента. Когда стало известно, что доходы от продажи оружия использовались для обхода ограничений Конгресса на оказание помощи поддерживаемым США революционерам в Никарагуа, администрация на некоторое время оказалась в бессилии. Другой президент оказался привязан к иранскому смоляному младенцу.

Чтобы сохранить поток нефти через Персидский залив, летом 1987 года администрация собрала в там армаду из примерно тридцати военных кораблей, включая легендарный линкор USS Missouri. Заявленные цели заключались в защите свободы морей и, конечно же, в отводе советского влияния от критически важного региона. С самого начала интервенция в Персидском заливе была окружена противоречиями. Администрация Рейгана так и не смогла четко объяснить причины своих действий. Расходы были астрономическими — 1 миллион долларов в день. Военно-морские силы Соединенных Штатов были связаны правилами ведения оборонительных действий и подвергались воздействию людей, которые, по признанию начальника военно-морских операций, были «немного сумасшедшими». Несколько раз Соединенные Штаты были близки к тому, чтобы оказаться втянутыми в войну. В мае 1987 года иракский самолет по ошибке атаковал корабль USS Stark, в результате чего погибли тридцать семь моряков. Год спустя американский военный корабль налетел на иранскую мину и был выведен из строя. В ответ военно-морской флот вывел из строя большую часть крошечного иранского «флота». В июле 1988 года нервные моряки на борту USS Vincennes по ошибке сбили гражданский иранский авиалайнер, в результате чего погибли все 290 пассажиров и членов экипажа. Несмотря на все эти опасности, конвой добился ценных результатов. Помогая многочисленным конвоям благополучно пройти через залив, флот сумел сохранить поставки нефти с Ближнего Востока в Западную Европу и Японию. Вмешательство Соединенных Штатов, по крайней мере косвенно, способствовало окончанию ирано-иракской войны в июле 1988 года.[2227]

В 1988 году внимание мировой общественности вновь переключилось на основы ближневосточной политики. В конце 1987 года палестинцы в секторе Газа и на Западном берегу реки Иордан, оккупированных Израилем во время войны 1967 года, начали спонтанную и, по-видимому, не имеющую лидеров серию продолжительных беспорядков и демонстраций, включая прямые нападения на израильских солдат. Израиль ответил репрессиями, и к декабрю 1988 года более трехсот палестинцев были убиты, семь тысяч ранены и пять тысяч заключены в тюрьму в ходе того, что стали называть «восстанием», или интифадой (в буквальном переводе — «отряхивание»). Изначально не желая вмешиваться в проблему, которая, очевидно, была неразрешимой и взрывоопасной, администрация Рейгана не видела выбора по мере эскалации насилия. Пересмотрев старые предложения в соответствии с новыми обстоятельствами, Шульц выдвинул план промежуточного периода палестинского «самоуправления» на оккупированных территориях, предшествующего более широкому урегулированию между Израилем и его арабскими соседями. Лидер ООП Ясир Арафат в конце концов согласился на диалог, направленный на мирные переговоры, но Израиль продолжал отвергать предложения Шульца и приступил к созданию новых поселений на оккупированных территориях. После семи лет непостоянного участия США и значительного разочарования Ближний Восток оставался таким же нестабильным и опасным, как и прежде.[2228]

III

В номере журнала Time от 1 апреля 1985 года консервативный обозреватель Чарльз Краутхаммер приветствовал появление «доктрины Рейгана», предусматривающей «открытую и нескрываемую» помощь «борцам за свободу», стремящимся свергнуть «мерзкие коммунистические правительства».[2229] Хотя название ей было дано только во второй срок, и то журналистом, то, что стало называться «доктриной Рейгана», было устоявшейся политикой с самого начала.[2230] Являясь главным нововведением администрации во внешней политике, она ознаменовала собой резкий отход от доминирующих тенденций внешней политики времен холодной войны. Джон Фостер Даллес говорил об откате от завоеваний коммунистов в Восточной Европе. Временами Соединенные Штаты пытались дестабилизировать и даже свергнуть левые правительства. Но в целом сдерживание означало попустительство коммунистическим правительствам, уже находящимся у власти. Доктрина Рейгана была основана на давнем презрении правых к сдерживанию. Консервативные члены Конгресса и сторонники жесткой линии администрации, особенно директор ЦРУ Кейси, проталкивали её как способ использовать советское перенапряжение, свернуть недавние достижения, противостоять вредной доктрине Брежнева, согласно которой Кремль заявлял о своей обязанности вмешиваться везде, где социализм находится под угрозой, и даже подорвать сам СССР. Энтузиасты Рейгана заявляют о большом успехе доктрины, особенно в Афганистане, где они отводят ей главную роль в победе Америки в холодной войне.[2231] На самом деле, энергичность её реализации никогда не соответствовала накалу риторики. Даже в Афганистане, где она имела определенный тактический успех, её стратегическое влияние было преувеличено. Хотя её обычно не относят к доктрине Рейгана, невоенная тайная программа в Польше представляет собой скромную историю успеха. В целом в Восточной Европе после 1982 года ЦРУ поощряло и помогало финансировать протесты, демонстрации, статьи в газетах и журналах, а также теле — и радиопередачи, рассказывающие о зле советского господства. Картер инициировал тайные действия в Польше. В июне 1982 года Рейган заручился благословением папы Иоанна Павла II на расширение программы для родной страны понтифика. Кейси и другие считали Польшу самым слабым звеном в советском блоке. Соединенные Штаты помогали некоммунистической оппозиционной группе «Солидарность» поддерживать контакты с Западом и продвигать своё дело внутри Польши. На средства США были приобретены персональные компьютеры и факсимильные аппараты, и члены «Солидарности» помогали использовать их для публикации информационных бюллетеней и пропаганды. Эта тайная программа помогла «Солидарности» выжить в годы военного положения и подготовила её к захвату власти после падения режима.[2232]

В других местах доктрина Рейгана применялась неравномерно и с неоднозначными результатами. В рамках более широкой стратегии противодействия советскому экспансионизму и экспансионизму его клиентов администрация оказала ограниченную тайную помощь разрозненной и громоздкой коалиции повстанцев, противостоящей навязанному Вьетнамом марионеточному правительству Камбоджи. Никто из американских чиновников не стремился к повторному вмешательству в дела бывшего французского Индокитая. Кроме того, они опасались, что помощь может попасть в руки отвратительных «красных кхмеров», самой мощной из повстанческих группировок. Поэтому помощь оставалась очень небольшой, распределялась через Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) и оказала не более чем незначительное влияние на дипломатическое урегулирование, которое привело к окончательному уходу Вьетнама.[2233]

На юге Африки расовые проблемы и холодная война определяли политику США. Рейган и его советники не испытывали симпатии к чёрному национализму, связывая Африканский национальный конгресс с коммунизмом. Вместо того чтобы бросить вызов апартеиду, они заявили, что придерживаются политики «конструктивного взаимодействия», но ничего не сказали, когда южноафриканское правительство жестоко расправилось с диссидентами. Под вдохновляющим руководством архиепископа Десмонда Туту протесты чернокожих в ЮАР в 1980-е годы завоевали растущую международную симпатию, наряду с растущими требованиями санкций против правительства Претории. В Соединенных Штатах санкции вводились в основном группами давления из частного сектора при активной поддержке студенческих городков. Реагируя на моральные проблемы и политические требования, Конгресс в 1986 году принял через вето Рейгана законопроект о введении широких санкций. Шульц признал, что внутренние издержки, связанные с предоставлением южноафриканского правительства самому себе, значительно превышали выгоды.[2234]

Доктрина Рейгана была применена на юге Африки осторожно и вполне практично. Прагматики из Госдепартамента противостояли сильному давлению со стороны консерваторов из Конгресса и сторонников жесткой линии администрации, чтобы помочь жестокой правой повстанческой группировке в Мозамбике. По иронии судьбы, в рамках своей региональной стратегии Соединенные Штаты оказали ограниченную помощь левому правительству.[2235] В Анголе американская помощь использовалась для поддержки более широких дипломатических усилий, направленных на то, чтобы вывести Кубу и Южную Африку, прекратить гражданскую войну и обеспечить независимость Намибии. В 1985 году администрация инициировала тайную помощь через Заир для УНИТА Джонаса Савимби, любимца американских правых. Но в том виде, в котором эта помощь оказывалась Госдепартаментом, она использовалась не для победы над МПЛА, поддерживаемой СССР и Кубой, а для того, что Шульц назвал «скрытой дипломатией», чтобы способствовать дипломатическому урегулированию. Помогая достичь военного тупика после кубинской и южноафриканской эскалации, американская помощь, возможно, способствовала уходу внешних сил и началу переговоров. Продолжение помощи Савимби фактически отсрочило окончание гражданской войны в Анголе.[2236]

Доктрина Рейгана добилась значительного успеха в Афганистане, где была проведена крупнейшая на тот момент тайная операция, но даже здесь шумная риторика администрации не соответствовала её в целом осторожным действиям. Роль американской помощи была не столь решающей, как утверждают рейгановцы. Картер инициировал ограниченную, тайную помощь афганским и иностранным моджахедам, сражавшимся с советскими захватчиками. С самого начала Кейси настаивал на том, чтобы «пустить кровь» Советам в Афганистане, но администрация действовала медленно, опасаясь, что прямое участие США может спровоцировать Москву на эскалацию афганской войны или даже нападение на Пакистан. В ответ на растущее давление со стороны Конгресса и общественных лоббистских групп администрация увеличила помощь афганским «борцам за свободу» в 1983 и 1984 годах. Но только в марте 1985 года, в ответ на угрозу советской эскалации, Рейган приказал своим советникам делать «то, что необходимо для победы».[2237] Объем помощи вырос со 122 миллионов долларов в 1984 году до 630 миллионов долларов в 1987 году. Работая через пакистанскую разведку, ЦРУ снабжало силы повстанцев разведывательными данными, полученными со спутников и из других источников, создавало тренировочные лагеря для афганских бойцов и даже помогало планировать некоторые операции. Решающим шагом, как принято считать, стало то, что в начале 1986 года администрация предоставила афганцам смертоносные переносные зенитные ракеты «Стингер». Поначалу «Стингеры» наносили сокрушительный урон советским вертолетам и были названы «серебряной пулей», которая вытеснила СССР из Афганистана.[2238]

Якобы решающее значение «Стингеров» превратилось в один из величайших мифов холодной войны. После тяжелых первых потерь Советы разработали контрмеры для нейтрализации ракет. Как бы то ни было, новый советский лидер Михаил Горбачев, во многом из-за потребности в американской торговле и технологиях, принял решение о выводе войск из Афганистана ещё до появления первых «Стингеров».[2239] Как и большинство военных побед, успех доктрины Рейгана в Афганистане принёс скрытые издержки в виде того, что ЦРУ называет «обратной реакцией». Необходимость поддержки Пакистана в Афганистане заставила Соединенные Штаты закрыть глаза на его ядерную программу. Выращивание героина финансировало большую часть войны в Афганистане, подрывая одновременную «войну» США с наркотиками. Как и опасалось ЦРУ, большое количество «Стингеров» попало на полки международного оружейного базара. Некоторые из них были выкуплены по сильно завышенной стоимости. Помощь Соединенных Штатов также помогла обеспечить окончательный триумф фундаменталистского режима талибов в Афганистане. Исламские боевики, которых Соединенные Штаты помогали обучать, со временем ополчились бы на своих благодетелей, совершая смертоносные нападения на американские объекты за рубежом и даже на саму Америку.[2240]

Главное поле битвы в третьем мире было ближе к дому. Вторя Джону Кеннеди двадцатью годами ранее, посол в ООН Жанна Киркпатрик назвала Центральную Америку и Карибский бассейн «самым важным для нас местом в мире». Рейган и Кейси считали, что поражение коммунизма в одном из регионов может привести к развалу советской империи.[2241] Решив свернуть предполагаемые успехи коммунистов на своём собственном заднем дворе, Соединенные Штаты применили доктрину Рейгана в Никарагуа и использовали старомодную дипломатию на канонерских лодках в Гренаде, пытаясь свергнуть левые правительства. В Сальвадоре они использовали традиционные методы холодной войны, чтобы поддержать правое правительство против левых повстанцев. Хотя администрация воздержалась от широкомасштабного военного вмешательства, за исключением Гренады, она вложила в этот регион много сил и средств. Центральная Америка стала политическим и эмоциональным поводом для шелеста 1980-х годов, источником неутихающих и ожесточенных споров между консерваторами и либералами о надлежащей роли страны в мире. Администрация Рейгана не достигла ни одной из своих главных целей, но её вмешательство оказало огромное влияние на регион.[2242]

Центральная Америка

К тому времени, когда Рейган вступил в должность, доминирование США в традиционной сфере влияния было поставлено под вопрос как извне, так и изнутри. Традиционной экономической гегемонии Америки угрожала конкуренция со стороны Японии и Западной Европы. С 1920-х годов Соединенные Штаты полагались на дружественных им военных диктаторов, таких как Трухильо и Сомоса, для поддержания порядка и защиты своих интересов, но полвека спустя и они оказались под огнём. Мировой экономический кризис 1970-х годов принёс в регион бедность и несчастья и спровоцировал нарастающие народные волнения. Католическая церковь долгое время была оплотом установленного порядка, но в 1970-х годах, следуя принципам, сформулированным папой Иоанном XXIII, радикальные священники разработали теологию освобождения, которая призывала массы к демократическим переменам.[2243] Политика Картера в области прав человека подчеркивала злоупотребления, совершаемые военными правительствами; прекращая военную помощь, она подрывала их легитимность и, следовательно, власть. Перед тем как Картер покинул свой пост, коалиция революционеров свергла презираемого Анастасио Сомосу в Никарагуа. Когда Рейган вошёл в Белый дом, другая коалиция угрожала правительству Сальвадора. Центральноамериканская политика администрации развивалась из мешанины противоречивых идей и сил. Куба и Советский Союз, естественно, выражали симпатии к революциям в Никарагуа и Сальвадоре и оказывали ограниченную помощь. Несмотря на то, что они декларировали приверженность плюралистической демократии и смешанной экономике, сандинисты — в соответствии с их названием — часто занимали ярую антиамериканскую позицию. «Мы должны быть против Соединенных Штатов, чтобы подтвердить себя как нацию», — утверждал один из лидеров.[2244] Поэтому неудивительно, что Рейган и большинство его советников выражали серьёзную озабоченность по поводу нового «советского плацдарма» в полушарии, «ещё одной Кубы». Президент также воспринял статью неоконсерватора Киркпатрика, опубликованную в 1980 году, в которой он нападал на политику Картера в области прав человека за подрыв дружественных авторитарных правительств, которые могли бы развиться в демократию, и косвенное поощрение тоталитарных правительств, которые никогда не изменятся.[2245] Многие американские чиновники рассматривали Центральную Америку как место, где Соединенные Штаты могли бы восстановить свой авторитет после Вьетнама.

Кроме того, существовали мощные ограничители против вмешательства. Особенно в первые месяцы работы Белого дома его сотрудники были полны решимости не позволить внешней политике помешать реализации экономической программы президента. Сам Рейган с опаской относился к вмешательству. Его военные советники, все ещё восстанавливавшие силы, искалеченные одним катастрофическим втягиванием в дела Третьего мира, не были настроены на другое. Опросы общественного мнения ясно показывали, что население не испытывает энтузиазма по поводу отправки американских войск в Центральную Америку. Упоминание о такой возможности гарантированно вызывало бурную реакцию в Конгрессе.[2246] Таким образом, придавая риторическое значение борьбе в Карибском бассейне и Центральной Америке, администрация, за исключением Гренады, действовала с определенной сдержанностью. Более того, политика Рейгана в Центральной Америке в большей степени, чем на Ближнем Востоке, отражала недисциплинированный управленческий стиль его администрации.

Госсекретарь Хейг вывел Центральную Америку на первое место в повестке дня внешней политики ещё до того, как рейгановцы заняли свои кабинеты. Рассматривая регион строго в терминах Восток-Запад, гиперэнергичный и непостоянный бывший помощник Киссинджера уволил экспертов по Центральной Америке в ходе крупнейшей чистки со времен Джона Фостера Даллеса, заменив их старыми вьетнамскими руками — бандой, не умеющей стрелять метко, как их стали называть. Он сообщил Рейгану, что крошечный, бедный Сальвадор — это «страна, которую вы можете выиграть». Уверенный в том, что он получил полный контроль над внешней политикой, он настаивал на том, чтобы обратиться к источнику проблемы: Кубе. «Только дайте мне слово, — хвастался он президенту в начале 1981 года, — и я превращу этот гребаный остров в парковку». В феврале министерство выпустило документ, в котором якобы содержались «неопровержимые доказательства» того, что Никарагуа, Куба и Советский Союз превращают Сальвадор в ключевое поле битвы холодной войны.[2247]

Несмотря на то, что рекомендации Хейга не были выполнены, администрация взяла на себя значительные обязательства в Сальвадоре. Кубинская авантюра Хейга «напугала до смерти» даже ярых антикоммунистов из окружения Рейгана. Его неконтролируемое заявление по национальному телевидению о том, что он контролирует ситуацию после покушения на президента в марте 1981 года, предопределило его судьбу в кабинете. Белый дом также был полон решимости не позволить Центральной Америке встать на пути внутренней программы президента.[2248] Тем не менее, администрация не хотела оставлять Сальвадор на произвол судьбы. Чтобы поддержать региональное антикоммунистическое наступление, она начала масштабное наращивание военной мощи в соседнем Гондурасе и провела широко разрекламированные маневры в Центральной Америке. Он увеличил военную помощь Сальвадору до 25 миллионов долларов, а число американских военных советников — до пятидесяти четырех. Цель сместилась с прекращения кровопролития и достижения политического урегулирования на победу над повстанцами, что дало стимул сальвадорским правым, особенно печально известным эскадронам смерти, которые преследовали даже церковных лидеров. Даже эти ограниченные меры всколыхнули воспоминания о Вьетнаме, вызвав достаточный протест в Конгрессе и стране, чтобы подчеркнуть трудности проведения действительно агрессивной политики в Центральной Америке.[2249] Хейг, который говорил: «Вы можете победить», принёс много разочарований для Соединенных Штатов и ещё больше страданий для Сальвадора. На протяжении всего первого срока администрация вела постоянную борьбу с Конгрессом по поводу Сальвадора, проводя свою политику, по словам бывшего сенатора Сэма Эрвина, «с подветренной стороны закона».[2250] Белый дом использовал различные уловки, чтобы придерживаться самостоятельно установленного лимита в пятьдесят четыре советника и увеличить военную помощь без одобрения Конгресса. В 1984 году военная помощь выросла до более чем 196 миллионов долларов. Массивная экономическая помощь помогла покрыть дефицит, вызванный военными расходами правительства. Даже при огромной поддержке США сальвадорские военные смогли добиться не более чем кровавого тупика. Чтобы успокоить Конгресс, администрация добилась проведения выборов в Сальвадоре. Со временем там возникла грубая, гибридная форма демократии. Соединенные Штаты возлагали надежды на центриста Хосе Наполеона Дуарте, но этот лидер с хорошими намерениями не смог ни контролировать своих военных, ни обуздать правые силы, нарушающие права человека. Ему не удалось провести внутренние реформы. Более того, программа жесткой экономии, которую Вашингтон навязал ему в середине 1980-х годов, создала дополнительные трудности для и без того обнищавшего народа. Во время второго срока Белому дому удалось убрать Сальвадор с первых полос газет, и он мог заявить, что лишил повстанцев победы. Однако без одобрения Соединенных Штатов или собственных военных Дуарте не смог закончить войну путем переговоров с повстанцами. Сальвадор по-прежнему был охвачен насилием, а его экономика находилась в руинах.[2251]

Высокотехнологичная версия старомодной «дипломатии на пушечный выстрел», примененная администрацией на крошечной Гренаде осенью 1983 года, оказалась более успешной. С помощью Кубы марксистское правительство Мориса Бишопа построило на восточном карибском острове площадью 133 квадратных мили взлетно-посадочную полосу для реактивных самолетов и дало Советскому Союзу разрешение на её использование. Американские чиновники, и без того нервничавшие по поводу создания оси Куба-Гренада-Никарагуа в полушарии, были встревожены ещё больше в середине октября, когда экстремисты из правящей партии посадили правительство под домашний арест и казнили Бишопа. Хотя Куба поддержала Бишопа против тех, кто его убил, администрация, уже одержимая Гренадой, опасалась появления ещё одного «советского плацдарма» в Карибском бассейне. Преследуемый воспоминаниями об Иране 1979 года, президент опасался, что восемьсот американских студентов-медиков, находившихся на острове, могут быть взяты в заложники. Кроме того, Гренада предоставляла столь желанную после фиаско в Ливане возможность поднять авторитет американских военных. Поэтому 25 октября Рейган направил семитысячный отряд для спасения американских студентов и «восстановления демократии» на Гренаде.[2252]

«Маленькая прекрасная война» (так выразился один журналист) в Гренаде далась Америке нелегко.[2253] Соединенные Штаты не располагали достаточными разведывательными данными и даже точными картами для проведения операции, получившей название «Срочная ярость». Каждая из военных служб настаивала на своей роли. Координация действий была в лучшем случае слабой, и операция прошла не с хирургической точностью. Десант встретил жесткое сопротивление со стороны небольшого отряда кубинцев, вооруженных устаревшим оружием. Девять американских вертолетов были потеряны, двадцать девять американских военнослужащих погибли, многие от дружественного огня и несчастных случаев, и более ста были ранены. Из-за неуклюжего выполнения задания студенты некоторое время находились в опасности. В конце концов, операция удалась, потому что так было нужно.[2254] Значительно превосходящие силы вторжения спасли студентов и взяли остров под свой контроль. Какими бы ни были военные недостатки, Гренада стала огромным политическим успехом. Рейган умело использовал эту интервенцию, чтобы стереть воспоминания о Бейруте. Администрация ликовала от того, что президент позже назвал «хрестоматийным успехом», радовалась первому поражению коммунизма и заявляла, что Гренада станет ясным сигналом для Москвы, Гаваны и особенно Манагуа.[2255] Действительно, к моменту проведения операции в Гренаде Никарагуа стала центром внимания США в Центральной Америке, главным испытанием для «доктрины Рейгана». В декабре 1981 года по настоянию Кейси Рейган выделил 20 миллионов долларов на тайную операцию по организации и обучению в Гондурасе армии никарагуанских «контрас» (контрреволюционеров) численностью в пятьсот человек. Заявленная цель — пресечь помощь сандинистов сальвадорским повстанцам, но у высших должностных лиц США были более амбициозные мотивы. Госдепартамент надеялся, что военная угроза побудит сандинистов к переговорам, но к каким именно, было не совсем ясно. Кейси и «ястребы» хотели «заставить ублюдков [сандинистов] попотеть».[2256] Для президента и многих его советников истинной целью было свержение сандинистского правительства.

С 1981 по 1984 год негласная война против Никарагуа неуклонно разрасталась. Со временем Рейган принял «контрас» как своих, публично называя их «нашими братьями» и «моральным ровесником наших отцов-основателей». Он стал рассматривать Никарагуа как главный фронт в глобальной борьбе «за отмену печально известной доктрины Брежнева, которая утверждает, что если страна погрузилась в коммунистическую тьму, то ей никогда нельзя позволить увидеть свет свободы». Операция началась с небольшой группы бывших офицеров Национальной гвардии Сомосы. Предполагалось, что численность отрядов контрас составит не более пятисот человек, однако они выросли в десятитысячную партизанскую армию. Несмотря на увеличение численности, контрас никогда по-настоящему не угрожали правительству. Они получили известность благодаря неоднократным нарушениям прав человека в отношении крестьян. В конце 1982 года ЦРУ взяло на себя оперативный контроль. В следующем году оперативники агентства поддержали усилия «контрас», атаковав топливные склады Никарагуа и заминировав её гавани. Чтобы запугать Никарагуа, летом и осенью 1983 года Соединенные Штаты провели в Гондурасе военные операции, продолжавшиеся шесть месяцев и задействовавшие более четырех тысяч военнослужащих.[2257]

Даже в большей степени, чем Сальвадор, расширяющаяся война против Никарагуа вызывала все более ожесточенные споры в стране и Конгрессе. Не будучи убежденными ни в срочности предполагаемой угрозы со стороны сандинистов, ни в жизнеспособности или легитимности контрас, ни, прежде всего, в страхе перед новым Вьетнамом, американцы решительно выступали против углубления вовлеченности в дела Никарагуа. Уже в октябре 1982 года настороженный Конгресс запретил использовать американские средства для свержения сандинистского правительства, и администрация с готовностью отмахнулась от этого ограничения, продолжая настаивать на том, что это не входило в её намерения. Более серьёзная угроза возникла в 1984 году. Сообщения в прессе о минировании ЦРУ никарагуанских портов вызвали фурор и открыли значительную брешь в доверии между исполнительной властью и Конгрессом. Ветеран славных дней ОСС во время Второй мировой войны, Кейси презирал «этих засранцев на холме» и особенно надзор конгресса за тайными операциями. С самого начала он игнорировал, вводил в заблуждение или обманывал законодателей относительно Никарагуа. Он почти неразборчиво бормотал — по словам Уайнбергера, в его голосе был «встроенный скремблер», — а когда все остальное не помогало, он давал ответы, которые никто не мог понять.[2258] Осознание того, что их неоднократно обманывали в отношении Никарагуа, подбодрило противников помощи контрас в Конгрессе и привело в ярость даже таких поддерживающих их законодателей, как сенатор от Аризоны Барри Голдуотер. Летом 1984 года, когда приближались президентские выборы, администрации удалось убрать Никарагуа с первых полос газет, приступив к переговорам с сандинистами. Но после нескольких месяцев зачастую напряженных дебатов Конгресс в октябре принял ещё одну меру, фактически прекратив финансирование «контрас». В ответ Рейган приказал своим подчинённым «делать все, что нужно, чтобы помочь этим людям сохранить тело и душу вместе».[2259]

Прекращение помощи и бессрочные инструкции Рейгана стали испытанием для изобретательности сотрудника СНБ Оливера Норта, ревностного морского пехотинца, которого один сенатор назвал единственным «пятизвездочным подполковником в истории армии». Неутомимый, обаятельный, не страдающий угрызениями совести по поводу правды или закона, Норт, по словам одного из коллег, мог «говорить в голубой дымке бычьего дерьма».[2260] Всецело преданный президенту, он и его соратники не знали границ в исполнении, как им казалось, его желаний. Презрительно относясь к институтам власти — их кодовое название для Государственного департамента было Wimp — Норт и его «ковбои», предположительно с благословения Кейси, организовали невероятно сложную операцию по проведению политики вне бюрократического аппарата и вдали от пристального внимания Конгресса. По сути, они приватизировали внешнюю политику США. С ведома и при поддержке Рейгана сотрудники СНБ привлекли в общей сложности 50 миллионов долларов от дружественных правительств, таких как Тайвань, Бруней и Саудовская Аравия, которая одна внесла 32 миллиона долларов, а также от граждан США правого толка, таких как пивной магнат Джозеф Куртс. В начале 1986 г. Норт назвал это предприятие «изящной идеей», а Кейси — «окончательной тайной операцией», и это в конечном счете оказалось их гибелью — они перевели в пользу контрас средства от продажи оружия Ирану.[2261] В качестве инструмента своей операции Норт использовал «Проект Демократия», якобы частную корпорацию, созданную Рейганом для «выращивания хрупкого цветка демократии» по всему миру. У «Предприятия», которым руководил отставной генерал ВВС Ричард Секорд, были свои корабли, самолеты и частные посадочные полосы по всей Центральной Америке, фиктивные корпорации и секретные банковские счета, а также специальные сверхсложные кодирующие устройства, предоставленные Нортом из сверхсекретного Агентства национальной безопасности. Некоторые из оперативников, судя по всему, получали огромные прибыли, а миллионы долларов не могли быть учтены. Вклад султана Брунея в размере 10 миллионов долларов был по ошибке переведен на счет одного женевского бизнесмена.[2262]

Неуклюжие попытки администрации скрыть свои грехи привели к тому, что она попала в ещё более горячую воду. Когда в ноябре 1986 года вскрылась история с продажей оружия Ирану, Министерство юстиции затянуло расследование правонарушений СНБ, пока Норт и его гламурная и столь же ретивая секретарша Фаун Холл уничтожали тысячи «проблемных записок». Советник по национальной безопасности Джон Пойндекстер удалил пять тысяч электронных писем (позже они были найдены). Макфарлейн подделал «хронологию», чтобы скрыть роль президента. Поначалу Рейган попеременно отрицал свою осведомленность о случившемся и обвинял в провалах памяти. «Происходило ужасно много всего, и ужасно легко быть немного забывчивым», — признался он в одном случае. Показания перед комитетом Конгресса, расследовавшим то, что стало известно как «дело Иран-контрас», впоследствии показали, что он многое знал и многое одобрил. Со временем он публично похвастался, что финансирование контрас было «моей идеей».[2263] Скандал, по крайней мере, временно подорвал президентство Рейгана. Рейтинг одобрения президента упал до 36 %; на осенних выборах республиканцы потеряли контроль над Сенатом. Великий Коммуникатор избежал импичмента главным образом потому, что не удалось установить, что он отдал приказ о незаконных действиях.

Война в Никарагуа закончилась благодаря причудливой, почти сюрреалистической цепочке событий — скорее вопреки, чем благодаря Соединенным Штатам. Архитектором прекращения огня стал президент Коста-Рики Оскар Ариас Санчес. Получивший образование в Соединенных Штатах и Великобритании, убежденный антикоммунист, недолюбливавший сандинистов почти так же, как рейгановцев, Ариас опасался, что война с контрас может перерасти в региональный конфликт. Невысокого роста, интеллектуал по натуре, он оказался жестким и творческим дипломатом. Он разработал мирный план, предусматривающий прекращение огня, прекращение внешней помощи и демократизацию Никарагуа. Он запирал президентов Сальвадора и Гондураса в комнате, пока они не соглашались, — этому приёму он, по его словам, научился у Франклина Рузвельта. Он мужественно противостоял запугиваниям и угрозам со стороны Соединенных Штатов; однажды, когда Рейган вызвал его в Белый дом для пятнадцатиминутной лекции, Ариас ответил заявлением вдвое длиннее, подчеркнув, что в вопросе Никарагуа Соединенные Штаты стоят особняком. В ходе странного гамбита, который обернулся неудачей, администрация привлекла спикера Палаты представителей демократов Джима Райта для разработки мирного плана. Когда Райт поддержал предложения Ариаса, у администрации, ослабленной разоблачениями «Иран-контрас», не осталось иного выбора, кроме как согласиться. Упорно сопротивляясь до конца, Рейган и его советники рассчитывали на то, что сандинисты отвергнут план, и продолжали пытаться подорвать его, добиваясь дополнительной помощи от контрас. К шоку Вашингтона, сандинисты пошли на это из-за тяжелого экономического положения Никарагуа и в полном расчете на победу на выборах, назначенных на 1990 год. Когда Конгресс вновь отклонил помощь никарагуанским повстанцам, у контрас не осталось другого выбора, кроме как принять предложения Ариаса. Несмотря на настойчивые усилия США по саботажу, в марте 1988 года было утверждено соглашение о прекращении огня. Хотя оно и не принесло мира, но усложнило ведение войны.[2264]

Некогда самый надежный форпост американской империи, Центральная Америка в годы правления Рейгана стала самым наглядным примером пределов могущества США. Полагая, что смогут одержать победу на собственном заднем дворе, Соединенные Штаты отправились в Сальвадор и Никарагуа, чтобы изгнать призраки Вьетнама. Администрация Рейгана могла заявить о своей победе в том узком смысле, что повстанцы так и не пришли к власти в Сальвадоре. Более того, к всеобщему шоку, сандинисты проиграли выборы 1990 года центристской коалиции и добровольно отказались от власти. По сути, доктрина Рейгана села на мель в Центральной Америке. Несмотря на миллионы американских долларов, повстанческое движение в Сальвадоре затянулось, и на выборах в марте 1988 года победили крайне правые. Гондурас становился все более милитаризованным и дестабилизированным политически. Без вмешательства Ариаса и Райта выборы, на которых были свергнуты сандинисты, никогда бы не состоялись. Администрация Рейгана сильно преувеличивала коммунистическую угрозу в Центральной Америке. Она влила более 5 миллиардов долларов в то, что превратилось в «стерильное региональное кровопускание». Внутри страны её ошибочная и зачастую незаконная политика поляризовала политическую атмосферу и испортила политический процесс. За рубежом она бросала вызов международным институтам, таким как ООН и Всемирный суд. Редко в истории внешней политики США столько рвения, энергии и денег вкладывалось в столь сомнительное и разрушительное дело. В конце концов, решимость Белого дома поддерживать контрас «душой и телом», по словам Рейгана, выглядела не более чем гордостью и упрямой приверженностью.[2265]

Результат для Центральной Америки был катастрофическим: примерно тридцать тысяч погибших в Никарагуа (что пропорционально равно общему числу погибших в США в Гражданской войне, обеих мировых войнах, Корее и Вьетнаме) и восемьдесят тысяч в Сальвадоре, многие из которых были мирными жителями. Соединенные Штаты «опустошили Никарагуа», оставив после себя экономику с 1300-процентной инфляцией и повальной безработицей.[2266] Администрация взяла на себя некоторую ответственность за рост демократии в Латинской Америке в целом, и в 1980-е годы к власти пришли семь гражданских правительств. Но лидеры стран полушария протестовали против «центральноамериканской» политики США и предупреждали, что кризис, вызванный долгом в 420 миллиардов долларов, ставит под угрозу хрупкие демократические завоевания и создает опасность новой волны экстремизма как слева, так и справа.[2267]

IV

Если бы Рейган покинул свой пост в 1987 году, его президентство было бы признано неудачным, жертвой его собственной невнимательности и бесхозяйственности, столь ярко проявившейся в «Иран-контре». На самом деле, даже когда он переживал неудачи на Ближнем Востоке и в Центральной Америке, он был вовлечен в драматический и совершенно неожиданный поворот в отношениях с Советским Союзом. Эти инициативы должны были привести к чудесному 1989 году, когда, казалось, повсюду воцарились мир и свобода, а дипломатическая революция, сравнимая со Второй мировой войной, начала обретать форму. Чуть больше чем за год Рейган восстал из пепла скандала к героическому статусу, «человека, который закончил холодную войну», по восторженному выражению одного из его советников.[2268] Среди сторонников Рейгана укоренился триумфальный миф о том, что, смело выступая за свободу, противостоя Советам по всему миру и начав наращивание военной мощи, с которой они не могли сравниться, бывший актер поставил «империю зла» на колени.

Трансформация советско-американских отношений была внезапной и судьбоносной, и Рейган действительно сыграл в ней важную роль, но её истоки гораздо сложнее, чем предполагают триумфаторы. Самым решающим стал ошеломляющий волюнтаристский шаг, предпринятый Михаилом Горбачевым. В первые годы правления Рейгана Кремль охватила нестабильность. Престарелый и немощный Брежнев умер в 1982 году, и его сменил бывший глава КГБ Юрий Андропов, который продержался всего два года. Преемник Андропова, Константин Черенко, умер чуть больше года спустя. «Как я могу попасть к русским?.. если они продолжают умирать при мне?» — шутил Рейган.[2269] Горбачев привнес в советское правительство стабильность и новый дух. Принадлежа к поколению реформаторов, этот бывший сельскохозяйственный рабочий и начинающий актер резко порвал со склеротическими шаблонами своих непосредственных предшественников. Дитя крестьян с Кавказа, самоуверенный, амбициозный и целеустремленный Горбачев сочетал в себе обаяние и утонченность, которых так не хватало большинству предыдущих советских лидеров, с жесткостью — «приятная улыбка, но железные зубы», — сказал министр иностранных дел Андрей Громыко, который позже почувствовал их укус.[2270] Менее идеологизированный и более открытый, он видел необходимость серьёзных изменений во внешней политике, чтобы сделать возможными срочные внутренние реформы. Неисправимый оптимист, он поставил перед собой задачу реформировать советскую систему, не разрушая её, что он назвал перестройкой, и разрешить большую открытость, гласность, не доходя до демократии. Во внешней политике он решил закрыть то, что он называл «кровоточащей раной» в Афганистане, переложить на коммунистических лидеров Восточной Европы ответственность за собственное выживание и ослабить напряженность холодной войны, чтобы направить драгоценные ресурсы на внутренние нужды, получить крайне необходимые кредиты и технологии с Запада и снизить риск ядерной войны. Драматические инициативы Горбачева были вызваны скорее внутренней необходимостью, чем внешним давлением.[2271] Перемена взглядов Рейгана происходила медленно и по разным мотивам. В январской речи 1984 года он заметно смягчил антисоветскую риторику, с надеждой заговорил о мире и в одном из самых запоминающихся отрывков вслух задался вопросом, что могло бы произойти, если бы Иван, Аня, Джим и Салли (выдуманные им персонажи) смогли сесть и поговорить вместе.[2272] С самого начала он рассматривал наращивание военной мощи как средство ведения переговоров с позиции силы. Он считал, что достиг этой позиции к 1985 году, и, несмотря на решительные возражения таких «ястребов», как Кейси и Уайнбергер, был готов попробовать свои силы.[2273] Советско-американская напряженность опасно обострилась в первые три года пребывания Рейгана у власти, вызывая опасения внутри страны и среди союзников США, что, в свою очередь, создавало давление в пользу более примирительной политики. Нэнси Рейган разделяла эти опасения и регулярно подталкивала своего мужа к более сговорчивой позиции. Президент был уверен, что его твёрдые антикоммунистические убеждения защитят его правый фланг. После переизбрания в 1984 году он все больше беспокоился о своём месте в истории. Склонный сводить сложные проблемы к самым простым понятиям, он испытывал особенно сильные чувства по ядерному вопросу. Его чтение Библии, особенно её пророчеств о конце света в кульминационной битве между добром и злом в Армагеддоне, вызвало в нём глубоко эмоциональный страх перед ядерной войной, войной, которая «никогда не будет выиграна и никогда не должна вестись», — заявил он японскому парламенту. Он надеялся заменить доктрину взаимного гарантированного уничтожения доктриной «гарантированного выживания». У него были противоречивые представления о мире без ядерного оружия и мире, где люди будут защищены зонтиком ядерной обороны, его заветными «звездными войнами».[2274] Антиядерный подход Рейгана и его готовность пойти на риск переговоров, а не на блеск и наращивание военной мощи, сделали возможной трансформацию советско-американских отношений.[2275] При других личностях перемены могли бы затянуться или вообще не состояться, но то, что журналист Мартин Уокер назвал «необыкновенным совпадением двух необыкновенных людей», сыграло важнейшую роль.[2276] Личность всегда была для Рейгана важнее сути политики. Воодушевленный своим другом, британским премьер-министром Маргарет Тэтчер, после их первой встречи в конце 1985 года он пришёл к выводу, что Горбачев — человек, с которым можно работать.[2277] Он, в свою очередь, воздействовал своим знаменитым обаянием на советского коллегу. Каждый лидер «служил целям другого», — отметил Кэннон. Они начали частную переписку, затрагивая на сайте самые разные вопросы. Несмотря на сильные разногласия между ними и ошибки на этом пути, между ними возникла, по словам Рейгана, «своего рода химия».[2278] К тому времени, когда Рейган покинул свой пост, они были спокойны друг с другом. Единственной диссонансной нотой были холодные отношения между Нэнси Рейган и Раисой Горбачевой, которые, похоже, сразу же невзлюбили друг друга и никогда не передумывали.

События укрепили готовность двух лидеров предаться тому, что Горбачев называл «новым мышлением». Когда Рейган узнал о реакции СССР на учения НАТО Able Archer в те чрезвычайно напряженные месяцы в конце 1983 года, он сделал очевидный, но для противников времен холодной войны часто неуловимый вывод, что Советы боятся Соединенных Штатов так же сильно, как американцы боятся их. Это прозрение позволило ему поставить себя на их место и прийти к выводу, что переговоры могут быть и осуществимы, и продуктивны.[2279] Ядерная катастрофа в Чернобыле под Киевом летом 1985 года оказала глубокое влияние на обоих мужчин. После того как типично неуклюжее сокрытие событий нанесло Кремлю международный удар, ошарашенный Горбачев решил, что гласность — это путь, по которому следует идти как за рубежом, так и внутри страны. Чернобыль усилил и без того эмоциональный страх Рейгана перед ядерным Армагеддоном и его решимость избавить мир от ядерного оружия.[2280]

Даже несмотря на приверженность двух глав государств, путь был усеян препятствиями. Горбачев столкнулся с жесткой оппозицией со стороны своих военных советников и гражданских лиц, выступавших против его «капитулянтской линии» в отношении Запада. Ему потребовалось время, чтобы заменить старожилов вроде Громыко на своих людей, таких как Эдуард Шеварднадзе. Он так и не смог создать прочный консенсус вокруг своего «нового мышления» и неоднократно вынужден был перехитрить своих противников.[2281] Глубокие разногласия внутри администрации Рейгана, особенно по ядерным вопросам, чрезвычайно осложняли выработку согласованных позиций. Такие сторонники жесткой линии, как Уайнбергер, Кейси и участник переговоров по контролю над вооружениями Кеннет Адельман, вели ожесточенную борьбу с Шульцем и прагматиками. Разногласия между двумя странами оставались острыми, даже если в целом уже не были неразрешимыми. Например, по Афганистану, где они были согласны в принципе, они все ещё могли запутаться в деталях. А в таких вопросах, как СОИ, которую Горбачев был полон решимости ликвидировать, а Рейган — внедрить, разногласия оказались непреодолимыми.[2282]

Пройдя с перерывами четыре саммита за четыре года, лидеры двух стран в итоге добились серьёзных успехов. На своей первой встрече в Женеве в ноябре 1985 года они нечетко договорились о 50-процентном сокращении ядерного оружия, но мало о чём ещё. На поспешно созванном в октябре 1986 года саммите в Рейкьявике (Исландия) только СОИ, казалось, стояла на пути к действительно поразительным достижениям. Перед встречей Рейган возродил предложение «нулевого варианта» о ликвидации всех ядерных сил среднего радиуса действия (INF) в Европе. Горбачев, который владел инициативой на протяжении всего периода, выступил с дерзкими предложениями об огромных сокращениях и ликвидации всего ядерного оружия к 2000 году. Во время «странного уик-энда» в доме на берегу моря, где, по слухам, обитают привидения, он перенес этот срок на пять лет. Эта идея пришлась по вкусу антиядерщикам Рейгана. Их очевидное согласие «потрясло» переговоры, переведя их в «совершенно новое измерение». После продолжительной ночной сессии первоначально ошеломленные технические эксперты, казалось, согласовали условия. Но Рейган категорически отверг условие Горбачева о том, что SDI должна быть ограничена лабораторией. Саммит в Рейкьявике распался на фоне огромного разочарования и без каких-либо договоренностей.[2283]

Отчаявшись добиться успеха и убеждая физика Андрея Сахарова в том, что СОИ не сработает и в любом случае может оказаться блефом, Горбачев впоследствии изолировал вопрос о INF, и обе стороны выработали крупное соглашение.[2284] Впервые они договорились о сокращении числа ядерных вооружений в своих арсеналах: Советы отказались от 1836 ракет, а Соединенные Штаты — от 859. По иронии судьбы, учитывая, что ранее Кремль категорически возражал против любых инспекций, предложения Горбачева по проверке были настолько навязчивыми, что ЦРУ и АНБ отказались, в результате чего было достигнуто соглашение об инспекции на месте. Договор INF был подписан с большой помпой в Вашингтоне в 13:45 8 декабря 1987 года — время, которое, как выяснилось позже, астролог Нэнси Рейган посчитал особенно благоприятным. Рейган назвал это «великим историческим моментом». Для президента, осажденного «Иран-контрой», это была просто находка. Оно вызвало шумные протесты со стороны таких сторонников жесткой линии, как Перл, журналист Уильям Бакли и сенатор от Северной Каролины Джесси Хелмс. Говард Филлипс из «Консервативной фракции» назвал Рейгана «полезным идиотом советской пропаганды».[2285]

Прогресс в отношениях сверхдержав не ограничивался ядерным оружием. Две страны начали двусторонние дискуссии, чтобы разрядить региональные конфликты, такие как Никарагуа и Афганистан. Была обновлена «горячая линия» и заключено соглашение о совместном освоении космоса. Еврейская эмиграция оставалась острой проблемой, но Москва и Вашингтон обсуждали вопросы прав человека открыто и без прежней злобы. Все больше эмигрантов уезжало из России в США и Израиль. Две страны активно сотрудничали в Совете Безопасности ООН, призывая к прекращению ирано-иракской войны, и совместно предостерегали Ливию от отправки оружия в Иран. Культурный обмен расширился далеко за пределы расцвета разрядки в 1970-х годах. Обмен студентами стал осуществляться вплоть до уровня средней школы и распространился на новые академические дисциплины. Ученые визиты достигли новых высот и в атмосфере гласности вышли на новый уровень откровенности, даже в таких политически окрашенных предметах, как гуманитарные науки.

В последний год президентства Рейгана все чаще стали говорить о том, что холодная война закончилась. Старая риторика иногда всплывала на поверхность, как, например, когда в июне 1987 года президент громогласно заявил у Бранденбургских ворот Берлина: «Господин Горбачев, снесите эту стену!» — звонкое заявление, призванное умиротворить его консервативных критиков и заставить советского лидера предпринять ещё более драматичные шаги.[2286] Вопросы прав человека продолжали беспокоить отношения между сверхдержавами. Но другие признаки были более драматичными. Во время саммита в декабре 1987 года Вашингтон охватила «лихорадка Горби»: буйный советский премьер собирал огромные и восторженные толпы и однажды вышел из своего лимузина, как американский политик, чтобы пообщаться с любопытными зрителями. Это было «как будто он прибыл с другой планеты», — воскликнула писательница Джойс Кэрол Оутс.[2287] На саммите в Москве в мае 1988 года Рейган привлек внимание огромной толпы. Настаивая на том, что Советский Союз изменился, а не он сам, он все же отступил от своей речи 1983 года об «империи зла». Это был «очень символичный момент», — заметил американский кремленолог Стивен Коэн, — самый правый из послевоенных президентов едет в Москву и говорит в самых успокаивающих тонах.[2288] Московский саммит во всех практических целях означал нормализацию американо-советских отношений. В радикальной речи в ООН 7 декабря 1988 года, ставшей ещё одним поистине драматическим поворотным пунктом, Горбачев пошёл гораздо дальше. Он признал, что у Москвы нет монополии на истину. Он, похоже, отказался от использования силы в качестве инструмента дипломатии, выдвинув вместо этого концепцию «разумной достаточности для обороны» и подчеркнув её, объявив о сокращении советских обычных вооруженных сил на полмиллиона военнослужащих и десять тысяч танков в течение следующего года. Самое шокирующее и значительное, что он открыл путь к самоопределению в Восточной Европе, провозгласив, что «принцип свободы выбора является обязательным». Этот отказ от доктрины Брежнева в пользу того, что один советский чиновник окрестил доктриной Синатры (названной так в честь песни певца Фрэнка Синатры «My Way»), фактически снял центральный вопрос, вокруг которого началась холодная война.[2289]

Растущее советско-американское согласие заложило основу для разрешения других конфликтов. Утверждения администрации Рейгана о том, что помощь повстанческим группировкам сделала войну более дорогостоящей для коммунистических правительств, имели под собой определенные основания. Но не менее важными были и другие факторы. Придавая большее значение внутренним вопросам, Горбачев начал подталкивать советские государства-клиенты к ликвидации своих войн. Советско-американское сотрудничество способствовало прекращению многочисленных конфликтов и помогло ООН работать так, как задумывали её основатели. Усталость от войны среди самих участников боевых действий создавала сильное давление в пользу мира. Невозможность переиграть сверхдержавы друг против друга лишала их средств для борьбы. Таким образом, летом и осенью 1988 года, который газета New York Times назвала «сезоном мира», многочисленные воюющие стороны приступили к урегулированию казавшихся бесконечными конфликтов. Иран и Ирак договорились о прекращении огня. ЮАР и Ангола решили положить конец своему пятнадцатилетнему конфликту в Юго-Западной Африке. Оказавшись в изоляции от международного сообщества и под давлением Москвы, Вьетнам решил ликвидировать свою десятилетнюю оккупацию Камбоджи. Интифада на Западном берегу и в секторе Газа продолжалась, но в начале декабря в ООН лидер ООП Арафат, похоже, выполнил давние условия США, прямо отказавшись от терроризма и косвенно признав право Израиля на существование. В «год голубя» многие проблемы остались нерешенными, а предпринятые инициативы не всегда приносили немедленные результаты. Тем не менее, мирные шаги были многочисленны и драматичны. Рейган покидал свой пост в мире, разительно отличающемся от того, который он унаследовал от Картера.

V

Легко одержав победу над демократом Майклом Дукакисом в ходе кампании, в которой внешняя политика внезапно оказалась на периферии, Джордж Буш руководил кульминацией революции в мировых делах, начатой Горбачевым и Рейганом. Почувствовав с помощью мирной революции, охватившей Восточную Европу в 1989 году, что события движутся в правильном направлении, он мудро позволил им идти своим чередом, отказавшись вмешиваться или злорадствовать по поводу результатов. Однако ему с трудом удавалось найти правильный баланс между освобождением и порядком, который он предпочитал, и временами казалось, что он не в ладах с духом человеческой свободы, охватившим мир в первые годы его правления.

Джордж Герберт Уокер Буш привел в Белый дом порой непростую смесь восточного умеренного республиканства и новой, более консервативной разновидности «Солнечного пояса».[2290] Выходец из богатой и известной коннектикутской семьи, пилот военно-морского флота, удостоенный многих наград во Второй мировой войне, получивший образование в Андовере и Йеле, он впитал в себя стимсоновскую этику упорного труда, скромности, конкуренции и государственной службы. Окончив колледж, он решил не делать карьеру, отправившись в Техас, чтобы заняться нефтяным бизнесом. Как и многие представители его поколения и класса, он тяготел к политике. После двух сроков в Конгрессе и неудачной попытки получить место в Сенате он занял ряд важных должностей, которые принесли ему титул «президент с резюме»: посол Никсона в ООН; председатель Республиканского национального комитета; фактический посол в Китае до завершения нормализации отношений; директор Центральной разведки. Проиграв номинацию Рейгану в 1980 году, в интересах единства партии он присоединился к ней в качестве кандидата в вице-президенты. По его собственному признанию, Бушу не хватало «видения», он был скорее исполнителем, чем мыслителем. Его взгляды были глубоко истеблишментарными, хотя в своих политических кампаниях он потворствовал все более мощному правому крылу своей партии, выйдя из Совета по международным отношениям и Трехсторонней комиссии. Как и многие представители его поколения, он находил внешнюю политику «более забавной». Будучи уверенным, что личные связи — это то, что заставляет дипломатию работать, он проехал 1,3 миллиона миль и посетил 65 стран в качестве вице-президента, налаживая связи с иностранными лидерами и претендуя на звание «президента-ролодекс».[2291]

Больше интересуясь процессами управления, чем идеями, и особенно помня о разрушительных последствиях хаотичного управленческого стиля Рейгана, Буш собрал внешнеполитическую команду из единомышленников, многие из которых были его близкими друзьями. Как и его босс, государственный секретарь Джеймс А. Бейкер III происходил из богатых. Техасец, получивший образование в Принстоне и бывший морской пехотинец, Бейкер познакомился с Бушем благодаря своей юридической практике в Хьюстоне. Будучи руководителем предвыборной кампании Буша, главой аппарата Белого дома и министром финансов Рейгана, он завоевал репутацию проницательного политического оперативника и мастера заключения сделок. Его близкие личные отношения с президентом обеспечили ему место в ближнем кругу внешнеполитического руководства. Министр обороны Дик Чейни в последнюю минуту заменил техасского сенатора Джона Тауэра, который не смог получить одобрение конгресса. Глубоко консервативный и почти патологически скрытный, уроженец Вайоминга был начальником штаба Джеральда Форда и работал в Конгрессе. Внешнеполитический аппарат Буша держался на советнике по национальной безопасности и протеже Киссинджера генерале Бренте Скоукрофте, который занимал ту же должность в последние годы правления Форда. Трудоголик, Скоукрофт был печально известен тем, что дремал на совещаниях. Небольшого телосложения, довольный анонимностью, бывший генерал ВВС стал альтер-эго президента, по словам журналиста Боба Вудворда, «образцом надежного, самодостаточного сотрудника».[2292] Команда Буша не была монолитной. Война 1991 года в Персидском заливе выявила серьёзные разногласия между ними. Но их объединяла врожденная осторожность и консерватизм — президент предпочитал слово «благоразумие», — приверженность командной игре и страсть к порядку. Они работали вместе более слаженно, чем любая другая группа, начиная с администрации Джонсона. Особенно во внешней политике Буш придерживался практического стиля, что заметно отличало его от предшественника.

В первые месяцы пребывания у власти администрацию Буша потряс неожиданный кризис в Китае — стране, которую президент должен был знать лучше всех. По иронии судьбы, несмотря на давнюю и ярую поддержку Тайваня со стороны Рейгана, отношения США с Китаем во время его президентства были на удивление гармоничными. Ранний крестовый поход Рейгана против «империи зла» легко превзошел его традиционную симпатию к Тайваню, и администрация значительно расширила связи, установленные Картером в 1979 году. Соединенные Штаты поставляли оружие и технологии, которые с нетерпением ждал Пекин. Две страны активно сотрудничали в Камбодже и Афганистане, чтобы подорвать просоветские режимы. В последнем случае, чтобы скрыть свою руку, Соединенные Штаты закупали китайское оружие, которое поставлялось повстанцам напрямую через Пакистан. Они также субсидировали разведение китайских мулов, которые стали основой логистики моджахедов. В годы правления Рейгана Китай пережил самый интенсивный период вестернизации, приветствуя влияние США и отправляя тысячи студентов на учебу в Америку. В 1987 году напротив мавзолея Мао Цзэдуна в Пекине компания Kentucky Fried Chicken открыла двухэтажный ресторан в форме ведра с изображением полковника Сандерса в натуральную величину. Один «реформистский» китайский чиновник даже предложил заменить ножи и вилки на палочки для еды! После официального визита в апреле 1984 года Рейган назвал Китай «так называемой коммунистической страной» — широко разрекламированное заявление, которое отразило более широкие американские заблуждения относительно того, в какой степени вестернизация и реформы действительно прижились там.[2293]

Буш и его советники пришли к власти, скептически относясь к сближению Рейгана с Москвой и стремясь поддерживать тесные отношения с Китаем, но шокирующие события на пекинской площади Тяньаньмэнь весной 1989 года сделали это невозможным. Демонстрации, невинно начавшиеся в декабре 1984 года в Пекинском университете в знак протеста против отключения электричества в 11:00 вечера, в течение следующих нескольких лет переросли в полномасштабный общенациональный протест со стороны все более западно ориентированных студентов, стремящихся к большей демократии и интеллектуальной свободе от режима, решительно настроенного на сохранение статус-кво. К 1989 году протесты охватили двести городов. В мае все более нервничающее правительство ввело военное положение. В начале июня, когда демонстрации в Пекине разрастались, оно направило танки и подразделения Народно-освободительной армии на площадь Тяньаньмэнь, чтобы подавить протесты. Пока ошеломленный мир смотрел по телевизору, армия жестоко подавила демонстрантов, некоторые из которых несли гипсовые статуи Свободы, убив до трех тысяч человек и ранив, возможно, ещё десять тысяч. Несколько американских комментаторов оправдывались тем, что армия не была обучена справляться с внутренними беспорядками или что телевидение раздуло события до неприличия, но американцы и другие народы мира были возмущены обнаженной демонстрацией военной силы.[2294]

Администрация, застигнутая врасплох, отреагировала сдержанно и с некоторым замешательством. Буш, как и все остальные, был потрясен кровопролитием, но он также опасался региональных последствий дестабилизации Китая и ценил американо-китайские торговые связи. Хотя формально он выразил протест, элитарный президент, которому больше нравится порядок, чем демократия, не чувствовал и, следовательно, не мог выразить гнев, который испытывал весь мир. Соединенные Штаты ввели жесткие санкции, разорвав военные связи, прекратив продажу оружия и сотрудничая с другими странами, чтобы отказать Китаю в столь необходимых кредитах Всемирного банка и других международных кредитных организаций. Санкции разозлили китайцев, но ничуть не замедлили их репрессии против инакомыслящих. Заявления и действия администрации не смогли подавить растущий внутренний протест против её китайской политики и, более того, обрушились на президента с критикой как со стороны либералов, так и консерваторов.[2295]

После Тяньаньмэнь динамика китайско-американских отношений полностью изменилась. Администрация Буша так и не смогла решить дилемму, как занять твёрдую принципиальную позицию, не поступившись интересами, которые считались жизненно важными. Она упорно продолжала пытаться восстановить отношения с китайским правительством, отправив Скоукрофта с двумя миссиями в Пекин. Первая, в июле 1989 года, была окутана тайной больше, чем легендарная поездка Киссинджера в 1971 году. Её целью было дать понять, что США обеспокоены событиями на Тяньаньмэнь, и Скоукрофт провел несколько жестких бесед. Но само его присутствие показало стремление США вернуться к нормальной жизни, а его неудачно подобранные слова в банкетном тосте, о которых сообщалось по всему миру на Cable News Network, казалось, одобрили позицию Китая.[2296]

Внутри страны изменения были не менее значительными. На протяжении 1970-х годов политика в отношении Китая была исключительной прерогативой Белого дома, но после Тяньаньмэнь в дело вступили новые игроки. Сорок три тысячи китайских студентов в Соединенных Штатах организовали необычайно эффективное лобби, чтобы предотвратить их принудительное возвращение в Китай. Сенатор-демократ Джордж Митчелл из штата Мэн и представительница Нэнси Пелоси из Калифорнии проявляли большой интерес к Китаю, иногда получая поддержку от консерваторов вроде Джесси Хелмса. Пелоси выступила автором законопроекта, освобождающего студентов от действия постановления, согласно которому они должны были вернуться домой через год. Не оценив поддержку конгресса и предпочтя, чтобы студенты вернулись в Китай, администрация сначала не восприняла законопроект всерьез, а затем попыталась его отклонить. Законопроект единогласно прошел Палату представителей, а Сенат — голосование. Белый дом попытался отстоять прерогативу исполнительной власти, не отступая от принципа, наложив вето на законопроект, но предоставив студентам те же привилегии исполнительным указом. Внутренние враги администрации не были умиротворены, а Пекин отказался «проглотить эту горькую пилюлю».[2297]

В американо-китайских отношениях началась новая и сложная эпоха. Архитекторы старой политики, такие как Киссинджер и Никсон, продолжали разглагольствовать на старые темы, но их обоснование рухнуло вместе с Берлинской стеной и коммунистическими режимами в Восточной Европе. Поскольку Советский Союз больше не представлял угрозы, Китай потерял свою стратегическую центральность. Кроме того, падение восточноевропейского домино сделало пекинское правительство особенно чувствительным к малейшему вмешательству США в его внутренние дела. Администрация Буша упорно пыталась устранить растущий раскол, мотивируя это тем, что важно удержать Китай от распространения ядерного оружия в других странах — неубедительный аргумент, который, казалось, вознаграждал плохое поведение Китая. Соединенные Штаты сначала ослабили, а затем отменили большинство санкций, но получили взамен очень мало. Второй визит Скоукрофта, состоявшийся в декабре 1989 года, вызвал гневный протест в США против того, что газета Washington Post назвала умиротворением «репрессивного и запятнанного кровью китайского правительства».[2298] В следующем году китайские студенты и Конгресс предложили использовать поправку Джексона-Вэника, чтобы обусловить статус наибольшего благоприятствования Китая его положением в области прав человека. Не имея достаточного количества голосов в Сенате для преодоления вето Буша, первая попытка провалилась, но дебаты стали сигналом к началу ожесточенной ежегодной борьбы, которая будет ухудшать отношения с Китаем и вызывать жаркие споры в Вашингтоне до конца века.

Буш вступил в должность, не будучи готовым к революциям, охватившим Восточную Европу в annus mirabilis 1989 года. Он считал, что Рейган зашел слишком далеко как в своей ранней воинственности по отношению к Советскому Союзу, так и в своём последующем сближении с Горбачевым. Он опасался, что антиядерный подход его предшественника может ослабить обороноспособность США. Он с подозрением относился к намерениям Горбачева и опасался, что тот может потерпеть неудачу и быть заменен сторонником жесткой линии. Таким образом, вступая в должность, администрация придерживалась традиционных взглядов времен холодной войны и готовилась сдерживать все ещё непредсказуемого и, возможно, опасного противника.[2299] К весне были внесены некоторые коррективы. В речи в Техасском университете A&M, подготовленной сотрудником СНБ и специалистом по СССР Кондолизой Райс, Буш предложил выйти «за рамки сдерживания». В последующем документе СНБ были изложены условия, при которых Соединенные Штаты «приветствовали бы возвращение Советского Союза в мировой порядок». Однако в частном порядке администрация оставалась скептиком. И даже его подход «за пределами сдерживания» не был достаточно изобретательным для действительно потрясающих событий следующих двенадцати месяцев.[2300]

Восточноевропейские волнения имели мало прецедентов в мировой истории. С 1948 года правительства этого региона контролировались местными коммунистами, подчинявшимися Советскому Союзу и тесно связанными с Москвой через Варшавский договор и двусторонние экономические соглашения. Когда они отклонялись от курса, как в случае с Венгрией в 1956 году или Чехословакией в 1968 году, Кремль быстро и силой приводил их в соответствие. Грандиозный замысел Горбачева предусматривал, что настроенные на реформы восточноевропейские коммунисты самостоятельно проведут преобразования, подобные перестройке, сохранят добровольные связи с Советским Союзом и поведут всю Европу в новую эру взаимозависимости и сотрудничества. Его речь перед Организацией Объединенных Наций, произнесенная в декабре 1988 года, он назвал её «Фултоном наоборот», отсылая к речи Черчилля в Миссури в 1946 году, — она ясно дала понять, что консервативные лидеры не могут рассчитывать на советскую защиту и должны адаптироваться, чтобы выжить.[2301] На самом деле к концу 1989 года, пока Кремль стоял и наблюдал, большинство из этих лидеров были заменены некоммунистами, работающими в демократических правительствах и смотрящими на Запад, а не на Восток. Восточноевропейцы сами несли основную ответственность за эту замечательную трансформацию. Горбачев сыграл решающую роль, ничего не делая; участие США было случайным.[2302] Начало конца холодной войны, как и подобает, произошло в Польше, где начался советско-американский конфликт. Генерал Войцех Ярузельский был восточноевропейским лидером, которому Горбачев доверял больше всего, и первым, кто начал проводить реформы, но результат оказался не таким, как предполагали оба. Столкнувшись с растущим недовольством из-за военного положения и экономического застоя, Ярузельский в апреле 1989 года легализовал «Солидарность» и согласился на свободные выборы. На июньском голосовании, первом в Восточной Европе с начала холодной войны, антикоммунисты одержали оглушительную победу. С благословения Горбачева было сформировано коалиционное правительство, в котором коммунисты неохотно согласились участвовать. Премьер-министром был избран член «Солидарности». Невероятно, но коммунисты сдали власть, а Советский Союз ничего не предпринял.[2303] Шокирующие перемены в Польше открыли шлюзы в Восточную Европу. Венгрия пошла ещё дальше: коммунисты там переквалифицировались в социал-демократов — впервые коммунистическая партия добровольно отказалась от своей идеологии. В октябре 1989 года, в годовщину восстания 1956 года, Венгрия объявила себя республикой. Очевидно, с согласия СССР будапештское правительство также открыло свои границы, позволив тысячам недовольных восточных немцев покинуть страну. Массовые демонстрации в Восточной Германии после октябрьского визита Горбачева вынудили непокорного сторонника жесткой линии Эрика Хонекера уйти в отставку. 9 ноября его преемник открыл Берлинскую стену для прохода без выездных виз. События быстро вышли из-под контроля. Жители двух Берлинов обнимались под взрывы фейерверков и ликующие крики «Стены больше нет». Ликующая молодёжь танцевала на вершине этого самого презираемого символа репрессий времен холодной войны. Предприимчивые берлинцы рубили конструкцию ручными инструментами, сохраняя куски для сувениров и, в лучших традициях капитализма, продавая их туристам. В соседней Чехословакии демонстрации вылились во всеобщую забастовку. Коммунистическое правительство сначала пыталось подавить восстание силой, потом пыталось приспособиться, а затем перед лицом массовых народных волнений просто ушло в отставку. 29 декабря парламент избрал поэта-диссидента Вацлава Гавела премьер-министром, и процесс радикальных перемен в Чехословакии прошел настолько гладко, что его назвали «бархатной революцией». Только в Болгарии и Румынии коммунистические правительства выполнили задумку Горбачева, проведя реформы, чтобы удержать власть.[2304]

Буш справился с этими событиями с достойной восхищения ловкостью, но, как и в случае с Китаем, ему было трудно найти правильный баланс между продвижением свободы и поддержанием порядка. На первые признаки беспорядков в Польше и Венгрии администрация отреагировала с предсказуемой и уместной осторожностью. Учитывая недавнюю историю, американские чиновники опасались спровоцировать восстания внутри восточноевропейских стран, которые заставили бы советских лидеров действовать. Правильно понимая, что ключом к переменам является советское согласие, американские чиновники видели свою главную роль в том, чтобы облегчить Горбачеву эту задачу. Никакого злорадства или празднования не должно было быть. «Мы здесь не для того…не для того, чтобы тыкать палкой в глаза господину Горбачеву», — сказал Буш полякам во время июньского визита, а для того, чтобы «поощрять те самые реформы, за которые он выступает, и ещё больше реформ». Недооценивая мощь революционных сил, президент во время своего польского визита показался более непринужденным с Ярузельским, чем с лидером «Солидарности» Лехом Валенсой. В Венгрии, среди коммунистов и реформаторов, он, похоже, отдавал предпочтение первым. Когда Стена рухнула под громогласные аплодисменты всего мира, официальная реакция США выглядела неуместной. «Я не очень эмоциональный человек», — признался президент.[2305]

Объединение Германии стало ключевым событием конца холодной войны, и Соединенные Штаты сыграли здесь важнейшую роль. Основной толчок был сделан самими немцами — их боевым кличем было «Мы — один народ» (Kir sind ein Volk). Ежемесячное бегство пятидесяти тысяч восточных немцев и надвигающийся крах восточногерманской экономики подчеркивали необходимость действий. Другие европейцы сохранили яркие воспоминания о Второй мировой войне и опасались экономического влияния воссоединенной Германии. «Кроме немцев, — заметил один голландский чиновник, — никто в Европе не хочет воссоединения».[2306] Советский Союз особенно нервничал, но не мог спустить все на тормозах. Горбачев потерял инициативу, его власть падала внутри страны, а престиж и влияние — за рубежом. Он отчаянно искал уступок, чтобы сделать неизбежное приемлемым, сначала предлагая нейтралитет Германии, затем настаивая на том, чтобы объединенная Германия не была в НАТО.

Правительство США было разделено, но Буш взял на себя инициативу и в один из самых решительных моментов своего президентства обязал Соединенные Штаты поддерживать объединенную Германию в НАТО. Он с пониманием отнесся к советским опасениям. В качестве средства «прикрытия» Горбачева Бейкер разработал схему «Два плюс четыре», по которой две Германии должны были выработать договоренности по внутренним вопросам, а затем вести переговоры с четырьмя послевоенными оккупационными державами по внешним вопросам. В то время как немцы упорно шли к объединению, Бейкер и Буш на саммите с Горбачевым в апреле 1990 года согласились, что Красная армия может остаться в Восточной Германии в переходный период, предложили помощь для её передислокации в СССР и дали гарантии по границам Германии, что сделало объединение приемлемым. Жалуясь на то, что его вытесняют из Европы, Горбачев согласился. Объединение было назначено на октябрь 1990 года.[2307]

Кризис в Литве в 1990 году стал самым сложным испытанием в зарождающемся соревновании между свободой и порядком. По мере того как Восточная Европа освобождалась от советского ига, в Литве, с 1940 года одной из трех прибалтийских стран, находившихся под контролем Москвы, росли настроения в пользу независимости. Горбачев, уже потрясенный революциями в Восточной Европе и опасавшийся катастрофического эффекта домино среди беспокойных национальностей, составлявших огромную советскую республику, решительно воспротивился распаду союза. Игнорируя советского лидера, Литва в марте объявила о своей независимости. В ответ СССР применил все средства, кроме силы, проведя угрожающие военные маневры и введя экономические санкции. Кризис поставил Вашингтон перед серьёзной дилеммой. Соединенные Штаты никогда не признавали советского поглощения стран Балтии, которые были объектом различных резолюций о «нациях в плену», принятых с большим энтузиазмом Конгрессом в начале холодной войны. Этнические группы ратовали за свободу Прибалтики. С другой стороны, американские официальные лица признавали опасность, которую представлял для мирового порядка распад или крах Советского Союза, особенно в сфере обращения с ядерным оружием. Буш нуждался в поддержке Горбачева, чтобы завершить германское урегулирование. Вспоминая Венгрию 1956 года, администрация не решалась, по словам Кондолизы Райс, «зажечь спичку в наполненной газом комнате».[2308] Поэтому она довольствовалась мягкими протестами и прекратила даже их, когда Горбачев предупредил, что вмешательство США препятствует его способности разрешить кризис. Литовцы протестовали против очередного Мюнхена; Конгресс агитировал за свободу Литвы. В июне Советы и литовцы выработали шаткое временное решение.

Пока разворачивались эти драматические события, вторая фаза советско-американской разрядки шла полным ходом. Саммит, состоявшийся в декабре 1989 года на борту военных кораблей у берегов Мальты в штормовом Средиземном море, в значительной степени ознаменовал окончание холодной войны. Буш и Горбачев сблизились. К этому времени возможности будущего сотрудничества превышали опасность будущего конфликта. «Мы больше не считаем вас врагом», — откровенно признал советский лидер.[2309] Встреча в Вашингтоне в мае следующего года наглядно продемонстрировала радикальные изменения в балансе между двумя сверхдержавами со времени последнего визита Горбачева в 1987 году. До сих пор советский лидер владел инициативой, но с распадом Восточной Европы, уверенностью в том, что объединенная Германия будет в НАТО, восстаниями в советских республиках и все более острыми внутренними проблемами Горбачев явно перешел в оборону. Кремленологи теперь сомневались в том, что он вообще контролирует ситуацию и как долго он сможет продержаться. Он приехал в Вашингтон, отчаянно желая добиться заключения торгового соглашения с Соединенными Штатами. Поначалу администрация заняла жесткую позицию, увязав торговлю со свободой для Литвы и снятием ограничений на эмиграцию. Однако, убедившись, что Советский Союз одобрил членство Германии в НАТО, Буш предложил торговое соглашение, дав понять, что оно не будет передано в Конгресс до разрешения кризиса в Литве. В декабре 1990 года он своим указом отменил поправку Джексона-Вэника, чтобы разрешить кредиты Экспортноимпортного банка. Две страны не достигли прогресса в сокращении стратегических вооружений, но они договорились о расширении студенческих обменов и пообещали достичь соглашения о сокращении сухопутных вооружений в Европе. Буш и Горбачев установили тесные, даже интимные рабочие отношения. Теперь вопрос заключался в ценности соглашений с динамичным лидером, чьи дни, казалось, были сочтены.[2310]

Короткая и, казалось бы, решающая война на Ближнем Востоке в начале 1991 года подчеркнула кардинальные изменения в международной системе и определила контуры того, что Буш назовет «новым мировым порядком». 1 августа 1990 года иракский диктатор и бывший советский союзник Саддам Хусейн застал мир врасплох, направив три дивизии молниеносным ударом в соседний Кувейт. До 1961 года это небольшое арабское королевство входило в состав Ирака. Саддам жаждал получить протяженную береговую линию Кувейта и выход к морю. Испытывая нехватку денег после восьмилетней войны с Ираном, он обвинил кувейтцев в превышении квот на добычу и снижении цен на нефть. Соединенные Штаты также поддерживали Ирак на протяжении большей части его войны с Ираном. Администрация Буша совершила колоссальный просчет, посчитав, что, несмотря на свои громкие заявления, измученный войной Саддам воздержится от необдуманных действий. Она сделала все возможное, чтобы не подтолкнуть его в этом направлении. Вероятно, на смелый шаг его подтолкнул разговор 25 июля, в котором посол Эйприл Гласпи заверила его, что Соединенные Штаты стремятся к улучшению отношений с Ираком и не имеют «никакого мнения» по поводу его пограничного спора с Кувейтом. Иракские войска быстро захватили столицу Кувейт-Сити, обеспечив Саддаму контроль над 20 % мировых поставок нефти.[2311] Саддам тоже просчитался. Как и в случае с Кореей сорока годами ранее, Соединенные Штаты отреагировали быстро, решительно и после удивительно малочисленных внутренних дебатов. Среди высших советников президента только председатель ОКНШ генерал Колин Пауэлл выступал против применения силы. Глубоко уязвленный двумя командировками во Вьетнам в качестве младшего офицера, он энергично пропагандировал приверженность тому, что теперь называлось «доктриной Пауэлла», настаивая на том, что нация должна вступать в войну только для защиты своих самых жизненно важных интересов и только в качестве последнего средства. Он преуменьшал значение Кувейта. Он настаивал на том, что цели США в регионе могут быть достигнуты путем сдерживания и экономических санкций. Генерал был одинок. Высшие должностные лица опасались, что ободрившийся Ирак может угрожать Израилю и Саудовской Аравии. Чейни сомневался, что санкции сработают, и опасался, что поглощение Кувейта даст Ираку возможность завладеть ближневосточной нефтью. Как и Трумэн и Ачесон в отношении Кореи в июне 1950 года, Скоукрофт рассматривал действия Саддама в широком смысле с точки зрения «последствий агрессии для формирующегося мира после окончания холодной войны». «Ничего не делать — значит послать неверный сигнал „плохим парням“ по всему миру». Буш согласился с этим. «Этого не будет, — заявил он, — эта агрессия против Кувейта».[2312]

Надеясь склонить Саддама к покорности, администрация в то же время готовилась, если понадобится, силой вытеснить его из Кувейта. Она ввела экономические санкции и оказала дипломатическое давление, но при этом полностью осознавала, что может потребоваться война. Буш использовал свой знаменитый Rolodex и личные связи с мировыми лидерами, чтобы собрать широкую коалицию, включая Сирию, Египет и Саудовскую Аравию, чтобы вытеснить Ирак из Кувейта. Горбачев был ключом, и его согласие оставило Саддама в изоляции. В течение осени 1990 года Соединенные Штаты мобилизовали в Саудовской Аравии и Персидском заливе огромное количество воздушных, морских и сухопутных сил — плоды наращивания военной мощи Картером и Рейганом. 29 ноября Совет Безопасности ООН одобрил резолюцию, санкционирующую применение «всех необходимых средств», если Ирак не покинет Кувейт к 15 января 1991 года. Возможность войны вызвала активную оппозицию в Соединенных Штатах — во многом возрождение антивоенного движения во Вьетнаме. Президент мудро отверг аргументы Чейни о том, что одобрение войны конгрессом не нужно и не может быть получено. 12 января, после жарких дебатов, изобиловавших ссылками на Вьетнам, Конгресс одобрил применение силы для выполнения резолюции ООН — 250–183 в Палате представителей, 52–47 в Сенате.[2313] Извлекая неверные уроки о военной доблести Ирака из своей недавней войны с Ираном и о готовности США воевать из Вьетнама, Саддам до конца оставался непокорным.

Начавшись 16 января 1991 года, операция «Буря в пустыне» явила миру ослепительную демонстрацию современной, высокотехнологичной военной мощи. В течение пяти недель ВВС и ВМС наносили удары по Ираку крылатыми ракетами с бомбардировщиков В–52, совершавших тридцатичасовые перелеты из Луизианы, ракетами «Томагавк», выпущенными с кораблей в Персидском заливе, и бомбами с лазерным наведением, сброшенными самолетами «Стелс» F–117. В первую очередь удары наносились по коммуникационным сетям, электросетям и авиабазам Ирака. Бомбардировки были не такими точными, как это показывали по телевидению. Сопутствующий ущерб и жертвы среди мирного населения оказались гораздо серьезнее, чем считалось в то время. Но воздушная война подорвала боеспособность Ирака. Затем самолеты коалиции «смягчили» концентрацию иракских войск в Кувейте. Вторая фаза войны началась 24 февраля, когда американские морские пехотинцы с баз в Саудовской Аравии атаковали иракские войска в Кувейте. Затем армейские подразделения совершили «левый крюк» через западную пустыню, чтобы поймать противника в ловушку. Коалиционные силы нанесли огромные потери уже деморализованным иракским сухопутным войскам. Через сто часов боевые действия прекратились, что, по всей видимости, стало ошеломляющей победой коалиции и особенно Соединенных Штатов.[2314]

Однако война редко бывает такой аккуратной, и «Буря в пустыне» оказалась в лучшем случае частичным успехом. Хотя Буш публично сравнивал Саддама с Гитлером, администрация отказалась использовать своё огромное военное преимущество для его свержения. Позднее Скоукрофт признал, что смена режима никогда не была целью, а лишь «обнадеживающим побочным продуктом».[2315] Американские военные позволили большей части сил Республиканской гвардии бежать, что способствовало сохранению власти. Военное командование позволило ему сохранить свои вертолеты, которые он с летальным исходом использовал для подавления внутренней оппозиции. Как обычно бывает на войне, после того как стрельба прекратилась, разочарованные американские чиновники стали обвинять друг друга, и было на что. По понятным причинам Соединенные Штаты никогда всерьез не рассматривали возможность продвижения в Багдад для свержения правительства Саддама. Такой шаг мог бы стоить поддержки арабских государств, имеющих решающее значение для коалиции. Полное поражение Ирака оставило бы огромный вакуум власти в особенно нестабильной части самого взрывоопасного региона мира, что усилило бы позиции Ирана. Силы Соединенных Штатов могут быть связаны длительной оккупацией и втянуты в иракскую политику так, что Вьетнам покажется легким делом. «Как только мы переступим черту и начнём вмешиваться в гражданскую войну… — признал Чейни, — то возникает вполне реальная угроза того, что мы окажемся втянутыми в трясину, выясняя, кто, черт возьми, будет управлять Ираком».[2316]

Наземная атака коалиции, 24–28 февраля 1991 г. (Кувейт)

Официальные лица Соединенных Штатов полагали, что уничтожение значительной части армии Саддама ограничит его возможности для совершения злодеяний и, возможно, ослабит его власть, но они даже не преследовали эту цель агрессивно. Военное командование ожидало, что иракцы в Кувейте будут стоять и сражаться, и когда они бежали на север, коалиция не смогла достаточно быстро перестроиться. Армия медлила с выполнением «левого крюка», позволив значительным силам противника уйти за Евфрат. Соединенные Штаты согласились прекратить наземную войну после этих ста часов — отчасти потому, что это число имело «приятное звучание», а также потому, что телевизионное изображение «индюшачьей пальбы» по бегущим иракцам вдоль «шоссе смерти» создало проблему с общественностью; продолжать бойню было бы «не по-рыцарски», заметил Буш. Но даже тогда сомнительно, что уничтожения всех сил Республиканской гвардии в Кувейте было бы достаточно, чтобы свергнуть Саддама. Главная проблема заключалась в наивном мнении высших должностных лиц США, что уничтожения лишь части армии Саддама было бы достаточно, чтобы избавиться от него.[2317] Администрация Буша надеялась, что сокрушительное поражение Саддама спровоцирует военный переворот, и поощряла иракцев к восстанию, но когда шииты и курды восстали, а Саддам жестоко подавил их во время перемирия массовыми убийствами с использованием вертолетов и отравляющего газа, Соединенные Штаты ничего не предприняли. Пауэлл и военные хотели вывести американские войска как можно быстрее. Гражданское население беспокоилось, что шиитский Ирак может склониться на сторону Ирана, а сепаратистские мечты курдов могут угрожать Турции. Больше всего они боялись дезинтеграции Ирака. И снова порядок восторжествовал над свободой, а руководящим принципом, по словам Скоукрофта, стала «геополитика».[2318] На самом деле администрация так и не смогла разрешить своё двойственное отношение к Саддаму. Она надеялась избавиться от него, но боялась последствий. Люди, планировавшие военную кампанию с такой тщательностью, уделяли скандально мало внимания тому, что произойдет после окончания войны. Они «не смогли воспользоваться преимуществами, которые получают те, кто пользуется подавляющей властью».[2319] Вся важность этих неудач станет очевидной только позже, а пока американцы наслаждались сокрушительной и искупительной победой. Нервная нация отправилась на войну, все ещё преследуемая Вьетнамом, и разгром, нанесенный предположительно грозному противнику при минимальных потерях со стороны США, вызывал огромную гордость. Новая добровольческая армия доказала свою силу, а применение авиации вызвало благоговейный трепет. «Призраки Вьетнама упокоились под песками Аравийской пустыни», — воскликнул сам Буш, когда все закончилось (как оказалось, преждевременно).[2320] Война в Персидском заливе наглядно продемонстрировала военное превосходство Америки в мире после окончания холодной войны. Советский Союз, только недавно ставший сверхдержавой и бывший спонсором Ирака, был отодвинут на второй план, участвуя лишь в нескольких неэффективных попытках предотвратить войну в последнюю минуту. Буш провозгласил новый мировой порядок, в котором идея Вильсона о поддержании мира через коллективную безопасность будет реализована с помощью Организации Объединенных Наций, работающей, как и задумывали её создатели, под просвещенным руководством США. Благодарная нация приветствовала своих героев на парадах с бегущей лентой.

Финалом потрясений 1989–91 годов стал распад Советского Союза летом 1991 года — событие столь же судьбоносное по своим последствиям, сколь и антиклимактерическое по своему происхождению. Будучи мечтателем и фантазером, Горбачев надеялся, что реформы Коммунистической партии и советского государства встряхнут СССР от застоя, стимулируя политическое возрождение и экономическое оживление. На самом деле его реформы ослабили клей, скреплявший огромную советскую империю, высвободив мощные этнические и националистические силы среди различных народов, составлявших СССР. Домино падало с одного конца империи на другой, начавшись, по иронии судьбы, с провозглашения независимости Российской республики в июне 1990 года. Униженные «потерей» Восточной Европы, воссоединением Германии, войной в Персидском заливе и распадом СССР, советские сторонники жесткой линии 18 августа 1991 года, за два дня до подписания договора о предоставлении оставшимся республикам большей автономии, поместили Горбачева под домашний арест в месте его отдыха в Крыму и перешли к захвату власти. Это была неудачная попытка, наполовину выполненная некомпетентными людьми и пьяницами. Надеясь вернуть к власти коммунистическую партию и сохранить то, что осталось от советского государства, они добились обратного. Эпатажный Борис Ельцин, президент Российской республики, на танке собрал в Москве демонстрантов против переворота, перехитрил заговорщиков и взял власть в свои руки. Все более бессильный Горбачев продержался ещё недолго. В начале декабря Россия, Украина и Белоруссия заменили СССР на свободную Конфедерацию независимых государств. Горбачев ушёл в отставку на Рождество. В тот день серп и молот в последний раз спустились с вершины Кремля и были заменены красносиним флагом Российской Республики. «Никогда прежде, — сказал философ сэр Исайя Берлин, — не было случая, чтобы империя распалась без войны, революции или вторжения».[2321]

Холодная война закончилась скорее с иронией, чем с торжеством. Официальные лица Соединенных Штатов наблюдали за ошеломляющими событиями лета 1991 года с недоумением и беспокойством. Буш и его советники опасались, что падение Горбачева и распад СССР вызовут бурную дестабилизацию во всей советской империи или приведут к восстановлению старой коммунистической гвардии. Хотя Буш не стал оказывать Горбачеву масштабную экономическую помощь, он попытался помочь своему другу другими способами. На последнем саммите в Москве в начале августа был подписан договор СНВ, предусматривающий значительное сокращение стратегических арсеналов обеих стран. Отправляясь в Киев, президент предупредил беспокойных украинцев об опасности «самоубийственного национализма, основанного на этнической ненависти», и подчеркнул, что «свобода — это не то же самое, что независимость». Это заявление консервативный обозреватель Уильям Сафир назвал «куриной киевской речью» и расценил как предпочтение СССР перед самоопределением. Скоукрофт наблюдал за развязкой, «чувствуя оцепенение и неверие», от «полной непостижимости того, что такое эпохальное событие могло произойти на самом деле». Он и Буш поздравляли себя с тем, что задали «правильный тон», поощряя реформы и не провоцируя реакцию.[2322]

РОНАЛЬД РЕЙГАН И ДЖОРДЖ БУШ стали президентами в один из самых замечательных периодов перемен в мировой истории: освобождение Восточной Европы, окончание холодной войны и распад Советского Союза. Эти знаменательные события не были в первую очередь результатом масштабного наращивания Рейганом оборонного потенциала, обанкротившего советскую экономику, как утверждали американские «триумфаторы». Советские оборонные расходы отражали скорее внутренние потребности, чем политику США; советская экономика рухнула в первую очередь под собственным весом, а не под внешним давлением.[2323] «Мягкая сила» Америки в виде таких вещей, как музыка рок-н-ролла и блеск западных потребительских товаров, возможно, оказала большее подрывное воздействие, чем её военная мощь.[2324] Исторической «дикой картой» в великой трансформации, убедительно доказывает историк Джеймс Хершберг, был не Рейган, а Михаил Горбачев, чья радикальная переориентация советских приоритетов привела в действие силы, которые никто не мог контролировать.[2325] Рейган действительно способствовал переменам, но не в том смысле, в котором это обычно утверждается. Он помог восстановить чувство национального благосостояния, необходимое условие для установления отношений с Советским Союзом. Его кажущаяся наивной приверженность безъядерному миру и уникальные отношения с Горбачевым резко ослабили советско-американскую напряженность, что упростило для Горбачева отказ от контроля над Восточной Европой. Твёрдые антикоммунистические убеждения Рейгана позволили ему сделать то, что удавалось немногим другим американским лидерам, — добиться сближения с государством, которое он сам совсем недавно называл «империей зла». Хотя его администрация была застигнута врасплох быстротой и масштабами перемен в annus mirabilis и, казалось, отдавала предпочтение порядку перед свободой, у Буша хватило здравого смысла позволить событиям идти своим чередом без нежелательного вмешательства хвастовства.

Конечно, у эпохи Рейгана была и более мрачная сторона. Ошибочное мышление, идеологическое рвение и почти скандальная бесхозяйственность породили ошибочную и разрушительную политику. Абсурдное прославление президентом никарагуанских контрас и его одержимость сильно преувеличенной советской угрозой для Центральной Америки спровоцировали изнурительную политическую войну внутри страны и нанесли разрушительный ущерб этому и без того бедствующему региону. Непродуманное вторжение на Ближний Восток, также вызванное преувеличенной советской угрозой, принесло большие потери и мало выгод. Эти две нити соединились в печально известном деле «Иран-контрас», которое было бы комичным, если бы не было таким серьёзным. Рейган и фанатики, действовавшие от его имени, демонстрировали открытое презрение к демократии, пренебрежение к Конгрессу и вопиющее пренебрежение к закону — в общей сложности четырнадцать чиновников были обвинены в уголовных преступлениях, включая двух советников по национальной безопасности и министра обороны. Они создали то, что журналист Марк Даннер назвал средой «разъедающей секретности», чтобы скрыть свои действия от американского народа и Конгресса.[2326] Чтобы обойти ограничения на исполнительную власть, они использовали частных субподрядчиков и другие уловки. Политика, несовершенная по замыслу, часто осуществлялась самым дилетантским образом.

Соединенные Штаты «выиграли» холодную войну в том смысле, что другая сторона отказалась от борьбы, но, как это обычно бывает на войне, победа досталась им не безвозмездно. Несмотря на почти полвека ожесточенной борьбы, двум сверхдержавам удалось избежать прямого конфликта в период, который называют «долгим миром». Однако, неустанно преследуя свои интересы, обе стороны подвергли миллионы людей риску ядерного уничтожения в 1962 году и, возможно, снова в 1983 году. На протяжении большей части холодной войны мир жил в нервном напряжении под облаком ядерного гриба. Марионеточные войны в Корее, Вьетнаме, Афганистане, Никарагуа и других странах привели к гибели миллионов людей.[2327] Соединенные Штаты не испытали ничего, что могло бы сравниться с ужасами сталинских ГУЛАГов или Красной гвардии Мао, но, особенно в период маккартизма, холодная война привела к безудержным посягательствам на гражданские свободы. Вьетнамская война, прямой побочный продукт холодной войны, разделила американцев так, как ничто не разделяло их со времен гражданской войны столетием ранее, и эти разногласия сохранились и в следующем веке. Холодная война способствовала появлению так называемого имперского президентства, которое достигло своего апогея при Ричарде Никсоне и Рональде Рейгане, в обоих случаях злоупотреблявших властью во имя национальной безопасности. Экономические издержки были особенно высоки. Политика Рейгана вызвала кратковременный бум, но в долгосрочной перспективе имела разрушительные последствия для экономики США. Массивный оборонный бюджет оплачивался за счет дефицитных расходов и финансировался за счет иностранного капитала. К 1989 году государственный долг вырос до 2,7 триллиона долларов; 20 процентов его приходилось на долю иностранных кредиторов. Впервые со времен Первой мировой войны Соединенные Штаты стали страной-должником. Сосредоточенность на холодной войне отвлекала внимание от инфраструктуры и таких важнейших областей, как образование и социальные проблемы.[2328]

На протяжении почти пятидесяти лет холодная война была главным организующим принципом американской жизни, вызывая у многих странное чувство уверенности и спокойствия. Её внезапное и неожиданное окончание оставило нацию неподготовленной к эпохе неопределенности. «Мы внезапно оказались в уникальном положении, — вспоминал позже Скоукрофт, — без опыта, без прецедентов и стояли одни на вершине власти».[2329]

20. «Сила гиганта»:

Америка как гипердержава, 1992–2007 гг.

После окончания холодной войны Соединенные Штаты получили такую степень мировой гегемонии, о которой Джордж Вашингтон не мог и мечтать. Несмотря на мрачные разговоры об упадке в 1970-х и 1980-х годах, в последние годы двадцатого века Америка могла похвастаться, казалось, непобедимой высокотехнологичной военной машиной, мощной экономикой, управляемой компьютерами, и набором «мягкой силы», которая давала ей почти неисчислимое влияние на дела планеты. Утверждалось, что со времен Рима ни одна страна не пользовалась таким превосходством. Французы, которые так часто критикуют Соединенные Штаты, придумали новое слово «гиперсила», чтобы описать беспрецедентный статус Америки.[2330]

Однако обретение такого могущества не принесло той свободы от страха, которую предвидел Вашингтон. В течение первой части эпохи после окончания холодной войны неуверенная в себе страна сосредоточилась на проблемах внутри страны и использовала свою огромную мощь лишь с большой неохотой. Террористические атаки 11 сентября 2001 года ясно показали, что даже гипердержавы уязвимы. И даже после ошеломительно успешной военной кампании 2003 года против Ирака Соединенные Штаты увязли в запутанной и дорогостоящей военно-политической трясине. Стратеги вновь задумались о том, как лучше всего использовать огромную мощь страны для защиты своих жизненно важных интересов в новом опасном мире.

I

В начале 1990-х годов на какое-то мимолетное мгновение показалось, что мир и мировой порядок находятся в пределах досягаемости. Окончание холодной войны и внезапный распад Советского Союза устранили основные причины международной напряженности предыдущего полувека и ослабили, если не устранили полностью, страх перед ядерным холокостом. Появление демократий и рыночной экономики в бывших советских сателлитах, Латинской Америке и даже Южной Африке давало надежду на наступление новой эры глобальной свободы и процветания. Победа США под эгидой ООН в войне в Персидском заливе, казалось, возвестила о триумфе мечты Вудро Вильсона о коллективной безопасности, в которой мир будет поддерживаться, а агрессия отражаться благодаря международному сотрудничеству. Президент Джордж Буш провозгласил новый мировой порядок под руководством США. Официальный представитель Госдепартамента Фрэнсис Фукуяма провозгласил «конец истории», абсолютный триумф капитализма и демократии над фашизмом и коммунизмом, после которого уже невозможно представить себе великие идеологические конфликты.[2331]

Прошло не так много времени, прежде чем подобные пророчества стали в лучшем случае выдавать желаемое за действительное, а в худшем — абсолютным безрассудством. Холодная война навязала грубую форму порядка нестабильному по своей сути миру, и её окончание привело в действие мощные силы, сдерживаемые в течение многих лет. Две доминирующие тенденции мира после холодной войны — интеграция и фрагментация — каждая из них была дестабилизирующей; в более широком смысле они противоречили друг другу.[2332] Почти незаметно, на фоне последних кульминационных этапов холодной войны, мир радикально изменился в 1980-х годах, сблизив людей и приведя в действие новые мощные и зачастую разрушительные силы. Революция в области коммуникаций, которую иногда называют третьей промышленной революцией, разрушила старые способы мышления и ведения дел, бросив вызов самой геополитике. Развитие компьютеров и Интернета, кабельного телевидения, спутниковых технологий и новых высокоскоростных реактивных самолетов привело к созданию глобальных сетей, которые разрушили старые барьеры и сделали мир ещё ближе друг к другу. Эти инновации сделали невозможным для правительств контролировать информацию, как это было в прошлом, что способствовало распаду советской империи, а со временем и самого СССР. Они расширили возможности отдельных людей и групп, увеличив влияние негосударственных субъектов в международной политике и экономике. Они позволили глобализировать торговлю в немыслимых ранее масштабах, породив новые транснациональные корпорации, такие как Nike, которые эксплуатировали дешевый труд в развивающихся странах для производства недорогих и качественных товаров для международного рынка.[2333]

Влияние революции в области коммуникаций было столь велико, что основатель Cable News Network (CNN) Тед Тернер запретил использовать слово «иностранный» в деятельности своей корпорации. К середине 1990-х годов четыре из каждых пяти бутылок кока-колы продавались за пределами Соединенных Штатов, а высококачественные европейские и японские товары наводнили американские рынки, чтобы удовлетворить вкусы богатых и искушенных потребителей. Профессиональная атлетика стала частью этого процесса. Игры Национальной баскетбольной ассоциации (НБА) транслировались в 175 странах мира на сорока языках для шестисот миллионов семей. Мегазвезда НБА Майкл Джордан стал «первым великим спортсменом проводного мира»; атрибутику его команды «Чикаго Буллз», известной в Китае как «Оксены», можно было найти даже в Монголии. По результатам опроса, проведенного среди китайских школьников, Джордан вместе с Чжоу Энь-лаем стал человеком, которым они больше всего восхищаются.[2334] В спорте, как и везде, глобализация работала в обе стороны. Китаец Яо Мин, рост которого составляет семь футов четыре дюйма, стал звездой НБА. Европейские игроки все чаще попадают в реестры команд НБА и Национальной хоккейной лиги. Но Соединенные Штаты доминировали в экспорте культуры. «Американская популярная культура — это самое близкое приближение к глобальному лингва-франка», — заметил в 1992 году социолог Тодд Гитлин.[2335] Революционные изменения, вызванные «глобализацией», под которой понимаются всемирные сети взаимозависимости, вызвали глубокую озабоченность во всём мире. На самом деле американская популярная культура часто сосуществовала в качестве второй культуры наряду с давно устоявшимися местными версиями. Во многих случаях перед экспортом она модифицировалась с учетом вкусов местных жителей. Однако в других регионах, особенно в Европе, этот процесс часто упрощенно рассматривался как американизация и вызывал гневную реакцию. Будучи уверенными в собственном культурном превосходстве и банальности американского разнообразия, французские представители яростно выступали против развращения и тривиализации традиционной высокой культуры. Министр культуры Франции осудил планы по созданию европейского Диснейленда под Парижем, назвав их «культурным Чернобылем». На Ближнем Востоке исламские фундаменталисты выступали против деградации, которую несет сатанистская американская популярная культура, и планировали террористические атаки, по иронии судьбы используя инструменты глобализации, такие как реактивные лайнеры, Интернет и сотовые телефоны, на символы мирового господства США.[2336]

Процесс, который, казалось, благоприятствовал Соединенным Штатам, вызвал тревогу и на родине. Американцы гневно отреагировали на протесты французов. «Мы предлагаем им мечту всей жизни и много рабочих мест. А они относятся к нам как к захватчикам», — заявил представитель Euro Disney.[2337] Растущий «аутсорсинг» рабочих мест на более дешевые рынки труда сделал доступными для американцев менее дорогие потребительские товары, но также вызвал безработицу в американском производстве. Приток японского капитала в начале 1990-х годов, включая даже покупку крупных коммуникационных сетей, вызвал у националистов опасения, что иностранные будут контролировать важнейшие средства массовой информации. Студенты колледжей организовывали общенациональные акции протеста против того, как гигантские корпорации вроде Nike, не подчиняющиеся ни одному национальному государству и неподконтрольные ни одному правительству, эксплуатировали рабочих на потогонных фабриках в развивающихся странах, чтобы производить максимум товаров по минимальной цене. Критики жаловались, что глобализация увеличивает и без того огромную пропасть между богатыми и бедными.

Вместе с этими новыми силами интеграции неуютно сосуществовали старые, не менее мощные и потенциально ещё более разрушительные силы фрагментации: национализм, этническое соперничество и племенная ненависть, которые, как писал в 1991 году историк Джон Льюис Гэддис, «воскрешают старые барьеры между странами и народами и создают новые — даже когда другие рушатся».[2338] Окончание холодной войны сняло крышку с котла, который кипел годами. В Центральной и Восточной Европе, на Ближнем Востоке, в Центральной Азии и Африке хрупкая национальная лояльность уступила место ожесточенным этническим и племенным конфликтам, сепаратистским движениям и жестоким «этническим чисткам». Наиболее заметными в 1990-е годы были жестокие войны между сербами, хорватами и мусульманами в бывшей Югославии, а также конфликты между мусульманами-суннитами, мусульманами-шиитами и курдами на Ближнем Востоке. В 1993 году газета New York Times насчитала сорок восемь таких конфликтов по всему миру. Новые государства формировались почти так же быстро, как во времена расцвета деколонизации. «Готовьтесь к тому, что в ближайшие пятьдесят лет в мире появится пятьдесят новых стран», — напутствовал в том же году пессимистично настроенный сенатор Дэниел Патрик Мойнихан из Нью-Йорка, большинство из которых «родятся в кровопролитии». Мечта Вильсона о самоопределении грозила разделить мир конфликтами, а не объединить его в мире и гармонии.[2339]

Другие комментаторы предсказывали ещё более мрачные сценарии. Некоторые предупреждали, что борьба между Востоком и Западом в холодной войне уступит место конфликту между Севером и Югом, имущими и неимущими, Западом и остальными. Стремительный рост населения в развивающихся странах предвещал катастрофическую утечку и без того скудных ресурсов, экологические кризисы, которые могут охватить весь земной шар, и безудержное распространение преступности, болезней и войн. Другие зловеще предупреждали о наступлении на границы развитых стран в результате массовой эмиграции. Ещё одни предупреждали, что анархия, уже охватившая Африку, распространится по всему миру, и хаос в менее развитых странах в конечном итоге заразит развитые государства.[2340] Хотя подобные прогнозы выглядели излишне пессимистичными и, возможно, даже отражали определенную ностальгию по «порядку холодной войны», было ясно, что история не закончилась. Конфликты и беспорядки продолжат характеризовать новую эпоху.

Положение Соединенных Штатов в новом мировом порядке было парадоксальным. В 1990-е и последующие годы Америка пользовалась преимуществом в силе, не имевшим прецедентов в мировой истории. Её экономика на 40 % превышала экономику страны, занимающей второе место, а расходы на оборону в шесть раз превышали расходы следующих шести стран вместе взятых. То, что политолог Джозеф Най назвал «мягкой силой», — международная привлекательность её товаров, образа жизни и ценностей — давало Соединенным Штатам власть «над империей, над которой никогда не заходит солнце».[2341] Благодаря своему богатству и относительной безопасности Соединенные Штаты, казалось, обладали непревзойденной и беспрецедентной свободой действий. Неоконсервативный обозреватель Чарльз Краутхаммер с нескрываемым энтузиазмом провозгласил «однополярный момент».[2342] Неудивительно, что нация неуверенно отреагировала на новый мировой порядок. Его контуры были в лучшем случае нечеткими, и у американцев не было плана, как с ним справиться. «Главный парадокс однополярности», — заметил политолог Стивен Уолт, — заключается в том, что Соединенные Штаты «пользуются огромным влиянием, но плохо представляют, что делать со своей властью, и даже сколько усилий они должны затратить».[2343] Отсутствие какой-либо очевидной угрозы безопасности Соединенных Штатов лишало их убедительных побуждений взять на себя лидерство в решении мировых проблем. Большинство американцев понимали, что в мире, сжатом технологиями и связанном экономической взаимозависимостью, не может быть изоляционизма, но после сорока лет глобальных обязательств и тяжелых расходов времен холодной войны многие из них жаждали того, что Уоррен Хардинг называл «нормальностью», и освобождения от бремени мирового лидерства. Как и после Первой и Второй мировых войн, они предпочитали сосредоточиться на внутренних проблемах. Поддержка внешнеполитических авантюр ослабевала. Всегда непостоянная публика потеряла интерес к миру. Отражая и формируя общественное мнение, СМИ резко сократили освещение событий за рубежом. Почувствовав «дивиденды мира», Конгресс сократил расходы на иностранную помощь, дипломатическое представительство за рубежом и программы международной общественной информации. Несмотря на ошеломляющую победу в войне в Персидском заливе, горькие воспоминания о вьетнамской катастрофе продолжали преследовать нацию и спустя два десятилетия после её окончания, что стало ещё одним сдерживающим фактором. Особенно осторожно военные лидеры относились к так называемым гуманитарным интервенциям, призванным остановить кровопролитие в результате разгорающихся этнических конфликтов по всему миру. С генералом Колином Пауэллом в качестве председателя более могущественного Объединенного комитета начальников штабов так называемая доктрина Пауэлла, впервые провозглашенная в середине 1980-х годов, приобрела форму священного писания.

II

Остановившаяся реакция администрации Джорджа Буша на провозглашенный ею новый мировой порядок ясно показала вызовы эпохи после окончания холодной войны. Буш не предложил конкретного видения будущей международной роли Америки теперь, когда сдерживание, которым руководствовались политики во время холодной войны, больше не актуально. Возможно, он был самодоволен после своего триумфального лидерства в Персидском заливе. В последний год своего правления он боролся со стагнирующей экономикой и был политически искалечен принятием закона о повышении налогов, который он поклялся не поддерживать.[2344]

Единственная серьёзная попытка разработать стратегию на период после окончания холодной войны была быстро отвергнута. В документе Defense Planning Guidance, подготовленном в кабинете заместителя министра обороны Пола Вулфовица под руководством Льюиса «Скутера» Либби, излагалось новое видение Соединенных Штатов как единственной в мире сверхдержавы. Нация должна сохранять абсолютное военное превосходство, твёрдо утверждалось в проекте. Она не должна позволить ни одной державе или комбинации держав оспорить её положение. Документ был решительно односторонним, сводя к минимуму значение ООН и альянсов. В качестве основной проблемы в нём указывалось на распространение ядерного оружия и предполагалось, что Соединенным Штатам, возможно, придётся действовать на упреждение, чтобы предотвратить эту опасность. Просочившаяся в прессу в марте 1992 года, она вызвала кратковременный фурор. В то время как шли президентские праймериз, Белый дом быстро дистанцировался от спорного проекта. Уменьшенная версия документа на словах говорила о коллективной безопасности, но так и не получила официального одобрения. Документ будет восстановлен другой администрацией Буша на рубеже веков и станет основой оборонной политики после 11 сентября.[2345] После войны в Персидском заливе администрация предприняла решительные действия только на Ближнем Востоке. С самого начала Буш и госсекретарь Джеймс Бейкер четко заявили о своей решимости выйти из многолетнего тупика, в который зашли арабо-израильские переговоры. Израиль должен принять принцип «земля в обмен на мир», как указано в резолюции ООН 242. Он должен «раз и навсегда отбросить нереалистичное видение большого Израиля», — смело заявил Бейкер на собрании Американского комитета по связям с общественностью Израиля (AIPAC) в в мае 1989 года.[2346] Окончание холодной войны, распад Советского Союза и поражение Ирака, казалось, укрепили позиции администрации. У палестинцев больше не будет поставщика оружия. Ослабив угрозу со стороны Ирака, Соединенные Штаты, предположительно, получили больше рычагов влияния на Израиль. Работая с умеренными палестинцами на Западном берегу, а не с ООП Арафата, администрация добилась согласия основных арабских государств на проведение мирной конференции. Бейкер уговорил премьер-министра Израиля Ицхака Шамира принять в ней участие. Конференция, состоявшаяся в конце 1991 года в Хрустальном павильоне Мадрида, не принесла существенных результатов, но имела огромное значение. В ней приняла участие Сирия, что стало большим прорывом. Впервые палестинцы говорили от своего имени на международном форуме. Древние враги сели за общий стол, чтобы обсудить вопросы, которые долгое время разделяли их. Мадридская конференция возродила мирный процесс, приостановленный более чем на десять лет.[2347]

Бейкер и Буш также блокировали усилия Шамира по укреплению позиций Израиля на оккупированных территориях. Когда они узнали, что премьер-министр намерен построить более пяти тысяч новых домов, они задержали принятие закона, предоставляющего Израилю кредитные гарантии на 10 миллиардов долларов, чтобы помочь расселить недавно прибывших советских евреев. Они также противостояли израильскому лобби. «Поселения контрпродуктивны для мира, — утверждал Буш, — и все это знают».[2348] Президент предупредил, что наложит вето на любой кредит, который не будет включать положения о прекращении строительства поселений. Мужественная позиция Буша помогла Шамиру уйти с поста президента. Его преемник, более покладистый Ицхак Рабин, согласился прекратить строительство новых поселений на Западном берегу и в секторе Газа. Своевременная и решительная дипломатия Буша сохранила надежду на мир на Ближнем Востоке.[2349]

В отношениях с Гаити и бывшей Югославией администрация Буша была гораздо менее решительной. В сентябре 1991 года гаитянские военные свергли всенародно избранное правительство Жана-Бертрана Аристида. Бейкер поначалу ответил твёрдо: «Этот переворот не должен и не будет иметь успеха».[2350] Но администрация не сделала ничего, кроме введения санкций, чтобы подкрепить свои жесткие слова. Она ненадолго задумалась о военном вмешательстве и быстро отказалась от него. Захватить Гаити будет легко, утверждал Пауэлл, а вот выбраться оттуда — очень сложно.[2351]

Бывшая Югославия стала ещё более ярким примером нежелания США поддерживать новый мировой порядок. Громоздкая смесь шести республик, состоящая из конфликтующих этнических и религиозных групп, держалась на силе личности маршала Тито и страхе перед СССР. С окончанием холодной войны вспыхнула этническая ненависть, и страна, спаянная после Первой мировой войны, начала распадаться. Разжигая националистическую ненависть своего народа, Слободан Милошевич задумал создать Великую Сербию за счет других этнических групп. Летом 1991 года он отправился отвоевывать земли у Хорватии, осадив два крупных города и подвергнув беспомощное гражданское население смертоносным бомбардировкам и ужасающим разрушениям. В следующем году он присоединился к боснийским сербам в военных операциях против мусульман Боснии. Бывшая Югославия станет главной внешнеполитической проблемой десятилетия.

Администрация Буша не имела ни малейшего желания остановить кровавую бойню. С самого начала было совершенно неясно, какие ужасы будет творить Милошевич. В течение всего 1991 года высшие должностные лица были заняты Персидским заливом и распадом СССР. У интервенции не было сильных сторонников в администрации. Военные категорически возражали против применения силы на Балканах. Чтобы отпугнуть гражданское население, Пауэлл намеренно преувеличивал численность войск, которые могли бы понадобиться. С окончанием холодной войны Югославия утратила своё геополитическое значение, а гражданские лидеры не видели в ней никаких серьёзных национальных интересов. Воспоминания о Вьетнаме все ещё были сильны. Администрация рассматривала Балканы как европейскую проблему, и поначалу европейцы, казалось, были с ней согласны. Но даже после того, как Милошевич нанес удар по Боснии в 1992 году, не было никакой заинтересованности в принятии мер. Несмотря на растущие предупреждения о новом Холокосте, администрация ничего не сделала, чтобы остановить жестокую «этническую чистку» хорватов и мусульман в Сербии. «Где написано, что Соединенные Штаты являются военным полицейским мира?» спросила представитель Госдепартамента Маргарет Тутвилер.[2352] «У нас нет ни одной собаки в этой борьбе», — отрывисто заявил её начальник Бейкер после поездки в Югославию в 1991 году. В 1992 году Бейкер признал, что Босния превратилась в «гуманитарный кошмар», но администрация не пошла дальше оказания скромной помощи и словесной поддержки заторможенных и неэффективных европейских мирных усилий.[2353]

В последние недели своего пребывания у власти администрация временного президента предприняла ограниченную интервенцию в охваченное войной Сомали в Восточной Африке. Раздираемая борьбой между конкурирующими полевыми командирами, жертвами которой становились мирные жители, Сомали к 1992 году представляла собой ужасающую гуманитарную катастрофу. Голод был эпидемией. Тысячи людей были убиты в ходе боевых действий, а беженцы хлынули из страны. Иллюстрируя новое явление в мировой политике, изображения человеческих бедствий транслировались по телевидению по всему миру, вызывая требования что-то сделать — так называемый эффект CNN. Откликаясь на такие призывы, администрация летом согласилась перебросить войска ООН для оказания продовольственной и медицинской помощи. Возможно, чтобы компенсировать своё несогласие с интервенцией в Боснию, Пауэлл одобрил отправку тридцати пяти тысяч американских солдат со строго ограниченной миссией милосердия, чтобы накормить голодных и помочь страждущим. Как только будет установлено некое подобие порядка, их сменят силы ООН. Поначалу казалось, что миссия сработает.[2354] Но администрация Буша так и не определилась, привержена ли она новому мировому порядку под руководством США, о котором говорила её риторика, или же, в силу внутренних интересов, предпочитает сдерживание и отступление. Мир после холодной войны был полон неожиданностей, утверждал преемник Бейкера Лоуренс Иглбургер, что привело к «дипломатии, сделанной на скорую руку».[2355]

Администрация Уильяма Джефферсона Клинтона ещё больше, чем его предшественник, столкнулась с трудностями адаптации к новому мировому порядку. Помощники Клинтона спасли некогда неудачную избирательную кампанию с помощью простого лозунга «Это экономика, дурачок». Во многих отношениях эта администрация казалась более приспособленной к новой эпохе, с самого начала давая понять, что отдает предпочтение внутренним вопросам. Несмотря на то что Клинтон был выпускником Школы дипломатической службы Джорджтаунского университета и стипендиатом Родса, он казался полярной противоположностью Бушу. Проведя свою политическую карьеру в политике штатов, бывший губернатор Арканзаса был явно менее опытен и информирован в вопросах внешней политики. Умный, общительный, обаятельный, харизматичный и прирожденный политик, он также был печально известен своей недисциплинированностью в работе и личной жизни. Его немногочисленные заявления в ходе предвыборной кампании по вопросам внешней политики намекали на более прямолинейное лидерство и более активную роль в защите прав человека в таких нестабильных регионах, как Балканы. Однако в глубине души Клинтон был «воркером» внутренней политики с полной программой действий. По крайней мере, вначале он надеялся, что его внешнеполитическая команда сможет удержать мир в узде, пока он будет проводить внутренние реформы.

Его главные советники по внешней политике, советник по национальной безопасности Энтони Лейк и госсекретарь Уоррен Кристофер, протеже Сайруса Вэнса, были в основном выходцами из либерально-демократической плесени — обожженные Вьетнамом, нервно относящиеся к одностороннему вмешательству, приверженные работе через ООН и другие международные организации. Хотя Лейк был протеже Киссинджера, он следовал прецеденту, созданному Скоукрофтом, став «по замыслу самым малоизвестным членом внешнеполитической команды Клинтона».[2356] Отношения нового президента с его советниками в военной форме были особенно напряженными. Уклонившись от службы во Вьетнаме и активно протестуя против войны, он с презрением относился к некоторым из служивших ему высших чинов. Его ранние усилия по защите прав гомосексуалистов в армии вызвали бурную оппозицию в вооруженных силах.[2357]

Администрация Клинтона была глубоко привержена идее обеспечения внутреннего процветания за счет расширения внешней торговли. Сам президент был неистовым энтузиастом глобализации, подобно философам XVIII века считая торговлю важнейшим инструментом продвижения свободных рынков, демократии и, в конечном счете, мира и процветания. «Поскольку у нас больше нет геополитики», — заявил один из советников Клинтона, — «торговля — вот название игры». В посольствах по всему миру дипломаты обратили своё внимание на экономику. Клинтон пустил в ход все свои политические фишки, чтобы добиться принятия конгрессом в 1993 году Североамериканского соглашения о свободной торговле (НАФТА). Он также активно продвигал Азиатско-Тихоокеанское экономическое сообщество как современное экономическое НАТО и Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ). В итоге под руководством администрации Клинтона произошло колоссальное расширение внешней торговли США, вызвавшее один из самых продолжительных периодов экономического роста в стране.[2358]

Расширение торговли также принесло огромные краткосрочные компромиссы и дорогостоящее перемещение рабочих мест. НАФТА способствовала процветанию 1990-х годов, но она также ликвидировала рабочие места в и без того немощном производственном секторе страны. Развитие торговли также повлекло за собой беспрецедентное и нежелательное вторжение во внутренние дела других стран. Глобализация вызвала растущую реакцию за рубежом и среди групп протеста внутри страны. В 1999 году во время «Битвы за Сиэтл» пятнадцать сотен разрозненных групп в течение нескольких дней вели войну на улицах этого северозападного мегаполиса, срывая заседание недавно созданной Всемирной торговой организации.[2359]

Стремясь защищать права человека и расширять торговлю, администрация быстро обнаружила, что эти два аспекта могут быть несовместимы. Экспорт был важен для процветания страны. Поэтому в самых известных случаях администрация склонялась к целесообразности, не отказываясь полностью от своих принципов. Например, двести тысяч американцев были заняты на продаже экспортных товаров в Китай на сумму около 9 миллиардов долларов. Миллионы американцев зависели от дешевого импорта рубашек, брюк и платьев, чтобы одеть свои семьи. Однако зачастую грубые нарушения прав человека в этой стране оскорбляли чувства групп влияния, многих вашингтонских чиновников и членов Конгресса. Клинтон обвинил Буша в том, что он «потворствует тиранам от Багдада до Пекина».[2360] В 1993 году его администрация разрешила Китаю режим наибольшего благоприятствования сроком на один год, но обусловила его продление результатами деятельности Китая в пяти областях прав человека. Когда Пекин уперся, американские деловые круги пожаловались, а чиновники Министерства торговли предупредили, что потеря торговли с Китаем приведет к росту цен для американских потребителей. Администрация уступила, и в следующем году продлила режим наибольшего благоприятствования без каких-либо условий или наказаний за нарушение условий 1993 года. В дальнейшем администрация отказалась от каких-либо серьёзных усилий по формированию условий внутри Китая.[2361]

Клинтон также быстро открыл для себя болезненную истину, что во внешней политике американским президентам не нужно искать проблемы, они сами их находят. Ещё менее уверенно администрация действовала во все более сложных вопросах поддержания мира и гуманитарных интервенций. Во время предвыборной кампании 1992 года и в первые дни её проведения она звучала как интервенционистская. Клинтон нападал на бездействие Буша в Боснии и утверждал, что «ни один национальный вопрос не стоит так остро, как обеспечение торжества демократии во всём мире». Лейк намекал на более активные действия, используя такие расплывчатые фразы, как «расширение демократии» и «прагматичный нео-вилсонианизм».[2362]

И снова администрация поспешно отступила. Не сумев убедить европейских союзников отменить эмбарго на поставки оружия в Боснию и перед лицом упорной оппозиции Пауэлла к интервенции, она одобрила не более чем безобидные воздушные удары НАТО для защиты миротворцев ООН. Он нехотя согласился расширить миссию США и ООН в Сомали, чтобы захватить амбициозного и непокорного полевого командира Мохаммеда Фараха Айдида. Но когда 3 октября 1993 года в кровавых боях в Могадишо погибли восемнадцать военнослужащих, а телезрители увидели, как по улицам города волокут труп американца, она немедленно сократила роль США и пообещала встревоженной общественности и Конгрессу, что американские войска будут выведены через шесть месяцев.[2363] Неделю спустя, ближе к дому — и гораздо более унизительно — американские солдаты и техники, отправленные на Гаити на борту корабля USS Harlan County в рамках более масштабных усилий по свержению жестокого военного правительства, повернули назад перед лицом вооруженных толп в доках Порт-о-Пренса с криками «Сомали! Сомали!»[2364]

В то время как по всему миру бушевала нестабильность, администрация разрабатывала рекомендации по гуманитарному вмешательству, которое критики называли «самоограничением».[2365] Соединенные Штаты будут вмешиваться только в тех случаях, когда международная безопасность находится под серьёзной угрозой, стихийное бедствие требует срочной помощи или происходят вопиющие нарушения прав человека. Другие страны должны будут разделить расходы, но солдаты будут участвовать только под командованием США. В ответ на растущее число обязательств ООН администрация в мае 1994 года сформулировала семнадцать ещё более ограничительных руководящих принципов поддержки миротворческих операций этой организации. Убедившись после Сомали в своём отвращении к предприятиям ООН, администрация поклялась направлять войска только туда, где существует угроза жизненно важным интересам США. Конгресс должен одобрить миссию и выделить средства. «Должны быть четко сформулированные цели, разумные шансы на успех и стратегия завершения работы. Кризис должен представлять серьёзную угрозу международному миру и безопасности или быть связан с серьёзными нарушениями прав человека». Клинтон также призвала ООН умерить свои амбиции. «Если американский народ скажет „да“ миротворчеству ООН, Организация Объединенных Наций должна знать, когда сказать „нет“».[2366] Пародируя инаугурационную речь Джона Кеннеди, критики утверждали, что Соединенные Штаты Клинтона будут «платить только некоторые цены, сражаться только с некоторыми врагами и нести только некоторые бремена в защиту свободы».[2367]

Неудивительно, что Соединенные Штаты и весь остальной мир смотрели сквозь пальцы в 1994 году, когда этническая и племенная вражда в Руанде в Центральной Африке привела к тому, что писательница Саманта Пауэр назвала «самой быстрой, самой эффективной серией убийств в двадцатом веке».[2368] Пока мир ничего не предпринимал, мстительное племя хуту убило примерно восемьсот тысяч соперников-тутси, в некоторых случаях с помощью мачете. Даже относительно небольшое вмешательство могло бы изменить ситуацию, но мир ничего не предпринял. Парализованная недавними воспоминаниями о Сомали и Гаити, администрация даже не обсуждала возможность вмешательства. Чтобы снять с себя вину и ответственность, американские чиновники использовали эвфемизм «акты геноцида». Они стремились в основном вывезти американцев из страны. Позднее Клинтон признал, что Руанда стала худшей внешнеполитической ошибкой его администрации. «У нас даже не было совещания по этому вопросу…», — признал он. «Я все испортил».[2369]

Осенью 1994 года администрация переключила внимание. Либералы, многие из которых в своё время были противниками войны во Вьетнаме, все чаще призывали использовать военную силу для предотвращения человеческих страданий. Аналогии с Мюнхеном и Холокостом, ориентированные на действия, теперь конкурировали с ограничивающим вьетнамским синдромом в качестве факторов, влияющих на политические решения. После нескольких месяцев душевных терзаний, санкций, которые вредили жертвам больше, чем угнетателям, и предупреждений, которые были проигнорированы, администрация в сентябре использовала угрозу полномасштабного вторжения на Гаити вместе с миротворческой миссией в составе бывшего президента Джимми Картера, ныне гражданского Колина Пауэлла и сенатора от Джорджии Сэма Нанна для устранения жестокой военной диктатуры и возвращения к власти неустойчивого, но избранного Аристида. Клинтон обосновал эту акцию необходимостью «восстановить демократию» и, что более прагматично, предотвратить массовое бегство гаитянских беженцев к берегам США. Пока американские десантники летели к Гаити, переговорщики наконец-то заключили сделку. На этот раз солдаты-десантники встретили теплый приём. Советник по национальной безопасности Лейк проехал по улицам Порт-о-Пренса в кузове бортового грузовика под бурные крики «бон жур».[2370] Эта интервенция не принесла Гаити демократии и не привела к новой политике гуманитарного вмешательства, но она избавила от страданий и помогла улучшить сильно подпорченный имидж Клинтона.

Хотя в 1992 году Клинтон обрушился на Буша за бездействие на Балканах, его администрация не горела желанием разбираться с тем, что стало называться «проблемой из ада». Истории об изнасилованиях, пытках, казнях, концентрационных лагерях и неизбирательных обстрелах мирного населения под нелепым названием «этнические чистки» вызывали растущее гуманитарное возмущение, но потенциальные затраты на вмешательство и сомнительные перспективы успеха стояли непреодолимыми барьерами. Конгресс был настороже. Общественность практически не поддерживала его. До своего ухода из правительства в конце 1993 года председатель Объединенного комитета начальников штабов Пауэлл был мощным препятствием. Администрация не делала ничего, кроме как доставляла по воздуху продовольствие для осажденного гражданского населения, предпринимала «скрытое бездействие», способствуя поставкам оружия боснийским мусульманам, и на словах поддерживала неубедительные попытки Европейского сообщества организовать дипломатическое урегулирование. Европейцы и американцы обвиняли друг друга в бездействии.[2371]

После долгих лет колебаний Соединенные Штаты летом 1995 года наконец предприняли действия в бывшей Югославии. К этому времени администрация, казалось, разваливалась на части. Её основные внутренние инициативы были сорваны напористым новоизбранным республиканским Конгрессом во главе с консервативным представителем Джорджии Ньютом Гингричем. Внешняя политика оказалась в таком беспорядке, что Кристофера пришлось уговаривать уйти в отставку. Его репутация была подорвана, и президенту явно грозили неприятности на предстоящих президентских выборах. На Балканах резня сербов в якобы охраняемом ООН анклаве боснийских мусульман в городе Сребреница в июле, сопровождавшаяся самыми ужасными военными преступлениями со времен Второй мировой войны, вызвала возмущение во всём мире и заставила сдержанный Вашингтон действовать. Либеральные и неоконсервативные интервенты настойчиво требовали от администрации что-то предпринять. Лидер большинства Боб Доул, потенциальный противник президента в 1996 году, собрал в Сенате блок за вмешательство. Униженный Сомали и Гаити, тремя годами бездействия на Балканах и все более вопиющим неповиновением Милошевича, Клинтон сам был вынужден воскликнуть: «Соединенные Штаты больше не могут быть грушей для битья в мире».[2372] Их «уникальный статус сверхдержавы» был «единственной надеждой на восстановление видимости порядка и человечности на Балканах».[2373] Силовые действия также могут помочь президенту в переизбрании. Приход к власти во Франции ястребино настроенного Жака Ширака вместо просербски настроенного Франсуа Миттерана обеспечил решающую международную поддержку. Наконец, в июле 1995 года, отбивая мячи для гольфа на лужайке Белого дома, Клинтон взорвался: «Меня завалило… Мы должны найти какую-то политику и двигаться вперёд».[2374]

В августе 1995 года при полной поддержке США НАТО начала интенсивные бомбардировки позиций боснийских сербов, используя самые современные военные технологии, и в итоге вывела из строя центр связи Милошевича. Эта акция разрушила ореол непобедимости сербов. В октябре было заключено соглашение о прекращении огня, которое заставило враждующие стороны сесть за стол переговоров на базе ВВС Райт-Паттерсон в Дейтоне, штат Огайо. Там в конце 1995 года американский дипломат Ричард Холбрук стал посредником, который журналист Дэвид Халберстам назвал «несовершенным миром в очень несовершенной части света после необычайно жестокой войны».[2375] Дейтонские соглашения разделили Боснию на автономные мусульманско-хорватский и сербский регионы и предусматривали создание сил НАТО для поддержания шаткого прекращения огня. Клинтон направил американские войска для участия в миротворческой миссии; чтобы прикрыть свои политические фланги, он ограничил срок пребывания войск двенадцатью месяцами (позже он был продлен).

Босния и бывшая Югославия

Клинтон победил Доула со значительным отрывом в 1996 году, но внешняя политика играла не более чем второстепенную роль, и его переизбрание не внесло ясности в роль Америки в мире. При отсутствии явной внешней угрозы и процветании страны стимулов для взаимодействия было мало. Группа ярых националистов-республиканцев в Конгрессе выставляла напоказ своё враждебное отношение к миру. Некоторые из них хвастались тем, что у них нет паспортов. Лидер палаты представителей Ричард Арми из Техаса утверждал, что ему не нужно ехать в Европу, потому что он там уже был — один раз! В «Контракте с Америкой» Гингрича, широко разрекламированной политической программе консервативных республиканцев, внешняя политика упоминалась лишь вскользь, и в ней просто подчеркивалось, что Америка должна поддерживать сильную оборону, а солдаты не должны служить под командованием ООН. Восхождение заклятого националиста Джесси Хелмса на пост председателя некогда престижного сенатского комитета по международным отношениям показалось интернационалистам жесточайшей иронией судьбы.[2376]

После января 1998 года президентство Клинтона все больше подрывалось, когда он сначала отрицал, а затем, столкнувшись с неопровержимыми доказательствами, признал свою связь с молодой стажеркой Белого дома Моникой Левински, что побудило его противников в Конгрессе начать процедуру импичмента.

Во время второго срока в команде Клинтона по внешней политике произошли значительные изменения. Сэмюэл «Сэнди» Бергер сменил Лейка на посту советника по национальной безопасности. Старый друг и политический единомышленник президента, Бергер был юристом и политическим оперативником с небольшим опытом в области внешней политики. Но он знал мысли Клинтона лучше, чем кто-либо другой. Он был непревзойденным прагматиком, которого не смущало отсутствие стратегического плана.[2377] Более важной с точки зрения прецедентов и политики была замена Кристофера на посла ООН Мадлен Олбрайт, первую женщину-госсекретаря. Дочь чешского дипломата, пережившая и нацистское вторжение, и коммунистический захват власти, Олбрайт утверждала, что знает о значении Мюнхена не понаслышке. По её мнению, Соединенные Штаты должны взять на себя ответственность за поддержание мирового порядка. Она неизменно занимала самую ястребиную позицию среди советников Клинтона. «Какой смысл иметь эти превосходные вооруженные силы, о которых вы постоянно говорите, — упрекнула она однажды Пауэлла, — если мы не можем их использовать?» Её называли «окончательно независимой женщиной», и прежде чем начать карьеру, она вырастила трех дочерей. Она раздражалась, когда репортеры писали о её внешности. Эффектная на телевидении и на публике, она завоевала очки у Белого дома во время кампании 1996 года, заявив благодарной кубино-американской аудитории в Оранжевой чаше Майами, что сбитый пилотами Фиделя Кастро гражданский самолет был «не смелостью, а трусостью». Благодаря силе личности она стала ключевым игроком, особенно в отношении Балкан.[2378] Пока администрация Клинтона боролась за выживание, на юге Европы разгорался конфликт. На этот раз это было Косово, самый нестабильный район в раздираемой междоусобицами части мира. Регион был населен в основном косовскими албанцами, которые также были мусульманами. Но сербы считают Косово священной землей из-за своего военного поражения в 1389 году от турок, на которое они возложили вину за распад своей империи. Оставшись за рамками дискуссий в Дейтоне, Косово вскоре взорвалось. В 1997 году косовары сформировали Армию освобождения Косова (ОАК), чтобы отвоевать свою независимость, и начали партизанскую войну против местных сербов. Сербы нанесли ответный удар, сжигая деревни и убивая тех косоваров, которые попадались им под руку. Поначалу они продвигались медленно: «Одна деревня в день держит НАТО подальше» — таков был их саркастический лозунг. Тем не менее их намерения были очевидны, а результаты разрушительны. Особенно кровавая резня в городе Рачак в конце 1998 года, где все взрослые мужчины были отмечены для казни, снова вызвала крики о необходимости международных действий. В Вашингтоне это убийство дало боеприпасы «ястребам» и ослабило противников интервенции.[2379]

В начале 1999 года все ещё не решавшаяся действовать администрация вновь приняла решение. В феврале Сенат оправдал Клинтона по обвинению в импичменте. По-прежнему опасаясь балканской трясины, большинство военных лидеров продолжали сопротивляться вмешательству. Однако внутри и вне правительства давление усиливалось. Сторонники все чаще сравнивали этнические чистки сербов с Холокостом. Олбрайт страстно предупреждала о возможности повторения Мюнхена и высмеивала осторожность военных. Её роль была настолько важной и заметной, что конфликт стали называть «войной Мадлен».[2380] В марте Соединенные Штаты вместе с НАТО наконец вступили в войну. Если воспоминания о Второй мировой войне подтолкнули администрацию к действиям, то более недавние и все ещё тревожные воспоминания о Вьетнаме продиктовали способ ведения войны. Клинтон надеялся повторить опыт Боснии, где скромные бомбардировки заставили Милошевича пойти на переговоры. Чтобы успокоить опасения в Конгрессе и среди европейских союзников, администрация снова полагалась исключительно на воздушную мощь. В результате, что оказалось серьёзным просчетом, президент даже публично подтвердил: «Я не намерен вводить наши войска в Косово, чтобы вести войну».[2381]

Как всегда, конфликт в Косово оказался сложнее, чем предполагалось. Командующий НАТО генерал Уэсли Кларк, ещё один стипендиат Родса из Арканзаса, руководил войной из Брюсселя и столкнулся с незавидной задачей выработки стратегии, приемлемой для семнадцати союзников и разделенного Вашингтона. Больше всего проблем у него возникло с Пентагоном. Союзники недооценили решимость Милошевича. Бомбардировки проводились постепенно, и сербы упорно сопротивлялись им, вызывая в некоторых кругах воспоминания о Вьетнаме. Но Милошевич также неправильно оценил нежелание НАТО проигрывать. Столкнувшись с такой перспективой, союзники на апрельской встрече в Вашингтоне, посвященной пятидесятилетию альянса, согласились на эскалацию войны. Они резко усилили бомбардировки. Что ещё более важно, они санкционировали подготовку к использованию наземных войск. «Все варианты на столе», — публично подтвердил Клинтон.[2382]

То, что американские военачальники назвали революцией в военном деле, дало впечатляющие результаты. Это был новый вид высокотехнологичной войны, виртуальной войны, как казалось, которую вели профессиональные войска, не требуя от американского народа никаких жертв и минимально вмешиваясь в его жизнь. Гигантские бомбардировщики B–2 Stealth, которые нельзя было увидеть с земли, совершали четырнадцатичасовые перелеты с баз в Миссури, чтобы доставить большой груз двухтысячефунтовых бомб, управляемых системами глобального позиционирования с поразительной точностью, к целям на высоте пятьдесят тысяч футов. Бомбардировки опустошили сербские аэродромы и наземные силы, а в конечном итоге и сам Белград, что привело к мятежу войск и формированию политической оппозиции. В июне Милошевич уступил.[2383] В войне, которая велась с целью минимизации военных потерь Запада, погибло около десяти тысяч человек, многие из которых были мирными жителями, что перевернуло принципы справедливой войны, предусматривающие щадящее отношение к некомбатантам. Высокотехнологичная война в Косово обошлась только Соединенным Штатам примерно в 2,3 миллиарда долларов, что не по карману даже гипердержаве. Выдающийся военный историк Джон Киган с восторгом назвал результат «победой воздушной мощи и только воздушной мощи». В некотором смысле так оно и было, но угроза введения наземных войск и отказ России поддержать сербов также внесли свой вклад в исход.[2384]

Война в Косово решила сиюминутную проблему, не обеспечив долгосрочного решения. Милошевич потерпел поражение, что стало большим достижением, и в сентябре 2000 года — при значительной помощи США — те сербы, которые когда-то приветствовали его националистические разглагольствования, проголосовали за его отставку. Обвиненный в военных преступлениях во время боевых действий в Косово, он впоследствии предстал перед Международным трибуналом ООН по бывшей Югославии и умер до завершения процесса. Милошевич использовал начало войны, чтобы изгнать албанцев из Косово, что привело к новым человеческим страданиям и миллионам беженцев. Когда война закончилась, мстительная ОАК добивалась полной независимости и изгнания оставшихся сербов из Косова, делая жертвами тех, кто когда-то был преступником, и создавая новые политические проблемы. Хотя Клинтон вступал в войну с большой неохотой и воевал с величайшей осторожностью, он наслаждался победой НАТО. Поговаривали даже о «доктрине Клинтона», согласно которой Соединенные Штаты будут использовать свою мощь в случаях гуманитарных катастроф, когда затраты представляются приемлемыми, а перспективы успеха — разумными. На самом деле президент никогда открыто не формулировал такую политику. Общественная поддержка была невелика. В любом случае, такие войны не стали нормой в новом мировом порядке.[2385]

По иронии судьбы, президент, который вступил в должность с полной внутренней программой и мало интересовался внешней политикой, закончил свой второй срок тем, что стал президентом внешней политики. Разочарованный дома неумолимой и яростной республиканской оппозицией, он обратил своё внимание на заграницу, отправившись туда, куда американские президенты раньше не ездили: в Ботсвану, Словению, Южную Африку.[2386] Подталкиваемый ветеранами войны в Сенате, он бросил вызов приверженцам, нормализовав отношения с Вьетнамом в 1995 году. Пять лет спустя он стал первым президентом, посетившим бывшего врага. Он пробыл там четыре дня, дольше, чем принято для таких визитов. В Ханое и Хошимине он собрал огромные толпы. Его триумфальный визит стал для него самого и его страны своего рода завершением долгого и болезненного национального опыта.[2387]

Клинтон также принимал активное участие в международном миротворчестве, даже в таких извечных проблемных точках, как Северная Ирландия и Ближний Восток. Он и его специальный посланник, бывший лидер большинства в Сенате Джордж Митчелл, приложили немало усилий, чтобы стать посредниками в заключении непрочного соглашения о разделении власти между католиками и протестантами в охваченной войной Северной Ирландии. Сделка распалась до ухода Клинтона с поста президента, но она стала маленьким шагом на долгом пути к миру в этом истерзанном войной регионе.

В октябре 1993 года Клинтон председательствовал при подписании соглашений в Осло — соглашения, заключенного при посредничестве Норвегии, которое требовало от ООП признать Израиль и отказаться от терроризма, а от Израиля — передать сектор Газа и город Иерихон вновь созданной Палестинской автономии. Предполагалось, что это соглашение приведет к дальнейшим переговорам о статусе Западного берега и Иерусалима. Соглашение в Осло сразу же подверглось обстрелу со стороны экстремистов с обеих сторон. В ноябре 1995 года Рабин был убит студентом-юристом правого толка, по иронии судьбы, во время выступления с призывом к миру. Клинтон в последние годы своей жизни отчаянно пытался оживить мирный процесс. В 1998 году на восточном побережье штата Мэриленд он убедил жестко настроенного израильского премьера Биньямина Нетаньяху передать палестинцам большую часть Западного берега реки Иордан. Столкнувшись с жесткой оппозицией по возвращении на родину, премьер-министр отказался. В последний год своего правления Клинтон притащил нового премьер-министра Израиля Эхуда Барака и Арафата на встречу в Кэмп-Дэвид. Барак казался гибким, но Арафат отверг любую сделку, которая не предусматривала бы отход Израиля от границ, существовавших до 1967 года. Когда герой войны Ариэль Шарон в сентябре 2000 года совершил широко разрекламированный и провокационный визит в два самых святых места ислама в Иерусалиме, на Западном берегу вспыхнула новая интифада. Мирный процесс был мертв.[2388] Внешнеполитическое наследие Клинтона удивительно полно, учитывая нерешительность его администрации на первых порах и его личное пристрастие к внутренней политике. Соединенные Штаты сотрудничали с Россией, чтобы сократить ядерные запасы, оставшиеся со времен холодной войны. Они начали дипломатический диалог с Северной Кореей, чтобы противостоять растущей ядерной угрозе. Она расширила НАТО, включив в него некоторые восточные и центральноевропейские сателлиты бывшего Советского Союза, переписала мирный договор с Японией, заключенный после Второй мировой войны, а в 1996 году направила военные корабли, чтобы помочь разрядить опасный кризис в Тайваньском проливе. Администрация разветвлялась в новых направлениях. Активистка Хиллари Клинтон также много путешествовала за границей, продвигая радикальную идею о том, что права женщин должны занять место в международной повестке дня. Во второй срок она заручилась поддержкой Олбрайт, которая поручила дипломатам следить за соблюдением прав женщин на международном уровне.[2389]

В сфере международной политики, как заметил Гарри Уиллс, Клинтон был «внешнеполитическим минималистом, делая как можно меньше, как можно позже, в одном и том же месте».[2390] Он извинился за бездействие США в Руанде. На Балканах его администрация поначалу сильно оступилась, что привело к большим человеческим жертвам. К его чести, в конце концов он применил военную мощь США в сотрудничестве с НАТО, чтобы ограничить кровопролитие и выработать шаткие мирные договоренности в Боснии и Косово, несмотря на то, что народ и Конгресс практически не поддерживали такие интервенции. В общей сложности за восемь лет Клинтон восемьдесят четыре раза использовал вооруженные силы. Администрация Клинтона была первой, кто начал систематически заниматься тем, что станет самой острой проблемой национальной безопасности нового века: международным терроризмом. Она отреагировала на террористические атаки на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке в 1993 году, на казармы ВВС США в Саудовской Аравии в 1996 году, на посольства в Кении и Танзании в 1998 году и на эсминец USS Cole накануне выборов 2000 года, как правило, бессистемно, нанося спорадические авиаудары. Президент санкционировал убийство лидера террористической организации «Аль-Каида» Усамы бен Ладена, допустив один ближний промах с ракетой. Но он никогда всерьез не рассматривал возможность проведения наземных операций против базового лагеря бин Ладена в Афганистане или преследования его хозяина, правительства Талибана. За кулисами администрация работала с правительствами других стран, чтобы сорвать несколько крупных террористических заговоров, в том числе заговор против аэропорта Лос-Анджелеса в канун тысячелетия. Координатором контртеррористических операций был назначен неутомимый и резкий Ричард Кларк. Но настоящего ощущения срочности и, соответственно, стимула к решительным действиям не было. «Что для этого нужно, Дик? — пророчески спросил Кларка один из специалистов по терроризму. — Неужели „Аль-Каиде“ нужно напасть на Пентагон, чтобы привлечь их внимание?»[2391]

Как во внешней, так и во внутренней политике главные претензии администрации на успех лежали в области экономики.[2392] Своевременный заем на спасение в размере 25 миллиардов долларов помог предотвратить экономическую катастрофу в Мексике в 1995 году. Сохранив открытыми американские рынки, администрация также помогла сдержать последствия азиатского экономического краха 1997 года. В годы правления Клинтона Соединенные Штаты заключили более трехсот торговых соглашений. В то время как страна наслаждалась беспрецедентным процветанием, было мало признаков того, что глобализация способствовала процветанию менее развитых стран или приносила стабилизирующие и демократизирующие результаты, о которых заявляли её энтузиасты. Напротив, к концу века она вызвала мощный отпор со стороны профсоюзов и некоторых либералов внутри страны, а также лидеров развивающихся государств, которые, с одной стороны, возмущались конкурентными преимуществами богатых стран, а с другой — опасались внешних реформаторов, стремящихся навязать их магазинам трудовые и экологические стандарты.

Настроение американцев в конце века было триумфальным и самодовольным, замкнутым. Согласно опросу, проведенному в январе 2000 года, американцы поставили внешнюю политику на двадцатое место по важности. Следуя примеру кабельного телевидения, сетевые новости все больше концентрировались на развлечениях и мелочах и ещё больше сократили освещение событий за рубежом. В студенческих городках резко сократилось преподавание иностранных языков и краеведения. Расходы на оборону оставались на удивительно высоком уровне на протяжении 1990-х годов — более 325 миллиардов долларов в 1995 году. Соединенные Штаты сохранили способность вести две крупные войны одновременно. Но бюджет на внешние сношения был резко сокращен. Соединенные Штаты оказались в глубокой задолженности перед ООН и Всемирной организацией здравоохранения. Госдепартамент закрыл тридцать посольств и двадцать пять библиотек Информационного агентства США, что вызвало протест Кристофера, заявившего, что «нельзя продвигать американские интересы, спустив флаг».[2393] Внешняя политика играла не более чем побочную роль в президентской кампании 2000 года. Иностранцам казалось, что самодовольные американцы упиваются своим процветанием — меньшинство населения планеты безрассудно потребляет огромную часть её ресурсов. Америкой одновременно восхищались и её боялись. Другие народы видели в её способности проецировать свои ценности за рубеж угрозу своей идентичности. Потрясающая демонстрация военной мощи США в Косово обеспокоила как союзников, так и потенциальных врагов. Канцлер Германии Герхард Шредер беспокоился об опасности односторонних действий США. Один французский дипломат весной 1999 года заметил, что главной опасностью в международной политике является американская «гипердержава».[2394]

III

После очередного периода спотыканий и неопределенности новая республиканская администрация Джорджа Буша-младшего, сына бывшего президента, воспользуется возможностью, созданной разрушительными террористическими атаками 11 сентября 2001 года, чтобы осуществить самые революционные изменения во внешней политике США со времен доктрины Трумэна 1947 года.

Младший Буш в своей предвыборной кампании не дал ни малейшего намека на то, что его ждет. По сравнению с глубоко укоренившимся интернационализмом его отца, его опыт и мышление были приходскими. Выпускник Йельского университета и Гарвардской школы бизнеса, он мало путешествовал за границей, работал в основном в бизнесе, а в политике занимал лишь пост губернатора Техаса. В ходе предвыборной кампании он подчеркивал необходимость смирения в отношениях с другими странами. Он дистанцировался от ярлыка вильсонианского идеалиста, который он пытался навесить на демократов и особенно на своего оппонента, вице-президента Эла Гора, выражая презрение к гуманитарным интервенциям и «государственному строительству». «Нам не нужно, чтобы 82-й воздушнодесантный отряд сопровождал детей в детский сад» на Балканах, — добавила его будущий советник по национальной безопасности и единомышленник по внешней политике Кондолиза Райс, первая афроамериканка и первая женщина, занявшая этот пост. Соединенные Штаты больше не должны быть «мировым 911-м».[2395]

Буш попытался компенсировать недостаток подготовки, назначив, как казалось, сильную команду национальной безопасности. Назначение чрезвычайно популярного Колина Пауэлла на пост госсекретаря, первого афроамериканца на этой должности, обрадовало международников, возможно, больше, чем следовало бы, учитывая его стойкое неприятие использования силы в гуманитарных целях. Но реальная власть принадлежала министру обороны Дональду Рамсфелду и вице-президенту Дику Чейни. Эти двое работали вместе ещё со времен Никсона. Они разделяли мнение своего бывшего босса о том, что политика национальной безопасности является главным приоритетом. Мрачный по характеру, консервативный в своей политике, скрытный почти до степени зловещий, Чейни стремился вернуть президенту власть, которая, по его мнению, была утрачена в результате Уотергейта. Он стал самым могущественным вицепрезидентом в истории. Динамичный и жесткий Рамсфелд был мастером бюрократической войны. Их обоих глубоко взволновал провал США во Вьетнаме, развязку которого они наблюдали из Белого дома Форда. Они выступали против политики разрядки Киссинджера. Они считали, что Соединенные Штаты должны сохранять абсолютное военное превосходство и использовать свою мощь для продвижения собственных интересов, не позволяя ни тонкостям дипломатии, ни угрызениям совести союзников вставать на пути. Кроме того, они разделяли особенно напористую форму национализма.[2396] Менее заметным с самого начала, но не менее важным было присутствие на ключевых постах второго уровня таких неоконсерваторов, как Пол Вулфовиц, «Скутер» Либби и Дуглас Фейт, людей, которые страстно верили, что сила Америки должна быть использована для переделки мира по своему образу и подобию.

С самого начала новая администрация заняла явно одностороннюю позицию. Высшие должностные лица выражали презрение к неуклюжему интернационализму Клинтона. Они считали, что Соединенные Штаты, как единственная в мире сверхдержава, могут наилучшим образом защитить свои интересы, отказавшись от международных ограничений и действуя самостоятельно, даже превентивно, если это необходимо, для устранения потенциальных угроз. Они возродили и придали первостепенное значение развитию системы противоракетной обороны, инициированной Рейганом, — проекту сомнительной практичности и надежности, который привлекал неуязвимостью, но при этом нарушал договоры с бывшим Советским Союзом. В первые месяцы они, казалось, из кожи вон лезли, чтобы задирать нос перед другими странами и международными институтами. Буш отверг мирный процесс на Ближнем Востоке, который развивал Клинтон. Без каких-либо предварительных консультаций Райс сообщила европейским послам, что Киотский протокол по глобальному потеплению мертв, тем самым резко ослабив, по общему признанию, несовершенное соглашение, которое администрация Клинтона помогала согласовывать, но не представила в Сенат. Новая администрация также приостановила переговоры с Северной Кореей, направленные на прекращение разработки ракет дальнего радиуса действия. Представитель Госдепартамента Ричард Хаас эвфемистически назвал это «многосторонним подходом a la carte». «Мы рассмотрим каждое соглашение и примем решение, а не выработаем широкий подход», — сказал он.[2397] Критики в стране и за рубежом осуждали грубые манеры администрации и её методы «идти напролом» как новый изоляционизм.

Ранним утром 11 сентября 2001 года, в необычайно ясный и хрустящий день конца лета, девятнадцать арабских террористов, действовавших по приказу Усамы бен Ладена, угнали четыре коммерческих авиалайнера и использовали их как ракеты для нанесения ударов по нью-йоркскому Всемирному торговому центру и Пентагону. Запланированная атака на Капитолий или Белый дом была сорвана, когда восставшие отважные пассажиры вынудили самолет совершить аварийную посадку на фермерских угодьях Пенсильвании. После двух мощных взрывов манхэттенские башни-близнецы рухнули, убив 2603 человека, наполнив город дымом и оставив после себя огромную груду обломков на месте, которое стали называть Ground Zero. В результате атаки на Пентагон погибли ещё 125 человек; ещё 246 погибли в самолетах.

Теракты 11 сентября не были случайными актами насилия. Организация бен Ладена «Аль-Каида» ставила своей целью вернуть традиционному исламу его законное место во Вселенной. Непосредственной целью было уничтожение «ближайшего врага», «государств-отступников», таких как Саудовская Аравия, Египет, Пакистан и Иордания. Поскольку Соединенные Штаты поддерживали правителей этих стран — более того, обеспечивали их выживание, — они стали «дальним врагом». Многолетняя поддержка Америкой Израиля и её «оккупация» после 1991 года Саудовской Аравии, где находятся самые святые места ислама, ещё больше заклеймили её как источник зла. Бен Ладен и его последователи надеялись, что, нанеся эффектный удар по Соединенным Штатам, они смогут сплотить джихадистов по всему миру. Раскрывая уязвимость США, они стремились разрушить ауру их могущества. Они также надеялись подтолкнуть её к вторжению в мусульманскую страну, где убийства правоверных вызовут ярость и соберут ещё больше приверженцев. Америка также могла бы завязнуть в трясине, как СССР, и была бы вынуждена отказаться от «отступнических» государств.[2398]

Для Соединенных Штатов Америки 11 сентября 2001 года встало в один ряд с Перл-Харбором как колоссальный провал разведки. Как и в случае с 7 декабря 1941 года, многочисленные улики указывали на возможную террористическую акцию и даже на её тип и цель. Было известно, что бен Ладен несет ответственность за предыдущие нападения на интересы США, в том числе за последнее нападение на лайнер «Коул». Некоторые из угонщиков въехали в США нелегально; имена нескольких из них были в базах данных со списками потенциальных террористов. Некоторые нарушили правила своего иммиграционного статуса. Угонщики вызвали подозрения, обратившись в летные школы с просьбой научить их управлять пассажирскими самолетами, но признались, что им не нужно знать, как садиться. В 1998 году группа СНБ по борьбе с терроризмом провела учения, в ходе которых угонщики захватили самолеты и загрузили их взрывчаткой, чтобы атаковать Вашингтон. Всемирный торговый центр стал целью одного террористического взрыва и упоминался как кандидат на другой. Летом американская разведка перехватила сообщения «Аль-Каиды», обещавшие, что произойдет «нечто впечатляющее». «Бен Ладен полон решимости совершить теракт в США», — кричали заголовки одного из разделов ежедневного брифинга ЦРУ для президента от 6 августа 2001 года.[2399]

Правительство, убаюканное ложным чувством безопасности десятилетием мира, раздираемое бюрократическим соперничеством и сосредоточенное на других делах, пропустило сигналы. Различные ведомства, отвечающие за борьбу с терроризмом, — ФБР, ЦРУ, Министерство обороны и СНБ — не общались и, что ещё хуже, иногда скрывали информацию друг от друга, что мешало им собрать воедино кусочки головоломки. Несмотря на череду террористических атак вплоть до «Коула», ведомства не придавали этому вопросу первостепенного значения и даже пытались переложить ответственность на других. Высшие должностные лица были сосредоточены на противоракетной обороне и возможной угрозе со стороны Ирака. Они игнорировали предупреждения о террористических угрозах, переданные во время переходного периода. Это был классический случай отсутствия интереса, воображения и связи, когда ответственные должностные лица не обратили внимания на явные и не всегда отчетливые признаки смертоносной террористической атаки.[2400]

Девять-одиннадцать произвели драматические изменения в национальной психике. Впервые с 1814 года континентальная часть Соединенных Штатов подверглась иностранному нападению. В один огненный момент интеллектуальный и эмоциональный багаж, оставшийся после Вьетнама, и самоуспокоенность, которой были отмечены 1990-е годы, были сметены всплеском страха и гнева. И без того слабеющая экономика понесла ещё больший ущерб. В своём шоке и горе американцы вдруг почувствовали себя уязвимыми. Конгресс, выступив единым фронтом, в один из немногих случаев со времен Тонкинской резолюции 1964 года, предоставил президенту новые широкие полномочия по борьбе с международным терроризмом.

Администрация, казавшаяся несфокусированной и барахтающейся, внезапно обрела цель и направление. Эксперты предупреждали, что терроризм представляет собой новый вид негосударственной угрозы, с которой нельзя бороться обычными средствами, но Буш и его советники отреагировали на это совершенно традиционными способами. Сбив с толку тех, кто ещё недавно считал его легковесом, президент выступил с мощным обращением перед совместной сессией Конгресса, сплотив нацию вокруг тотальной глобальной войны, «чтобы ответить на эти атаки и избавить мир от зла». Аналог войны был знаком американцам и поэтому успокаивал, но он оказался проблематичным в противостоянии с совершенно другим врагом. Реагируя медленно и обдуманно, администрация мобилизовала военные силы, чтобы нанести удар по бен Ладену и фундаменталистскому режиму талибов, который укрывал его в Афганистане. Выражаясь языком Старого Запада, президент поклялся вернуть «злодея» живым или мертвым.[2401]

11 сентября вызвало бурный поток сочувствия из-за рубежа. «Мы все американцы», — красноречиво заявила французская газета Le Monde. «Мы все жители Нью-Йорка». Официальные лица, которые ещё недавно отвергали сотрудничество с другими странами, теперь под руководством Пауэлла начали собирать громоздкую коалицию, состоящую из старых союзников, таких как Великобритания и Франция, бывших врагов — России и Китая, и даже государств-изгоев, таких как Пакистан, чтобы атаковать на разных фронтах и разными способами врага нового типа и его сторонников, намекая, как оказалось, ошибочно, что односторонний подход лета уходит в прошлое. Резкое и бестактное предупреждение президента о том, что «либо вы с нами, либо вы с террористами», более точно отражало направление, по которому пойдёт администрация.[2402]

Первая фаза войны поставила военных экспертов в тупик. Из-за своей запретной географии, сурового климата и ожесточенного племенного соперничества Афганистан исторически был кладбищем амбиций великих держав, последней из которых, конечно же, был Советский Союз. Применив в гораздо больших масштабах новые высокотехнологичные методы ведения войны, использовавшиеся на Балканах, — «первый кавалерийский натиск XXI века», как назвал его Рамсфелд, — Соединенные Штаты опирались на воздушную мощь и афганских посредников, чтобы уничтожить презираемых и удивительно слабых талибов и разрушить тренировочные лагеря бен Ладена. Небольшое количество американских спецназовцев пробралось в Афганистан и передало сигналы бомбардировщикам В–52, чтобы те направили бомбы с лазерным наведением на предполагаемые базы талибов и Аль-Каиды. Американцы на лошадях вместе с дружественным Северным альянсом атаковали вражеских бойцов. Менее чем за четыре месяца талибы были обращены в бегство, а операции «Аль-Каиды» в Афганистане были подорваны. Только одна американская жертва погибла от огня противника. В декабре 2001 года Соединенные Штаты поставили Хамида Карзая во главе нового временного правительства. Сторонники администрации насмехались над теми, кто предупреждал о том, что Афганистан окажется в трясине.[2403]

На самом деле руководители войны допустили важнейшие ошибки, которые превратили тактический успех в стратегический провал. Вполне обоснованно опасаясь увязнуть в Афганистане и решив перевести вооруженные силы на новую форму ведения войны, Рамсфелд и его гражданские планировщики положились на воздушную мощь и местные силы, чтобы сделать то, для чего в противном случае потребовалось бы большое количество американцев. Без достаточного количества американских войск на земле бин Ладен и лидер талибов мулла Омар вместе с многочисленными сторонниками избежали захвата в районе Тора-Бора в декабре 2002 года, подкупив афганских бойцов или уклонившись от них. Они ускользнули в непроходимые горы Пакистана, и это событие имело огромное символическое значение. Администрация, никогда не испытывавшая энтузиазма по поводу восстановления, занялась тем, что критики назвали «государственным строительством в стиле лайт», проведя неадекватную подготовку и выделив недостаточно средств для выполнения грандиозной задачи. Официальные лица Соединенных Штатов уже обдумывали вторжение в Ирак, и подготовка к этой войне отвлекла внимание и ресурсы от Афганистана. Значительная часть страны перешла под контроль местных полевых командиров. Производство опиума вернуло себе место главной товарной культуры страны. Власть правительства практически не распространялась за пределы столицы, Кабула. Со временем Афганистан исчез с первых полос газет; администрация, поклявшаяся расправиться со «злодеем», перестала использовать имя бин Ладена в публичных заявлениях.[2404] В то время как война в Афганистане затягивалась на фоне заявлений о победе, Белый дом представил новую доктрину национальной безопасности. Ещё до конца 2001 года высшие должностные лица переключились со сложной задачи уничтожения террористических ячеек на угрозу оружия массового поражения (ОМП). К шоку многих наблюдателей, в своей речи «О положении дел в стране» в январе 2002 года Буш определил «ось зла», состоящую из Ирана, Ирака и Северной Кореи, и забил тревогу по поводу того, что оружие массового уничтожения, производимое этими государствами-изгоями, может попасть в руки террористов. Таким образом, он связал глобальную войну с терроризмом (GWOT на бюрократическом языке) с опасностью распространения ядерного оружия. Эта речь, произнесенная без каких-либо консультаций, вызвала замешательство среди основных союзников. В июне 2002 года, выступая в Вест-Пойнте, президент подтвердил, что «в мире, в который мы вступили, единственный путь к безопасности — это путь действия».[2405]

В сентябре администрация опубликовала новую доктрину. Подготовленный в основном в СНБ Райс и написанный, по указанию Буша, словами, понятными «парням из Лаббока», стратегический документ использовал 11 сентября и войну с терроризмом, чтобы возвести в ранг доктрины идеи, которые консервативные и неоконсервативные республиканцы обсуждали уже много лет. Он в значительной степени опирался на Руководящий документ по оборонному планированию 1992 года, отвергнутый первой администрацией Буша. В нём проявилось влияние Вулфовица и тех неоконсерваторов, которые рассматривали 11 сентября как «преобразующий» момент, который придал «событиям гораздо более резкий рельеф».[2406]

В новом документе сочетались звонкие заверения в распространении демократии и жесткие заявления об использовании американской власти. В нём признавалась только одна «устойчивая модель национального успеха: свобода, демократия и свободное предпринимательство», содержалась клятва «использовать этот момент возможностей для распространения преимуществ свободы по всему миру» и обещание «защищать свободу и справедливость, потому что эти принципы правильны и верны для всех народов во всём мире». Соединенные Штаты сделают все необходимое, чтобы не дать ни одной стране или объединению стран оспорить их военное превосходство. В документе говорилось о сотрудничестве с союзниками, но при этом утверждалось, что страна будет «действовать отдельно, когда этого потребуют наши интересы и уникальная ответственность». Угрозы должны быть отражены до того, как они достигнут американских берегов. Соединенные Штаты не будут ждать, пока у них не будет «абсолютных доказательств» опасности от оружия массового поражения. Они не будут «колебаться, если потребуется, действовать в одиночку, чтобы осуществить наше право на самооборону, действуя превентивно». Принципы военного превосходства, односторонности и упреждающей войны резко отличались от реализма первой администрации Буша и основных принципов, которыми руководствовались стратегии времен холодной войны.[2407]

Новая доктрина вызвала разнообразную и зачастую эмоциональную реакцию. Консерваторы ликовали и настаивали на том, что то, что общественный интеллектуал Роберт Каган назвал «Бегемотом с совестью», не будет злоупотреблять своей властью. Джон Гэддис приветствовал «поистине „великую“ стратегию», призванную преобразовать Ближний Восток, включив его в современный мир. «Мир должен стать безопасным для демократии, — заключил он, — потому что иначе демократия не будет безопасной в мире».[2408] С другой стороны, газета «Нью-Йорк таймс» жаловалась, что то, что уже называют «доктриной Буша», звучит в тоне высокомерия, достойного Римской империи или Наполеона. «Парни из Лаббока, возможно, захотят сделать паузу, прежде чем подписываться под слишком агрессивной позицией, которую изложил мистер Буш», — заключила газета.[2409] Гарвардский специалист по международным отношениям Стэнли Хоффманн назвал Чейни и Рамсфелда «шерифами Высокого Полудня» и оценил доктрину Буша как «вильсонианство в сапогах».[2410] Критики предупреждали, что доктрина упреждения побудит другие страны поступать так же, разрушив все надежды на мировой порядок.

Задолго до обнародования новой доктрины администрация начала обдумывать войну с Ираком. Диктатор Саддам Хусейн каким-то образом пережил сокрушительное поражение в 1991 году и десятилетие санкций ООН, став явным раздражителем для тех, кто, подобно Чейни, надеялся свергнуть его в войне в Персидском заливе. Уже в первые дни второй администрации Буша заговорили об Ираке. В ночь на 12 сентября 2001 года все ещё потрясенный президент, бродя по ситуационной комнате Белого дома, попросил Ричарда Кларка «просмотреть все заново. Проверьте, не сделал ли Саддам вот это… Я хочу знать хоть малейшую информацию».[2411] Рамсфелд и Вулфовиц фактически настаивали на войне с Ираком сразу после 11 сентября, но Пауэлл призвал сосредоточиться на Афганистане, и Буш благоразумно согласился, хотя и приступил к планированию войны в ноябре. Как только афганский конфликт оказался выигранным, Ирак тут же всплыл на поверхность. Официальные лица считали дальнейшее дипломатическое давление слишком медленным, а переворот — маловероятным. Уверенные, что у Саддама есть или скоро появится оружие массового поражения, и опасаясь, что он может передать его террористам, они были настроены на его устранение. «Решение не было принято, — позже заметил Хаас, — решение произошло, и вы не можете сказать, когда и как».[2412]

«Почему Ирак? Почему именно сейчас?» Эти вопросы часто задавали в последующие дни, и ответы на них столь же сложны, как и люди, подталкивавшие к войне. Простым ответом, конечно, была нефть, но причины были гораздо глубже. Для неоконсерваторов война отвечала глубоким философским убеждениям, а также насущным практическим проблемам. К неоконсерваторам, как их стали называть, относились Вулфовиц, советник Министерства обороны Ричард Перл и журналист Уильям Кристол. Вместе с начальником штаба Чейни Либби, заместителем министра обороны Фейтом и заместителем государственного секретаря Джоном Болтоном они образовали своего рода «заговор» при младшем Буше. Утописты по мировоззрению, они считали, что Соединенные Штаты обязаны противостоять тирании и распространять демократию. По их мнению, Саддам Хусейн стоял за мировым терроризмом и вскоре должен был получить ОМУ. Многие из них были тесно связаны с Израилем и настаивали на том, что свержение Саддама сделает этого важнейшего союзника более безопасным. Они горячо верили, что распространение демократии в Ираке вызовет обратный эффект домино на всем Ближнем Востоке и тем самым ликвидирует основную питательную среду для терроризма.[2413]

Позиция неоконсерваторов дополняла взгляды других высокопоставленных чиновников. Пауэлл также хотел избавиться от Саддама, но допускал войну только в крайнем случае и настаивал на международной поддержке. К январю 2003 года он пришёл к выводу, что война неизбежна, и согласился. Самоуверенные националисты Чейни и Рамсфелд увидели шанс завершить незаконченное дело 1991 года, устранить помеху и потенциальную угрозу, а также продемонстрировать эффективность современных высокотехнологичных военных действий. Осенью 2001 года Чейни был встревожен вспышкой сибирской язвы в США даже больше, чем 11 сентября, и рассматривал биологическое оружие Саддама Хусейна как угрозу, к которой Соединенные Штаты были совершенно не готовы.[2414]

Сторонники войны нашли восприимчивую аудиторию в Белом доме. Политический советник Белого дома Карл Роув, мыслящий обыденными, но для этой администрации крайне важными категориями, видел в сплочении нации в поддержку войны шанс использовать уязвимость демократов после Вьетнама в вопросах обороны и национальной безопасности, скрепить союз республиканцев с христианскими правыми, завоевать голоса евреев, помочь партии на выборах в Конгресс и создать постоянное республиканское большинство.[2415] Буш сочетал в себе менталитет Старого Запада из его родного Техаса и миссионерский дух евангелического христианства. Он не был ни глубоким мыслителем, ни особенно любознательным и мог быть удивительно плохо информирован. Свержение Хусейна позволило бы ему добиться успеха там, где потерпел неудачу его отец, и отомстить иракскому диктатору за покушение на жизнь его отца в 1993 году. Рожденный христианкой, он видел мир с точки зрения добра и зла и был уверен, что «призван» защищать свою страну и распространять «Божий дар свободы» на «каждое человеческое существо в мире».[2416] Его вера помогла ему выбрать курс. Когда он принял решение, сомневаться было нельзя. Война с Ираком защитит безопасность Соединенных Штатов и уничтожит силы зла.

К лету 2002 года, после практически полного отсутствия внутренних дебатов и, по-видимому, незначительного обсуждения вопроса о том, может ли война с Ираком быть контрпродуктивной с точки зрения Афганистана или более масштабной борьбы с терроризмом, администрация, зацикленная на устранении Саддама и увлеченная гордыней, была глубоко привержена войне. Конфликт был «неизбежен», — докладывал высокопоставленный британский чиновник своему правительству; «разведданные и факты фиксировались вокруг политики».[2417] Не справившись с задачей в первый срок Буша, СНБ Райс не выполнял отведенную ему роль — предоставлять президенту различные варианты и подвергать сомнению предложения ведомств. Намереваясь вторгнуться как можно скорее, Чейни, Рамсфелд и неоконы отказывались подвергать свои предположения тщательной проверке. Они были уверены в том, что знали, даже перед лицом противоположных доказательств и неудобных фактов. Они отвергали противоположные мнения тех, кого они называли «сообществом, основанным на реальности». «Теперь мы — империя, — хвастался один из чиновников, — и когда мы действуем, мы создаем свою собственную реальность».[2418] Они больше доверяли тому, что узнали от сомнительного Ахмада Чалаби и других иракских изгнанников, чем собственным разведывательным службам (они также финансировали Иракский национальный конгресс Чалаби на сумму 36 миллионов долларов в 2002–3 годах). Они «вишнево» подбирали доказательства, которые соответствовали их предубеждениям. Они оказывали тонкое, а иногда и не очень тонкое давление на поставщиков разведывательной информации, требуя от них правильных ответов. Иногда поставщики подгоняли свои оценки под предрассудки своих боссов. Директор ЦРУ Джордж Тенет однажды назвал версию об оружии массового поражения «неоспоримой», но на самом деле она была довольно слабой. Не было никаких твёрдых доказательств того, что Саддам Хусейн был близок к приобретению ОМУ или что он вообще имел отношение к 11 сентября. Но победа над Ираком казалась следующим логическим шагом в большой войне с терроризмом, а превентивная война — оправданной.[2419]

После Дня труда 2002 года администрация развернула тотальную кампанию за поддержку конгресса и населения. «С точки зрения маркетинга вы не представляете новые продукты в августе», — заметил один из помощников Белого дома.[2420] Буш и Чейни настойчиво добивались поддержки республиканцев и демократов в Конгрессе. Высшие должностные лица постоянно твердили о необходимости войны. Чейни утверждал, что у Саддама Хусейна «нет никаких сомнений» в наличии оружия массового поражения, хотя в правительстве царил значительный скептицизм и не было веских доказательств, подтверждающих это заявление. Он и Райс делали все более зловещие (впоследствии доказавшие свою ложность) заявления о том, что Саддам получит ядерное оружие «довольно скоро». В своей важной речи в Цинциннати 7 октября Буш говорил о «серьёзной угрозе», подтвердил, что Саддам дал «убежище и поддержку терроризму», и предупредил, что «иракский режим… обладает и производит химическое и биологическое оружие» и стремится получить ядерное оружие. Имеет ли смысл, спросил он, завершая любимой пугающей фразой администрации (впервые использованной Райс), «чтобы мир ждал……последнего доказательства, дымящегося пистолета, который может появиться в виде грибовидного облака?»[2421]

Кампания вызвала не более чем разрозненные возражения, причём некоторые из них, что интересно, исходили от высших советников старшего Буша. Джеймс Бейкер призвал к согласованным усилиям по завоеванию международной поддержки.[2422] Когда Брент Скоукрофт публично предупредил, что вторжение в Ирак может отвлечь внимание и ресурсы от более насущной войны с терроризмом, повредить позиции США на Ближнем Востоке и спровоцировать нападение на Израиль, которое может привести к региональному «Армагеддону», помощники младшего Буша прозвали его «Невиллом» — очевидный намек на Чемберлена и Мюнхен.[2423] Видные ученые-реалисты сомневались в правильности войны в Ираке, настаивали на том, что Саддама можно сдержать, и предупреждали о дальнейшей дестабилизации и без того нестабильного Ближнего Востока.[2424] В одном из самых захватывающих событий нового века энергичные молодые активисты использовали Интернет для мобилизации либеральной оппозиции войне. К концу года MoveOn.org насчитывал 1,3 миллиона членов по всему миру, 900 000 — в Соединенных Штатах. Он собрал миллионы долларов для поддержки либеральных кандидатов в Конгресс. В начале 2003 года он организовал «виртуальный» антивоенный марш на Вашингтон.[2425] По оценкам, во всём мире десять миллионов человек протестовали против развязывания США войны.

Странным, почти сюрреалистическим образом администрация, намеревавшаяся вторгнуться в Ирак, увлекла за собой неохотно идущий народ к своей первой превентивной войне при удивительно малом количестве несогласных. Белый дом приравнял патриотизм к поддержке своей политики. Он умело использовал годовщину 11 сентября, чтобы сплотить все ещё встревоженный народ. Обсуждения войны с Ираком «доминировали… над изображениями дымящихся зданий в Нью-Йорке и Вашингтоне», сообщала газета New York Times.[2426] Опросы показали, что американцы больше беспокоились о стагнирующей экономике, чем об Ираке. Некоторые опасались долгой и дорогостоящей войны. Большинство, казалось, скорее смирилось с неизбежностью войны, чем убедилось в её необходимости. Все ещё потрясенные событиями 11 сентября, они подчинились.

Опросы свидетельствовали о твёрдой поддержке, сдерживаемой беспокойством по поводу жертв и настойчивым стремлением заручиться поддержкой Конгресса и ООН.[2427]

Администрация легко заручилась поддержкой конгресса. Ветеран Вьетнама и сенатор-республиканец от штата Небраска Чак Хейгел заявил, что «многие из тех, кто хочет поспешно втянуть страну в войну и думает, что это будет так быстро и легко, ничего не знают о войне».[2428] Но даже сомневающиеся республиканцы поддались на призывы Белого дома «доверять нам». Разделенные между собой, опасающиеся инакомыслия в военное время, находящиеся в обороне от агрессивного исполнительного органа власти и приближающиеся промежуточные выборы, демократы не смогли организовать эффективную оппозицию. Ведущие сенаторы, такие как Джон Керри из Массачусетса и Хиллари Родэм Клинтон из Нью-Йорка, оспаривали только способ ведения войны, но не саму войну, настаивая на том, что необходимо заручиться поддержкой союзников и ООН. Одинокое и часто красноречивое несогласие сенатора-демократа от Западной Вирджинии Роберта Берда привлекло мало внимания. После непродолжительного обсуждения и в условиях, когда войска уже вливались в Персидский залив, Конгресс в октябре 2002 года предоставил президенту полномочия на использование вооруженных сил США «против сохраняющейся угрозы со стороны Ирака» и на «выполнение всех соответствующих» резолюций Совета Безопасности ООН по Ираку (77–23 в Сенате, 296–133 в Палате представителей). На осенних выборах республиканцы вернули себе контроль над Сенатом и увеличили своё большинство в Палате представителей. Дебаты о том, как начать войну, привели к широкой, если не сказать глубокой, поддержке администрации, твёрдо решившей вторгнуться в Ирак. «Нет ни дебатов, ни дискуссий, ни попыток изложить нации все „за“ и „против“ этой конкретной войны», — протестовал Берд. «Мы стоим пассивно немые… парализованные собственной неуверенностью, казалось бы, ошеломленные сумятицей событий».[2429]

Администрация не смогла провести ООН, как это сделал Конгресс. Несмотря на упорные возражения Рамсфелда и Чейни, Пауэлл убедил президента заручиться поддержкой ООН, что, как он надеялся, отсрочит или даже сорвет поспешное начало войны. Обещание Буша сделать это успокоило критиков внутри страны и помогло подавить возможные серьёзные внутренние дебаты по поводу войны, но оно также создало серьёзные препятствия. Соединенные Штаты и их союзники представили в ООН резко различающиеся точки зрения. Чейни, Рамсфелд и неоконы предпочитали действовать в одиночку. Рассматривая переговоры как помеху, высшие должностные лица США в конце 2002 года устроили одно из самых высокомерных и неумелых дипломатических представлений в истории страны. Буш задал тон в сентябрьской речи в ООН, резко спросив: «Будет ли Организация Объединенных Наций служить целям своего основания, или она станет неактуальной?»[2430] Среди ведущих стран только Великобритания твёрдо поддержала Соединенные Штаты. Франция первоначально приняла войну как крайнее средство, Германия открыто выступила против неё, а Россия, Китай и Мексика выразили серьёзные сомнения. Надменное поведение администрации растратило большую часть международной доброй воли, оказанной Соединенным Штатам после 11 сентября. Европейцы были встревожены речью Буша об «оси зла» и доктриной упреждающей войны. Они считали, что администрация одержима Ираком и что иракское оружие массового поражения можно уничтожить, не прибегая к войне.

Переговоры в ООН превратились в неприятную и очень публичную перепалку между Соединенными Штатами, с одной стороны, и Францией и Германией — с другой. Администрация допустила оплошность на ранней стадии, отвергнув компромиссное французское предложение по резолюции о войне, которое могло бы предотвратить многое из того, что за этим последовало. «Все веские причины не вступать в войну были неуместны», — резко сообщила Райс французскому дипломату.[2431] 20 января 2003 года, который некоторые американские чиновники назвали «Днём дипломатической засады», Франция сделала неожиданное заявление о том, что она не будет поддерживать войну. Действия Франции ошеломили американцев и подорвали усилия Пауэлла по отсрочке войны. Они вызвали всплеск ненависти к союзникам в Соединенных Штатах, причём Франция стала мишенью номер один. Играя на самых пристрастных американских инстинктах, Рамсфелд и другие представители администрации отвергли Францию и Германию как «старую Европу». Давно ставшие стереотипом для американцев как женоподобные и «слабаки», французы представляли собой готовую мишень.[2432] К ликованию консерваторов, Палата представителей переименовала картофель фри в меню своего кафетерия в «картофель свободы».[2433]

Чтобы противостоять французскому обструкционизму и попыткам союзников отсрочить войну путем проведения дополнительных инспекций иракских оружейных объектов, в конце января взволнованный и все более нетерпеливый Белый дом поручил Пауэллу обосновать необходимость войны. «У вас есть авторитет, чтобы сделать это», — сказал ему Буш. «Может быть, они поверят вам».[2434] Отбросив некачественный и полемичный проект, подготовленный в кабинете вице-президента, помощники Пауэлла поспешили составить наилучшее обоснование, на которое были способны. Несмотря на то, что Пауэлл не был доволен результатами и был уверен, что Белый дом использует его в своих целях, секретарь играл роль послушного солдата. В своей семидесятипятиминутной речи 5 февраля 2003 года, снабженной фотографиями, записями и даже маленькой пробиркой, наглядно демонстрирующей, как мало нужно сибирской язвы, чтобы вызвать огромные человеческие жертвы, он предупреждал о «зловещей связи» между Саддамом Хусейном и Аль-Каидой и подробно описывал доказательства наличия у Ирака оружия массового поражения (во многом сомнительные и вскоре дискредитированные). Речь Пауэлла мало кого убедила в ООН, но оказала большое влияние в Соединенных Штатах, причём не только из-за того, кто выступал, но и из-за того, что было сказано. Она помогла убедить одних скептиков и доказать свою правоту другим.[2435]

По настоянию британского премьер-министра Тони Блэра администрация в феврале предприняла последнюю отчаянную попытку заручиться поддержкой ООН. Теперь, когда французское вето стало вероятным, если не сказать уверенным, американские чиновники поставили перед собой задачу добиться девяти голосов в Совете Безопасности за войну и тем самым выставить Францию обструкционистом. Они установили жесткие сроки и потребовали немедленных ответов. «Пришло время людям показать свои карты, дать миру понять, на чём они стоят, когда речь идет о Саддаме», — провозгласил Буш. Соревнуясь с Францией за голоса избирателей, американские чиновники оказали огромное давление на Чили, Мексику и три западноафриканские страны. «Что американцы могут нам сделать?» — спросил один африканский дипломат. «Они собираются нас бомбить? Вторгнутся к нам?»[2436] Почти семь недель запугивания и выкручивания рук привели лишь к голосованию Великобритании, Испании и Болгарии. 17 марта Соединенные Штаты и Великобритания объявили о прекращении дискуссий. Два дня спустя президент Буш объявил о начале военных действий против Ирака. Соединенные Штаты начнут свою войну, но без поддержки близких союзников и Организации Объединенных Наций. Это был смелый и рискованный шаг, который решительно повлияет на президентство Буша и, по сути, на мировую историю.

IV

В отличие от этой неумелой дипломатии, операция «Иракская свобода» оказалась хрестоматийной операцией, в очередной раз продемонстрировавшей устрашающую мощь высокотехнологичной военной машины Америки. Вашингтон приложил немало усилий, чтобы предать огласке вклад двадцати шести стран, входящих в «коалицию желающих», что является отсылкой к тем странам, которые отказались воевать. Однако, если не считать британских операций на юге Ирака, это было шоу США. Ожесточенная бомбардировочная кампания вывела из строя коммуникации, уничтожила важнейшие военные объекты и ослабила силы противника, нанося «умные» бомбы и ракеты со скоростью тысяча в день.[2437] 20 марта подразделения армии и морской пехоты США двинулись из Кувейта на север по двум фронтам. Они встретили лишь спорадическое сопротивление со стороны шокирующе неумелых и деморализованных иракских войск. Британские войска быстро захватили Басру. Первые американцы достигли Багдада 7 апреля, менее чем через три недели после начала войны. Четыре дня спустя иракцы свергли статую Саддама в Багдаде, что означало крах режима. Соединенные Штаты понесли всего 109 потерь, Великобритания — 31. 10 мая ликующий Буш, одетый в полные летные регалии, приземлился на палубу авианосца USS Abraham Lincoln в заливе Сан-Диего. Стоя под транспарантом с надписью «Миссия выполнена», главнокомандующий приветствовал триумф своих войск.

Празднование победы и разговоры о новом империуме США быстро померкли на фоне опасений, что страна окажется в трясине. Первые признаки проблем появились после падения Багдада. Вместо того чтобы отправить дополнительные войска для обеспечения безопасности столицы, Рамсфелд и генерал Томми Фрэнкс отменили развертывание Первой кавалерийской дивизии. У коалиции не хватало сил для поддержания порядка, что привело к оргии беззакония, насилия и мародерства, включая кражу или уничтожение бесценных предметов старины из национального музея. Пока американские войска беспомощно стояли в стороне, мародеры обчистили город, даже вытащив из стен медные трубы и электрические провода. Иракцы потеряли веру в американскую власть. Единственным защищенным зданием оказалось министерство нефти, что подтвердило их подозрения в том, что захватчики были заинтересованы главным образом в захвате самого ценного ресурса страны. Типично грубые замечания Рамсфелда о том, что свобода «нечистоплотна» и «всякое бывает», были столь же бесчувственны, сколь и безответственны.[2438]

Не лучше обстояли дела у оккупантов и с обеспечением основных услуг. В Багдаде электричество работало лишь несколько часов в день, а то и вообще не работало. Телефоны не работали, вода была в дефиците и небезопасна, сточные воды стекали в реки, а больницы были переполнены пациентами и испытывали нехватку квалифицированных работников и медикаментов. «Это была бы трагическая ирония, — писал обозреватель New York Times Томас Фридман, — если бы величайшая технологическая держава в истории мира пришла в колыбель цивилизации со своими революционными идеями и потерпела поражение из-за того, что не смогла включить электричество».[2439]

Анархия переросла в устойчивое партизанское противостояние. Элитные бойцы Республиканской гвардии таяли и вооружались из огромных тайников с оружием и боеприпасами, систематически разбросанных по стране до вторжения. К июню количество нападений на американские войска и их иракских соратников резко возросло. Дерзкая реакция Буша на действия повстанцев — «Bring’em on!» — казалась такой же безрассудной и подстрекательской, как и реакция Рамсфелда на мародерство.

Война, первый этап которой был проведен столь эффективно, так быстро прогорела, потому что детальное планирование военных операций не сопровождалось столь же тщательной подготовкой к критическому послевоенному периоду. Конечно, американские агентства и частные благотворительные организации потратили месяцы на планирование. Некоторые исследования предсказывали вероятность мародерства и даже повстанческого движения. Но президент возложил ответственность на Министерство обороны. В результате жестокого бюрократического соперничества, плохих советов и фантастических предположений Рамсфелд, Вулфовиц и Фейт отвергли работу, проделанную в других местах. Особенно ожесточенная борьба между Государством и Министерством обороны привела к тому, что масштабное и во многом пророческое исследование первого было отброшено в сторону. Гражданские специалисты Пентагона приступили к планированию поздно и с недостаточным персоналом, и у них не было времени проверить свои идеи. Неоконы также были одурачены искусным мошенником Чалаби, который питал их иллюзии и манипулировал ими для продвижения своих собственных интересов. Они сами поверили в свою дико оптимистичную риторику о том, что солдат, как и во Второй мировой войне, будут встречать как освободителей. Один чиновник говорил о «легкой прогулке». «Плановики» были уверены, что американские войска смогут свергнуть режим, передать правительство иракским изгнанникам и уйти в течение трех месяцев.[2440]

Чрезмерно оптимистичные предположения и отказ прислушиваться к мнению других также привели к грубым просчетам в оценке того, что потребуется для поддержания мира. Недавний опыт Балкан подчеркнул важность того, чтобы вводить большие силы и сокращать их. Начальник штаба армии генерал Эрик Шинсеки настаивал на том, что для выполнения послевоенных обязанностей потребуется несколько сотен тысяч военнослужащих. Затем, находясь в зените власти и желая подтвердить свои теории об эффективности малых сил, Рамсфелд сократил эту цифру вдвое и отправил Шинсеки в отставку. У коалиции не было достаточных сил для выполнения работы.[2441]

Временная коалиционная администрация США (ВКА) совершила три ранние ошибки, которые неизмеримо ухудшили и без того плохую ситуацию. Возглавляемая Дж. Полом Бреммером (J. Paul «Jerry» Bremmer), карьерным дипломатом, организация была заполнена молодыми, рьяными республиканцами, жаждущими распространения демократии, но не имеющими достаточного опыта работы за рубежом и знания Ирака. Большинство из них прослужили всего три месяца.[2442] Проект ВМС по дебаасификации, призванный искоренить «саддамизм» путем удаления членов его правящей партии, устранил многих из тех, кто управлял страной. Решение о роспуске иракской армии и полиции оставило тысячи солдат и полицейских озлобленными, без работы и с оружием. «Это ещё 350 000 иракцев, которых вы выводите из себя, и у них есть оружие», — фыркнул один из оперативников ЦРУ.[2443] Решение Бреммера отложить передачу правительства иракцам спровоцировало рост антиамериканизма и усилило повстанческое движение.[2444]

К осени 2003 года американские войска столкнулись с полноценной и все более смертоносной оппозицией. Численность боевиков оценивалась в десять тысяч человек. В их ряды входили не только члены партии Баас и мусульмане-сунниты, которые поддерживали Саддама и ожидали, что будут смещены при новом режиме, но и недовольные шииты, злейшие соперники суннитов и религиозное большинство, на поддержку которого рассчитывали американцы. Джихадисты со всего мира хлынули в страну, чтобы присоединиться к борьбе. К ноябрю число нападений достигло тридцати пяти в день; повстанцы распространились из Багдада по всей стране. Повстанцы перешли от снайперских атак на отдельных военнослужащих к засадам на целые конвои и сбиванию вертолетов из гранатометов и ручных ракет. Чтобы подорвать международную поддержку, они напали на других членов коалиции и убили главного посланника ООН. Не будучи готовой к борьбе с повстанцами, американская армия нанесла ответный удар с использованием обычных воздушных и наземных средств, что привело к большим жертвам среди мирного населения и вызвало его ярость. Широкомасштабное насилие ещё больше замедлило и без того леденящий душу прогресс в восстановлении. ВМС все чаще оказывались за двенадцатифутовыми бетонными барьерами, так называемой «Зелёной зоной» — «немного Белфаста здесь, немного Кипра там, то тут, то там вкрапления Западного берега», — описал её один журналист.[2445] К концу 2003 года военные руководители Соединенных Штатов признали, что ведут классическую партизанскую войну; Рамсфелд признал, что им предстоит «долгий, трудный путь».

По мере усиления повстанческого движения обоснование войны рушилось. Не было найдено никаких доказательств, подтверждающих утверждения администрации о связях между Ираком и Аль-Каидой. Инспекторы прочесали страну в поисках оружия массового поражения и ничего не нашли. Тем временем критики дискредитировали доказательства, использованные для оправдания первой в истории страны превентивной войны. Часто используемые документы, предоставленные теневым источником под названием Curveball, якобы свидетельствующие о том, что Саддам пытался купить у Нигера уран для создания ядерного оружия, оказались фальшивкой. Представители Соединенных Штатов теперь утверждали, что устранение Саддама привело к ликвидации кровавого тирана и сделало мир более безопасным. Доверие к некогда непобедимой администрации было подорвано.[2446]

Имидж США был ещё больше запятнан весной 2004 года разоблачениями жестокого обращения с вражескими заключенными, особенно в багдадской тюрьме Абу-Грейб. Отменив в начале конфликта Женевские конвенции 1949 года, устанавливающие стандарты обращения с военнопленными, администрация Буша открыла путь для неправомерных действий на более низком уровне. Как и во многих других областях, неудачи армии стали результатом поспешной импровизированной реакции на неожиданные события. Столкнувшись с повстанцами, об источниках и масштабах которых она почти ничего не знала, она бросила в тюрьмы тысячи пленных, некоторые из которых предназначались главным образом для допросов. В Абу-Грейб за ними присматривала деморализованная резервная рота военной полиции, которая рассчитывала вернуться домой к концу 2003 года. Это подразделение совершало жестокие издевательства, наглядно запечатленные на фотографиях, сделанных его членами. Заключенных оставляли голыми и приковывали цепями к камерам, валили голыми друг на друга, заставляли носить женское белье и имитировать половые акты. На допросах их подвергали пыткам. Действия в Абу-Грейб нарушали давние американские традиции гуманного обращения с заключенными. Фотографии произвели фурор во всём мире. Армия провела неполное расследование и наказала только людей низшего звена. Отказ привлечь к ответственности высших должностных лиц стал визитной карточкой администрации Буша, что ещё больше испортило войну. «Когда вы теряете высоту морали, вы теряете все», — с грустью заметил один армейский генерал.[2447]

Повстанческое движение превратилось в сложное и, как казалось американцам, непостижимое явление, состоящее из многочисленных, часто конкурирующих между собой групп. Баасисты и мусульмане-сунниты, которые долгие годы господствовали в стране, яростно сражались против того, что они считали попыткой США навязать шиитское правление. От дорогостоящих прямых атак на американские войска они перешли к использованию самодельных взрывных устройств (СВУ), которые они со смертельной эффективностью применяли против военнослужащих и шиитов. Шиитские ополченцы также сопротивлялись американскому правлению. Иностранные джихадисты создали в Ираке новую тренировочную базу для терроризма. После 2006 года к повстанческому движению добавился рост межконфессионального насилия. Курды стремились создать автономный регион на севере страны. В Багдаде и других городах шииты проводили кампании этнических чисток против суннитов. Администрация Буша наконец признала существование гражданской войны, но даже эти слова не передавали всей сложности борьбы. Шииты сражались друг с другом и с суннитами; сунниты — с коалицией и, в некоторых случаях, с «Аль-Каидой»; джихадисты — с теми и другими. Широко распространилось криминальное насилие. В полицию, где преобладали шииты, проникли ополченцы, которые действовали как эскадроны смерти, вытесняя суннитов из Багдада.[2448] По оценкам, два миллиона иракцев бежали из страны, спасаясь от насилия, многие из них — люди среднего класса, необходимые для обеспечения функционирования страны. Ещё около двух миллионов иракцев стали внутренними беженцами.

Соединенные Штаты не смогли сдержать рост насилия или создать стабильное правительство. В конце 2003 года Саддам Хусейн был схвачен, предан иракскому суду и позже казнен. Летом 2004 года ВМС номинально передало правительство иракцам. Были проведены выборы, созвана Национальная ассамблея, разработана и утверждена конституция, создан парламент. Однако новое правительство было погрязло в коррупции и не смогло сплотить разрозненные группировки или обуздать насилие. Иракские войска оставались необученными и в целом ненадежными и часто сами участвовали в межконфессиональном насилии.

Общественная поддержка войны внутри страны начала снижаться весной 2004 года после разоблачений Абу-Грейб и ожесточенных боев на территории Ирака. Падение происходило быстрее, чем в Корее и Вьетнаме, хотя жертв было гораздо меньше, в основном потому, что американцы видели в Ираке меньше угрозы, чем в этих предыдущих войнах. Как только оружие массового поражения Саддама не было найдено, мнимая причина для войны испарилась. Граждане Соединенных Штатов не были в восторге от того, чтобы тратить кровь и сокровища на установление демократии в Ираке, что было запасным вариантом действий администрации и реальной причиной войны в сознании некоторых высших должностных лиц.[2449] К августу 2007 года трое из четырех выражали пессимизм по поводу конфликта, шесть из десяти считали, что Соединенным Штатам следовало остаться в Ираке, и только 23 % одобряли действия Буша по ведению войны.

Несмотря на стремительное падение поддержки войны и растущую непопулярность, президент отказался менять курс. Упрямый оптимист, он продолжал настаивать на том, что Соединенные Штаты останутся до тех пор, пока не будет одержана победа. Он отказывался привлекать к ответственности своих советников даже за вопиющие ошибки и награждал медалями таких чиновников, как директор ЦРУ Тенет и генерал Фрэнкс, которые несли существенную ответственность за провал. Находясь под сильным огнём, Рамсфелд продержался до тех пор, пока демократы не вернули себе контроль над обеими палатами Конгресса в 2006 году. В новом Конгрессе мнения о войне разделились. Большинство членов Конгресса не одобряли прямого вывода войск, но к лету 2007 года даже некоторые республиканцы призвали вывести часть войск из Ирака. В ответ Буш направил тридцать тысяч дополнительных военнослужащих для сдерживания роста насилия.

Наращивание сил принесло заметные, но непрочные успехи. Увеличение численности войск и запоздалый переход к стратегии борьбы с повстанцами привели к концу 2007 года к снижению уровня насилия. Сотрудничество между США и суннитами в провинции Анбар и шиитскими ополченцами на юге принесло в эти регионы определенную стабильность. В некоторых районах Багдада жизнь вернулась в нормальное русло; некоторые беженцы начали возвращаться в страну. Сила «Аль-Каиды», казалось, пошла на убыль. Однако в некоторых случаях хорошие новости стали следствием плохих. Относительное спокойствие в Багдаде наступило после того, как многие сунниты были изгнаны из города, а другие оказались в гетто за наспех построенными бетонными «взрывными стенами». Беженцы возвращались не только потому, что условия в Ираке улучшились, но и потому, что в соседних странах они были нежелательны. Преступность и коррупция продолжали процветать. Аль-Каида сохранила оплот на севере страны. Самым очевидным недостатком была неспособность или нежелание правительства, в котором доминировали шииты, объединить ожесточенно разделенные этнические и религиозные группы страны.[2450]

В начале 2008 года — года президентских выборов в США — наблюдатели отметили огромный разрыв между обсуждением войны в Ираке и Соединенными Штатами. Высшие должностные лица США в Багдаде приветствовали недавний прогресс, подчеркивая при этом, что он «хрупок» и что ещё многое предстоит сделать для стабилизации разрушенной войной страны. Они подчеркнули необходимость сохранения долгосрочного военного присутствия США, говоря о годах и даже десятилетии. По мере того как в Соединенных Штатах разворачивалась президентская кампания, политики пытались успокоить общественное нетерпение. Республиканцы намекали, что победа близка, демократы настаивали на выводе войск, не обсуждая возможных последствий. Когда насилие в Ираке, очевидно, пошло на убыль, война потеряла свой главный приоритет; внимание общественности все больше переключалось на внутренние проблемы, особенно на все более шаткую экономику.[2451]

Война в Афганистане также продолжала буксовать. Администрация Буша проявляла не больше энтузиазма в деле государственного строительства там, чем в Ираке. В любом случае, к концу 2002 года внимание и ресурсы администрации переключились на Ирак. Соединенные Штаты выделили на Афганистан не больше средств, чем на предыдущие усилия в Боснии или даже на интервенцию ООН в Восточном Тиморе в 1999 году. Всего сорок тысяч военнослужащих НАТО и США были развернуты для поддержания безопасности и помощи в восстановлении. Один из разочарованных дипломатов назвал Афганистан «самой не обеспеченной ресурсами программой государственного строительства в истории». Центральное правительство осуществляло власть лишь на небольшой части территории страны. В большинстве районов власть принадлежала местным полевым командирам. Что ещё более зловеще, возрожденные и активизировавшиеся талибы, частично финансируемые за счет прибыльной торговли опиумом, двинулись из безопасных убежищ в Пакистане в южные провинции Афганистана, используя недовольство населения правительством. Им не удалось захватить крупные города, но они совершали все более масштабные нападения даже на Кабул. Война в Афганистане ни в коем случае не была проиграна, но возможность стабилизировать ситуацию в важной стране казалась упущенной.[2452]

Войны обошлись Соединенным Штатам очень дорого. По состоянию на начало 2008 года в Ираке погибло почти четыре тысячи американцев. Тысячи других, чьи жизни были спасены благодаря чудесам современной медицины, получили ужасные калечащие раны и тяжелые психологические травмы. Эти две войны до предела напрягли вооруженные силы США. Снижение числа призывников, даже при снижении стандартов и повышении стимулов, поставило под угрозу концепцию добровольческой армии — главную опору политики национальной безопасности после Вьетнама. Разочарование населения, похоже, могло привести к «иракскому синдрому» в виде сопротивления будущему военному вмешательству за рубежом.[2453] Позиция и политика администрации Буша нанесли ущерб имиджу страны во всём мире и вызвали яростный антиамериканизм. Экономические затраты были ошеломляющими: на обе войны было потрачено около 800 миллиардов долларов, что составляет примерно 10 процентов всех государственных расходов. Прогнозировалось, что в долгосрочной перспективе расходы на медицинское обслуживание ветеранов достигнут 3 триллионов долларов.[2454]

Последствия войны для Ирака и Ближнего Востока были огромны. По оценкам, число погибших в Ираке в период до 2008 года варьировалось от пятидесяти тысяч до более чем двухсот тысяч человек. Наплыв иракских беженцев дестабилизировал обстановку в соседних странах, таких как Иордания и Сирия. Вторжение США в Ирак и его оккупация вызвали ярость в мусульманском мире, что подорвало более широкие усилия Вашингтона по борьбе с международным терроризмом. Единственным победителем в этой войне стал Иран, который больше не сталкивался с сильной суннитской нацией на юге и имел тесные связи с некоторыми иракскими шиитами.[2455]

В таблице результатов так называемой глобальной войны с терроризмом все выглядело отрицательно. Конечно, после 11 сентября Соединенные Штаты не подверглись ударам. Антитеррористические силы по всему миру сорвали множество заговоров, в частности в Англии и Шотландии. Но война была далеко не выиграна, и Соединенные Штаты были в меньшей безопасности, чем до 2001 года. Воспользовавшись передышкой, которую дала война в Ираке, «Аль-Каида» возродилась и воссоздала себя и по-прежнему намерена нанести новый удар по Соединенным Штатам. «Мы благодарим Бога за то, что он умиротворил нас дилеммами Ирака и Афганистана», — заявил в 2003 году заместитель бин Ладена Айман аль-Завахири.[2456] Что ещё более важно, террористическое «движение» трансформировалось. Война в Ираке активизировала вербовку среди мусульман по всему миру. Интернет все чаще служил основным «тренировочным лагерем». Вместо «Аль-Каиды» Соединенные Штаты и их союзники столкнулись с более рассеянным и неуловимым «Аль-Каедизмом» — международным конгломератом тысяч отдельных ячеек, действующих более или менее самостоятельно. «Мы взяли зыбучий шар и ударили по нему молотком», — заметил один из экспертов. Возможно, «Девять-одиннадцать» не удастся повторить, но более мелкие атаки, организованные более самодеятельными террористами, кажутся возможными, если не вероятными. Летом 2007 года Национальная разведывательная оценка предупредила о «повышенной угрозе».[2457]

Как будто Буш был наказан этими событиями, во время второго срока его правления изменился если не сам тон, то хотя бы направленность его внешней политики. Пауэлл подал в отставку и был заменен Райс. Её заместитель Стивен Хэдли занял пост советника по национальной безопасности; после ухода Рамсфелда Роберт Гейтс, её бывший начальник СНБ, стал министром обороны. Учитывая новую внешнеполитическую линию и её особенно близкие отношения с Бушем, Райс стала одним из главных игроков.[2458] На фоне обломков Ирака и Афганистана парящее обещание Буша во время второй инаугурации распространить демократию и покончить с тиранией в мире так и не сдвинулось с мертвой точки. Напротив, на выборах в Палестине и Ливане победили ХАМАС и «Хезболла» — боевые движения, тесно связанные с Ираном. С «мадам Райс», как называл её президент, во главе, Соединенные Штаты взялись за исправление ущерба, нанесенного отношениям с европейскими союзниками во время первого срока. Несмотря на громкие протесты неоконсерваторов вроде Болтона, администрация возобновила переговоры с Северной Кореей и пошла на уступки, которые позволили заключить хрупкое соглашение о прекращении ядерной программы.

Главная инициатива второго срока заключалась в том, чтобы вдохнуть новую жизнь в арабо-израильский мирный процесс. В первые годы своего правления Буш старательно воздерживался от участия в этом вопросе. Когда он высказывался, то обычно вставал на сторону Израиля. Его поздний переход, несомненно, отражает их с Райс надежды оставить после себя наследие во имя мира во всём мире и их готовность — оба они были заядлыми футбольными болельщиками — попробовать сыграть по-крупному. Он также стал результатом изменений в регионе, частично вызванных вторжением в Ирак. Возвышение Ирана как крупной региональной державы с ядерным потенциалом и его связи с ХАМАС и «Хезболлой» напугали Саудовскую Аравию и другие преимущественно суннитские страны, подтолкнув к тому, что было названо «альянсом страха».[2459] Таким образом, Буш и Райс ступили на опасную почву. В течение 2007 года госсекретарь посетила регион восемь раз. В ноябре она привезла израильских и палестинских лидеров, а также представителей Саудовской Аравии и Сирии на конференцию в Аннаполис, штат Мэриленд. Сохраняя определенную отстраненность, Буш дал понять, что он привержен идее создания палестинского государства и надеется на достижение соглашения до ухода с поста президента. Обе стороны согласились работать над урегулированием. Но предстояло решить множество острых вопросов, особенно статус Иерусалима и право на возвращение палестинских беженцев. Переговоры после Ан-Наполиса зашли в тупик. Политическая слабость двух главных фигур, Ольмерта и Аббаса, а также нежелание Буша участвовать в переговорах, заставили экспертов скептически отнестись к тому, что «пятидесятилетняя головная боль» может быть вылечена. Действительно, один из комментаторов считал, что конференция не столько привела к миру, сколько «подготовила регион к конфликту».[2460]

Окончательная оценка наследия Буша во внешней политике — дело будущего. Однако даже если Ирак выйдет из нынешнего хаоса единым и стабильным, трудно избежать вывода о том, что это была неправильная война в неправильном месте и велась она неправильным способом. Она отвлекла внимание и ресурсы от войны в Афганистане, которая должна была стать первостепенной задачей. Саддам Хусейн, конечно, был жестоким тираном, но его устранение принесло ещё больше страданий иракскому народу, дестабилизировало ситуацию в важнейшем регионе и создало новую тренировочную базу для террористов. Пренебрежительное отношение администрации Буша к союзникам в преддверии войны, её скандальная некомпетентность в борьбе с повстанцами, отказ от Женевских конвенций, широкое применение пыток и содержание подозреваемых под стражей без соблюдения закона поставили под сомнение её претензии на мировое лидерство. Соединенные Штаты 2008 года мало чем напоминали глобальную громадину начала века. Одна из высших ироний новейшей истории заключается в том, что лидеры, стремящиеся увековечить первенство США, растратили его, безрассудно используя мощь страны. Разговоры об однополярности прекратились; эксперты вновь заговорили о нации, переживающей упадок.

В ПЕРВОЙ ДЕКАДЕ XXI века международная система претерпела серьёзные изменения, и, по словам Фарида Закарии, даже произошел «сейсмический сдвиг во власти и взглядах».[2461] Европейский союз (ЕС) и Китай присоединились к Соединенным Штатам в качестве экономических великих держав, конкурирующих за ресурсы, рынки и влияние во всём мире. Европейский рынок стал крупнейшим в мире. Европейские технологии бросили вызов американским. ЕС оказывал другим странам больше внешней помощи, чем Соединенные Штаты, и привлек многие страны на свою коммерческую орбиту. Китай, похоже, добился в Восточной Азии того экономического влияния, к которому Япония стремилась в 1930-х годах. Его влияние распространилось на Африку и Центральную Азию. Поднимающиеся страны «второго мира», такие как Россия, Индия, Турция, ближневосточные нефтяные государства и Бразилия, могут стать главным полем битвы нового мирового порядка. Даже за пределами Второго мира экономический рост поражал своими масштабами и размахом. Эксперты говорили о «конце эры белого человека», «подъеме остальных».[2462]

Комментаторы также согласились с тем, что однополярный период Америки закончился. Действительно, отметила Саманта Пауэр, эрозия силы США стала «основным фактом последних лет».[2463] Несмотря на издержки, связанные с войнами в Афганистане и Ираке, Соединенные Штаты по своим военным расходам и огромному ядерному арсеналу легко оставались самой сильной страной в мире. Однако в «постамериканском мире» военная мощь казалась менее важной, чем экономическое влияние, а глобальное экономическое положение Соединенных Штатов значительно изменилось с начала века. Наряду со снижением налогов, принятым в начале президентского срока Буша, войны в Афганистане и Ираке привели к стремительному росту дефицита. Национальный долг вырос более чем на 3 миллиарда долларов. Некогда величайший кредитор мира, Соединенные Штаты стали его величайшим должником, занимая более 800 миллиардов долларов в год у Китая, Японии, Южной Кореи и других стран. Одним из наиболее значимых показателей последних экономических тенденций было то, как другие страны поддерживали американскую экономику, вливая деньги в её корпорации и финансовые институты.

Упадок Соединенных Штатов, пожалуй, наиболее очевиден в той области, где они когда-то доминировали, — в их «мягкой силе», в распространении их идеалов. Эти изменения стали результатом неизбежной реакции мирового сообщества против гегемонии США. Это также было результатом конкуренции источников информации. Соединенные Штаты больше не доминировали в мировом эфире, как это было раньше. У зрителей и слушателей во всём мире появилось множество вариантов. Арабская телевизионная сеть «Аль-Джазира», например, охватывает 100 миллионов домохозяйств по всему миру. Но спад также отразил недавние действия США. Политика администрации Буша спровоцировала антиамериканизм во всём мире. Неправильное урегулирование конфликта в Ираке, а также ураган «Катрина» на побережье Мексиканского залива серьёзно подорвали доверие к ней. Возможно, самым важным в ослаблении претензий США на мировое лидерство стал огромный разрыв между провозглашаемыми их лидерами принципами и их действиями, особенно в получившем широкую огласку жестоком обращении с пленными. «Сегодня, спустя шесть лет после того, как террористические атаки породили момент глобального родства, Америку боятся, ненавидят и не понимают во всём мире», — заметил в конце 2007 года журналист Джеймс Трауб.[2464] Упадок Америки может быть временным, как в 1970-е годы. Его, конечно, можно замедлить, если не остановить, с помощью разумной политики. Но он может представлять собой долгосрочную тенденцию.

Эксперты разошлись во мнениях о том, будет ли формирующийся мировой порядок мирным или угрожающим и как Соединенные Штаты должны на него реагировать. Некоторые настаивали на том, что терроризм остается наиболее актуальной угрозой и что Соединенные Штаты, работая с другими странами, должны решительно бороться с ним, вплоть до вмешательства в дела государств, укрывающих террористов.[2465] Другие предупреждали, что экономический рост может подстегнуть рост национализма, особенно среди автократических государств, таких как Китай и Россия. Поэтому Соединенные Штаты должны сохранять превосходство в военной мощи и быть готовыми использовать её для сдерживания экспансионистских тенденций со стороны автократических государств, а также для защиты и распространения демократии.[2466] Другие же преуменьшали угрозы, исходящие от терроризма и автократии, и утверждали, что новая международная система будет более благотворной, хотя и более сложной и запутанной. Соединенные Штаты должны адаптироваться, заново обучаясь искусству дипломатии и возвращаясь к многостороннему подходу, который так хорошо помогал им в эпоху холодной войны. Они должны тесно сотрудничать с другими странами для решения неотложных международных проблем. Она должна подтвердить свою приверженность свободной торговле и открытой иммиграции. Она должна научиться функционировать в мире, где она больше не может командовать. «Чтобы Америка продолжала лидировать в мире, нам придётся присоединиться к ней», — заключил Закария.[2467]

Даже находясь в упадке, Соединенные Штаты останутся важнейшим игроком в мировых делах, и, справляясь с вызовами новой и сложной эпохи, страна может опираться на богатые внешнеполитические традиции: прагматизм миротворцев Американской революции; основополагающий реализм Джорджа Вашингтона, Александра Гамильтона и Джона Адамса; практический идеализм Томаса Джефферсона и Авраама Линкольна; мировоззрение и дипломатическое мастерство Джона Куинси Адамса; замечательная культурная чувствительность таких дипломатов, как Таунсенд Харрис и Дуайт Морроу; преданность государственному служению Элиху Рота и Генри Стимсона; благородные устремления к лучшему миру, проповедуемые Вудро Вильсоном; интуитивное понимание того, как работает дипломатия, и её ограничений, а также «мировая точка зрения», проявленная Франклином Рузвельтом во время Второй мировой войны; создание коалиций Дином Ачесоном и «Мудрыми людьми» в годы правления Трумэна и администрацией Джорджа Буша во время первой мировой войны. Буша во время первой войны в Персидском заливе; стратегическое видение Ричарда Никсона и Генри Киссинджера; способность адаптироваться и приспосабливаться, продемонстрированная Рональдом Рейганом; усилия бесчисленных мужчин и женщин, которые стремились поделиться с другими народами лучшим, что есть в их стране, и просветить своих сограждан о мире.

Американцы также должны «откреститься», по меткому выражению Линкольна, от глубоко укоренившихся представлений о своей стране и её месте в мире. Они должны «думать по-новому и действовать по-новому».[2468] Они должны отбросить многовековые представления о себе как об избранном Богом народе. В современном мире подобные притязания не могут не вызывать отторжения у окружающих. Они должны признать историческую истину, что Соединенные Штаты в своих отношениях с другими людьми и странами не были исключительно невинными и добродетельными. Они сделали много хорошего в мире, но в своём стремлении к статусу сверхдержавы часто нарушали свои собственные принципы и причиняли вред другим народам. Односторонний подход хорошо служил нации в первые полтора века её существования, но в значительно уменьшившемся и все ещё очень опасном мире XXI века он просто нежизнеспособен. Большинство проблем носят глобальный характер и требуют многосторонних решений. Соединенные Штаты не могут решить их самостоятельно и на своих условиях, а попытки сделать это, как показала война в Ираке, скорее всего, окажутся контрпродуктивными. Соединенные Штаты должны быть более осмотрительными в использовании своей все ещё довольно значительной силы. После событий в Ираке и Афганистане они не должны уходить из, казалось бы, враждебного и неблагодарного мира. Но она также должна признать, что сила, какой бы огромной она ни была, имеет свои пределы. Нация не может избавить мир от зла, как она его определяет; она не может навязать свой путь другим народам с помощью военной силы или дипломатического давления. «Американская идея все ещё может найти отклик», — недавно заметил колумнист Роджер Коэн. Но, добавляет он, американские «лидеры должны воплощать её, а не навязывать».[2469] Они должны подавать пример и особенно прислушиваться к мнению других народов и стран. Соединенные Штаты не могут диктовать форму нового мирового порядка, но то, как они реагируют на будущие внешнеполитические вызовы, может помочь обеспечить их безопасность и благополучие и оказать мощное влияние как во благо, так и во вред.

Библиографический очерк

Литература по истории внешних отношений США огромна, и я включаю в этот краткий и очень выборочный список только те работы, которые наиболее ценны для меня и, скорее всего, будут полезны неспециалистам. Незаменимая библиография — Robert L. Beisner, ed., American Foreign Relations Since 1600 (2nd ed., 2 vols., Santa Barbara, Calif., 2003). Джеральд А. Комбс обсуждает тенденции в написании исторических работ в книге «Американская дипломатическая история: Два века меняющихся интерпретаций» (Berkeley, Calif., 1983). Майкл Дж. Хоган, ред., «Америка в мире: Историография американских внешних отношений с 1941 года» (Нью-Йорк, 1995) охватывает новейшую историографию. Брюс В. Джентлсон и Томас Г. Патерсон, изд. «Энциклопедия международных отношений США» (4 тома, Нью-Йорк, 1997) — ценный справочник. Серия «Внешние отношения США» Государственного департамента, в которой сейчас публикуются материалы о годах Никсона, является незаменимым и великолепно отредактированным сборником документов.

В многочисленных книгах изложены широкие интерпретации. Джордж Ф. Кеннан, «Американская дипломатия, 1900–1950» (Нью-Йорк, 1951 г.) излагает реалистическую критику внешней политики США со стороны этого ученого/дипломата. Уильям Эпплман Уильямс, «Трагедия американской дипломатии» (3-е изд., Нью-Йорк, 1972) развивает весьма влиятельную интерпретацию империализма «открытых дверей». Роберт Даллек, Американский стиль внешней политики: Cultural Politics and Foreign Affairs (New York, 1983) делает акцент на внутренней политике, а Michael H. Hunt, Ideology and U.S. Foreign Policy (New Haven, Conn., 1987) — на идеологии. Уолтер А. Макдугалл, «Земля обетованная, государство крестоносцев: The American Encounter with the World Since 1776» (New York, 1997) — читабельная неореалистическая интерпретация. В книге «Особое провидение: American Foreign Policy and How It Changed the World» (New York, 2001) Уолтер Рассел Мид использует ключевые фигуры для разработки различных подходов к внешней политике США. В книге Пола Кеннеди «Взлет и падение великих держав» (Нью-Йорк, 1987) восхождение США к статусу великой державы рассматривается в более широком контексте мировой политики и особенно экономики. Среди исследований по конкретным темам — Melvin Small, «Демократия и дипломатия: Влияние внутренней политики на внешнюю политику США» (Baltimore, Md., 1996), Ralph B. Levering, The Public and American Foreign Policy, 1918–1978 (New York, 1978), Ole Holsti, American Opinion and American Foreign Policy (Ann Arbor, Mich., 1996), Alexander DeConde, Ethnicity, Race, and American Foreign Policy (Boston, 1992) и Alfred E. Eckes, Opening America’s Market: Внешнеторговая политика США с 1776 года (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 1995).

Существует бесчисленное множество книг, анализирующих отношения США с отдельными странами и регионами. Одними из наиболее полезных для данного исследования были: Warren I. Cohen, «Ответ Америки Китаю: Интерпретативная история китайско-американских отношений» (4th ed., New York, 2000), Charles E. Neu, The Troubled Encounter: The United States and Japan (New York, 1975), Walter LaFeber, The Clash: A History of U.S.-Japan Relations (New York, 1997), Robert J. McMahon, The Limits of Empire: The United States and Southeast Asia Since World War II (New York, 1999), John Lewis Gaddis, Russia, the Soviet Union, and the United States: An Interpretive History (rev. ed., New York, 1990), David Schoenbaum, The United States and the State of Israel (New York, 1993), Howard F. Cline, The United States and Mexico (rev. ed., Boston, 1963), Karl M. Schmitt, Mexico and the United States, 1821–1973: Конфликт и сосуществование (Нью-Йорк, 1974), Lars Schoultz, Beneath the United States: История политики США в отношении Латинской Америки (Кембридж, Массачусетс, 1998), Mark T. Gilderhus, The Second Century: U.S. — Latin American Relations Since 1889 (Wilmington, Del., 2000), Kyle Longley, In the Eagle’s Shadow: The United States and Latin America (Wheeling, Ill., 2002), Douglas Little, American Orientalism: The United States and the Middle East Since 1945 (Chapel Hill, N.C., 2002), и Michael B. Oren, Power, Faith, and Fantasy: Америка на Ближнем Востоке с 1776 года по настоящее время (Нью-Йорк, 2007).

1776–1815: Книга Макса Савелла «Истоки американской дипломатии: The International History of Anglo-America», 1492–1763 (New York, 1967) по-прежнему ценна для колониальной истории. Фред Андерсон, «Война, которая сделала Америку» (Нью-Йорк, 2005 г.), превосходно рассказывает о французской и индейской войне. Брэдфорд Перкинс, «Создание республиканской империи, 1776–1865» (Нью-Йорк, 1993) и Уильям Эрл Уикс, «Создание континентальной империи: Американская экспансия от революции до Гражданской войны» (Чикаго, 1996) — прекрасные обзоры начала внешней политики США.

Книги, в которых дипломатия времен Революционной войны рассматривается в международном контексте, — Сэмюэл Флэгг Бемис, Дипломатия Американской революции (изд. Блумингтон, Инд., 1957), Ричард Ван Алстайн, Империя и независимость: Международная история Американской революции (Нью-Йорк, 1965) и Джонатан Р. Далл, Дипломатическая история Американской революции (Нью-Хейвен, Конн., 1985). Феликс Гилберт, «Начало американской внешней политики: До прощальной речи» (Нью-Йорк, 1965 г.) предлагает стимулирующие идеи не только для революционного периода, но и для последующей политики США. Роберт Миддлкауфф, «Славное дело: The American Revolution, 1763–1789» (rev. ed., New York, 2005) — это богатый деталями и легко читаемый отчет об этом периоде. Крупные исследования ключевых фигур включают Джеймс Х. Хатсон, Джон Адамс и дипломатия Американской революции (Лексингтон, штат Кипр, 1980 г.) и Ричард Б. Моррис, Миротворцы: Великие державы и американская независимость (Нью-Йорк, 1965 г.), в которой подчеркивается роль Джона Джея. Гордон С. Вуд, «Американизация Бенджамина Франклина» (Нью-Йорк, 2004), Эдмунд С. Морган, «Бенджамин Франклин» (Нью-Хейвен, Коннектикут, 2002) и Стейси Шифф, «Великая импровизация: Франклин, Франция и рождение Америки» (New York, 2005) рассказывают о важной роли Франклина. Уильям Стинчкомб, «Американская революция и французский союз» (Сиракузы, штат Нью-Йорк, 1969 г.) — ценная монография. Джеймс М. Меррелл, «Декларации независимости: Отношения между индейцами и белыми в новой нации» в книге Джека П. Грина «Американская революция: Её характер и пределы» (New York, 1987) охватывает значительно упущенное измерение Революции.

Современного исследования дипломатии периода Конфедерации не существует. Более старые исследования Меррилла Дженсена «Новая нация: История Соединенных Штатов в период Конфедерации», 1781–1789 (New York, 1950) и Richard B. Morris, The Forging of the Union, 1781–1789 (New York, 1987), по-прежнему полезны. Джек Н. Ракове, «Зарождение национальной политики: Толковая история Континентального конгресса» (New York, 1997) много говорит о внешней политике. Чарльз Р. Ритчесон, «После революции: Политика Великобритании в отношении Соединенных Штатов, 1783–1795 гг.» (New York, 1971) представляет британскую точку зрения, а Фредерик В. Маркс III, Independence on Trial: Foreign Affairs and the Making of the Constitution (2nd ed., Wilmington, Del., 1986) подчеркивает важность внешней политики при создании Конституции. Дэвид К. Хендриксон, «Пакт мира: Затерянный мир основателей Америки» (Lawrence, Kans., 2003) предлагает новый «интернационалистский» взгляд на происхождение Конституции.

Книга Стэнли Элкинса и Эрика Маккитрика «Эпоха федерализма: Ранняя Американская Республика, 1788–1800 гг.» (New York, 1993) представляет собой богатое деталями и прекрасно читаемое введение в этот период. Лоуренс С. Каплан анализирует роли двух ключевых фигур в книге «Александр Гамильтон: Амбивалентный англофил» (Wilmington, Del., 2002) и Thomas Jefferson: Westward the Course of Empire (Wilmington, Del., 1999). О Гамильтоне см. также John Lamberton Harper, Alexander Hamilton and the Origins of American Foreign Policy (Cambridge, Eng., 2004). Ричард Х. Кон, «Орел и меч: зарождение военного истеблишмента в Америке» (Нью-Йорк, 1984) прекрасно освещает военную политику. Дрю Р. Маккой, «Неуловимая республика: Политическая экономия в Америке времен Джефферсона» (Chapel Hill, N.C., 1980) освещает связь между земельной и торговой экспансией в республиканской идеологии. Гарри Аммон, «Миссия Генет» (Нью-Йорк, 1973) является стандартным описанием. С несколько иными акцентами написана книга Сэмюэля Флэгга Бемиса «Договор Джея» (Samuel Flagg Bemis, Jay’s Treaty: A Study in Commerce and Diplomacy (rev. ed., New Haven, Conn., 1962)) и Jerald A. Combs, The Jay Treaty: Political Battleground of the Founding Fathers (Berkeley, Calif., 1970) анализируют это противоречивое соглашение. Об англо-американских отношениях после заключения договора см. в книге Bradford Perkins, The First Rapprochement: England and the United States, 1795–1805 (Berkeley, Calif., 1967). Сэмюэл Флэгг Бемис, «Договор Пинкни: Преимущества Америки от бедствий Европы, 1783–1800 гг.» (rev. ed., New Haven, Conn., 1960), остается лучшим изложением. Кризис с Францией изучается в книге Alexander DeConde, Entangling Alliance: Politics and Diplomacy Under George Washington (Durham, N.C., 1958) и The Quasi-War: The Politics and Diplomacy of the Undeclared War with France, 1797–1801 (New York, 1966), а также William Stinchcombe, The XYZ Affair (Westport, Conn., 1981).

Лидерство Джефферсона оценивается критически в книге Forrest McDonald, The Presidency of Thomas Jefferson (Lawrence, Kans., 1976) и более положительно в книге Merrill Peterson, Thomas Jefferson and the New Nation (New York, 1970), остающейся лучшей однотомной биографией. Роберт В. Такер и Дэвид К. Хендриксон, Империя свободы: The Statecraft of Thomas Jefferson (New York, 1990) — провокационная реалистическая критика. Роберт Дж. Эллисон, The Crescent Obscured: The United States and the Muslim World, 1776–1815 (New York, 1995) рассматривает Берберские войны в контексте американского отношения к исламу. Питер С. Онуф, Империя Джефферсона: The Language of American Nationhood (Charlottesville, Va., 2000) — это стимулирующий анализ экспансионистских взглядов Джефферсона. Стандартным исследованием является книга Александра ДеКонда «Луизианский роман» (Нью-Йорк, 1976), но см. также Sanford Levison and Bartholomew Sparrow, The Louisiana Purchase and American Expansion, 1803–1898 (Lanham, Md., 2006) и Frank L. Owsley Jr. and Gene A. Smith, Filibusters and Expansionists: Манифестная судьба Джефферсона (Тускалуза, Алания, 1997). Steven E. Ambrose, Undaunted Courage: Meriwether Lewis, Thomas Jefferson, and the Opening of the American West (New York, 1996) представляет собой захватывающий рассказ об этом увлекательном и чрезвычайно значимом предприятии. Значение гаитянской революции, которое невозможно переоценить, анализируется в книге Дэвида Геггуса «Влияние гаитянской революции на атлантический мир» (Колумбия, С.К., 2001). Истоки войны 1812 года были одной из самых противоречивых тем в ранней дипломатической истории США. Брэдфорд Перкинс в книге «Пролог к войне: Англия и Соединенные Штаты» (Беркли, Калифорния, 1961 г.) критически отзывается о Джефферсоне и Мэдисоне. Роджер Х. Браун в книге «Республика в опасности: 1812 год» (Нью-Йорк, 1971) делает акцент на партийной политике, а Реджинальд Хорсман в книге «Причины войны 1812 года» (1962) — на секционных вопросах. Лучший недавний анализ — J.C.A. Stagg, Mr. Madison’s War: Politics, Diplomacy, and Warfare in the Early Republic, 1783–1830 (Princeton, N.J., 1983). Стивен Уоттс, Возрожденная республика: War and the Making of Liberal America, 1790–1820 (Baltimore, Md., 1987) подчеркивает тревоги поколений. Бертон И. Спивак, Английский кризис Джефферсона: Commerce, Embargo, and the Republican Revolution (Charlottesville, Va., 1979) хорошо рассказывает об эмбарго. Клиффорд Л. Иган, Ни мира, ни войны: франкоамериканские отношения, 1803–1812 (Батон-Руж, 1983) и Питер П. Хилл, Napoleon’s Troublesome Americans: Franco-American Relations, 1804–1815 (Washington, 2005) посвящены этому иногда игнорируемому аспекту большого кризиса. Индейская «проблема» обсуждается с точки зрения индейцев в книгах R. David Edmunds, The Shawnee Prophet (Lincoln, Neb., 1983) и Tecumseh and the Quest for Indian Leadership (New York, 1984). Дональд Р. Хики, «Война 1812 года: Забытый конфликт» (Урбана, Иллинойс, 1989) — лучшее научное исследование. Роберт Аллен Ратленд, «Президентство Джеймса Мэдисона» (Lawrence, Kans., 1990) представляет собой сбалансированный анализ военного руководства этого президента, подвергаемого критике. Военные аспекты анализируются с британско-канадской точки зрения в книге George F. G. Stanley, The War of 1812: Сухопутные операции (Оттава, 1983).

1815–1861: Чарльз Селлерс, Рыночная революция: Jacksonian America, 1815–1846 (New York, 1991) и Daniel Walker Howe, What Hath God Wrought: The Transformation of America, 1815–1848 (New York, 2007) дают подробные и живые описания этого периода с резко различающимися интерпретациями. Пол А. Варг, «Внешние отношения Соединенных Штатов, 1820–1860» (Ист-Лансинг, Мичиган, 1979) по-прежнему полезен. Нобл Каннингем-младший, Президентство Джеймса Монро (Lawrence, Kans., 1996), Мэри Уилма Харгривз, Президентство Джона Куинси Адамса (Lawrence, Kans., 1985) и Дональд Р. Коул, Президентство Эндрю Джексона (Lawrence, Kans., 1993) являются научными анализами этих администраций. Деятельность Адамса, наиболее важной фигуры во внешней политике, рассматривается в по-прежнему ценной книге Сэмюэля Флэгга Бемиса «Джон Куинси Адамс и основы американской внешней политики» (изд. Нью-Йорк, 1973) и более критических работах Уильяма Эрла Уикса «Джон Куинси Адамс и американская глобальная империя» (Лексингтон, штат Кипр, 1992) и Джеймса Э. Льюиса-младшего «Джон Куинси Адамс: Политик Союза» (Wilmington, Del., 2001). Книги Роберта В. Ремини «Генри Клей: государственный деятель Союза» (Нью-Йорк, 1991) и «Жизнь Эндрю Джексона» (Нью-Йорк, 2001) — это научные и очень читаемые биографии двух ключевых лидеров. Брэдфорд Перкинс обсуждает зарождающееся англо-американское согласие в книге «Адамс и Каслри: Англия и Соединенные Штаты, 1812–1823» (Беркли, Калифорния, 1964). Доктрина Монро, что неудивительно, стала источником обширной литературы. Об истории вопроса с точки зрения России можно прочитать в превосходной книге Нормана Э. Сола «Далёкие друзья: Соединенные Штаты и Россия, 1763–1867 гг.» (Lawrence, Kans., 1991), а в отношении Греции и Турции — в James A. Field Jr., America and the Mediterranean World, 1776–1882 (Princeton, N.J., 1969). Артур П. Уитакер, «Соединенные Штаты и независимость Латинской Америки, 1800–1830» (Нью-Йорк, 1964), остается стандартной работой. Обширный труд Декстера Перкинса по этой теме удобно обобщен в книге «История доктрины Монро» (Бостон, 1963). Уильям В. Кауфман, Британская политика и Латинская Америка, 1800–1830 (Нью-Хейвен, Конн., 1951), по-прежнему полезен. Эрнест Р. Мэй, «Создание доктрины Монро» (Кембридж, Массачусетс, 1976) делает акцент на внутренней политике. John M. Belohlavek, «Let the Eagle Soar!» The Foreign Policy of Andrew Jackson (Lincoln, Neb., 1985) — отличное «ревизионистское» исследование. Джон Х. Шредер, Shaping A Maritime Empire: The Commercial and Diplomatic Role of the American Navy, 1829–1861 (Westport, Conn., 1985) оценивает роль флота в экспансии девятнадцатого века. Theda Perdue and Michael D. Green, The Cherokee Removal: A Brief History with Documents (Boston, 1995) собраны различные точки зрения на этот трагический эпизод.

Административные периоды с 1841 по 1861 год описаны в книгах «Президентство Уильяма Генри Гаррисона и Джона Тайлера» Нормы Лоис Петерсон (Лоуренс, Канс., 1989), «Президентство Джеймса К. Полка» Пола Х. Бержерона (Лоуренс, Канс., 1987), «Президентство Закари Тейлора и Милларда Филлмора» Элберта Б. Смита (Лоуренс, Канс., 1988), «Президентство Франклина Пирса» Ларри Гара (Лоуренс, Канс., 1991), и Элберт Б. Смит, Президентство Джеймса Бьюкенена (Лоуренс, Канс., 1975). Эдвард П. Крапол, Джон Тайлер: случайный президент (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 2006 г.) — отличная недавняя биография забытой фигуры. Классическим анализом Manifest Destiny остается Albert K. Weinberg, Manifest Destiny: A Study of Nationalist Expansionism in American History (Baltimore, Md., 1935). Среди других крупных работ — Фредерик Мерк, Manifest Destiny and Mission in American History: A Reinterpretation (New York, 1966), Thomas Hietala, Manifest Design: Anxious Aggrandizement in Jacksonian America (Ithaca, N.Y., 1985), и Anders Stephanson, Manifest Destiny-American Expansion and the Empire of Right (New York, 1995). Незаменимой является книга Реджинальда Хорсмана «Раса и судьба» (Кембридж, Массачусетс, 1981). Об англо-американских отношениях в 1840-х гг. см. Reginald Stuart, United States Expansionism and British North America, 1775–1871 (Chapel Hill, N.C., 1988), Howard Jones and Donald Rakestraw, Prologue to Manifest Destiny: Anglo-American Relations in the 1840s (Wilmington, Del., 1997), и Howard Jones, To the Webster-Ashburton Treaty: A Study in Anglo-American Relations, 1783–1843 (Chapel Hill, N.C., 1977). Кризисы с Британией из-за Орегона и Техаса подробно освещены в книге Norman A. Graebner, Empire on the Pacific: A Study in American Continental Expansion (rev. ed., Claremont, Calif., 1989) и David M. Pletcher, The Diplomacy of Annexation: Техас, Орегон и Мексиканская война (Колумбия, штат Монако, 1973 г.). Томас М. Леонард, Джеймс К. Полк: A Clear and Unquestionable Destiny (Wilmington, Del., 2001) — современное исследование этого ведущего экспансиониста. О перспективах Мексики можно узнать из книги Enrique Krauze, Mexico: Biography of a Nation-A History of Modern Mexico (New York, 1997), Gene Brack, Mexico Views Manifest Destiny, 1821–1846: An Essay on the Origins of the Mexican War (Albuquerque, N.M., 1975), и William Depalo, The Mexican National Army, 1822–1852 (College Station, Tex., 1997). К. Джек Бауэр, Мексиканская война, 1846–1848 (Нью-Йорк, 1974) — хорошая военная история. Джон М. Шредер, «Война мистера Полка: американская оппозиция и несогласие, 1846–1848» (Madison, Wisc., 1973) анализирует внутреннюю оппозицию. Роберт В. Йохансен в книге «В залах Монтесумы: Мексиканская война в американском воображении» (Нью-Йорк, 1987) рассматривает литературу, искусство, музыку и популярную прессу, чтобы показать волнение и экспансивное видение, вызванное войной. Самым последним исследованием Великой исследовательской экспедиции Соединенных Штатов является книга Натаниэля Филбрика «Море славы» (Nathaniel Philbrick, Sea of Glory): America’s Voyage of Discovery, the U.S. Exploring Expedition, 1838–1842 (New York, 2003). Артур Пауэр Дадден, Американский Тихий океан: From the Old China Trade to the Present (New York, 1992) предлагает удобный для чтения обзор экспансии США в Тихоокеанский регион. Майкл Хант (Michael H. Hunt), «Создание особых отношений: Соединенные Штаты и Китай до 1914 года» (New York, 1983) представляет собой хорошее введение в историю вовлечения в дела Китая. Джек Л. Хаммерсмит, Spoilsmen in a «Flowery Fairyland»: The Development of the U.S. Legation in Japan, 1859–1906 (Kent, Ohio, 1998) представляет собой ценный материал о миссии Харриса и её преемниках. О филистерстве в Южной и Центральной Америке и гибели Манифеста Судьбы см. Michael A. Morrison, Slavery and the American West: The Eclipse of Manifest Destiny and the Coming of the Civil War (Chapel Hill, N.C., 1997), Joseph A. Stout, Schemers and Dreamers-Filibustering in Mexico, 1848–1921 (Fort Worth, Tex., 2002), Robert E. May, Manifest Destiny’s Underworld: Filibustering in Antebellum America (Chapel Hill, N.C., 2002), и Joseph A. Fry, Dixie Looks Abroad: The South and U.S. Foreign Relations, 1789–1973 (Baton Rouge, La., 2002).

1861–1901: Джеймс М. Макферсон, «Боевой клич свободы: Эпоха гражданской войны» (Нью-Йорк, 1988) — великолепный обзор этой эпической борьбы, Чарльз П. Роланд «Американская Илиада: История Гражданской войны» (Лексингтон, штат Кипр, 1991 г.) — превосходное краткое исследование. Роберт Э. Мэй, ред. «Союз, Конфедерация и Атлантическое кольцо» (Лафайет, Инд., 1995) включает эссе ведущих ученых о международных аспектах конфликта. Лучший обзор внешней политики — D. P. Crook, Diplomacy During the American Civil War (New York, 1975), сокращенная версия книги The North, the South, and the Great Powers, 1861–1865 (New York, 1974). Президенты Союза описаны в книгах Philip S. Paludan, The Presidency of Abraham Lincoln (Lawrence, Kans., 1994) и Albert Castel, The Presidency of Andrew Johnson (Lawrence, Kans., 1979). Эмори М. Томас, Нация конфедератов, 1861–1865 (Нью-Йорк, 1979) и Чарльз П. Роланд, Конфедерация (Чикаго, 1960) дают представление о дипломатии Юга. Чарльз М. Хаббард, «Бремя дипломатии Конфедерации» (Ноксвилл, Теннесси, 1998), представляет собой современный обзор. Фрэнк Л. Оусли и Харриет К. Оусли, «Дипломатия короля Хлопка: Внешние сношения Конфедеративных Штатов Америки» (2nd ed., Chicago, 1959) — стандартный обзор. Книга Говарда Джонса «Союз в опасности: Кризис из-за вмешательства Великобритании в Гражданскую войну» (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 1992 г.) и «Авраам Линкольн и новое рождение свободы: Союз и рабство в дипломатии Гражданской войны» (Линкольн, Неб., 1999) — превосходные книги, последняя из которых особенно посвящена видению Линкольном Союза, свободного от рабства. Дорис Кернс Гудвин, «Команда соперников: Политический гений Авраама Линкольна» (Нью-Йорк, 2005) рассказывает о необычных рабочих отношениях между президентом и его государственным секретарем. Р.Дж. М. Блэкетт, «Разделенные сердца: Британия и Гражданская война в США» (Baton Rouge, La., 2001) очень хорошо рассказывает о британском общественном мнении, которое, как он утверждает, играло важную роль в определении политики. Книга Саула «Далёкие друзья» прекрасно освещает российско-американские отношения. Мартин Б. Дуберман, Чарльз Фрэнсис Адамс, 1807–1886 (Бостон, 1861) и Джозеф А. Фрай, Генри С. Сэнфорд: Diplomacy and Business in Nineteenth Century America (Reno, Nev., 1982) — прекрасные биографии двух ключевых дипломатов Союза. Экспансия после Гражданской войны рассматривается в книге Ernest N. Paolino, The Foundations of American Expansionism: William Henry Seward and U.S. Foreign Policy (Ithaca, N.Y., 1973), Ronald J. Jensen, The Alaska Purchase and Russian-American Relations (Seattle, Wash., 1975), и Paul Holbo, Tarnished Expansion: The Alaska Scandal, the Press, and Congress, 1867–1877 (Knoxville, Tenn., 1983).

Неудивительно, что Позолоченный век привлек лишь скромное внимание историков американских внешних отношений. Хорошими обзорами являются Джон А. Гаррати, «Новое Содружество, 1877–1890» (Нью-Йорк, 1968) и Марк Уолгрен Саммерс, «Позолоченный век, или Опасность новых функций» (Нью-Йорк, 1997). Широкие исследования внешней политики США, все из которых подчеркивают экспансионистские тенденции, — это Дэвид Хили, «Экспансионизм США: Империалистический всплеск в 1890-х годах» (Madison, Wisc., 1970), Charles C. Campbell, The Transformation of American Foreign Relations, 1865–1900 (New York, 1976) и Milton Plesur, America’s Outward Thrust: Подходы к международным отношениям, 1865–1900 (DeKalb, Ill., 1971). Роберт Л. Бейснер, «От старой дипломатии к новой, 1865–1900» (2-е изд., Арлингтон Хайтс, Иллинойс, 1986 г.) развивает интересную интерпретацию того, что он называет «дипломатией старой парадигмы». В книге Уолтера ЛаФебера «Новая империя: Интерпретация американской экспансии, 1860–1898 гг.» (Ithaca, N.Y., 1963) и The American Search for Opportunity, 1865–1913 (New York, 1993) делают акцент на экономических силах, а Дэвид М. Плетчер, The Diplomacy of Trade and Investment: American Economic Expansion in the Hemisphere, 1865–1900 (Columbia, Mo., 1998) ставит под сомнение существование систематической политики экономической экспансии. Эрик Т. Л. Лав, Race over Empire: Racism and American Imperialism, 1865–1900 (Chapel Hill, N.C., 2004) является превосходной. Ари Хугенбум, Президентство Резерфорда Б. Хейса (Lawrence, Kans., 1988), Юстус Д. Донеке, Президентство Джеймса А. Гарфилда и Честера А. Артура (Lawrence, Kans., 1981), Ричард Э. Уэлч мл, The Presidencies of Grover Cleveland (Lawrence, Kans., 1988), и Homer E. Socolofsky and Allan B. Spetter, The Presidency of Benjamin Harrison (Lawrence, Kans., 1987) охватывают эти администрации. Дэвид М. Плетчер, «Непростые годы: Американские внешние отношения при Гарфилде и Артуре» (Columbia, Mo., 1962) — ценная монография. Эдвард П. Крапол, Джеймс Г. Блейн: Architect of Empire (Wilmington, Del., 2000) — прекрасная биография самой яркой и динамичной фигуры этого периода; также полезна книга Дэвида Ф. Хили «Джеймс Г. Блейн и Латинская Америка» (Columbia, Mo., 2001). Джозеф А. Фрай, Джон Тайлер Морган и поиск автономии Юга (Ноксвилл, Теннесси, 1992 г.) искусно освещает карьеру южного экспансиониста. Норман Э. Соул, «Согласие и конфликт: Соединенные Штаты и Россия, 1867–1914 гг.» (Lawrence, Kans., 1996), прекрасно рассказывает о деловой активности США в России. Дэвид Л. Андерсон, Империализм и идеализм: American Diplomats in China, 1861–1898 (Bloomington, Ind., 1985) хорошо освещает политику Китая. Стюарт Крейтон Миллер, The Unwelcome Immigrant: The American Image of the Chinese, 1785–1882 (Berkeley, Calif., 1969) о китайцах в Соединенных Штатах. Миссионерское движение получило развитие в Позолоченный век. Среди лучших исследований — Джейн Хантер, «Евангелие благородства»: American Women Missionaries in Turn-of-the-Century China (New Haven, Conn., 1984), Patricia R. Hill, The World Their Household: The American Women’s Foreign Mission Movement and Cultural Transformation, 1870–1920 (Ann Arbor, Mich., 1985), и Sylvia M. Jacobs, ed., Black Americans and the Missionary Movement in Africa (Westport, Conn., 1982). Уэйн Флинт и Джеральд Беркли, «Несем христианство в Китай: Миссионеры Алабамы в Среднем Королевстве, 1850–1950 гг.» (Tuscaloosa, Ala., 1997) подчеркивают, что миссионеры продавали свою работу на родине.

Экспансионизм восемнадцатых-девяностых годов привлекает большое внимание. Недавний обзор этого периода, написанный специалистом по американским внешним отношениям, можно прочитать в книге H. W. Brands, The Reckless Decade: America in the 1890s (New York, 1998). Среди интерпретационных исследований — Julius W. Pratt, Expansionists of 1898: Приобретение Гавайских и Испанских островов (Балтимор, Мэриленд, 1936), Эрнест Р. Мэй, Имперская демократия: Возникновение Америки как великой державы (Нью-Йорк, 1961) и «Американский империализм: Спекулятивный очерк» (New York, 1968), LaFeber, New Empire and Search for Opportunity, Beisner, Old Diplomacy to the New, and Thomas Schoonover, Uncle Sam’s War of 1898 and the Origins of Globalization (Lexington, Ky., 2003). Эмили С. Розенберг, Распространение американской мечты: American Economic and Cultural Expansion, 1890–1945 (New York, 1982) охватывает более широкий период и рассматривает как культурную, так и экономическую и земельную экспансию. Некогда осмеиваемый Уильям Маккинли стал ключевой фигурой, первым современным президентом. Среди важных работ — H. Wayne Morgan, William McKinley and His America (Syracuse, N.Y., 1963) и особенно Lewis L. Gould, The Presidency of William McKinley (Lawrence, Kans., 1980). Роберт К. Хилдербранд, Власть и народ: Executive Management of Public Opinion in Foreign Affairs, 1877–1921 (Chapel Hill, N.C., 1981) прекрасно рассказывает о нововведениях Маккинли в управлении прессой.

Война 1898 года и приобретение заморской империи анализируются с гендерной точки зрения в книге Kristin Hoganson, Fighting for American Manhood: How Gender Politics Provoked the Spanish-American and Philippine-American Wars (New Haven, Conn., 1998) и с более традиционной точки зрения в книге John L. Offner, An Unwanted War: The Diplomacy of the United States and Spain over Cuba, 1895–1898 (Chapel Hill, N.C., 1992). «Кризис 1898 года: Колониальное перераспределение и националистическая мобилизация» под редакцией Анхеля Смита и Эммы Давила-Кокс (Нью-Йорк, 1998) содержит ценные эссе по многим темам. Луис А. Перес опроверг устоявшиеся представления о войне и её последствиях в книгах «Куба между империями, 1878–1902» (Питтсбург, 1983), «Куба и Соединенные Штаты: Узы особой близости» (2-е изд., Афины, штат Гавайи, 1997), «Стать кубинцем: идентичность, национальность и культура» (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 1999) и особенно глубокой книге «Война 1898 года: Соединенные Штаты и Куба в истории и историографии» (Чапел-Хилл, Северная Каролина, 1998). Дэвид Ф. Траск, Война с Испанией в 1898 году (2-е изд., Линкольн, Неб., 1996) — хорошая военная история, Джеральд Ф. Линдерман, Зеркало войны: американское общество и испано-американская война (Анн Арбор, Мич., 1974) — ценная социальная история. Роберт Бейснер, «Двенадцать против империи: Антиимпериалисты, 1898–1900 гг.» (2-е изд., Чикаго, 1985) прекрасно освещает дебаты об империализме. Вовлечение Соединенных Штатов в дела Филиппин широко рассматривается в книге H. W. Brands, Bound to Empire: The United States and the Philippines (New York, 1992) и Stanley Karnow, In Our Image: America’s Empire in the Philippines (New York, 1989). Филиппинская война рассматривается довольно критически в книге Stuart Creighton Miller, «Benevolent Assimilation: The American Conquest of the Philippines, 1899–1903» (New Haven, Conn., 1982) и более сочувственно в книге John M. Gates, School-books and Krags: The United States Army in the Philippines, 1898–1902 (Westport, Conn., 1973) и Брайан МакАлистер Линн, The Philippine War, 1899–1902 (Lawrence, Kans., 2000), наиболее актуальное и всеобъемлющее исследование. Гленн Энтони Мэй, «Битва за Батангас: Филиппинская провинция в состоянии войны» (New Haven, Conn., 1991), важное локальное исследование, поднимающее новые вопросы и предлагающее новые интерпретации. Ричард Э. Уэлч, «Ответ на империализм: Соединенные Штаты и Филиппино-американская война, 1898–1902 гг.» (Chapel Hill, N.C., 1978) хорошо освещает внутреннюю реакцию. Пол А. Крамер, «Кровь правительства: Раса, империя, Соединенные Штаты и Филиппины» (Чапел-Хилл, Северная Каролина, 2006 г.) — новое важное исследование. Томас Дж. Маккормик, «Китайский рынок: Стремление Америки к неофициальной империи, 1893–1901 гг.» (Chicago, 1967) и Paul A. Varg, The Making of a Myth: The United States and China, 1897–1912 (East Lansing, Mich., 1968) обсуждают роль экономических интересов в политике «открытых дверей» и важность самой политики.

1901–1921: Джуди Кричтон, «Америка 1900: Поворотный пункт» (Нью-Йорк, 1998) дает интересный взгляд на Америку рубежа веков. Хорошая недавняя биография главного деятеля — H. W. Brands, T. R.: The Last Romantic (New York, 1997). Исследования внешней политики Рузвельта включают Говард К. Бил, Теодор Рузвельт и превращение Америки в мировую державу (Нью-Йорк, 1962), Раймонд Эстус, Теодор Рузвельт и международные соперничества (Уолтем, Массачусетс, 1970), Фредерик Маркс, Бархат на железе: Дипломатия Теодора Рузвельта (Линкольн, Неб., 1979), Ричард Х. Коллин, Теодор Рузвельт: Культура, дипломатия и экспансионизм: A New View of American Imperialism (Baton Rouge, La., 1985), и Lewis L. Gould, The Presidency of Theodore Roosevelt (Lawrence, Kans., 1991). Удивительно, но не существует хорошей биографии Рота, одной из самых важных фигур Америки двадцатого века. Ричард В. Леопольд, Элиху Рот и консервативная традиция (Нью-Йорк, 1954), является полезным. Кентон Дж. Клаймер, Джон Хэй: The Gentleman as Diplomat (Ann Arbor, Mich., 1975) хорошо рассказывает о другой важной и особенно яркой личности. Начало становления современной дипломатической службы анализируется в книге Уоррена Фредерика Илчмана «Профессиональная дипломатия в Соединенных Штатах, 1779–1939» (Чикаго, 1961) и Ричарда Хьюма Веркинга «Мастера-архитекторы: Создание дипломатической службы Соединенных Штатов Америки, 1890–1913 гг.» (Lexington, Ky., 1977). Исследования движения за мир включают Чарльза ДеБенедетти, Реформа мира в американской истории (Блумингтон, Инд., 1984), Джона В. Чемберса, ред., Американское движение за мир и внешняя политика США, 1900–1922 (Сиракузы, Н.Й., 1991), К. Роланда Марчанда, Американское движение за мир, 1898–1918 (Принстон, Н.Дж., 1973), и Дэвида С. Паттерсона, На пути к миру без войны: Путь американского движения за мир, 1887–1914 гг. (Bloomington, Ind., 1976). Об отношениях с Великобританией см. Bradford Perkins, The Great Rapprochement: England and the United States, 1895–1914 (Berkeley, Calif., 1968) и William N. Tilchin, Theodore Roosevelt and the British Empire: A Study in Presidential Statecraft (New York, 1997). Что касается Китая, см. Hunt, Making of a Special Relationship, и Delber L. McKee, Chinese Exclusion Versus the Open Door Policy, 1900–1906 (Detroit, Mich., 1977). Книга Саула «Согласие и конфликт» хорошо освещает конфликты, связанные с еврейской иммиграцией и торговлей, как и книга Гэри Дина Беста «Освободить народ: Американские еврейские лидеры и еврейская проблема в Восточной Европе, 1890–1914 гг.» (Westport, Conn., 1982). Роль Рузвельта в Русско-японской войне освещена в книгах Raymond A. Esthus, Double Eagle and Rising Sun: The Russians and Japanese at Portsmouth in 1905 (Durham, N.C., 1988) и Eugene P. Trani, The Treaty of Portsmouth: An Adventure in American Diplomacy (Lexington, Ky., 1969). О расширении роли США в Карибском бассейне см. в David F. Healy, Drive to Hegemony: The United States in the Caribbean, 1898–1917 (Madison, Wisc., 1988) и Richard H. Collin, Theodore Roosevelt’s Caribbean: The Panama Canal, the Monroe Doctrine, and the Latin American Context (Baton Rouge, La., 1990). Международное соперничество рассматривается в книге Нэнси Митчелл «Опасность мечты: Германский и американский империализм в Латинской Америке» (Чапел Хилл, штат Северная Каролина, 1999) и Томас Д. Шуновер, Германия в Центральной Америке: Конкурирующий империализм, 1821–1929 (Тускалуза, Алания, 1998). Уолтер ЛаФебер «Поиск возможностей» и «Панамский канал: Кризис в исторической перспективе» (New York, 1979) являются превосходными. О колониальной администрации США см. Pedro A. Caban, Constructing a Colonial People: Puerto Rico and the United States, 1898–1932 (Boulder, Colo., 1999) и Glenn Anthony May, Social Engineering in the Philippines: The Aims, Execution, and Impact of American Colonial Policy, 1900–1913 (Westport, Conn., 1980), в которых говорится о незначительном долгосрочном влиянии деятельности США. Эмили С. Розенберг, Финансовые миссионеры в мире: Политика и культура долларовой дипломатии, 1900–1930 гг. (Durham, N.C., 2003) открывает новую страницу в анализе роли вездесущих американских финансовых консультантов. Сайрус Визер, «Мир, безопасный для капитализма: Дипломатия доллара и восхождение Америки к мировому могуществу» (New York, 2002) — хорошая книга на эту тему.

Два отличных недавних исследования Великой войны, проведенных выдающимися военными историками, — Джон Киган, Первая мировая война (Нью-Йорк, 2000) и Майкл Ховард, Первая мировая война (Лондон, 2003). О Соединенных Штатах в период войны рассказывают Роберт Х. Феррелл, Вудро Вильсон и Первая мировая война, 1917–1921 (Нью-Йорк, 1985), Эллис В. Хоули, Великая война и поиск современного порядка: История американского народа и его институтов, 1917–1933 (2-е изд., Нью-Йорк, 1992), и Роберт Х. Зигер, Великая война Америки (Лэнхем, Мэриленд, 2000). Дэвид М. Кеннеди, «Здесь: Первая мировая война и американское общество» (New York, 1980; rev. ed., 2004) посвящена внутреннему фронту. Исследований о Вудро Вильсоне очень много. Артур Линк был его авторитетным биографом, а его книга Woodrow Wilson: Revolution, War, and Peace (Arlington Heights, Ill., 1979) суммирует его основные аргументы по внешней политике Вильсона. Среди других ценных исследований — Кендрик Клементс, Woodrow Wilson, World Statesman (Boston, 1987) и The Presidency of Woodrow Wilson (Lawrence, Kans., 1992), Ллойд Э. Амброзиус, Wilsonian Statecraft: Теория и практика либерального интернационализма во время Первой мировой войны (Wilmington, Del., 1991), неореалистическая критика, Фредерик Калхун, Power and Principle: Armed Intervention in Wilson’s Foreign Policy (Kent, Ohio, 1986), посвященная военным интервенциям Вильсона, Thomas J. Knock, To End All Wars: Woodrow Wilson and the Quest for a New World Order (New York, 1992), содержащая многочисленные сведения о его идеях и внешней политике, Lloyd C. Gardner, Safe for Democracy: The Anglo-American Response to Revolution, 1913–1923 (New York, 1987), и John A. Thompson, Woodrow Wilson (London, 2002), сбалансированный и вдумчивый обзор. Биографии других ключевых фигур включают Уильяма К. Уиденора, Генри Кэбота Лоджа и поиск американской внешней политики (Беркли, Калифорния, 1980), Годфри Ходжсона, «Правая рука Вудро Вильсона: Жизнь полковника Эдварда М. Хауса» (New Haven, Conn., 2006), и Michael Kazin, A Godly Hero: The Life of William Jennings Bryan (New York, 2006) — необходимая ревизия деятельности столь злонамеренного госсекретаря. Вмешательство Вильсона в дела Центральной Америки и Карибского бассейна критически проанализировано в книге Bruce J. Calder, The Impact of Intervention: The Dominican Republic During the United States Occupation of 1916–1926 (Austin, Tex., 1984), Hans Schmidt, The United States Occupation of Haiti, 1915–1934 (New Brunswick, N.J., 1985), Mary A. Renda, Taking Haiti: Military Occupation and the Culture of U.S. Imperialism (Chapel Hill, N.C., 2001), Brenda Gayle Plummer, «Гаити и Соединенные Штаты: Психологический момент» (Athens, Ga., 1992), и Майкл Гобат «Противостояние американской мечте: Никарагуа под имперским правлением США» (Durham, N.C., 2005). Взаимодействие Вильсона с Мексикой широко освещено в книге Mark T. Gilderhus, Diplomacy and Revolution: Американомексиканские отношения при Вильсоне и Каррансе (Tucson, Ariz., 1977). Роберт Э. Квирк, «Дело чести: Вудро Вильсон и оккупация Веракруса» (Lexington, Ky., 1962) — читабельная и до сих пор полезная книга. Фридрих Кац, «Жизнь и времена Панчо Вильи» (Стэнфорд, Калифорния, 1998 г.) — авторитетная и гораздо более широкая книга, чем может показаться. Джон Мейсон Харт, «Империя и революция: Американцы в Мексике после гражданской войны» (Беркли, Калифорния, 2002 г.) — первоклассное исследование ведущего ученого о мексиканской революции. Вступление Соединенных Штатов в Первую мировую войну с самого начала вызывало споры. Эрнест Р. Мэй, «Мировая война и американская изоляция, 1914–1917» (Чикаго, 1959), основанная на многоархивных исследованиях, и Росс Грегори, «Истоки американского вмешательства в Первую мировую войну» (Нью-Йорк, 1971) по-прежнему ценны с точки зрения участия США в войне. Джон В. Куган, Конец нейтралитета: Соединенные Штаты, Великобритания и морские права, 1899–1915 гг. (Ithaca, N.Y., 1981) использует более широкий подход к вопросам нейтральных прав и более критично относится к политике США. Антивоенная оппозиция анализируется в книге Frances H. Early, A World Without War: How U.S. Feminists and Pacifists Resisted World War I (Syracuse, N.Y., 1997). Перемирие рассматривается в книгах Bullitt Lowry, Armistice 1918 (Kent, Ohio, 1997) и Klaus Schwabe, Woodrow Wilson, Revolutionary Germany, and Peacemaking, 1918–1919: Missionary Diplomacy and the Realities of Power, перевод Риты и Роберта Кимбер (Chapel Hill, N.C., 1985).

Недавнее исследование версальского миротворчества — Margaret Macmillan, Paris 1919: Six Months That Changed the World (New York, 2001). Арно Дж. Майер, Политика и дипломатия при заключении мира: Сдерживание и контрреволюция в Версале, 1918–1919 (Нью-Йорк, 1967) — масштабная по охвату и смелая по интерпретации. Эрез Манела, «Вильсоновский момент: Самоопределение и международные истоки антиколониального национализма» (New York, 2007) искусно анализирует реакцию угнетенных народов всего мира на дипломатию Вильсона. Проблема большевистской России на мирной конференции обсуждается в книге Н. Гордона Левина-младшего «Вудро Вильсон и мировая политика: Реакция Америки на войну и революцию» (Нью-Йорк, 1968). Вмешательство в Северную Россию и Сибирь рассматривается в Betty Miller Unterberger, America’s Siberian Expedition: A Study of National Policy (Durham, N.C., 1959) и David Fogelsong, America’s Secret War Against Bolshevism: Вмешательство США в гражданскую войну в России (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 1996). Дэвид В. Макфадден, Альтернативные пути: Советы и американцы, 1917–1920 (Нью-Йорк, 1992) посвящена официальным и неофициальным контактам в эти годы. В книге Унтербергера «Соединенные Штаты, революционная Россия и подъем Чехословакии» (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 1989 г.) приводится ценный пример применения принципа самоопределения. Поражение Вильсона в 1919–20 годах анализируется с различных точек зрения в книге Ральфа Стоуна «Непримиримые: Борьба против Лиги Наций» (Lexington, Ky., 1970), Lloyd E. Ambrosius, Woodrow Wilson and the American Diplomatic Tradition: The Treaty Fight in Perspective (New York, 1987), и Herbert F. Marguiles, The Mild Reservationists and the League of Nations Controversy in the Senate (Columbia, Mo., 1989). Авторитетное исследование последнего времени — John M. Cooper Jr., Breaking the Heart of the World: Woodrow Wilson and the Fight for the League of Nations (New York, 2001).

1921–1941: Селиг Адлер, «Неопределенный гигант: 1921–1941: Американская внешняя политика между войнами» (Нью-Йорк, 1965) отражает традиционный взгляд на изоляционистскую Америку, отвергающую глобальную ответственность. Более поздний обзор, Уоррен И. Коэн, «Империя без слез: Внешние отношения Америки, 1921–1933 гг.» (New York, 1987) подчеркивает разнообразие и масштабы участия США в мировых делах. Акира Ирие, «Глобализация Америки, 1913–1945» (Нью-Йорк, 1993) — важное исследование ведущего историка дипломатии. Джоан Хофф Уилсон, «Американский бизнес и внешняя политика, 1921–1933» (Лексингтон, штат Кипр, 1971 г.) освещает жизненно важный элемент интернационализма 1920х годов. Что касается президентских администраций, см. Eugene P. Trani and David L. Wilson, The Presidency of Warren G. Harding (Lawrence, Kans., 1977) и Robert H. Ferrell, The Presidency of Calvin Coolidge (Lawrence, Kans., 1998), а также American Diplomacy in the Great Depression: Внешняя политика Гувера-Стимсона (Нью-Йорк, 1970). Современных биографий Чарльза Эванса Хьюза и Фрэнка Келлога не существует. Уолдо Х. Хайнрихс, «Американский посол: Джозеф К. Грю и дипломатическая традиция Соединенных Штатов» (Бостон, 1966) особенно хорошо освещает реформу дипломатической службы и консульской службы в 1920-е годы. Дэвид Шмитц, Генри Л. Стимсон: The First Wise Man (Wilmington, Del., 2001) и Jeffrey J. Matthews, Alanson B. Houghton: Посол новой эпохи (Уилмингтон, Дел., 2004) — это первоклассные краткие биографии важных фигур. Роберт Д. Шульцингер, «Мудрецы внешней политики: История Совета по международным отношениям» (Нью-Йорк, 1984) и Роберт Дэвид Джонсон, Прогрессисты мира и американские внешние отношения (Кембридж, Массачусетс, 1995) иллюстрируют разновидности интернационализма 1920-х годов. Три классических исследования о вовлеченности США в европейские проблемы — Frank Costigliola, Awkward Dominion: American Political, Economic, and Cultural Relations with Europe, 1919–1933 (Ithaca, N.Y., 1984), Michael J. Hogan, Informal Entente: The Private Structure of Cooperation in Anglo-American Economic Diplomacy, 1918–1928 (2nd ed., Chicago, 1991), и Melvyn P. Leffler, The Elusive Quest: America’s Pursuit of European Stability and French Security, 1919–1933 (Chapel Hill, N.C., 1979). Нил Пиз, Польша, Соединенные Штаты и стабилизация Европы, 1919–1933 (Нью-Йорк, 1986) и Линда Р. Киллен, Испытание периферии: U.S.-Yugoslav Economic Relations in the Interwar Years (New York, 1994) хорошо подходят для Восточной Европы. О Вашингтонской конференции и разоружении см. Thomas H. Buckley, The United States and the Washington Conference (Knoxville, Tenn., 1970), Roger Dingman, Power in the Pacific: The Origins of Naval Arms Limitation, 1914–1922 (Chicago, 1976), Stephen E. Pelz, Race to Pearl Harbor: The Failure of the Second London Naval Conference and the Onset of World War II (Cambridge, Mass., 1974), и Richard W. Fanning, Peace and Disarmament: Naval Rivalry and Arms Control, 1922–1933 (Lexington, Ky., 1995). О движении за мир см. Charles Chatfield, For Peace and Justice: Pacifism in America, 1914–1941 (Knoxville, Tenn., 1971), Charles DeBenedetti, Origins of the Modern American Peace Movement, 1915–1929 (Millwood, N.Y., 1978), and Robert H. Ferrell, Peace in Their Time: The Origins of the Kellogg-Briand Pact (New Haven, Conn., 1952). Джозеф Х. Тулчин в книге «Последствия войны: Первая мировая война и политика США в отношении Латинской Америки» (Нью-Йорк, 1971) прослеживает изменения в политике в отношении Латинской Америки в начале 1920-х годов. Томас Ф. О’Брайен, «Революционная миссия: Американское предпринимательство в Латинской Америке, 1900–1945» (Cambridge, Mass., 1996) и Michael L. Krenn, U.S. Policy Toward Economic Nationalism in Latin America, 1917–1929 (Wilmington, Del., 1994) анализируют зарождающийся конфликт между экономической экспансией США и революционным национализмом. В книге Лестера Д. Лэнгли «Банановые войны: внутренняя история американской империи, 1900–1934» (Lexington, Ky., 1983) есть глава, посвященная Сандино и Никарагуа. В книге Нила Маколея «Дело Сандино» (Чикаго, 1967) рассказывается о сопротивлении партизанского лидера Соединенным Штатам.

Хорошие обзоры политики США перед мировой войной — Robert A. Divine, The Reluctant Belligerent: American Entry into World War II (2nd ed., New York, 1979), Justus D. Doenecke and John E. Wilz, From Isolation to War, 1931–1941 (Arlington Heights, Ill., 1991), и особенно David Reynolds, From Munich to Pearl Harbor: Америка Рузвельта и истоки Второй мировой войны (Чикаго, 2001), которая открывает новые горизонты в обсуждении зарождения политики национальной безопасности. Уильям Э. Лейхтенбург, «Франклин Д. Рузвельт и Новый курс» (Нью-Йорк, 1963 г.) сосредоточен на внутренних делах, но уделяет большое внимание внешней политике. Дэвид М. Кеннеди, «Свобода от страха: американский народ в депрессии и войне» (Нью-Йорк, 1999), лауреат премии, также уделяет большое внимание внешней политике. Роберт Даллек, «Франклин Д. Рузвельт и американская внешняя политика, 1932–1945» (Нью-Йорк, 1979), является наиболее полным исследованием. Фредерик В. Маркс III, «Ветер над песком: Дипломатия Франклина Рузвельта» (Афины, штат Гавайи, 1988 г.) — весьма критическая.

Классическая книга Роберта Шервуда «Рузвельт и Хопкинс: Интимная история» (rev. ed., New York, 1950) по-прежнему ценна. Ирвин Ф. Геллман, «Секретные дела: Франклин Рузвельт, Корделл Халл и Самнер Уэллс» (New York, 2002) полностью освещает вражду и её влияние на политику. Роберт С. МакЭлвейн, Великая депрессия: America, 1929–1941 (New York, 1984) и Charles P. Kindelberger, The World in Depression: 1929–1939 (Berkeley, Calif., 1986) прекрасно освещают депрессию, а последняя особенно — её международные аспекты. Кристофер Г. Торн, «Пределы внешней политики: Запад, Лига и Дальневосточный кризис, 1931–1933 гг.» (Нью-Йорк, 1973 г.) — это стандартный отчет. Джастус Д. Донеке, «Когда злые поднимаются: американские деятели общественного мнения и Маньчжурский кризис 1931–1933 годов» (Cranbury, N.J., 1984) анализирует реакцию США. Политика добрососедства Рузвельта изучается в книгах: Bryce Wood, The Making of the Good Neighbor Policy (New York, 1961), Irwin F. Gellman, Good Neighbor Diplomacy: United States Policies in Latin America, 1933–1945 (Baltimore, Md., 1979), и Frederick B. Pike, FDR’s Good Neighbor Policy: Sixty Years of Generally Gentle Chaos (Austin, Tex., 1995). Эрик Пол Рорда, «Диктатор по соседству: Политика добрососедства и режим Трухильо в Доминиканской Республике, 1930–1945 гг.» (Durham, N.C., 1998) подчеркивает обратную сторону добрососедства. Признание Советского Союза рассматривается в книге Normal E. Saul, Friends or Foes? The United States and Soviet Russia (Lawrence, Kans., 2006) и David Mayers, The Ambassadors and American Soviet Policy (New York, 1995). Эдвард М. Беннетт «Франклин Д. Рузвельт и поиск безопасности: Американо-советские отношения, 1933–1939 гг.» (Wilmington, Del., 1985) по-прежнему полезна. Об изоляционизме и политике нейтралитета 1930-х годов см. в Manfred Jonas, Isolationism in America, 1935–1941 (Ithaca, N.Y., 1966), Warren I. Cohen, The American Revisionists: Уроки вмешательства в Первую мировую войну (Чикаго, 1967), и Роберт А. Дивайн, Иллюзия нейтралитета (Чикаго, 1962). Важный аспект движения за мир анализируется в книге Linda K. Schott, Reconstructing Women’s Thoughts: Международная лига за мир и свободу перед Второй мировой войной (Стэнфорд, Калифорния, 1997) и Кэрри Фостер, Женщины, воины: United States Section of the Women’s International League for Peace and Freedom, 1915–1946 (Syracuse, N.Y., 1995). Бренда Гейл Пламмер в книге «Восходящий ветер: чернокожие американцы и внешняя политика США, 1935–1960» (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 1996) рассказывает о росте интереса афроамериканцев к вопросам внешней политики. Англо-американские отношения хорошо освещены в книге Дэвида Рейнольдса «Создание англо-американского альянса, 1937–1941» (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 1982) и Б.Дж. К. Маккерчера «Переход власти: потеря Великобританией глобального превосходства в пользу Соединенных Штатов, 1930–1945» (Нью-Йорк, 1999). Дуглас Литтл, «Злобный нейтралитет» (Итака, штат Нью-Йорк, 1985 г.) хорошо рассказывает о гражданской войне в Испании. Барбара Рирден Фарнхэм, «Рузвельт и Мюнхенский кризис: Исследование принятия политических решений» (Princeton, N.J., 1997) проливает новый свет на этот самый памятный из кризисов. Джеффри Рекорд, «Призрак Мюнхена: Пересмотр уроков умиротворения Гитлера» (Dulles, Va., 2006) оценивает его затянувшиеся последствия. Марвин Занизер, «Затем пришла катастрофа: Франция и Соединенные Штаты» (Westport, Conn., 2002) рассматривает последствия падения Франции. Уоррен Ф. Кимбалл, «Самый неблаговидный поступок: Ленд-лиз, 1941 год» (Baltimore, Md., 1969) является стандартным трудом по этому важнейшему законодательству. Т. Кристофер Джесперсен, «Американские образы Китая, 1931–1949» (Стэнфорд, Калифорния, 1996) обеспечивает ценный контекст для политики США в Восточной Азии. Лучшее исследование о пути к войне в Азии — Акира Ирие, «Истоки Второй мировой войны в Азии и Тихом океане» (Нью-Йорк, 1987). Уолдо Хайнрихс в книге «Порог войны: Франклин Д. Рузвельт и вступление Америки во Вторую мировую войну» (Нью-Йорк, 1988) показывает связь между событиями в Европе и Азии и изображает войну такой, какой её, должно быть, видел Рузвельт. Джастус Д. Донеке, «Буря на горизонте: Вызов американской интервенции, 1939–1941 гг.» (Lanham, Md., 2000) стремится реабилитировать антиинтервенционистов, а Стивен Кейси (Steven Casey), Cautious Crusade: Franklin D. Roosevelt, American Public Opinion, and the War Against Nazi Germany (New York, 2001) представляет собой современный анализ этой важной темы. Окончательным исследованием фиаско Перл-Харбора является книга Гордона В. Пранджа «На рассвете мы спали: нерассказанная история Перл-Харбора» (Нью-Йорк, 1981). Эмили С. Розенберг, A Date Which Will Live: Pearl Harbor in American Memory (Durham, N.C., 2003) рассматривает её долгосрочные последствия.

1941–1961: Герхард Вайнберг, A World at Arms: A Global History of World War II (New York, 1994) — выдающаяся международная история. Гэддис Смит, «Американская дипломатия во время Второй мировой войны» (2-е изд., Нью-Йорк, 1985) — хорошее введение. Ллойд К. Гарднер, «Экономические аспекты дипломатии Нового курса» (Мэдисон, штат Висконсин, 1964) — одна из первых книг, в которой дипломатия США военного времени рассматривается на глобальной основе. Книга Уоррена Ф. Кимбалла «Жонглер: Франклин Д. Рузвельт как государственный деятель военного времени» (Princeton, N.J., 1991) и Forged in War: Churchill, Roosevelt, and the Second World War (New York, 1997) незаменимы для изучения дипломатии «большой тройки». Джеймс Макгрегор Бернс, «Рузвельт: Солдат свободы» (Нью-Йорк, 1970 г.) можно читать, и она по-прежнему ценна. Джон Льюис Гэддис в книге «Соединенные Штаты и истоки холодной войны, 1941–1947» (Нью-Йорк, 1972) анализирует те проблемы военного времени, которые привели к холодной войне. Ллойд К. Гарднер, «Сферы влияния: Раздел Европы великими державами от Мюнхена до Ялты» (Chicago, 1993) прекрасно освещает те вопросы, которые больше всего разделили Большой союз. Марк А. Столер, «Союзники и противники: Объединенный комитет начальников штабов, Большой союз и стратегия США во Второй мировой войне» (Chapel Hill, N.C., 2000) также хорошо освещает англо-американские отношения, особенно в части, касающейся военной стратегии. Спорный вопрос о колониализме освещен в книге Кристофера Торна «Союзники одного рода: Соединенные Штаты, Великобритания и война против Японии» (New York, 1978) и Wm. Roger Louis, Imperialism at Bay: The United States and the Decolonization of the British Empire, 1941–1945 (New York, 1978). Рэндалл Вудс, Смена караула: Anglo-American Relations, 1941–1946 (Chapel Hill, N.C., 1990) делает акцент на экономических вопросах. Что касается отношений США со Сталиным и СССР, то Войтех Мастны, «Дорога России к холодной войне: дипломатия, война и политика коммунизма, 1941–1945» (Нью-Йорк, 1979) и Уильям Таубман, «Американская политика Сталина: От Антанты к Разрядке и Холодной войне» (Нью-Йорк, 1982). По Китаю см. Michael Schaller, The U.S. Crusade in China, 1938–1945 (New York, 1979) и красочную книгу Barbara Tuchman, Stillwell and the American Experience in China (New York, 1970). Кентон Дж. Клаймер, «В поисках свободы: Соединенные Штаты и независимость Индии» (New York, 1995) и Mark Lytle, The Origins of the Iranian-American Alliance, 1941–1953 (New York, 1987) охватывают две важные темы военного времени. Как следует из названия книги, Дэвид С. Уайман, «Брошенные евреи: Америка и Холокост, 1941–1945 гг.» (New York, 1998) весьма критично отзывается о Соединенных Штатах. Генри Л. Файнголд, Bearing Witness: Как Америка и её евреи отреагировали на Холокост (Сиракузы, штат Нью-Йорк, 1995). Об основании Организации Объединенных Наций см. Robert A. Divine, Second Chance: The Triumph of Internationalism in America During World War II (New York, 1967), Robert C. Hilderbrand, Dumbarton Oaks: Истоки Организации Объединенных Наций и поиск послевоенной безопасности (Чапел Хилл, штат Северная Каролина, 1990), и Стивен К. Шлезингер, Акт творения (Нью-Йорк, 2003). Джон Дауэр, Война без милосердия: Race and Power in the Pacific War (New York, 1986) — превосходная книга о восприятии американцами и японцами друг друга. Акира Ирие, «Власть и культура: Японо-американская война, 1941–1945 гг.» (Cambridge, Mass., 1981) предлагает совершенно иную интерпретацию. Немногие вопросы в истории США вызывали больше споров, чем сброс атомных бомб на Японию в августе 1945 года. Хорошее краткое введение — Дж. Сэмюэл Уокер, «Быстрое и полное уничтожение: Трумэн и применение атомных бомб против Японии» (Chapel Hill, N.C., 2004). Одна из основных ревизионистских работ — Gar Alperovitz, Atomic Diplomacy-Hiroshima and Potsdam: The Use of the Atomic Bomb and the Confrontation with U.S. Power (rev. ed., New York, 1985). Мартин Дж. Шервин, Разрушенный мир: The Atomic Bomb and the Grand Alliance (New York, 1977) по-прежнему ценна. Два крупных недавних исследования — Richard B. Frank, Downfall: The End of the Japanese Empire (New York, 1999) и Tsuyoshi Hasegawa, Racing the Enemy: Stalin, Truman, and the Surrender of Japan (Cambridge, Mass., 2005).

Годы Трумэна ознаменовали революционный период во внешней политике США, и о них написано немало. Алонзо Л. Хэмби, «Человек из народа: Жизнь Гарри С. Трумэна» (New York, 1999) и Robert L. Beisner, Dean Acheson: A Life in the Cold War (New York, 2006) — лучшие биографии двух ключевых фигур. Джеймс Чейз, «Ачесон: государственный секретарь, создавший американский мир» (Нью-Йорк, 1998) и Марк А. Столер, «Джордж К. Маршалл: Солдат-государственник американского века» (Boston, 1989) также очень хороши. Мемуары Ачесона «Присутствовал при создании: My Years in the State Department (New York, 1969) — классика, как и George F. Kennan, Memoirs, 1925–1950 (New York, 1967). Кларк Клиффорд и Ричард Холбрук, Советник президента: A Memoir» (New York, 1991) особенно ценна для выявления связей между внутренней и внешней политикой. Уолтер Айзексон и Эван Томас, The Wise Men: Six Friends and the World They Made (New York, 1986) прекрасно рассказывает о ключевых советниках Трумэна. Ллойд К. Гарднер, «Архитекторы иллюзий: Люди и идеи во внешней политике США, 1941–1949 гг.» (Чикаго, 1970 г.) содержит глубокие сведения и о менее значимых фигурах. Ценные общие исследования холодной войны, отражающие различные точки зрения, включают Walter LaFeber, America, Russia, and the Cold War, 1945–2005 (rev. ed., New York, 2008), Thomas G. Paterson, On Every Front: The Making and Unmaking of the Cold War (2nd ed., New York, 1992), в которой основное внимание уделяется трумэновским годам, Джон Льюис Гэддис, The Cold War: A New History (New York, 2005) и Томас Дж. Маккормик, America’s Half Century: Внешняя политика Соединенных Штатов в холодной войне (Балтимор, Мэриленд, 1989). Ценной для советской стороны является книга Владислава Зубока и Константина Плешакова «Внутри холодной войны Кремля: от Сталина до Хрущева» (Кембридж, Массачусетс, 1996). Два превосходных современных анализа политики Трумэна, в которых представлены различные интерпретации, — это Мелвин П. Леффлер, «Преобладание силы: национальная безопасность, администрация Трумэна и холодная война» (Stanford, Calif., 1992) и более критический Арнольд А. Оффнер, «Ещё одна такая победа: Президент Трумэн и холодная война, 1945–1953 гг.» (Stanford, Calif., 2000). Роберт Л. Мессер, Конец союза: James F. Byrnes, Roosevelt, Truman, and the Origins of the Cold War (Chapel Hill, N.C., 1982) хорошо подходит для непосредственного послевоенного периода, Thomas G. Paterson, Soviet-American Confrontation: Postwar Reconstruction and the Origins of the Cold War (Baltimore, Md., 1973) по экономическим вопросам. Важное значение имеет книга Майкла Хогана (Michael J. Hogan, A Cross of Iron: Harry S. Truman and the Origins of the National Security State, 1945–1954) (New York, 1998). Важные монографии о восстановлении Европы включают Howard Jones, «Новый вид войны: Глобальная стратегия Америки и гражданская война в Греции» (Нью-Йорк, 1989) и Лоуренс С. Виттнер, Американская интервенция в Греции (Нью-Йорк, 1982), которые предлагают контрастные взгляды на реализацию доктрины Трумэна, Майкл Дж. Хоган, План Маршалла: America, Britain, and the Reconstruction of Western Europe, 1947–1952 (New York, 1987), Irwin W. Wall, The United States and the Making of Postwar France, 1945–1954 (New York, 1991), William I. Hitchcock, France Restored: Дипломатия холодной войны и стремление к лидерству в Европе, 1944–1954 (Чапел Хилл, штат Северная Каролина, 1998), Брайан Ангус Маккензи, Переделка Франции: Americanization, Public Diplomacy, and the Marshall Plan (New York, 2005), James Edward Miller, The United States and Italy, 1940–1950: The Politics and Diplomacy of Stabilization (Chapel Hill, N.C., 1986), John Lamberton Harper, America and the Reconstruction of Italy, 1945–1948 (New York, 1986), Carolyn Woods Eisenberg, Drawing the Line: The American Decision to Divide Germany (New York, 1996), и Thomas Alan Schwartz, America’s Germany: Джон Дж. Макклой и Федеративная Республика Германия (Кембридж, Массачусетс, 1991). Ричард Пеллс в книге «Не такие, как мы: как европейцы любили, ненавидели и преобразовывали американскую культуру со времен Второй мировой войны» (Нью-Йорк, 1997) рассматривает культурный взаимообмен. Томас Борстельманн, «Неохотный дядя апартеида: Соединенные Штаты и юг Африки в начале холодной войны» (New York, 1993), Peter L. Hahn, Caught in the Middle East: U.S. Policy Toward the Arab-Israeli Conflict, 1945–1961 (Chapel Hill, N.C., 2004), и Robert J. McMahon, Colonialism and Cold War: The United States and the Struggle for Indonesian Independence, 1945–1949 (Ithaca, N.Y., 1981) ясно показывают глобальное влияние холодной войны. Марк Филип Брэдли, Imagining Vietnam and America: The Making of Postcolonial Vietnam, 1919–1950 (Chapel Hill, N.C., 2000) — прекрасный кросс-культурный анализ. Нэнси Бернкопф Такер, Patterns in the Dust (New York, 1983) рассказывает о внутренней реакции США на падение Китая. Джон Дауэр (John Dower), Embracing Defeat: Japan in the Wake of World War II (New York, 1999) превосходно рассказывает об оккупации Японии. Грегг Херкен, Winning Weapon: The Atomic Bomb in the Cold War, 1945–1950 (New York, 1980) и Дэвид Холлоуэй, Stalin and the Bomb: The Soviet Union and Atomic Energy, 1939–1956 (New Haven, Conn., 1994) рассматривают истоки гонки ядерных вооружений с американской и советской точек зрения. Кай Берд и Мартин Дж. Шервин, «Американский Прометей: Триумф и трагедия Дж. Роберта Оппенгеймера» (Нью-Йорк, 2005) — превосходная книга. Хороший обзор Корейской войны — Burton I. Kaufman, The Korean War: Challenges in Crisis, Credibility, and Command (New York, 1986). Уильям Стюк, «Корейская война: международная история» (Принстон, штат Нью-Джерси, 1995 г.) более подробна и имеет более широкую перспективу. Питер Лоу, Истоки Корейской войны (2-е изд., Нью-Йорк, 1997) и Аллан Р. Миллетт, Война за Корею, 1945–1950: A House Burning (Lawrence, Kans., 2005) прекрасно освещают начало войны. Книги Брюса Кумингса «Истоки Корейской войны: освобождение и возникновение отдельных режимов, 1945–1947» (Принстон, штат Нью-Джерси, 1981) и «Истоки Корейской войны: рёв катаракты, 1947–1950» (Принстон, штат Нью-Джерси, 1990) отличаются богатой детализацией и откровенным ревизионизмом. Чэнь Цзянь, China’s Road to the Korean War: The Making of the Sino-American Confrontation (New York, 1994) и Розмари Фут, The Wrong War: American Policy and the Dimensions of the Korean Conflict, 1950–1953 (Ithaca, N.Y., 1985) и A Substitute for Victory: The Politics of Peacemaking at the Korean Armistice Talks (Ithaca, N.Y., 1990) являются наиболее ценными.

Прекрасный обзор послевоенной эпохи с главами о годах Эйзенхауэра — James T. Patterson, Grand Expectations: The United States, 1945–1975 (New York, 1996). Стивен Дж. Уитфилд, «Культура холодной войны» (2-е изд., Балтимор, штат Мэриленд, 1996 г.) также важен для внутреннего контекста. Современной биографии Эйзенхауэра не существует. Честер Дж. Пач, «Президентство Дуайта Эйзенхауэра» (Лоуренс, Канзас, 1991 г.), является хорошим обзором. Роберт А. Дивайн, «Эйзенхауэр и холодная война» (Нью-Йорк, 1981), ранний пример ревизионизма в отношении Эйзенхауэра, находит много похвалы. Фред Гринштейн, «Скрытое президентство: Эйзенхауэр как лидер» (Нью-Йорк, 1982) — ещё одна влиятельная работа политолога, посвященная ревизионизму. Роберт Р. Боуи и Ричард Х. Иммерман, Waging Peace: How Eisenhower Shaped an Enduring Cold War Strategy (New York, 1998) обсуждают способы формулирования политики, а также саму политику. Таунсенд Хупс, «Дьявол и Джон Фостер Даллес» (Бостон, 1973) весьма критичен по отношению к своему предмету; Фредерик В. Маркс III, «Сила и мир: The Diplomacy of John Foster Dulles (Westport, Conn., 1993), весьма положительная. Ричард Х. Иммерман, Джон Фостер Даллес: Благочестие, прагматизм и власть во внешней политике США (Уилмингтон, Дел., 1999 г.) — убедительный баланс. Питер А. Гроуз, Джентльмен-шпион: The Life of Allen Dulles (Boston, 1994) — читабельная биография шпиона. H. W. Brands, Cold Warriors: Поколение Эйзенхауэра и американская внешняя политика» (Нью-Йорк, 1988) рассматривает менее значимые, но все же важные фигуры. Антагонист Эйзенхауэра хорошо проанализирован в книге William Taubman, Khrushchev: The Man and His Era (New York, 2003) и Alexander Fursenko and Timothy Naftali, Khrushchev’s Cold War: The Inside Story of an American Adversary (New York, 2006). Пропаганда была важной частью политики Эйзенхауэра. Уолтер Л. Хиксон, Parting the Curtain: Propaganda, Culture, and the Cold War, 1945–1961 (New York, 1997) представляет собой важный обзор. Кеннет Осгуд, Total Cold War: Eisenhower’s Secret Propaganda Battles at Home and Abroad (Lawrence, Kans., 2006), исчерпывающе изучен и всесторонне освещен. Райнхольд Вагнлейтнер, «Кокаиновая колонизация и холодная война: культурная миссия Соединенных Штатов в Австрии после Второй мировой войны» (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 1994 г.) — ценное исследование отдельной страны. См. также Penny von Eschen, Satchmo Blows Up the World: Jazz, Race, and Empire During the Cold War (Cambridge, Mass., 2005). О советском вторжении в Будапешт см. в книге Erich Lessing, Revolution in Hungary: The 1956 Budapest Uprising (London, 2006) и Victor Sebestyen, «Двенадцать дней: История венгерской революции 1956 года» (Нью-Йорк, 2006). Среди важных региональных и страновых исследований — Марк Трахтенберг, A Constructed Peace: The Making of the European Peace Settlement, 1945–1963 (Princeton, N.J., 1999), Hahn, Caught in the Middle East, Michelle Mart, Eye on Israel: How America Came to View Israel as an Ally (Albany, N.Y., 2006), Nathan J. Citino, From Arab Nationalism to OPEC (Bloomington, Ind., 2002), Diane B. Kunz, The Economic Diplomacy of the Suez Crisis (Chapel Hill, N.C., 1991), Wm. Roger Louis, Ends of British Imperialism: The Scramble for Empire, Suez, and Decolonization (London, 2007), и Salim Yaqub, Containing Arab Nationalism: The Eisenhower Doctrine and the Middle East (Chapel Hill, N.C., 2004) для Ближнего Востока. Об Иране см. книгу Mary Ann Heiss, Empire and Nationhood: The United States, Great Britain, and Iranian Oil, 1950–1954 (New York, 1997). О Южной Азии см. Robert J. McMahon, The Cold War on the Periphery: The United States, India, and Pakistan (New York, 1994), Andrew J. Rotter, Comrades at Odds: The United States and India, 1947–1964 (Ithaca, N.Y., 2000), стимулирующий культурный подход, и Dennis Merrill, Bread and the Ballot: The United States and India’s Economic Development, 1947–1963 (Chapel Hill, N.C., 1990). См. также Nick Cullather, Illusions of Influence: The Political Economy of United States-Philippine Relations, 1942–1969 (Stanford, Calif., 1994). Среди наиболее ценных исследований раннего участия США во Вьетнаме — Lloyd C. Gardner, Approaching Vietnam: From World War II to Dienbienphu (New York, 1988), David L. Anderson, Trapped by Success: The Eisenhower Administration and Vietnam (New York, 1991), Kathryn Statler, Replacing France: Истоки американской интервенции во Вьетнам (Лексингтон, штат Кипр, 2007 г.), и Марк Этвуд Лоуренс, Assuming the Burden: Европа и американская готовность к войне во Вьетнаме (Беркли, Калифорния, 2005). Стивен Г. Рэйб, Эйзенхауэр и Латинская Америка: The Foreign Policy of Anticommunism (Chapel Hill, N.C., 1988) — прекрасный обзор. О гватемальском перевороте см. Richard H. Immerman, The CIA in Guatemala: The Foreign Policy of Intervention (Austin, Tex., 1982), Piero Gleijeses, Shattered Hope: The Guatemalan Revolution and the United States, 1944–1954 (Princeton, N.J., 1991), и Nick Cullather, Secret History: Засекреченный отчет ЦРУ о его операциях в Гватемале, 1952–1954 (Стэнфорд, Калифорния, 1999). Кайл Лонгли, «Воробей и ястреб: Коста-Рика и США во время правления Хосе Фигераса» (Tuscaloosa, Ala., 1997) — ценный рассказ об уникальных отношениях. Томас Г. Патерсон, Contesting Castro: The United States and the Triumph of the Cuban Revolution (New York, 1994) прекрасно освещает эту важную тему. Гражданские права и внешние отношения стали тесно связаны в послевоенные годы. Кэрол Андерсон, Eyes off the Prize: The United Nations and the African American Struggle for Civil Rights, 1944–1955 (New York, 2003), Penny M. Von Eschen, Race Against Empire: Black Americans and Anti-Colonialism, 1937–1957 (Ithaca, N.Y., 1997), Thomas Borstelmann, The Cold War and the Color Line: American Race Relations in the Global Arena (Cambridge, Mass., 2001), Mary L. Dudziak, Cold War Civil Rights: Race and the Image of American Democracy (Princeton, N.J., 2000), и Michael Krenn, Black Diplomacy: African Americans and the State Department, 1945–1969 (Armonk, N.Y., 1999) проливают много света на эту важную тему.

1961–1981: Дэвид Хальберстам, «Лучшие и самые яркие» (Нью-Йорк, 1972) лучше, чем что-либо другое, отражает этику 1960-х годов. Роберт Даллек, «Незаконченная жизнь: Джон Ф. Кеннеди, 1917–1963 гг.» (New York, 2003) — современная и сочувственная книга. Джеймс М. Гиглио, Президентство Джона Ф. Кеннеди (пересмотренное издание, Лоуренс, Канзас, 2006 г.) хорошо освещает внутреннюю и внешнюю политику. Дебора Шэпли, «Обещание и власть: жизнь и времена Роберта Макнамары» (Бостон, 1992) полезна для влиятельного члена внешнеполитической «команды» Кеннеди. Уоррен И. Коэн, Дин Раск (Totowa, N.J., 1980) и Томас Зейлер, Дин Раск: Defending the American Mission Abroad (Wilmington, Del., 2000) ценны для его работы на посту госсекретаря. Майкл Бешлосс, «Кризисные годы: Kennedy and Khrushchev, 1961–1963» (New York, 1991) — хороший ранний анализ проблем холодной войны. Томас Г. Патерсон, ред., Kennedy’s Quest for Victory: American Foreign Policy, 1961–1963 (New York, 1989) содержит эссе, посвященные всему спектру вопросов внешней политики, и критически оценивает агрессивность администрации. Лоуренс Фридман, «Войны Кеннеди: Берлин, Куба, Лаос и Вьетнам» (Нью-Йорк, 2000) прекрасно освещает эти крупные кризисы. Ценные исследования по конкретным темам включают Говард Джонс, Залив свиней (Нью-Йорк, 2008), Джек М. Шик, Берлинский кризис, 1958–1962 (Филадельфия, 1971), Роберт М. Слюссер, Берлинский кризис 1961 года: Советско-американские отношения и борьба за власть в Кремле, июнь — ноябрь 1961 года (Балтимор, Мэриленд, 1973), особенно хорошо о советской политике, Уоррен Басс, «Поддержи любого друга: Ближневосточная политика Кеннеди» (New York, 2003), в которой подчеркиваются истоки американо-израильского альянса, Stephen G. Rabe, The Most Dangerous Area of the World: John F. Kennedy Contains Communist Revolution in Latin America (Chapel Hill, N.C., 1999) и U.S. Intervention in British Guiana: A Cold War Story (Chapel Hill, N.C., 2005), Frank A. Mayer, Adenauer and Kennedy: A Study in German-American Relations, 1961–1963 (New York, 1996), и Гордон Чанг (Gordon H. Chang), Friends and Enemies: Соединенные Штаты, Китай и Советский Союз, 1948–1972 (Стэнфорд, Калифорния, 1990). Экономические вопросы рассматриваются в книгах «Масло и пушки: экономическая дипломатия Америки времен холодной войны» (Нью-Йорк, 1997), «Американская торговля и власть в 1960-е годы» (Нью-Йорк, 1992) и «Золото, доллары и власть: политика международных валютных отношений, 1958–1971» (Чапел-Хилл, штат Северная Каролина, 2004) Дианы Б. Кунц. Элизабет Коббс Хоффман, Все, что вам нужно, это любовь: The Peace Corps and the Spirit of the 1960s (Cambridge, Mass., 1998), а также Майкл Лэтэм (Michael E. Latham), Modernization as Ideology: American Social Science and «Nation Building» in the Kennedy Era (Chapel Hill, N.C., 2000), является важной монографией на важную тему. Кубинский ракетный кризис — одно из самых анализируемых событий в истории США. Посмертно опубликованные мемуары Роберта Ф. Кеннеди «Тринадцать дней: A Memoir of the Cuban Missile Crisis» (New York, 1969) передают настроение. Грэм Эллисон и Филип Зеликоу, «Суть решения: Объяснение Кубинского ракетного кризиса» (rev. ed., Boston, 1999) — это классический анализ. Марк Дж. Уайт, «Кубинский ракетный кризис» (Basingstoke, Eng., 1996), критически относится к Кеннеди. Александер Фурсенко и Тимоти Нафтали, «Чертовски сложная игра: Хрущев, Кастро, Кеннеди, 1958–1964 гг.» (New York, 1997) — это современный отчет с использованием советских источников. Вьетнам стал последним кризисом короткого пребывания Кеннеди у власти, а его политика и намерения вызвали множество споров. Эндрю Престон, «Военный совет: Макджордж Банди, СНБ и Вьетнам» (Cambridge, Mass., 2006) — недавнее исследование. Фридман, «Войны Кеннеди» и Фредрик Логевалл, «Выбирая войну: потерянный шанс на мир и эскалация войны во Вьетнаме» (Беркли, Калифорния, 1999) убедительно доказывают, что Кеннеди мог искать иное решение, чем военная эскалация.

Динамичная и увлекательная личность, Линдон Джонсон стал предметом прекрасных недавних биографий Роберта Даллека, Flawed Giant: Lyndon Johnson and His Times, 1961–1973 (New York, 1998) и Рэндалла Б. Вудса, Lyndon Johnson: Architect of American Ambition (New York, 2006), который ближе к настоящему LBJ. Магнитофонные записи телефонных разговоров Джонсона дают богатое представление о его характере и политике. Ранние записи выборочно расшифрованы в книге Michael Beschloss, ed., Taking Charge: The Johnson White House Tapes, 1963–1964 (New York, 1997) и Reaching for Glory: Lyndon Johnson’s Secret White House Tapes, 1964–1965 (New York, 2001). Монографическая литература о внешней политике LBJ только начинает появляться. Среди сборников научных эссе, посвященных важным темам, — Robert A. Divine, ed., Exploring the Johnson Years (Austin, Tex., 1981), The Johnson Years: Vietnam, the Environment, and Science (Lawrence, Kans., 1987) и The Johnson Years: LBJ at Home and Abroad (Lawrence, Kans., 1994) и Mitchell B. Lerner, ed., Looking Back at LBJ: White House Politics in a New Light (Lawrence, Kans., 2005). Другие полезные книги, посвященные внешней политике LBJ, — Уоррен И. Коэн и Нэнси Бернкопф Такер, изд. «Линдон Джонсон противостоит миру, 1963–1968» (Нью-Йорк, 1994), Дайана Б. Кунц, изд: American Foreign Relations During the 1960s (New York, 1994), и H. W. Brands, The Wages of Globalism: Линдон Джонсон и пределы американского могущества (Нью-Йорк, 1995). Среди немногих современных научных монографий — Thomas Alan Schwartz, Lyndon Johnson and Europe: In the Shadow of Vietnam (Cambridge, Mass., 2003) и Mitchell Lerner, The Pueblo Incident: Корабль-шпион и провал американской внешней политики (Lawrence, Kans., 2002), в которых LBJ получил высокую оценку за умение справляться с трудными ситуациями. Кэрол Финк, Филлип Гассерт и Детлеф Юнкер, ред. 1968: «The World Transformed» (New York, 1998) — бесценная книга о множестве глобальных событий, произошедших в тот все ещё совершенно невероятный год. Три введения во вьетнамскую войну — George C. Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (New York, 2002), Marilyn B. Young, The Vietnam Wars, 1945–1991 (New York, 1991), и A. J. Langguth, Our Vietnam: The War, 1954–1975 (New York, 2000). Лучшим исследованием эскалации, предпринятой ЛБДЖ, является книга Логевалла «Выбирая войну», в которой категорически отвергается мнение о том, что у него не было иного выбора, кроме как действовать так, как он действовал. Джордж К. Херринг, LBJ and Vietnam: A Different Kind of War (Austin, Tex., 1994) и Lloyd C. Gardner, Pay Any Price: Lyndon Johnson and the Wars for Vietnam (Chicago, 1995) анализируют ведение войны Джонсоном с разных точек зрения. Рэндалл Б. Вудс, «Фулбрайт» (Нью-Йорк, 1995) и Кайл Лонгли, «Сенатор Альберт Гор-старший» (Батон-Руж, Лаос, 2004) — актуальные биографии ведущих «голубей».

В последние годы просочились лакомые кусочки из документов Никсона и Киссинджера, и теперь эта струйка, похоже, перерастает в поток. Не за горами появление научной литературы, основанной на источниках. Пока же приходится во многом полагаться на мемуары и те документы, которые были рассекречены. Мемуары Никсона и Киссинджера лучше, чем мемуары большинства высших должностных лиц, а Киссинджер бьет все рекорды по объему. РН: The Memoirs of Richard Nixon (New York, 1978), естественно, защищает политику дискредитировавшего себя президента, но также полезен дневниковыми записями и другими откровениями. Книги White House Years (Boston, 1979) и Years of Upheaval (Boston, 1982) охватывают период правления Никсона. Они богаты деталями и особенно примечательны откровенными и проницательными обрисовками тех людей, с которыми Киссинджер работал и против которых работал. Кроме того, они отличаются жесткой защитой. Хорошей современной биографии Никсона не существует. Напротив, исследований о Киссинджере предостаточно. Уолтер Айзексон, «Киссинджер: Биография» (New York, 1992) — подробная и легко читаемая. Юсси Ханхимяки, «Неисправный архитектор: Генри Киссинджер и американская внешняя политика» (Нью-Йорк, 2004) — подробная и основанная на новых документах книга. Джереми Сури, Генри Киссинджер и американское столетие (Нью-Йорк, 2007) — ценный недавний вклад. Роберт Даллек, «Никсон и Киссинджер: Партнеры во власти» (New York, 2007), а также «Президентство Ричарда Никсона» Мелвина Смолла (Lawrence, Kans., 1999), в которой рассматривается внутренняя и внешняя политика. Уильям П. Банди, «Запутанная паутина: Создание внешней политики в период президентства Никсона» (New York, 1998) — критическое исследование бывшего сотрудника администрации Кеннеди/Джонсона. Джоан Хофф, «Никсон переосмыслен» (Нью-Йорк, 1994) восхваляет внутреннюю политику Никсона и обвиняет Киссинджера в неудачах внешней политики. Раймонд Гартхофф, «Разрядка и противостояние: Американо-советские отношения от Никсона до Рейгана» (Вашингтон, 1985) — основательная и незаменимая книга для изучения одного из главных достижений администрации. Джереми Сури, «Власть и протест: Глобальная революция и разрядка» (Cambridge, Mass., 2003) рассматривает разрядку в контексте мировых потрясений 1960-х годов. Также полезны Джон Ньюхаус, «Холодный рассвет: история SALT» (Нью-Йорк, 1973), прекрасный современный рассказ журналиста, Кит Л. Нельсон, «Создание разрядки: Советско-американские отношения в тени Вьетнама» (Baltimore, Md., 1995), а для советского взгляда — Anatoly Dobrynin, In Confidence (New York, 1993), мемуары многолетнего посла холодной войны в Вашингтоне. Для Китая — Джеймс Манн, About Face: A History of America’s Curious Relationship with China from Nixon to Clinton (New York, 1999), а также Margaret Macmillan, Nixon and Mao: Неделя, которая изменила мир (Нью-Йорк, 2007). Авраам Рабинович, «Война Йом-Киппур: эпическое столкновение, которое изменило Ближний Восток» (Нью-Йорк, 2004) — это актуальный рассказ. Джеффри Кимбалл, «Вьетнамская война Никсона» (Лоуренс, Канзас, 1998) — лучшее исследование по этой теме. Книга Кимбалла «Файлы войны во Вьетнаме: Раскрытие секретной истории стратегии эпохи Никсона» (Lawrence, Kans., 2004) дополняет часть истории на основе недавно рассекреченных документов. Ларри Берман, Вьетнам: No Peace, No Honor (New York, 2001) и Pierre Asselin, A Bitter Peace: Washington, Hanoi, and the Making of the Paris Agreement (New York, 2002) — это научные анализы ошибочного миротворчества.

Научные работы, посвященные администрации Форда, по-прежнему немногочисленны. Полезными являются книги «Время исцелять: автобиография Джеральда Р. Форда» (Нью-Йорк, 1979) и «Время и шанс» Джеймса Кэннона: Gerald Ford’s Appointment with History (New York, 1994), а также книга Киссинджера «Годы обновления» (New York, 1999). Джон Р. Грин, Президентство Джеральда Р. Форда (Лоуренс, Канс., 1995) и Янек Мечковски, Джеральд Форд и вызовы 1970-х годов (Лексингтон, Кай., 2005) относятся к Форду с симпатией. Роберт Дэвид Джонсон, Конгресс и холодная война (Нью-Йорк, 2006) и Томас Франк и Эдвард Визбанд, Внешняя политика Конгресса (Нью-Йорк, 1979) рассматривают возрождение Конгресса в 1970-х годах. Роберт Д. Кауфман, Генри М. Джексон: A Life in Politics (Seattle, 2000) положительно описывает одного из лидеров восстания в Конгрессе. В книге Гартхоффа «Разрядка и противостояние» хорошо рассказывается о разрушении разрядки при Форде и Картере.

Литература о Картере столь же скудна. Jimmy Carter, Keeping Faith: Memoirs of a President (New York, 1982), Cyrus Vance, Hard Choices: Критические годы в американской внешней политике (Нью-Йорк, 1983), и Збигнев Бжезинский, Сила и принцип: Мемуары советника по национальной безопасности, 1977–1981 (Нью-Йорк, 1985) являются основными источниками. Эндрю Дж. ДеРош, Эндрю Янг: Посол по гражданским правам (Уилмингтон, Дел., 2003) — полезная биография важной фигуры. Burton I. Kaufman and Scott Kaufman, The Presidency of James Earl Carter (2nd ed., Lawrence, Kans., 2006) охватывает всю администрацию и прекрасно освещает внешнюю политику. Гэддис Смит, «Мораль, разум и власть: Американская дипломатия в годы Картера» (Нью-Йорк, 1986) — это ранняя и до сих пор полезная попытка осмыслить внешнюю политику Картера. Распад разрядки и возобновление холодной войны анализируются в книгах Гартхоффа «Разрядка и конфронтация» и Одда Арне Вестада, ред. «Падение разрядки: Советско-американские отношения в годы Картера» (Бостон, 1995). Пьеро Глейхес, Противоречивые миссии: Havana, Washington, and Africa, 1959–1976 (Chapel Hill, N.C., 2002) использует кубинские источники, чтобы дать убедительный ревизионистский отчет о конфликтах в Анголе и других странах. Что касается такого важного вопроса, как права человека, см. Joshua Murachik, The Uncertain Crusade: Jimmy Carter and the Dilemmas of Human Rights (New York, 1980) и Sandy Vogelgesang, American Dream, Global Nightmare: The Dilemma of Human Rights Policy (New York, 1980). Уильям Квандт, Мирный процесс: American Diplomacy and the Arab Israeli Conflict Since 1967 (rev. ed., Berkeley, Calif., 2001), написанная одним из участников, представляет собой ценный материал о Кэмп-Дэвиде и его срыве. Иранский кризис хорошо освещен в книгах John D. Stempel, Inside the Iranian Revolution (Bloomington, Ind., 1981) и Kenneth M. Pollack, The Persian Puzzle: The Conflict Between Iran and America (New York, 2004). Вдумчиво проанализированы её внутренние последствия в книге Дэвида Фарбера «Взятый заложник: Кризис с заложниками в Иране и первая встреча Америки с радикальным исламом» (Princeton, N.J., 2005).

1981–2008: Научная литература об эпохе Рейгана практически отсутствует. Американская жизнь: Ronald Reagan, The Autobiography (New York, 1990) — безвкусная и малообъяснимая, Дуглас Бринкли, ред., The Reagan Diaries (New York, 2007) — гораздо более проницательная. Александр М. Хейг-младший, Caveat: Realism, Reagan, and Foreign Policy (New York, 1984) энергично защищает противоречивую роль автора. Джордж П. Шульц, Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State (New York, 1993) — очень подробная и полезная книга по многим вопросам. Ричард Пайпс, «Викси: Мемуары не принадлежащего к числу верующих» (New Haven, Conn., 2004) раскрывает настроения Совета национальной безопасности Рейгана, занимавшего жесткую позицию. Лу Кэннон, Президент Рейган: The Role of a Lifetime (New York, 1991) подчеркивает прагматизм Рейгана. Гэрри Уиллс, «Америка Рейгана: невиновные дома» (Нью-Йорк, 1987) особенно хорошо рассказывает о допрезидентской карьере. Питер Швайзер, «Война Рейгана — эпическая история его сорокалетней борьбы и окончательного триумфа над коммунизмом» (Нью-Йорк, 2003), как следует из названия, является рьяным утверждением триумфализма после холодной войны. Кайл Лонгли и др., «Разрушая Рейгана: Консервативная мифология и сороковой президент Америки» (Armonk, N.Y., 2007) предлагает сильное опровержение со стороны ученых, пишущих о внешней политике и внутренних проблемах. Джон Эрман, «Восьмидесятые: America in the Age of Reagan» (New Haven, Conn., 2005) прекрасно освещает внутреннюю ситуацию, а Джеффри Смит «Рейган и Тэтчер» (New York, 1991) — особые отношения. Что касается советско-американских отношений, то книга Гартхоффа «Разрядка и конфронтация» хорошо освещает первый срок, а продолжение — «Великий переход: Американо-советские отношения и конец холодной войны» (Вашингтон, 1994) — о втором и последующих периодах. Дон Обердорфер, «От холодной войны к новой эре: Соединенные Штаты и конец Советского Союза, 1983–1991 гг.» (Нью-Йорк, 1996 г.) — проницательный и читаемый рассказ выдающегося журналиста. Ричард Херрманн и Ричард Нед Лебоу, ред. «Окончание холодной войны» (Нью-Йорк, 2004) содержит прекрасные эссе ведущих специалистов по международным отношениям об окончании холодной войны. Майкл Дж. Хоган, ред. «Конец холодной войны: её значение и последствия» (Нью-Йорк, 1992) — ранняя попытка исследовать значение этого кульминационного события. Строуб Тэлботт, «Смертельные гамбиты: Администрация Рейгана и тупик в контроле над ядерными вооружениями» (New York, 1984) все ещё полезна для изучения тупика первого срока. Фрэнсис Фитцджеральд, «Далекодалеко в синеве: Рейган, звездные войны и конец холодной войны» (New York, 2000) рассказывает об истории этого самого спорного вопроса в советско-американских отношениях. Уильям М. Леогранде, «Наш собственный задний двор: Соединенные Штаты в Центральной Америке, 1977–1992 гг.» (Chapel Hill, N.C., 1998) содержит множество подробностей и является бесценным источником информации. Уолтер ЛаФебер, «Неизбежные революции: Соединенные Штаты в Центральной Америке» (rev. ed., New York, 1984) незаменима для понимания корней кризиса 1980-х годов. Джеймс М. Скотт, «Решение о вмешательстве: Доктрина Рейгана и американская внешняя политика» (Durham, N.C., 1996) — полезное раннее исследование. Боб Вудворд, «Вуаль: секретные войны ЦРУ, 1981–1987» (Нью-Йорк, 1987) — занимательная и иногда показательная книга, но её следует использовать с осторожностью. Лоуренс Фридман и Эфраим Карш, «Конфликт в Персидском заливе, 1990–1991» (Принстон, штат Нью-Джерси, 1993) — хорошее раннее исследование первой войны в Персидском заливе. Майкл Гордон и Бернард Трейнор, «Война генералов» (Бостон, 1995) — отличная военная история.

Джордж Буш и Брент Скоукрофт, «Преображенный мир: Распад Советской империи, объединение Германии, площадь Тяньаньмэнь, война в Персидском заливе» (New York, 1998) — это информативные и весьма примечательные совместные мемуары, которые многое раскрывают о рабочих отношениях авторов. Джеймс А. Бейкер III, Политика дипломатии: Революция, война и мир, 1989–1992 гг. (Нью-Йорк, 1995 г.) — эта и другие книги написаны с точки зрения государственного секретаря. Администрация Джорджа Буша-старшего компетентно описана в книге John Robert Greene, The Presidency of George Bush (Lawrence, Kans., 2000).

Дэвид Хальберстам в книге «Война в мирное время» (Нью-Йорк, 2001 г.) проницательно рассказывает о формировании политики в администрациях Джорджа Буша и Билла Клинтона, особенно о гуманитарных интервенциях. Дэвид Роткопф, «Управляя миром: Внутренняя история Совета национальной безопасности и архитекторов американской власти» (Нью-Йорк, 2004) особенно хорошо рассказывает об администрации Клинтона, в которой он служил. Колин Пауэлл и Джозеф Персико, «Моё американское путешествие» (Нью-Йорк, 1995), Билл Клинтон, «Моя жизнь» (Нью-Йорк, 2004), Уоррен Кристофер, «Шансы всей жизни» (Нью-Йорк, 2001) и Мадлен Олбрайт, «Мадам секретарь» (Нью-Йорк, 2003) содержат полезные подробности.

Книга Джеймса Манна «Восхождение вулканцев» (Нью-Йорк, 2004 г.) важна для понимания образа мыслей и соперничества между теми, кто пришёл к власти в администрации Джорджа Буша-младшего. Гленн Кесслер, The Confidante: Condoleezza Rice and the Creation of the Bush Legacy (New York, 2007), и Элизабет Бумиллер, Condoleezza Rice: A Biography (New York, 2008) — биографии, написанные журналистами, — ценны для советника Буша по национальной безопасности и государственного секретаря. Иво Х. Даалдер и Джеймс М. Линдсей, «Америка без границ: Революция Буша в американской внешней политике» (Вашингтон, 2003) — это ранняя оценка противоречивого президентства. Роберт Джервис, «Американская внешняя политика в новую эпоху» (Нью-Йорк, 2005) критикует так называемую «доктрину Буша». Роберт Дрейпер, Dead Certain: The Presidency of George W. Bush (New York, 2007) — ранняя попытка оценить противоречивое президентство. Сэмюэл П. Хантингтон, «Столкновение цивилизаций и переделка мирового порядка» (Нью-Йорк, 1996) предвидит главный конфликт начала XXI века. Лоуренс Райт, «Надвигающаяся башня: Аль-Каида и путь к 11 сентября» (New York, 2006) помогает понять загадочного врага. Книга Ричарда Кларка «Против всех врагов» (Нью-Йорк, 2004) повествует о том, что попытки откровенного автора привлечь правительство к борьбе с терроризмом увенчались лишь частичным успехом. Трилогия Боба Вудворда «Буш на войне» (Нью-Йорк, 2003), «План атаки» (Нью-Йорк, 2004) и «Состояние отрицания» (Нью-Йорк, 2006) содержит внутреннюю информацию и становится все более критичной по отношению к администрации Буша. Стив Колл, «Войны призраков» (Нью-Йорк, 2004) рассказывает о первых годах войны в Афганистане. О подготовке к войне в Ираке и о том, насколько шатким было её обоснование, подробно рассказывают Майкл Исикофф и Дэвид Корн в книге Hubris: The Inside Story of Spin, Scandal, and the Selling of the Iraq War (New York, 2006) и с точки зрения Пауэлла в книге Karen DeYoung, Soldier: The Life of Colin Powell (New York, 2006). Отличные ранние рассказы об иракской войне — Томас Рикс, «Фиаско: Военная авантюра Америки в Ираке» (New York, 2006), Bernard E. Trainor and Michael R. Gordon, Cobra II: The Inside Story of the Invasion of Iraq (New York, 2006), и George Packer, The Assassins’ Gate: Америка в Ираке (Нью-Йорк, 2005). Важной работой иракского политического деятеля является Али А. Аллави, «Оккупация Ирака: Победа в войне, поражение в мире» (New Haven, Conn., 2007). Сеймур Херш, «Цепь командования: Дорога от 11 сентября до Абу-Грейб» (New York, 2004) исследует предысторию Абу-Грейб.

Примечания

1

Цитируется по Burton Ira Kaufman, Washington’s Farewell Address: The View from the Twentieth Century (Chicago, 1969), 170.

2

Эту фразу придумал обозреватель Washington Post Чарльз Краутхаммер.

3

Geoffrey Perrett, A Country Made by War (New York, 1989), 558–59, 562.

4

Michael H. Hunt, Ideology and U.S. Foreign Policy (New Haven, Conn., 1987), 19–45.

5

David Healy, U.S. Expansionism: The Imperialist Urge in the 1890s (Madison, Wisc., 1970), 39.

6

Felix Gilbert, The Beginnings of American Foreign Policy: To the Farewell Address (New York, 1965), 44–75.

7

Цитируется по Peter S. Onuf and Nicholas Onuf, Federal Union, Modern World: The Law of Nations in an Age of Revolution (Madison, Wisc., 1993), 139.

8

Цитируется по Gilbert, American Foreign Policy, 72.

9

Richard Van Alstyne, Empire and Independence: The International History of the American Revolution (New York, 1965), 4.

10

Ronald Reagan, An American Life (New York, 1990), 296.

11

Речь Адамса от 4 июля 1821 года можно найти на сайте www.fff.org/freedom/1001e.asp.

12

Вторая инаугурационная речь, 20 января 2005 года, www.whitehouse.gov/inaugural.

13

Hunt, Ideology, 46–91.

14

Цитируется по William M. LeoGrande, Our Own Backyard: The United States in Central America, 1959–1980 (Chapel Hill, N.C., 1998), 551.

15

Цитируется по Steven Walt, Taming American Power: The Global Response to American Primacy (New York, 2005), 39.

16

Fredrik Logevall, Choosing War: The Lost Chance for Peace in Vietnam (Berkeley, Calif., 1999), 384. См. также Logevall, «A Critique of Containment», Diplomatic History 28 (September 2004), 488.

17

Melvin Small, Democracy and Diplomacy: The Impact of Domestic Politics on Foreign Policy (Baltimore, Md., 1996), xi.

18

D. W. Brogan, The American Character (New York, 1956), 207–8.

19

Steven Walt, «Taming American Power», Foreign Affairs (September/October 2005), 105–20, and Taming American Power, 109–79.

20

Thomas P. Slaughter, ed., Common Sense and Related Writings (Boston, 2001), 89, 90, 93.

21

Там же, 113; Felix Gilbert, The Beginnings of American Foreign Policy: To the Farewell Address (New York, 1965), 37–43. См. также David W. Fitzsimons, «Thomas Paine’s New World Order: Idealistic Internationalism in the Ideology of Early American Foreign Policy», Diplomatic History 19 (Fall 1995), 574–78.

22

Max Savelle, The Origins of American Diplomacy: The International History of Anglo-America (New York, 1967), 540–44.

23

Ronald Hoffman and Peter J. Albert, eds., Peace and the Peacemakers: The Treaty of 1783 (Charlottesville, Va., 1986), ix-xii.

24

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers (New York, 1987), 73.

25

Fred Anderson, The War That Made America (New York, 2005).

26

Там же, xxiii, 228.

27

Jack N. Rakove, The Beginnings of National Politics: An Interpretive History of the Continental Congress (New York, 1997), 93.

28

Peter S. Onuf, «The Declaration of Independence for Diplomatic Historians», Diplomatic History 22 (Winter 1998), 71.

29

William Earl Weeks, Building the Continental Empire: American Expansion from the Revolution to the Civil War (Chicago, 1996), 10–11.

30

Gilbert, Beginnings, 32–43. The Paine quote is from p. 43.

31

Fitzsimons, «Paine’s New World Order», 576.

32

Peter S. Onuf, Jefferson’s Empire: The Language of American Nationhood (Charlottesville, Va., 2000), 2, 25, 57; Gilbert, Beginnings, 55.

33

Gilbert, Beginnings, 56.

34

Orville T. Murphy, «The View from Versailles: Charles Gravier Comte de Vergennes’s Perceptions of the American Revolution», in Ronald Hoffman and Peter J. Albert, eds., Diplomacy and Revolution: The Franco-American Alliance of 1778 (Charlottesville, Va., 1981), 110.

35

William Howard Adams, The Paris Years of Thomas Jefferson (New Haven, Conn., 1997), 185; Murphy, «View from Versailles», 110.

36

Richard W. Van Alstyne, Empire and Independence: The International History of the American Revolution (New York, 1965), 104–5.

37

Там же, 100; Jonathan R. Dull, A Diplomatic History of the American Revolution (New Haven, Conn., 1997), 185.

38

Rakove, Beginnings, 249.

39

Gordon S. Wood, The Americanization of Benjamin Franklin (New York, 2004), 177.

40

Там же, 180.

41

Stacy Schiff, A Great Improvisation: Franklin, France, and the Birth of America (New York, 2005), 68.

42

Там же, 110–11.

43

Dull, Diplomatic History, 89–96, and Van Alstyne, Empire and Independence, 131–33, give less significance to Saratoga in the origins of the alliance.

44

Van Alstyne, Empire and Independence, 163.

45

Murphy, «View from Versailles», 133.

46

William C. Stinchcombe, «Americans Celebrate the Birth of the Dauphin», in Hoffman and Albert, Diplomacy and Revolution, 44–47.

47

Wood, Franklin, 191.

48

Alexander DeConde, «The French Alliance in Historical Speculation», in Hoffman and Albert, Diplomacy and Revolution, 18.

49

Там же, 17–18; Dull, Diplomatic History, 163.

50

Murphy, «View from Versailles», 144; Dull, Diplomatic History, 107.

51

James M. Merrell, «Declarations of Independence: Indian-White Relations in the New Nation», in Jack P. Greene, ed., The American Revolution: Its Character and Limits (New York, 1987), 198–99.

52

Там же, 198.

53

Barbara Graymont, The Iroquois in the American Revolution (Syracuse, N.Y., 1972), 220.

54

Theda Perdue, The Cherokee (New York, 1989), 35–36; Allen R. Millett and Peter Maslowski, For the Common Defense: A Military History of the United States of America (New York, 1984), 74.

55

Rakove, Beginnings, 179.

56

Там же, 190.

57

Dull, Diplomatic History, 120.

58

Gregg L. Lint, «Preparing for Peace: The Objectives of the United States, France, and Spain in the War of the American Revolution», in Ronald Hoffman and Peter J. Albert, eds., Peacemakers: The Treaty of 1783 (Charlottesville, Va., 1986), 32–33.

59

Там же, 33–35.

60

Richard B. Morris, The Forging of the Union, 1781–1789 (New York, 1987), 140.

61

Edmund S. Morgan, Benjamin Franklin (New Haven, Conn., 2002), 275–76.

62

Bradford Perkins, «The Peace of Paris: Patterns and Legacies», in Hoffman and Albert, Peacemakers, 196.

63

Lint, «Preparing for Peace», 49–50.

64

Esmond Wright, «The British Objectives, 1780–1783:’If Not Dominion Then Trade’», in Hoffman and Albert, Peacemakers, 8–10.

65

Shelburne to Oswald, July 27, 1782, in Mary A. Giunta, ed., Documents of the Emerging Nation: U.S. Foreign Relations, 1775–1782 (Wilmington, Del., 1998), 91.

66

Perkins, «Peace of Paris», 198; Wright, «British Objectives», 10–15; Charles R. Ritche-son, Aftermath of Revolution: British Policy Toward the United States (New York, 1969), 74, 79, 82.

67

Van Alstyne, Empire and Independence, 215; Jonathan R. Dull, «Vergennes, Rayneval, and the Diplomacy of Trust», in Hoffman and Albert, Peacemakers, 105.

68

Dull, Diplomatic History, 146.

69

Morgan, Franklin, 287–88.

70

Wood, Franklin, 195.

71

James H. Hutson, «The American Negotiators: The Diplomacy of Jealousy», in Hoffman and Albert, Peacemakers, 54.

72

Там же, 61–62.

73

Dull, Diplomatic History, 149.

74

Hutson, «American Negotiators», 53.

75

Samuel Flagg Bemis, The Diplomacy of the American Revolution (Bloomington, Ind., 1957), 255–56, and Richard B. Morris, The Peacemakers: The Great Powers and American Independence (New York, 1965), 459, praise Adams and Jay. Perkins, «Peace of Paris», 201, and Dull, Diplomatic History, 146–51, are more critical.

76

Perkins, «Peace of Paris», 220–21; Dull, Diplomatic History, 149–51.

77

Perkins, «Peace of Paris», 215.

78

Morgan, Franklin, 289.

79

Franklin to Vergennes, December 17, 1782, in Giunta, Documents, 124–25.

80

Merrell, «Declarations», 197.

81

Dull, Diplomatic History, 161.

82

Rakove, Beginnings, 342.

83

Peter S. Onuf, «Anarchy and the Crisis of the Union», in Herman Belz, Ronald Hoffman, and Peter J. Albert, eds., To Form a More Perfect Union (Charlottesville, Va., 1992), 280.

84

Luis Guillaume Otto to Vergennes, October 1, 1785, in Giunta, Documents, 178.

85

Walter Stahr, John Jay, Founding Father (New York and London, 2005), 197.

86

Morris, Forging of the Union, 194–95; David Patterson, «The Department of State: The Formative Years, 1775–1800», Prologue 21 (Winter 1989), 317.

87

Adams to Jay, June 2, 1785, in Giunta, Documents, 151.

88

Rakove, Beginnings, 347.

89

Otto to Vergennes, October 1, 1785, in Giunta, Documents, 178–79.

90

Adams, Jefferson, 160.

91

Merrill Jensen, The New Nation: A History of the United States During the Confederation, 1781–1789 (New York, 1950), 156.

92

Morris, Forging of the Union, 130–32.

93

Giunta, Documents, 161.

94

Morris, Forging of the Union, 205.

95

Adams, Jefferson, 200.

96

Gaye Wilson, «Doctor Franklin», Monticello 16 (Winter 2005), 1.

97

Adams, Jefferson, 166.

98

Stahr, Jay, 218.

99

Richard O’Bryen to Jefferson, August 24, 1785, in Giunta, Documents, 229.

100

Adams, Jefferson, 202–3.

101

Jensen, New Nation, 169.

102

Samuel Shaw to Jay, May 19, 1785, in Giunta, Documents, 242.

103

Jensen, New Nation, 114.

104

Morris, Forging of the Union, 227.

105

Peter S. Onuf, Statehood and Union: A History of the Northwest Ordinance (Bloomington, Ind., 1987), 44–66. The Monroe quote is from p. 49. Also Morris, Forging of the Union, 229.

106

Merrell, «Declarations», 201; Graymont, Iroquois, 278–79.

107

Merrell, «Declarations», 202.

108

Michael D. Green, The Creeks (New York, 1990), 41–44.

109

Merrell, «Declarations», 205.

110

Там же, 204.

111

DeConde, «French Alliance», 28.

112

Morris, Forging of the Union, 209.

113

Jensen, New Nation, 171.

114

Francisco Rendon to Don Jose de Galvez, February 12, 1785, in Giunta, Documents, 197.

115

Conde de Floridablanca to Don Diego Gardoqui, October 2, 1784, ibid., 190.

116

Jensen, New Nation, 172.

117

Stahr, Jay, 215.

118

Morris, Forging of the Union, 241.

119

Jensen, New Nation, 173.

120

Stahr, Jay, 216.

121

Otto to comte de Montmorin, March 5, 1787, in Giunta, Documents, 210–11.

122

Jensen, New Nation, 173.

123

Morris, Forging of the Union, 243.

124

Rakove, Beginnings, 350.

125

Там же, 346–47.

126

Frederick W. Marks III, «Power, Pride, and the Purse: Diplomatic Origins of the Constitution», Diplomatic History 11 (Fall 1987), 311–12.

127

Там же, 310.

128

Rakove, Beginnings, 350.

129

Jonathan R. Dull, «Two Republics in a Hostile World: The United States and the Netherlands in the 1780s», in Greene, Revolution, 158.

130

Daniel G. Lang, Foreign Policy in the Early Republic: The Law of Nations and the Balance of Power (Baton Rouge, La., 1985), 81.

131

Morris, Forging of the Union, 257.

132

Marks, «Diplomatic Origins», 312–13.

133

Morris, Forging of the Union, 266.

134

Lawrence S. Kaplan, «Jefferson and the Constitution: The View from Paris, 1786–89», Diplomatic History 11 (Fall 1987), 323.

135

Onuf, «Anarchy», 272–74, 281–82.

136

Kaplan, «Jefferson», 322; Morris, Forging of the Union, 269.

137

Kaplan, «Jefferson», 334.

138

Jacques J. Gorlin, «Foreign Trade and the Constitution», in Robert A. Goldwin and Robert A. Licht, eds., Foreign Policy and the Constitution (Washington, 1990), 57.

139

Morris, Forging of the Union, 284–85.

140

Jack N. Rakove, «Making Foreign Policy: The View from 1787», in Goldwin and Licht, Constitution, 6.

141

Там же, 13.

142

Там же, 9–13.

143

Norman A. Graebner, «Isolationism and Antifederalism: The Ratification Debates», Diplomatic History 11 (Fall 1987), 337.

144

Там же.

145

Там же, 339.

146

Там же, 340.

147

Onuf, «Anarchy», 300, 303.

148

Graebner, «Isolationism», 345.

149

Там же, 340.

150

Morris, Forging of the Union, 317.

151

Цитируется по Burton Ira Kaufman, Washington’s Farewell Address: The View from the 20th Century (Chicago, 1969), 183.

152

Там же, 184.

153

Lawrence S. Kaplan, «Thomas Jefferson: The Idealist as Realist», in Frank Merli and Theodore A. Wilson, eds., Makers of American Diplomacy from Benjamin Franklin to Alfred Thayer Mahan (New York, 1974), 56.

154

Цитируется по James A. Field Jr., America and the Mediterranean World, 1776–1882 (Princeton, N.J., 1969), 40.

155

David S. Patterson, «The Department of State: The Formative Years, 1775–1800», Prologue 21 (Winter 1989), 323–24.

156

Albert K. Weinberg, Manifest Destiny: A Study of Nationalist Expansionism in American History (Chicago, 1963), 72–81.

157

Цитируется по Francis Paul Prucha, American Indian Treaties: The History of a Political Anomaly (Berkeley, Calif., 1991), 1.

158

Robert Berkhofer Jr., The White Man’s Indian: American Images of the Indian from Columbus to the Present (New York, 1978), 142–44; Reginald Horsman, Race and Manifest Destiny (Cambridge, Mass., 1981), 104–6.

159

Michael D. Green, The Creeks (New York, 1990), 43–46; Prucha, Indian Treaties, 79–84.

160

David Nichols, «The Transformation of Indian Civilization Policy», unpublished paper in possession of author, 8–10.

161

Green, Creeks, 46; Lawrence S. Kaplan, Thomas Jefferson: Westward the Course of Empire (Wilmington, Del., 1999), 82.

162

Richard H. Kohn, Eagle and Sword: The Beginnings of the Military Establishment in America (New York, 1975), 112; Horsman, Race and Manifest Destiny, 111–14.

163

Allan R. Millett and Peter Maslowski, For the Common Defense: A Military History of the United States of America (New York, 1984), 92.

164

Tim Matthewson, «George Washington’s Policy Toward the Haitian Revolution», Diplomatic History 3 (Summer 1979), 324–28.

165

Там же.

166

Jefferson to James Monroe, July 14, 1793, in Julian P. Boyd, ed., The Papers of Thomas Jefferson, vol. 26 (Princeton, N.J., 1995), 503.

167

Stanley Elkins and Eric McKitrick, The Age of Federalism: The Early American Republic, 1788–1800 (New York, 1993), 4, 77. Классические рассказы о происхождении американских политических партий с разных точек зрения Joseph Charles, The Origins of the American Party System: Three Essays (New York, 1961) и Lance Banning, The Jeffersonian Persuasion: Evolution of a Party Ideology (Ithaca, N.Y., 1978).

168

Joseph J. Ellis, American Sphinx: The Character of Thomas Jefferson (New York, 1997), 121.

169

Там же, 25–26, 136–37, 146; Kaplan, Jefferson, 73–74, 78.

170

Например, Paul Varg, Foreign Policies of the Founding Fathers (New York, 1970) и совсем недавно Robert W. Tucker and David Hendrickson, Empire of Liberty: The Statecraft of Thomas Jefferson (New York, 1990) and Walter Russell Mead, Special Providence: American Foreign Policy and How It Changed the World (New York, 2001). Убедительную критику, по крайней мере в отношении Джефферсона, дает Lawrence S. Kaplan, «Jefferson as Idealist-Realist», in «Entangling Alliances with None»: American Foreign Policy in the Age of Jefferson (Kent, Ohio, 1987), 3–23.

171

Цитируется по Michael H. Hunt, Ideology and U.S. Foreign Policy (New Haven, Conn., 1987), 24.

172

См. особенно Drew R. McCoy, The Elusive Republic: Political Economy in Jeffersonian America (Chapel Hill, N.C., 1980), 146–52.

173

Peter Onuf and Nicholas Onuf, Federal Union, Modern World: The Law of Nations in an Age of Revolution (New York, 1994), 92–105.

174

Ellis, American Sphinx, 124–25.

175

Kaplan, «Idealist as Realist», 71.

176

Kaplan, Jefferson, 73.

177

John Lynn, «Revolution in Warfare During the Age of the French Revolution», in Robert A. Doughty et al., Warfare in the Western World, vol. 1 (New York, 1996), 173–93.

178

Jefferson to Edward Rutledge, July 4, 1790, in Boyd, Papers of Jefferson, vol. 16 (Princeton, N.J., 1961), 600–601.

179

Kaplan, «Idealist as Realist», 71–72.

180

Kaplan, Jefferson, 94–98.

181

Стандартное изложение — Harry Ammon, The Genet Mission (New York, 1973), but see also Elkins and McKitrick, Age of Federalism, 330–54.

182

Цитируется по Elkins and McKitrick, Age of Federalism, 361.

183

Ellis, American Sphinx, 127.

184

Eugene R. Sheridan, «The Recall of Edmond Charles Genet: A Study in Transatlantic Politics and Diplomacy», Diplomatic History 18 (Fall 1994), 463–88.

185

Kohn, Eagle and Sword, 146, 155–57; Elkins and McKitrick, Age of Federalism, 436–38.

186

Joseph M. Fewster, «The Jay Treaty and British Ship Seizures: The Martinique Cases», William and Mary Quarterly 45 (July 1988), 426–52.

187

Классическими источниками являются книги Samuel Flagg Bemis, Jay’s Treaty: A Study in Commerce and Diplomacy (rev. ed., New Haven, Conn., 1962) и Jerald A. Combs, The Jay Treaty: Political Battleground of the Founding Fathers (Berkeley, Calif., 1970).

188

Переговоры обсуждаются в Bemis, Jay’s Treaty, 318–73, и с британской точки зрения в Charles R. Ritcheson, Aftermath of Revolution: British Policy Toward the United States, 1783–1795 (New York, 1971), 318–59.

189

Бемис утверждает это в Jay’s Treaty, 337–40. Убедительные опровержения см. Elkins and McKitrick, Age of Federalism, 410, and Bradford Perkins, The First Rapprochement: England and the United States, 1795–1805 (Berkeley, Calif., 1967), 42–43.

190

Elkins and McKitrick, Age of Federalism, 416.

191

Onuf and Onuf, Federal Union, 161.

192

Tucker and Hendrickson, Empire of Liberty, 67; Jefferson to Philip Mazzei, April 14, 1796, in Paul Leicester Ford, ed., The Writings of Thomas Jefferson (10 vols., New York, 1892–99), 7:72–78.

193

Todd Estes, «Shaping the Politics of Public Opinion: Federalists and the Jay Treaty Debate», Journal of the Early Republic 20 (Fall 2000), 393–422.

194

Цитируется по Elkins and McKitrick, Age of Federalism, 441.

195

Kohn, Eagle and Sword, 156–57, 182.

196

Стандартное изложение — Samuel Flagg Bemis, Pinckney’s Treaty: America’s Advantage from Europe’s Distress, 1783–1800 (rev. ed., New Haven, Conn., 1960).

197

Elkins and McKitrick, Age of Federalism, 506, 511, 538.

198

Alexander DeConde, Entangling Alliance: Politics and Diplomacy Under George Washington (Durham, N.C., 1958), 488.

199

Текст «Прощальной речи» и различные ее интерпретации можно найти в Kaufman, Washington’s Farewell Address.

200

Kaplan, Entangling Alliances, 94.

201

Fred Anderson, The War That Made America: A Short History of the French and Indian War (New York, 2005), 163.

202

Alexander DeConde, The Quasi-War: The Politics and Diplomacy of the Undeclared War with France, 1797–1801 (New York, 1966), 124–25.

203

Joseph J. Ellis, Passionate Sage: The Character and Legacy of John Adams (New York, 2001).

204

William Stinchcombe, The XYZ Affair (Westport, Conn., 1981), 35.

205

Stinchcombe’s XYZ Affair — это стандартный рассказ..

206

Adams цитируется по DeConde, Quasi-War, 81; Thomas M. Ray, «‘Not One Cent for Tribute’: The Public Addresses and American Popular Reaction to the XYZ Affair, 1798–1799», Journal of the Early Republic 3 (Winter 1983), 389–411.

207

Kaplan, Jefferson, 118.

208

Tim Matthewson, «Jefferson and Haiti», Journal of Southern History 61 (May 1995), 215.

209

Стандартное изложение — DeConde, Quasi-War.

210

Kohn, Eagle and Sword, 219–55; Paul Douglas Newman, «The Federalists’ Cold War: The Fries Rebellion, National Security, and the State, 1787–1800», Pennsylvania History 67 (Winter 2000), 63–104.

211

Цитируется по Elkins and McKitrick, Age of Federalism, 606.

212

Цитируется по Page Smith, John Adams (2 vols., New York, 1962), 2:1027–28.

213

О переговорах и праздновании в Мортефонтене рассказывается в DeConde, QuasiWar, 223–58.

214

Kaplan, Jefferson, 123.

215

Цитируется по DeConde, Quasi-War, 339.

216

Robert W. Tucker and David C. Hendrickson, Empire of Liberty: The Statecraft of Thomas Jefferson (New York, 1992), 6, 19.

217

Lawrence S. Kaplan, «Thomas Jefferson: The Idealist as Realist», in Frank J. Merli and Theodore A. Wilson, eds., Makers of American Diplomacy: From Benjamin Franklin to Alfred Thayer Mahan (New York, 1974), 53–79; Peter Onuf and Nicholas Onuf, Federal Union, Modern World: The Law of Nations in an Age of Revolution (New York, 1994), 174–75.

218

Цитируется по Merrill D. Peterson, Thomas Jefferson and the New Nation (New York, 1970), 653.

219

Forrest McDonald, The Presidency of Thomas Jefferson (Lawrence, Kans., 1976), 43–44.

220

Там же, 54. О гибкости Джефферсона см. Kaplan, «Idealist as Realist», 58–59.

221

McDonald, Jefferson, 39, 54–55; Dumas Malone, Jefferson the President: First Term, 1801–1815 (Boston, 1970), 379–92.

222

Drew McCoy, The Elusive Republic: Political Economy in Jeffersonian America (Chapel Hill, N.C., 1980), 188–201.

223

Peterson, Jefferson, 657, 665.

224

James A. Field Jr., America and the Mediterranean World, 1776–1882 (Princeton, N.J., 1969), 32–43; Robert J. Allison, The Crescent Obscured: The United States and the Muslim World, 1776–1815 (New York, 1995), 17–24.

225

Dumas Malone, Jefferson and the Rights of Man (Boston, 1951), 27.

226

Allison, Crescent Obscured, 24.

227

David A. Carson, «Jefferson, Congress and the Question of Leadership in the Tripolitan War», Virginia Magazine of History and Biography 94 (1986), 411–12.

228

Field, Mediterranean World, 50–51.

229

James R. Sofka, «The Jeffersonian Idea of National Security: Commerce, the Atlantic Balance of Power, and the Barbary War, 1786–1805», Diplomatic History 21 (Fall 1997), 540.

230

Field, Mediterranean World, 52–54; McDonald, Jefferson, 78.

231

Field, Mediterranean World, 52–53; Dumas Malone, Jefferson the President: Second Term, 1805–1809 (Boston, 1974), 40.

232

McDonald, Jefferson, 76.

233

Allison, Crescent Obscured, 46–54, 189, 193, 204; Jefferson to John Taylor, March 29, 1805, in Paul Leicester Ford, ed., The Writings of Thomas Jefferson (10 vols., New York, 1892–99), 4:574.

234

Jefferson to Monroe, November 24, 1801, in Ford, Writings 8:105.

235

Peter S. Onuf, Jefferson’s Empire: The Language of American Nationhood (Charlottesville, Va., 2000), 118–19.

236

Alexander DeConde, This Affair of Louisiana (New York, 1976), 64.

237

Stephen E. Ambrose, Undaunted Courage: Meriwether Lewis, Thomas Jefferson, and the Opening of the American West (New York, 1996), 56.

238

Malone, First Term, 250.

239

Jefferson to Pierre Samuel DuPont, April 25, 1802, цитируется по DeConde, Louisiana, 114–15.

240

Jefferson to Robert R. Livingston, April 18, 1802, in Ford, Writings 8:143–47.

241

Цитируется по Joseph J. Ellis, American Sphinx: The Character of Thomas Jefferson (New York, 1997), 206.

242

Tim Matthewson, «Jefferson and Haiti», Journal of Southern History 61 (May 1995), 217–29; Donald R. Hickey, «America’s Response to the Slave Revolt in Haiti», Journal of the Early Republic 2 (Winter 1982), 368–69.

243

Цитируется по Matthewson, «Jefferson and Haiti», 230.

244

DeConde, Louisiana, 147–75.

245

Там же, 210–11.

246

John Craig Hammond, «‘They Are Very Much Interested in Obtaining an Unlimited Slavery’: Rethinking the Expansion of Slavery in the Louisiana Purchase Territories», Journal of the Early Republic 23 (Fall 2003), 353–80.

247

Цитируется по Tucker and Hendrickson, Empire of Liberty, 89.

248

DeConde, Louisiana, 214–15; Jefferson to John Breckinridge, August 12, 1803, in Ford, Writings 10:50.

249

Matthewson, «Jefferson and Haiti», 234–39; Hickey, «Slave Revolt», 374–76; Tim Matthewson, «Jefferson and the Nonrecognition of Haiti», Proceedings of the American Philosophical Society 140 (March 1996), 22–47.

250

Malone, Second Term, 73; Ford, Writings 9:381–82.

251

Thomas P. Abernethy, The South in the New Nation, 1789–1819 (Baton Rouge, La., 1961), 340–66; J.C.A. Stagg, «James Madison and George Mathews: The East Florida Revolution of 1812 Reconsidered», Diplomatic History 30 (January 2006), 29–31.

252

Stagg, «Madison and Mathews», 32–55.

253

Robert Allen Rutland, The Presidency of James Madison (Lawrence, Kans., 1990), 92.

254

Peterson, Jefferson, 762–64.

255

Ambrose, Undaunted Courage, 140–395.

256

Peterson, Jefferson, 904; John M. Belohlavek, «Economic Interest Groups and the Formation of Foreign Policy in the Early Republic», Journal of the Early Republic 14 (Winter 1994), 480–81.

257

Robert Doughty, Ira Gruber, et al., Warfare in the Modern World, vol. 1, Military Operations from 1600 to 1871 (Lexington, Mass., 1996), 212–34.

258

Peterson, Jefferson, 916.

259

Эти вопросы подробно рассматриваются в Bradford Perkins, Prologue to War: England and the United States (Berkeley, Calif., 1961), 75–95, and Paul A. Varg, Foreign Policies of the Founding Fathers (Baltimore, Md., 1970), 172–79.

260

Perkins, Prologue, 7; Onuf and Onuf, Federal Union, 213–15.

261

Spencer C. Tucker and Frank T. Reuter, «The Chesapeake-Leopard Affair», Naval History (March/April 1996), 40–44.

262

Peterson, Jefferson, 876.

263

Burton I. Spivak, Jefferson’s English Crisis: Commerce, Embargo, and the Republican Revolution (Charlottesville, Va., 1979), 99–102.

264

Там же, 103.

265

McCoy, Elusive Republic, 218–19.

266

Reginald C. Stuart, United States Expansion and British North America, 1775–1871 (Chapel Hill, N.C., 1988), 42–52.

267

Tucker and Hendrickson, Empire of Liberty, 224.

268

Peterson, Jefferson, 913–14.

269

McDonald, Jefferson, 139.

270

Rutland, Madison, 16–17.

271

Там же, 64; J.C.A. Stagg, Mr. Madisons War (Princeton, N.J., 1983), 116.

272

George F. G. Stanley, The War of 1812: Land Operations (Ottawa, 1983), 21.

273

Rutland, Madison, 96.

274

Там же, 44–45.

275

Примеры нападений на Джексона см. J.C.A. Stagg, ed., The Papers of James Madison, Presidential Series, vol. 2 (Charlottesville, Va., 1992), 27, 123, 263.

276

Pinkney to Madison, August 13, 1810, in Stagg, Madison Papers 2:478–82.

277

R. David Edmunds, The Shawnee Prophet (Lincoln, Neb., 1983), 34–79; цитата Текумсе взята из R. David Edmunds, Tecumseh and the Quest for Indian Leadership (New York, 1984), 131. См. также John Sugden, Tecumseh: A Life (New York, 1998).

278

Edmunds, Prophet, 187–92.

279

Edmunds, Tecumseh, 159–60; Stagg, Madison’s War, 189–92.

280

Rutland, Madison, 86; Stagg, Madison’s War, 189–90.

281

Donald R. Hickey, The War of 1812: A Forgotten Conflict (Urbana, Ill., 1989), 42.

282

Stagg, Madison’s War, 118–19.

283

Цитируется по Rutland, Madison, 95.

284

Reginald Horsman, «On to Canada: Manifest Destiny and United States Strategy in the War of 1812», Michigan Historical Review 13 (Fall 1987), 1–24, and «The War of 1812 Revisited», Diplomatic History 15 (Winter 1991), 122–23.

285

Rutland, Madison, 96.

286

Цитируется по Hickey, War of 1812, 28; Roger Brown, The Republic in Peril: 1812 (New York, 1971) develops the theme of embattled Republicanism.

287

McCoy, Elusive Republic, 235; Brown, Republic in Peril, 182–86.

288

Цитируется по Merrill D. Peterson, The Great Triumvirate (New York, 1987), 4. The generational concept is developed in Steven Watts, The Republic Reborn: Politics, Diplomacy, and Warfare in the Early Republic, 1783–1830 (Baltimore, Md., 1987).

289

Rutland, Madison, 105. Число погибших в боях американцев составляет 2260 человек. Британские и канадские потери оцениваются в 8744 человека, американские — в 7738. Hickey, War of 1812, 302–3; Stanley, War of 1812, 433–34.

290

Dumas Malone, The Sage of Monticello (Boston, 1981), 105.

291

Stagg, Madisons War, 160–76.

292

Hickey, War of 1812, 135.

293

Цитируется по ibid., 216.

294

Stanley, War of 1812, 208.

295

Цитируется по Hickey, War of 1812, 216.

296

Там же, 182.

297

Rutland, Madison, 170.

298

Там же, 159–65.

299

Там же, 177.

300

Stanley, War of 1812, 411–12.

301

Цитируется по Hickey, War of 1812, 151.

302

Michael D. Green, The Creeks (New York, 1990), 50–53; Francis Paul Prucha, American Indian Treaties: The History of a Political Anomaly (Berkeley, 1994), 129–32.

303

Цитируется по Rutland, Madison, 188.

304

Цитируется по ibid., 189.

305

Perkins, Prologue to War, 435.

306

Hickey, War of 1812, 299–309.

307

Цитируется по Samuel Flagg Bemis, John Quincy Adams and the Foundations of American Foreign Policy (New York, 1973), 491–92.

308

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers (New York, 1987), 150, 160; Stephen Pelz, «Changing International Systems, the World Balance of Power, and the United States, 1776–1976», Diplomatic History 15 (Winter 1991), 51–63.

309

Charles Sellers, The Market Revolution: Jacksonian America (New York, 1991), 93; о нервозности США по поводу британской территориальной и торговой экспансии см. Kinley J. Brauer, «The United States and British Imperial Expansion, 1815–1860», Diplomatic History 12 (Winter 1988), 19–37.

310

Цитируется по Kyle Longley, In the Eagle’s Shadow: The United States and Latin America (Wheeling, Ill., 2002), 38.

311

См. особенно Daniel Walker Howe, What Hath God Wrought: The Transformation of America, 1815–1848 (New York, 2007), 46–48.

312

Там же, 270–76, 283.

313

Sellers, Market Revolution, 76.

314

Noble E. Cunningham Jr., The Presidency of James Monroe (Lawrence, Kans., 1996), 187.

315

Bemis, Adams, 255–57, 262–77; William Earl Weeks, John Quincy Adams and American Global Empire (Lexington, Ky., 1992), 9–17, 52–61.

316

Cunningham, Monroe, 119.

317

Walter LaFeber, ed., John Quincy Adams and American Continental Empire (Chicago, 1965), 36; Dexter Perkins, A History of the Monroe Doctrine (rev. ed., Boston, 1963), 28.

318

Bemis, Adams, 264.

319

Cunningham, Monroe, 133–37; Robert Ralph Davis Jr., «Diplomatic Plumage: American Court Dress in the Early National Period», American Quarterly 20, no. 1 (1968), 170–71.

320

Peter T. Dalleo, «Thomas Kean Rodney: U.S. Consul in Cuba: The Havana Years, 1825–1829», Delaware History 22 (Spring/Summer 1987): 204–18; David W. McFadden, «John Quincy Adams, American Commercial Diplomacy, and Russia, 1809–1825», New England Quarterly 66 (December 1993), 620–22.

321

John H. Schroeder, Shaping a Maritime Empire: The Commercial and Diplomatic Role of the American Navy, 1829–1861 (Westport, Conn., 1985), 15–18.

322

Mary W. M. Hargreaves, The Presidency of John Quincy Adams (Lawrence, Kans., 1985), 73.

323

Цитируется по ibid., 76.

324

Цитируется по Paul A. Varg, United States Foreign Relations, 1820–1860 (East Lansing, Mich., 1979), 75.

325

Hargreaves, Adams, 70–72.

326

Там же, 68, 72, 85–86.

327

Там же, 77–84.

328

Цитируется по Varg, United States Foreign Relations, 63.

329

Цитируется по Hargreaves, Adams, 97.

330

Цитируется по George Dangerfield, The Awakening of American Nationalism, 1815–1828 (New York, 1965), 157.

331

Robert Remini, Henry Clay: Statesman for the Union (New York, 1991), 309.

332

William Earl Weeks, Building the Continental Empire: American Expansion from the Revolution to the Civil War (Chicago, 1996), 32–34.

333

Weeks, Adams, 71–80.

334

Там же, 142.

335

Там же, 109; Sellers, Market Revolution, 98.

336

Jackson to George Graham, December 17, 1817, in Harold D. Moser, ed., The Papers of Andrew Jackson, vol. 2 (Knoxville, Tenn., 1994), 161.

337

Jackson to Graham, April 22, 1817, ibid., 111–12. См. также David Heidler и Jeanne Heidler, Old Hickory’s War: Andrew Jackson’s Quest for Empire (Mechanicsburg, Pa., 1996).

338

Jackson to Rachel Jackson, June 2, 1818, ibid., 212–13; to James Monroe, June 2, 1818, ibid., 215.

339

Weeks, Adams, 139.

340

Там же, 178.

341

Цитируется по Bemis, Adams, 338–39.

342

Стандартным описанием послевоенного англо-американского сближения является книга Bradford Perkins, Castlereagh and Adams: England and the United States, 1812–1823 (Berkeley, Calif., 1964). For the importance of the alternat, see Bemis, Adams, 225–27.

343

Weeks, Adams, 122–23; Sellers, Market Revolution, 92; Cunningham, Monroe, 86–88.

344

Norman A. Graebner, Empire on the Pacific: A Study in Continental Expansion (rev. ed., Claremont, Calif., 1983), 37; Howard Jones and Donald Rakestraw, Prologue to Manifest Destiny: Anglo-American Relations in the 1840s (Wilmington, Del., 1997), 159.

345

Классическим исследованием является Dexter Perkins, The Monroe Doctrine, 1823–1826 (Cambridge, Mass., 1927).

346

Normal E. Saul, Distant Friends: The United States and Russia, 1763–1867 (Lawrence, Kans., 1991), 96–98.

347

Bemis, Adams, 368.

348

James A. Field Jr., America and the Mediterranean World, 1776–1882 (Princeton, N.J., 1969), 122.

349

Remini, Clay, 222–25; Hargreaves, Adams, 118.

350

Perkins, Monroe Doctrine, 22–24, 34.

351

Arthur P. Whitaker, The United States and the Independence of Latin America, 1800–1830 (New York, 1964), 217.

352

Например, William W. Kaufmann, British Policy and Latin America (New Haven, Conn., 1951), 142–53.

353

Jefferson to Monroe, October 24, 1823, in Paul Leicester Ford, ed., The Works of Thomas Jefferson (New York, 1904), 12:318–21; Madison to Monroe, October 30, November 1, 1823, in Stanislaus Murray Hamilton, ed., The Writings of James Monroe (7 vols., New York, 1898–1903), 6:394–95.

354

Эрнест Р. Мэй выдвигает этот аргумент в работе The Making of the Monroe Doctrine (Cambridge, Mass., 1976). Убедительное опровержение см. Harry Ammon, «Monroe Doctrine: Domestic Politics or National Decision», Diplomatic History 5 (Winter 1981), 53–70.

355

Цитируется по Bemis, Adams, 385.

356

Seventh Annual Message, December 2, 1823, in James D. Richardson, ed., A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents of the United States (20 vols., Washington, 1897–1916), 2:776–789.

357

Gale W. McGee, «The Monroe Doctrine — A Stopgap Measure», Mississippi Valley Historical Review 38 (September 1951), 233–50.

358

Perkins, Monroe Doctrine, 73–75. Metternich is quoted on pp. 55–57.

359

Saul, Distant Friends, 101–3.

360

James E. Lewis Jr., John Quincy Adams: Policymaker for the Union (Wilmington, Del., 2001), 103.

361

Hargreaves, Adams, 116–17; Karl M. Schmitt, Mexico and the United States, 1821–1973: Conflict and Coexistence (New York, 1974), 35–41.

362

Hargreaves, Adams, 114–15.

363

Цитируется по Field, Mediterranean World, 92.

364

Цитируется по Hargreaves, Adams, 114.

365

Field, Mediterranean World, 68–101; Ussama Makdisi, «Reclaiming the Land of the Bible: Missionaries, Secularism, and Evangelical Modernity», American Historical Review 102 (June 1997), 680–90.

366

Adams’s July 4, 1821, speech to the House of Representatives may be conveniently found at www.millercenter.virginia.edu/academic/americanpresidents/jqadams.

367

Hargreaves, Adams, 119–21.

368

Там же, 127; Lewis, Adams, 87–88.

369

Hargreaves, Adams, 128.

370

Там же, 127; David Bushnell, «Simon Bolivar and the United States: A Study in Ambivalence», Air University Review 37 (July-August 1986), 106–12.

371

Hargreaves, Adams, 129–31.

372

Sellers, Market Revolution, 273; Remini, Clay, 299; Lars Schoultz, Beneath the United States: A History of U.S. Policy Toward Latin America (Cambridge, Mass., 1998), 80–81.

373

Hargreaves, Adams, 140–46; Remini, Clay, 301–3.

374

Цитируется по Hargreaves, Adams, 157.

375

Там же, 147–148; Remini, Clay, 292–95.

376

Remini, Clay, 300–301.

377

Lewis, Adams, 99.

378

Там же, 95; Weeks, Continental Empire, 58–59.

379

Donald B. Cole, The Presidency of Andrew Jackson (Lawrence, Kans., 1993), 41–42, 93, 241–42; John M. Belohlavek, «Let the Eagle Soar!» The Foreign Policy of Andrew Jackson (Lincoln, Neb., 1985), 34–36.

380

Davis, «Diplomatic Plumage», 171–72.

381

Belohlavek, Eagle, 92–106.

382

Walter Russell Mead, Special Providence: American Foreign Policy and How It Changed the World (New York, 2001) использует Джексона, чтобы представить воинственную тенденцию во внешней политике США. Артур Шлезингер-младший изображает более мягкого и дипломатичного Джексона в New York Review of Books (May 15, 2003), 19.

383

Cole, Jackson, 121–23.

384

Belohlavek, Eagle, 92–106.

385

Цитируется по Marvin R. Zahniser, Uncertain Friendship: American-French Relations Through the Cold War (New York, 1975), 102.

386

Cole, Jackson, 126–27.

387

Там же, 124–25.

388

Цитируется по Charles R. Ritcheson, «Van Buren’s Mission to London, 1831–1832», International History Review 8 (May 1986), 198–211.

389

Belohlavek, Eagle, 84–88; Saul, Distant Friends, 121–22.

390

Field, Mediterranean World, 141–53; Belohlavek, Eagle, 128–38.

391

Robert Hopkins Miller, The United States and Vietnam, 1787–1941 (Washington, 1990), 32–40. Also Ronald Spector, «The American Image of Southeast Asia, 1790–1865: A Preliminary Assessment», Journal of Southeast Asian Studies 111 (September 1972), 299–305, and Belohlavek, Eagle, 162–77.

392

Schroeder, Maritime Empire, 34.

393

Christian J. Maisch, «Falkland/Malvinas Islands Clash of 1831–1832», Diplomatic History 24 (Spring 2000), 185–210. Jackson’s gunboat diplomacy is vigorously defended in Craig Evan Klafter, «United States Involvement in the Falklands Islands Crisis of 1831–1833», Journal of the Early Republic 4 (Winter 1984), 395–420.

394

Belohlavek, Eagle, 152–62.

395

Schroeder, Maritime Empire, 28; Belohlavek, Eagle, 162.

396

Robert L. Meriwether et al., The Papers of John C. Calhoun (28 vols., Columbia, S.C., 1959–2oo3), 3:350.

397

Reginald Horsman, Race and Manifest Destiny (Cambridge, Mass., 1981), 198.

398

Cole, Jackson, 67–74.

399

Robert V. Remini, Andrew Jackson and the Course of American Freedom, 1822–1832 (New York, 1981), 270, 272.

400

Horsman, Race, 202.

401

Remini, Jackson, 202, 218.

402

Belohlavek, Eagle, 225.

403

Quinton C. Lamar, «A Diplomatic Disaster: The Mexican Mission of Anthony Butler, 1829–1834», Americas 45 (July 1988), 1–18; Joe Gibson, «‘A. Butler: What a Scamp!’» Journal of the West 2 (1972), 235–47.

404

William H. Gilman et al., Journals of Ralph Waldo Emerson (14 vols., Cambridge, Mass., 1960–78), 9:430–31.

405

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers (New York, 1987), 150; Stephen Pelz, «Changing International Systems, the World Balance of Power, and the United States, 1776–1976», Diplomatic History 12 (Winter 1988), 57–58.

406

William Earl Weeks, Building the Continental Empire: American Expansion from the Revolution to the Civil War (Chicago, 1996), 85.

407

Kinley J. Brauer, «The United States and British Imperial Expansion, 1815–1860», Diplomatic History 12 (Winter 1988), 36–37.

408

Цитируется по Larry Gara, The Presidency of Franklin Pierce (Lawrence, Kans., 1991), 129.

409

Цитируется по Robert W. Johannsen, To the Halls of the Montezumas: The Mexican War in the American Imagination (New York, 1987), 144–45.

410

Цитируется по Edwin T. Greninger, «Tennesseans Abroad in 1851–1852», Tennessee Historical Quarterly 49 (Summer 1990), 81–82. См. также Reginald C. Stuart, United States Expansionism and British North America (Chapel Hill, N.C., 1988), 148–66.

411

Gara, Pierce, 57–59.

412

Paul H. Bergeron, The Presidency of James K. Polk (Lawrence, Kans., 1987), 218–19.

413

Цитируется по Ralph Davis Jr., «Diplomatic Plumage: American Court Dress in the Early National Period», American Quarterly 20, no. 2 (1968), 175–79; Gara, Pierce, 58–59.

414

Norman E. Saul, Distant Friends: The United States and Russia, 1763–1867 (Lawrence, Kans., 1991), 253.

415

Weeks, Continental Empire, 59–62.

416

Классическое исследование, интеллектуальная история, остается Albert K. Weinberg, Manifest Destiny: A Study of Nationalist Expansionism in American History (Baltimore, Md., 1935). Среди других крупных работ — Frederick Merk, Manifest Destiny and Mission in American History: A Reinterpretation (New York, 1966), Thomas R. Hietala, Manifest Design: Anxious Aggrandizement in Jacksonian America (Ithaca, N.Y., 1985), и Anders Stephanson, Manifest Destiny — American Expansion and the Empire of Right (New York, 1995).

417

Reginald Horsman, Race and Manifest Destiny (Cambridge, Mass., 1981), 301.

418

Richard P. McCormick, The Second American Party System (Chapel Hill, N.C., 1966); Ronald P. Formisano, The Birth of Mass Political Parties, Michigan, 1827–1861 (Princeton, N.J., 1971); Michael F. Holt, Rise and Fall of the American Whig Party: Jacksonian Politics and the Onset of the American Civil War (New York, 1999).

419

Michael A. Morrison, «Westward the Curse of Empire: Texas Annexation and the American Whig Party», Journal of the Early Republic 10 (Summer 1990), 226–29; Hietala, Manifest Design, 95–131, 196.

420

Morrison, «Westward», 230–33; Norma Lois Peterson, The Presidencies of William Henry Harrison and John Tyler (Lawrence, Kans., 1989), 138. См. также Major Wilson, Space, Time, and Freedom: The Quest for Nationality and the Irrepressible Conflict (Westport, Conn., 1974).

421

Edward P. Crapol, «The Foreign Policy of Anti-slavery, 1833–1846», in Lloyd C. Gardner, ed., Redefining the Past: Essays in Diplomatic History in Honor of William Appleman Williams (Corvallis, Ore., 1986), 88–102.

422

Hietala, Manifest Design, 30–32. О том, как рабовладельцы нагнетали страх, см. Edmund P. Gaines to Calhoun, May 5, 1844, in Clyde Wilson, ed., The Papers of John C. Calhoun, vol. 18 (Columbia, S.C., 1989), 440–44, Calhoun to Ana Maria Calhoun Clemson, May 16, 1844, ibid., 469, Calhoun to William King, August 12, 1844, ibid., vol. 19 (Columbia, S.C., 1990), 574–75, Robert M. Harrison to Calhoun, August 12, 1844, ibid., 634–36, и введение Уилсона в книгу там же, xiii-xviii.

423

Hietala, Manifest Design, passim.

424

Stuart, United States Expansionism, 85–99.

425

Там же, 126–47; Howard Jones and Donald A. Rakestraw, Prologue to Manifest Destiny: Anglo-American Relations in the 1840s (Wilmington, Del., 1997), 21–41; Scott Kaufman and John A. Soares Jr., «‘Sagacious Beyond Praise’? Winfield Scott and Anglo-American-Canadian Border Diplomacy, 1837–1860», Diplomatic History 30 (January 2006), 58–66.

426

Jones and Rakestraw, Prologue, 8–11, Kaufman and Soares, «Scott», 66–71.

427

Jones and Rakestraw, Prologue, 81–89.

428

Цитируется по ibid., 105.

429

Там же, 114.

430

Charles S. Campbell, From Revolution to Rapprochement: The United States and Great Britain, 1783–1900 (New York, 1974), 62; Stuart, United States Expansionism, 101–2; Jones and Rakestraw, Prologue, 149. Стандартное изложение — Howard Jones, To the Webster-Ashburton Treaty: A Study in Anglo-American Relations, 1783–1843 (Chapel Hill, N.C., 1977). См. также Francis M. Carroll, A Good and Wise Measure; The Search for the Canadian-American Boundary, 1783–1842 (Toronto, 2001).

431

Peterson, Harrison and Tyler, 136–37.

432

Calhoun to Pakenham, September 3, 1844, in Wilson, Calhoun Papers 19:705.

433

«Реаннексия» Техаса ошибочно предполагала, что Техас когда-то принадлежал Соединенным Штатам, но был небрежно растрачен по договору с Испанией в 1819 году.

434

Bergeron, Polk, 45; Hietala, Manifest Design, 249.

435

Jones and Rakestraw, Prologue, 235. Daniel Walker Howe, What Hath God Wrought: The Transformation of America, 1815–1845 (New York, 2007), 715–22, утверждает, что Полк занял жесткую позицию в отношении Орегона, чтобы заручиться поддержкой северных демократов в вопросе жесткой позиции по отношению к Мексике.

436

Там же, 240.

437

Там же, 206.

438

Цитируется по David M. Pletcher, The Diplomacy of Annexation: Texas, Oregon, and the Mexican War (Columbia, Mo., 1973), 339.

439

Там же, 414.

440

Там же, 402–17; Howe, What Hath God Wrought, 718–22.

441

Stuart, United States Expansionism, 104–5.

442

Hietala, Manifest Design, 193.

443

Robert Paquette, «The Everett-Del Monte Connection: A Study in the International Politics of Slavery», Diplomatic History 11 (Winter 1987), 1–22; Edmund P. Gaines to Calhoun, May 5, 1844, in Wilson, Calhoun Papers 18:440–441, and Calhoun to William King, August 12, 1844, ibid. 19:568, 578.

444

Morrison, «Westward the Curse», 235.

445

Crapol, «Anti-slavery», 84–87, 89–91.

446

Gadsden to Calhoun, May 3, 1844, in Wilson, Calhoun Papers 18:84–85.

447

Edward P. Crapol, «John Tyler and the Pursuit of National Destiny», Journal of the Early Republic 17 (Fall 1997), 476–79.

448

Peterson, Harrison and Tyler, 176–80, 256–58.

449

Enrique Krauze, Mexico, Biography of Power: A History of Modern Mexico (New York, 1997), 99–135, 142.

450

J. M. de Bocaneara to Ben Green, June 6, 15, 1844, in Wilson, Calhoun Papers 19:67, 79.

451

Bergeron, Polk, 58–63.

452

Peterson, Harrison and Tyler, 139.

453

Larkin to Calhoun, August 18, 1844, in Wilson, Calhoun Papers 19:606–7; Hietala, Manifest Design, 87.

454

Charles G. Sellers, The Market Revolution: Jacksonian America, 1815–1846 (New York, 1991), 420.

455

Gene M. Brack, Mexico Views Manifest Destiny, 1821–1846: An Essay on the Origins of the Mexican War (Albuquerque, N.M., 1975), 95.

456

Horsman, Race and Manifest Destiny, 210; Hietala, Manifest Design, 156.

457

Цитируется по Hietala, Manifest Design, 154.

458

Основным «ревизионистским» исследованием является Glenn W. Price, Origins of the War with Mexico: The Polk-Stockton Intrigue (Austin, Tex., 1967).

459

Bergeron, Polk, 73–74.

460

Sellers, Market Revolution, 421.

461

Цитируется по Norman A. Graebner, «The Mexican War: A Study in Causation», Pacific Historical Review 49 (August 1980), 418.

462

Brack, Mexico Views, 82, 99. Недавно был проведен прекрасный анализ Timothy Henderson, A Glorious Defeat: Mexico and Its War with the United States (New York, 2007).

463

Pletcher, Diplomacy of Annexation, 461.

464

Hietala, Manifest Design, 158.

465

Pletcher, Diplomacy of Annexation, 493.

466

Johannsen, Halls of the Montezumas, 32–33, 50, 171–73, 205; Howe, What Hath God Wrought, 789–90, 797–98.

467

Johannsen, Halls of the Montezumas, 10, 12–13, 16, 25.

468

Graebner, «Mexican War», 405.

469

John H. Schroeder, Mr. Polk’s War: American Opposition and Dissent, 1846–1848 (Madison, Wisc., 1973), 99.

470

Там же, 72–73, 160–63; Johannsen, Halls of the Montezumas, 275–79.

471

Schroeder, Mr. Polk’s War, 143.

472

Robert A. Doughty et al., Warfare in the Western World (2 vols., Lexington, Mass., 1996), 1:321.

473

Hietala, Manifest Design, 163; Johannsen, Halls of the Montezumas, 299.

474

Цитируется по K. Jack Bauer, The Mexican War, 1846–1848 (New York, 1974), 399.

475

Krauze, Mexico, 143, 147–49; Johannsen, Halls of the Montezumas, 301.

476

Bergeron, Polk, 110.

477

Johannsen, Halls of the Montezumas, 5.

478

Sellers, Market Revolution, 425.

479

Цитируется по Kenneth E. Shewmaker, «Forging the’Great Chain’: Daniel Webster and the Origins of American Foreign Policy Toward East Asia and the Pacific, 1841–1852», Proceedings of the American Philosophical Society 129 (September 1985), 250–51.

480

Walter LaFeber, The Clash: U.S.-Japanese Relations Throughout History (New York, 1997), 11.

481

Arthur Power Dudden, The American Pacific: From the Old China Trade to the Present (New York, 1992), 11–17; William Stanton, The Great United States Exploring Expedition of 1838–1842 (Berkeley, Calif., 1975); Nathaniel Philbrick, Sea of Glory: America’s Voyage of Discovery, the U.S. Exploring Expedition, 1838–1842 (New York, 2003).

482

Dudden, American Pacific, 56–57.

483

Shewmaker, «Great Chain», 231–33.

484

Там же, 239.

485

Там же, 239–43.

486

Ssu-Yu Teng and John K. Fairbank, China’s Response to the West: A Documentary Survey, 1839–1923 (New York, 1954), 17–19; Edwin O. Reischauer, The United States and Japan (rev. ed., New York, 1957), 5–11.

487

Murray A. Rubinstein, «The Wars They Wanted: American Missionaries’ Use of the Chinese Repository Before the Opium War», American Neptune 48 (Fall 1988), 277–82.

488

Kenneth E. Shewmaker, ed., The Papers of Daniel Webster: Diplomatic Papers (Hanover, N.H., 1983), 1:907–10; Webster to Caleb Cushing, May 8, 1843, ibid., 922–26.

489

Warren I. Cohen, America’s Response to China: An Interpretive History of Sino-American Relations (New York, 1974), 14.

490

Michael H. Hunt, The Making of a Special Relationship: The United States and China to 1914 (New York, 1983), 26.

491

William M. Gabard, «John Eliot Ward: A Georgia Elitist in the Celestial Empire, 1858–1860», Studies in the Social Sciences 22 (June 1983), 56–60.

492

Hunt, Special Relationship, 35.

493

Earl Swisher, Chi na’s Management of the American Barbarians (New Haven, Conn., 1951), 46.

494

Jeffrey A. Keith, «‘An Entirely Peaceful Spirit of Conquest’: Commodore Matthew Galbraith Perry’s Cultural Diplomacy, 1852–1854» (M.A. thesis, University of Kentucky, 2006).

495

LaFeber, Clash, 18–23; Jack M. Hammersmith, Spoilsmen in a «Flowery Fairland»: The Development of the U.S. Legation in Japan, 1859–1906 (Kent, Ohio, 1998), 1–25.

496

Stuart, United States Expansionism, 96.

497

Elbert B. Smith, The Presidencies of Zachary Taylor and Millard Fillmore (Lawrence, Kans., 1988), 18.

498

Gara, Pierce, 150.

499

Robert E. May, Manifest Destiny’s Underworld: Filibustering in Antebellum America (Chapel Hill, N.C., 2002), 1–116.

500

Gara, Pierce, 129–32, 147–48.

501

May, Filibustering, 117–248.

502

Цитируется по Joseph A. Fry, Dixie Looks Abroad: The South and U.S. Foreign Relations, 1789–1973 (Baton Rouge, La., 2002), 67. Also Jozsef Gellen, «The American Experiment and Reform-Age Hungary, 1828–1848», in Jacques Portes, ed., Europe and America: Criss-Crossing Perspectives, 1788–1848 (Paris, 1987), 131–48.

503

Smith, Taylor/Fillmore, 231.

504

Там же, 230–33.

505

Mark J. White, «The Case of the Yucatecan Request: American Foreign Policy at the Close of the Mexican War», Mid-America 72 (October 1990), 177, 184, 189.

506

Gara, Pierce, 147.

507

Cristobal Madam to William Preston, November 2, 1849, William Preston Papers, Special Collections, University of Kentucky Library, Box 46. Я благодарю доктора Рэндольфа Холлингсворта за то, что он обратил мое внимание на эти документы.

508

Gara, Pierce, 150–55; «The Ostend Manifesto», October 18, 1854, in Ruhl Bartlett, ed., The Record of American Diplomacy (New York, 1950), 240–42.

509

Preston to James Buchanan, May 8, 1859, Preston Papers, Box 46.

510

Цитируется по Thomas M. Leonard, Central America and the United States: The Search for Stability (Athens, Ga., 1991), 22.

511

Gara, Pierce, 145.

512

James M. Woods, «Expansionism as Diplomacy: The Career of Solon Borland in Central America, 1853–1854», Americas 40 (January 1984), 410–15.

513

Leonard, Central America, 22–30; John H. Coatsworth, Central America and the United States: The Clients and the Colossus (New York, 1994), 27–29.

514

Цитируется по Paul A. Varg, United States Foreign Relations, 1820–1860 (East Lansing, Mich., 1979), 230.

515

Elbert B. Smith, The Presidency of James Buchanan (Lawrence, Kans., 1975), 71.

516

Цитируется по ibid., 73.

517

Coatsworth, Central America, 27; Albert Z. Carr, The World and William Walker (New York, 1963).

518

Smith, Buchanan, 69–80.

519

Robert M. May, «Agents of Manifest Destiny», неопубликованная работа, находящаяся в распоряжении автора, и Manifest Destiny, 240, 246–47.

520

Weeks, Continental Empire, 163; Fry, Dixie, 72–74.

521

Robert E. May, ed., The Union, the Confederacy and the Atlantic Rim (Lafayette, Ind., 1995), 1–2.

522

James M. McPherson, «‘The Whole Family of Man’: Lincoln and the Last Best Hope Abroad», in ibid., 136–38.

523

Carl N. Degler, «One Among Many: The United States and National Unification», in Carl J. Guarneri, America Compared (New York, 1997), 335–52; David M. Potter, «Civil War», in C. Vann Woodward, ed., The Comparative Approach to American History (New York, 1968), 138–45.

524

Norman E. Saul, Distant Friends: The United States and Russia, 1763–1867 (Lawrence, Kans., 1991), 329.

525

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers (New York, 1987), 187–93; D. P. Crook, Diplomacy During the American Civil War (New York, 1975), 21, 99, 107, 121, 155, 180–83.

526

Gary W. Gallagher, The Confederate War (Cambridge, Mass., 1997), 145.

527

Emory M. Thomas, The Confederate Nation, 1861–1865 (New York, 1979), 167–68.

528

Henry Blumenthal, «Confederate Diplomacy: Popular Notions and International Rivalries», Journal of Southern History 32 (May 1966), 153; Joseph A. Fry, Dixie Looks Abroad: The South and U.S. Foreign Relations, 1789–1973 (Baton Rouge, LA., 2002), 75–78.

529

Fry, Dixie, 76–77.

530

Howard Jones, Union in Peril: The Crisis over British Intervention in the Civil War (Chapel Hill, N.C., 1992), 7, 11, 88. On Seward, see also Gordon H. Warren, «William Henry Seward», in Frank J. Merli and Theodore A. Wilson, Makers of American Diplomacy: From Benjamin Franklin to Alfred Thayer Mahan (New York, U74), 195–219.

531

Хэй цитируется по Doris Kearns Goodwin, Team of Rivals: The Political Genius of Abraham Lincoln (New York, 2005), 745. О Линкольне см. Howard Jones, Abraham Lincoln and a New Birth of Freedom: The Union and Slavery in the Diplomacy of the Civil War (Lincoln, Neb., 1999) и Jan Morris, Lincoln: A Foreigner’s Quest (New York, 2000).

532

Saul, Distant Friends, 166–237, 398–99; цитата взята изp. 201.

533

Там же, 312–25; the quotation is from p. 305.

534

Times of London, цитируется по McPherson, «Whole Family», 136. Авторитетным исследованием мнения британцев является R.J.M. Blackett, Divided Hearts: Britain and the American Civil War (Baton Rouge, La., 2001).

535

November 7, 1861.

536

Davis message to Second Provisional Congress, April 29, 1861, in James D. Richardson, ed., The Messages and Papers of Jefferson Davis and the Confederacy (2 vols., New York, 1966), 1:75.

537

Phillip S. Paludan, The Presidency of Abraham Lincoln (Lawrence, Kans., 1994), 89–90.

538

Jones, Union in Peril, 50.

539

William Stanton, The Great United States Exploring Expedition of 1838–1842 (Berkeley, Calif., 1975).

540

Geoffrey S. Smith, «Charles Wilkes and the Growth of American Naval Diplomacy», in Merli and Wilson, Makers of American Diplomacy, 152.

541

Jones, Union in Peril, 87.

542

Там же, 87.

543

Paludan, Lincoln, 93; Crook, Diplomacy, 57–60; Jones, Union in Peril, 98–99.

544

Crook, Diplomacy, 80; Richardson, Davis Messages 2:326, documents a case where it took five months to receive a dispatch from Paris.

545

R.M.T. Hunter to William L. Yancey, Pierre A. Rost, and A. Dudley Mann, August 24, 1861, in Richardson, Davis Messages 2:74.

546

Charles P. Roland, The Confederacy (Chicago, 1960), 102.

547

May, Union, Confederacy, 12; Roland, Confederacy, 103–6.

548

Saul, Distant Friends, 335–36.

549

Thomas, Confederate Nation, 188–89.

550

Там же, 177–79; R.J.M. Blackett, «Pressure from Without: African Americans, British Public Opinion, and Civil War Diplomacy», in May, Union, Confederacy, 80–90.

551

Blumenthal, «Confederate Diplomacy», 170.

552

Crook, Diplomacy, 72–73.

553

Dictionary of American Biography (26 vols., New York, 1934–61), 3:167.

554

Joseph A. Fry, Henry S. Sanford: Diplomacy and Business in Nineteenth-Century America (Reno, Nev., 1982), 35–65.

555

Saul, Distant Friends, 317–19.

556

Paludan, Lincoln, 88–89.

557

Thomas Schoonover, «Miscontrued Mission: Expansionism and Black Colonization in Mexico and Central America During the American Civil War», Pacific Historical Review 44 (November 1980), 607–20.

558

Crook, Diplomacy, 68–69.

559

Paludan, Lincoln, 133–34.

560

Цитируется по Jones, Lincoln, 87.

561

Blackett, Divided Hearts, 189.

562

Crook, Diplomacy, 93.

563

Jones, Union in Peril, 156.

564

Там же, 145, 150.

565

Там же, 128.

566

James D. Richardson, ed., A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents of the United States (20 vols., Washington, 1897–1916), 8:3343–44.

567

Jones, Lincoln, 146.

568

Jones, Union in Peril, 193.

569

Crook, Diplomacy, 100.

570

Jones, Lincoln, 16, 56, 59, 70–71, 131–32, 163–66.

571

Crook, Diplomacy, 139–42.

572

Там же, 121–24, 144–46.

573

Saul, Distant Friends, 338, 351–52.

574

Там же, 399–52.

575

Crook, Diplomacy, 186.

576

McPherson, «Whole Family», 141–43; Jones, Lincoln, 154–57.

577

Smith, «Wilkes», 156.

578

Thomas, Confederate Nation, 182–83.

579

Crook, Diplomacy, 116.

580

Там же, 152.

581

Davis messages, December 7, 1863, and November 7, 1864, in Richardson, Davis Messages 1:356, 487.

582

Crook, Diplomacy, 9.

583

Morris, Lincoln, 198.

584

Charles S. Campbell, The Transformation of American Foreign Relations, 1865–1900 (New York, 1976), 20.

585

To Julia Grant Dent, April 21, 1865, in John Simon, ed., The Papers of U.S. Grant, vol. 14 (Carbondale, Ill., 1985), 428–29. My thanks to Charles Bracelen Flood for bringing this document to my attention.

586

Crook, Diplomacy, 178; Reginald C. Stuart, United States Expansionism and British North America, 1775–1871 (Chapel Hill, N.C., 1988), 220.

587

Jones, Lincoln, 181–82.

588

Stephen J. Vallone, «‘Weakness Offers Temptation’: William H. Seward and the Reassertion of the Monroe Doctrine», Diplomatic History 19 (Fall 1995), 585.

589

Karl M. Schmitt, Mexico and the United States, 1821–1973: Conflict and Coexistence (New York, 1974), 86.

590

Albert Castel, The Presidency of Andrew Johnson (Lawrence, Kans., 1979), 39–42.

591

Там же; Grant to Johnson, June 19, 1965, July 15, 1865, in LeRoy P. Graf and Ralph W. Haskins, The Papers of Andrew Johnson, vol. 8 (Knoxville, Tenn., 1989), 257–58, 410.

592

Vallone, «Monroe Doctrine», 588.

593

Там же, 599.

594

Там же.

595

Stuart, United States Expansionism, xi, 216–17.

596

Jay Sexton, «The Funded Loan and the Alabama Claims», Diplomatic History 27 (September 2003), 449–78.

597

Stuart, United States Expansionism, 252.

598

См. Castel, Johnson for the former, Ernest N. Paolino, The Foundations of American Expansionism: William Henry Seward and U.S. Foreign Policy (Ithaca, N.Y., 1973) for the latter.

599

Walter LaFeber, The New Empire: An Interpretation of American Expansionism (Ithaca, N.Y., 1973), 25.

600

Annual message, December 3, 1867, in Graf and Haskins, Johnson Papers 13:304.

601

Castel, Johnson, 144–45; Warren, «Seward», 215.

602

Castel, Johnson, 205.

603

Saul, Distant Friends, 396.

604

Ronald J. Jensen, The Alaska Purchase and Russian-American Relations (Seattle, 1975), 8i–85, 94.

605

James B. Chapin, «Hamilton Fish and American Expansion», in Merli and Wilson, Makers of American Diplomacy, 225; Campbell, Transformation, 25, 50.

606

Chapin, «Fish», 245.

607

LaFeber, New Empire, 36–37.

608

Isthmian — перешек (англ.). Под термином «истмийский канал» подразумевался любой проект канала проложенного через центральноамериканский перешеек, — Прим. переводчика.

609

Louis Martinez-Fernandez, «Caudillos, Annexationism, and the Rivalry Between Empires in the Dominican Republic, 1844–1874», Diplomatic History 17 (Fall 1993), 595–96.

610

Lars Schoultz, Beneath the United States: A History of U.S. Policy Toward Latin America (Cambridge, Mass., 1998), 83.

611

Campbell, Transformation, 50–52; Martinez-Fernandez, «Caudillos», 592–97.

612

Jay Sexton, «The United States, the Cuban Rebellion, and the Multilateral Initiative of 1875», Diplomatic History 30 (June 2006), 339–48.

613

Там же, 353–65; Louis A. Perez, Cuba Between Empires, 1878–1902 (Pittsburgh, 1983), 62–64; LaFeber, New Empire, 37–38.

614

Campbell, Transformation, 72.

615

Barry Rigby, «The Origins of American Expansion in Hawaii and Samoa», International History Review 10 (May 1988), 222.

616

Campbell, Transformation, 67–68.

617

Rigby, «Hawaii and Samoa», 226.

618

Там же, 225–27.

619

Campbell, Transformation, 76.

620

Цитируется по Milton Plesur, America’s Outward Thrust: Approaches to Foreign Affairs, 1865–1890 (DeKalb, Ill., 1971), 176.

621

David Healy, U.S. Expansionism: The Imperialist Surge in the 1890s (Madison, Wisc., 1970), 13.

622

Nicholas Kristoff, «At This Rate We’ll Be Global in Another Hundred Years», New York Times, May 23, 1999.

623

James A. Field Jr., «American Imperialism: The Worst Chapter in Almost Any Book», American Historical Review 83 (June 1978), 661; David Paull Nickles, «Telegraph Diplomats: The United States’ Relations with France, 1848 and 1870», Technology and Culture 40 (January 1999), 1–25.

624

Joseph A. Fry, John Tyler Morgan and the Search for Southern Autonomy (Knoxville, Tenn., 1992), 74.

625

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000 (New York, 1987), 176–77.

626

Healy, U.S. Expansionism, 11–13.

627

Allan R. Millett and Peter Maslowski, For the Common Defense: A Military History of the United States of America (New York, 1984), 236–41.

628

Michael H. Hunt, Ideology and U.S. Foreign Policy (New Haven, Conn., 1987), 55. Связь между равнинными индейцами и империализмом 1890-х годов подробно описана в Walter L. Williams, «United States Indian Policy and the Debate over Philippine Annexation: Implications for the Origins of American Imperialism», Journal of American History 66 (March 1980), 810–31.

629

Kennedy, Great Powers, 242–45.

630

Walter LaFeber, The New Empire: An Interpretation of American Expansion, 1860–1898 (Ithaca, N.Y., 1963), 39–149; Joseph A. Fry, «Phases of Empire: Late Nineteenth Century U.S. Foreign Relations», in Charles W. Calhoun, ed., The Gilded Age: Essays on the Origins of Modern America (Wilmington, Del., 1996), 261–72.

631

Justus D. Doenecke, The Presidencies of James A. Garfield and Chester A. Arthur (Lawrence, Kans., 1981), 55.

632

Fry, «Phases of Empire», 283.

633

Inaugural Address, March 5, 1877, in James D. Richardson, ed., A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents of the United States (20 vols., Washington, 1897–1916), 1O:4397.

634

Field, «Worst Chapter», 659.

635

Цитируется по Jeffrey J. Matthews, Alanson B. Houghton: Ambassador of the New Era (Wilmington, Del., 2004), 24; Manfred Putz, «Mark Twain and the Idea of American Superiority at the End of the Nineteenth Century», in Serge Ricard, ed., An American Empire: Expansionist Cultures and Politics (Aix-en-Provence, 1990), 215–35.

636

Plesur, Outward Thrust, 103–8.

637

William L. Neumann, America Encounters Japan: From Perry to MacArthur (New York, 1963), 72–86; Sayuri Guthrie-Shimizu, «For Love of the Game: Baseball in Early U.S.-Japanese Encounters and the Rise of a Transnational Sporting Fraternity», Diplomatic History 28 (November 2004), 637–62.

638

Plesur, Outward Thrust, 75–86; Michael H. Hunt, The Making of a Special Relationship: The United States and China to 1914 (New York, 1983), 24–32, 154–65.

639

Цитируется по James T. Campbell, Surge of Zion: The African Methodist Episcopal Church in the United States and South Africa (Chapel Hill, N.C., 1998), 88–99.

640

Tunde Andeleke, UnAfrican Americans: Nineteenth-Century Black Nationalists and the Civilizing Mission (Lexington, Ky., 1998), especially 111–39.

641

Jane Hunter, «Women Missionaries and Cultural Conquest», in Dennis Merrill and Thomas G. Paterson, Major Problems in American Foreign Relations, vol. 1, To 1920 (Boston, 2005), 383–92.

642

Shannon Smith, «From Relief to Revolution: American Women and the Russian-American Relationship, 1890–1917», Diplomatic History 19 (Fall 1995), 601–6.

643

Plesur, Outward Thrust, 14–22; Normal Saul, Concord and Conflict: The United States and Russia, 1867–1914 (Lawrence, Kans., 1996), 276–81; Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York, 1991), 50–57.

644

Цитируется по John A. Garraty, The New Commonwealth, 1877–1890 (New York, 1968), 283n.

645

Robert L. Beisner, From the Old Diplomacy to the New, 1865–1900 (2nd ed., 1986), 37.

646

Fry, Morgan, 48, 74–75; Tennant S. McWilliams, «James H. Blount, the South, and Hawaiian Annexation», Pacific Historical Review 57 (February 1988), 39.

647

Doenecke, Garfield and Arthur, 142; Richard E. Welch Jr., The Presidencies of Grover Cleveland (Lawrence, Kans., 1988), 161.

648

Doenecke, Garfield and Arthur, 14.

649

Там же, 74.

650

Edward P. Crapol, James G. Blaine: Architect of Empire (Wilmington, Del., 2000), xiv, 137–46.

651

Doenecke, Garfield and Arthur, 56–57.

652

Peter Bridges, «An Appreciation of Alvey Adee», American Diplomacy Web site, www.unc.edu/depts/diplomat/archives_roll/2001_10–12/bridges_adee/bridges_adee.html.

653

Doenecke, Garfield and Arthur, 56–57.

654

Wanda Faye Jackson, «The Diplomatic Relationship Between the United States and Haiti, 1862–1900» (Ph.D. dissertation, University of Kentucky, 1999), 49–50.

655

Ari Hoogenboom, The Presidency of Rutherford B. Hayes (Lawrence, Kans., 1988), 105, 108.

656

Doenecke, Garfield and Arthur, 146.

657

Lee Burke, Homes of the Department of State (Washington, 1977), 43–47.

658

Doenecke, Garfield and Arthur, 70.

659

Там же, 138.

660

Там же, 70–71, 138–39.

661

Crapol, Blaine, 57.

662

Warren I. Cohen, America’s Response to China: An Interpretative History of Sino-American Relations (New York, 1971), 35–38; Hoogenboom, Hayes, 177–84.

663

Homer E. Socolofsky and Allan B. Spetter, The Presidency of Benjamin Harrison (Lawrence, Kans., 1987), 152–54; Campbell, Transformation, 166–68; David A. Smith, «From the Mississippi to the Mediterranean: The 1891 New Orleans Lynching and its Effects on United States Diplomacy and the American Navy», Southern Historian 19 (Spring 1988), 60–85.

664

Saul, Concord and Conflict, 397.

665

Там же, 249; John Lewis Gaddis, Russia, the Soviet Union, and the United States: An Interpretive History (2nd ed., New York, 1990), 29.

666

Saul, Concord and Conflict, 235–40; Gaddis, Russia, The Soviet Union, and the United States, 26–31.

667

David M. Pletcher, «Rhetoric and Results: A Pragmatic View of American Economic Expansionism, 1865–1898», Diplomatic History 5 (Spring 1981), 94–95; Campbell, Transformation, 85–86.

668

Pletcher, «Economic Expansionism», 95.

669

Там же, 103–5.

670

Doenecke, Garfield and Arthur, 153–56.

671

Цитируется по Campbell, Transformation, 100–102.

672

Doenecke, Garfield and Arthur, 162.

673

Там же, 176.

674

Welch, Cleveland, 85.

675

Campbell, Transformation, 103.

676

Doenecke, Garfield and Arthur, 67–69, 136–38.

677

Socolofsky and Spetter, Harrison, 132–36.

678

Enrique Krauze, Mexico, Biography of Power: A History of Modern Mexico (New York, 1997), 6; Karl M. Schmitt, Mexico and the United States, 1821–1973 (New York, 1974), 101–5.

679

Thomas M. Leonard, Central America and the United States: The Search for Stability (Athens, Ga., 1991), 42–44.

680

Hoogenboom, Hayes, 189–90.

681

Doenecke, Garfield and Arthur, 66–67.

682

Leonard, United States and Central America, 39–40.

683

Schoultz, Beneath the United States, 94.

684

Там же, 94–97; Doenecke, Garfield and Arthur, 57–62.

685

Crapol, Blaine, 107–8, 112.

686

Schoultz, Beneath the United States, 283, 318; Socolofsky and Spetter, Harrison, 117–18.

687

Socolofsky and Spetter, Harrison, 119–23.

688

Schoultz, Beneath the United States, 102–6; Socolofsky and Spetter, Harrison, 146–51.

689

Crapol, Blaine, 129–30.

690

Campbell, Transformation, 77.

691

Там же, 80–81.

692

Там же, 83.

693

Doenecke, Garfield and Arthur, 177; Welch, Cleveland, 169.

694

Campbell, Transformation, 71.

695

Цитируется по Crapol, Blaine, 128.

696

Там же, 125–26.

697

Crapol in Joseph A. Fry, «From Open Door to World Systems: Economic Interpretations of Late Nineteenth-Century American Foreign Relations», Pacific Historical Review 65 (May 1996), 302.

698

Samuel Flagg Bemis, A Diplomatic History of the United States (5th ed., New York, 1965), 463; Ivan Musicant, Empire by Default: The Spanish-American War and the Dawn of the American Century (New York, 1998).

699

Robert L. Beisner, From the Old Diplomacy to the New, 1865–1900 (2nd ed., Arlington Heights, III., 1986), 78.

700

David Healy, U.S. Expansionism: The Imperialist Urge in the 1890s (Madison, Wisc., 1970), 46.

701

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000 (New York, 1987), 194.

702

Warren Frederick Ilchman, Professional Diplomacy in the United States: An Administrative History (Chicago, 1961), 71–72.

703

Frank A. Cassell, «The Columbian Exposition of 1893 and United States Diplomacy in Latin America», Mid-America: A Historical Review 67 (October 1985), 109–24.

704

Robert Muccigrosso, Celebrating the New World: Chicago’s Columbian Exposition of 1893 (Chicago, 1998), 179, 193; Emily S. Rosenberg, Spreading the American Dream: American Economic and Cultural Expansion, 1890–1945 (New York, 1982), 3.

705

Charles S. Campbell, The Transformation of American Foreign Relations, 1865–1900 (New York, 1976), 142.

706

Beisner, Old Diplomacy to the New, 74.

707

Там же, 74–76.

708

Там же, 77; Campbell, Transformation, 146.

709

Healy, U.S. Expansionism, 108.

710

Kristin L. Hoganson, Fighting for American Manhood: How Gender Politics Provoked the Spanish-American and Philippine-American Wars (New Haven, Conn., 1998), 35–40.

711

Beisner, Old Diplomacy to the New, 79; Allen R. Millett and Peter Maslowski, For the Common Defense: A Military History of the United States of America (New York, 1984), 255–58.

712

Russell F. Weigley, The American Way of War: A History of United States Military Strategy and Policy (New York, 1977), 78.

713

Beisner, Old Diplomacy to the New, 78.

714

Там же, 84.

715

Там же, 77; also Walter LaFeber, The New Empire: An Interpretation of American Expansion, 1866–1898 (Ithaca, N.Y., 1967), especially 190–97.

716

Ernest R. May, American Imperialism: A Speculative Essay (rev. ed., Chicago, 1991).

717

Цитируется по Healy, U.S. Expansionism, 38.

718

Michael H. Hunt, Ideology and U.S. Foreign Policy (New Haven, Conn., 1987), 77–81.

719

Healy, U.S. Expansionism, 95.

720

Tennant S. McWilliams, «James H. Blount, the South, and Hawaiian Annexation», Pacific Historical Review 57 (February 1988), 25–46.

721

Richard E. Welch Jr., The Presidencies of Grover Cleveland (Lawrence, Kans., 1988), 171–75.

722

Steven C. Topik, Trade and Gunboats: The United States and Brazil in the Age of Empire (Stanford, Calif., 1996), 120–76.

723

Welch, Cleveland, 187–90; Beisner, Old Diplomacy to the New, 112–15. См. также LaFeber, New Empire, 243–50.

724

Robert C. Hilderbrand, Power and the People: Executive Management of Public Opinion in Foreign Affairs, 1877–1921 (Chapel Hill, N.C., 1981), 8.

725

Lars Schoultz, Beneath the United States: A History of U.S. Policy Toward Latin America (Cambridge, Mass., 1998), 119.

726

Там же, 124; Welch, Cleveland, 192; Campbell, Transformation, 221; LaFeber, New Empire, 278–83.

727

Joseph A. Fry, «Phases of Empire: Late Nineteenth-Century U.S. Foreign Relations», in Charles W. Calhoun, ed., The Gilded Age: Essays on the Origins of Modern America (Wilmington, Del., 1996), 277.

728

New York Times, February 15, 1998.

729

Louis A. Perez, «The Meaning of the Maine: Causation and the Historiography of the Spanish-American War», Pacific Historical Review 58 (August 1989), 319–21.

730

Ernest R. May, Imperial Democracy: The Emergence of America as a Great Power (New York, 1973), 270, и комментарии в Thomas G. Paterson, «United States Intervention in Cuba, 1898: Interpretations of the Spanish-American-Cuban-Filipino War», History Teacher 29 (May 1996), 345.

731

Alistair Hennessey, «The Origins of the Cuban Revolt», in Angel Smith and Emma Davila-Cox, eds., The Crisis of 1898: Colonial Redistribution and Nationalist Mobilization (New York, 1998), 81–88.

732

Louis A. Pérez Jr., Cuba Between Empires, 1878–1902 (Pittsburgh, 1983), 94.

733

Schoultz, Beneath the United States, 131.

734

Hilderbrand, Power and the People, 23.

735

Lewis L. Gould, The Presidency of William McKinley (Lawrence, Kans., 1980), 63.

736

Hilderbrand, Power and the People, 18, 40.

737

Там же, 10–11; Gould, McKinley, 56; Joseph A. Fry, «William McKinley and the Coming of the Spanish-American War: A Study of the Besmirching and Redemption of an Historical Image», Diplomatic History 3 (Winter 1979) 77–97.

738

Gould, McKinley, 61–62.

739

H. Wayne Morgan, America’s Road to Empire: The War with Spain and Overseas Expansion (New York, 1965), 41–43.

740

Hyman G. Rickover, How the Battleship Maine Was Destroyed (Washington, 1976). For the reaction, see May, Imperial Democracy, 139–47.

741

John L. Offner, An Unwanted War: The Diplomacy of the United States and Spain over Cuba, 1895–1898 (Chapel Hill, N.C., 1992), 191; Angel Smith, «The People and the Nation: Nationalist Mobilization and the Crisis of 1895–98 in Spain», in Smith and Davila-Cox, Crisis of 1898, 164.

742

Offner, Unwanted War, 227–28; Perez, Cuba Between Empires, 177–78; Louis A. Perez Jr., The War of 1898: The United States and Cuba in History and Historiography (Chapel Hill, N.C., 1998), 89.

743

Gould, McKinley, 85.

744

Perez, Cuba Between Empires, 188–89.

745

A good military history is David F. Trask, The War with Spain in 1898 (New York, 1981).

746

Walter Millis, The Martial Spirit (New York, 1931), 340; Morgan, Road to Empire, 83.

747

Gould, McKinley, 93.

748

Там же, 101.

749

Там же, 49.

750

Maria Dolores Elizalde, «1898: The Coordinates of the Spanish Crisis in the Pacific», in Smith and Davila-Cox, Crisis of 1898, 191.

751

Campbell, Transformation, 237.

752

Там же, 295; Mehmed Ali, «Ho’ohui’aina Palaka Mai’a: Remembering Hawaiian Annexation One Hundred Years Ago», Journal of Hawaiian History 32 (1998), 141–54.

753

Healy, U.S. Expansionism, 112.

754

Julius W. Pratt, Expansionists of 1898 (Chicago, 1964), 274, 277, 287.

755

Millis, Martial Spirit, 335–38; Emma Davila-Cox, «Puerto Rico in the Hispanic-Cuban-American War: Re-assessing’the Picnic’», in Smith and Davila-Cox, Crisis of 1898, 115–18.

756

Pratt, Expansionists of 1898, 330.

757

Thomas Schoonover, Uncle Sam’s War of 1898 and the Origins of Globalization (Lexington, Ky., 2003), 89; Dirk Spennerman, «The United States Annexation of Wake Atoll, Central Pacific Ocean», Journal of Pacific History 33 (September 1998), 239–47.

758

Trask, War with Spain, 441–42.

759

Perez, War of 1898, 24.

760

Perez, Cuba Between Empires, 197–201; Perez, War of 1898, 94–95.

761

Perez, Cuba Between Empires, 218.

762

Brian Linn, The Philippine War, 1899–1902 (Lawrence, Kans., 2000), 42–46.

763

May, Imperial Democracy, 252–53.

764

Gould, McKinley, 136–37.

765

Robert L. Beisner, Twelve Against Empire: The Anti-Imperialists, 1898–1900 (New York, 1968), 17.

766

Там же, 44, 48.

767

H. W. Brands, The Reckless Decade: America in the 1890s (New York, 1998), 330.

768

Stanley Karnow, In Our Image: America’s Empire in the Philippines (New York, 1989), 137.

769

Beisner, Twelve Against Empire, 219.

770

Там же, 228.

771

Healy, U.S. Expansionism, 227.

772

Perez, Cuba Between Empires, 279.

773

Carmen Diana Deere, «Here Come the Yankees: The Rise and Decline of United States Colonies in Cuba», Hispanic American Historical Review 78 (November 1998), 734.

774

Там же.

775

Perez, Cuba Between Empires, 327; Ramon Ruiz, Cuba: The Making of a Revolution (Amherst, Mass., 1968), 33.

776

Perez, War of 1898, 125; Louis A. Perez Jr., «Incurring a Debt of Gratitude: 1898 and the Moral Sources of U.S. Hegemony in Cuba», American Historical Review 104 (April 1999), 358, 381.

777

Schoultz, Beneath the United States, 161; Walter LaFeber, The Panama Canal: The Crisis in Historical Perspective (New York, 1979), 18.

778

Linn, Philippine War, 30.

779

Karnow, In Our Image, 171–77.

780

Linn, Philippine War, 223; for a more critical view, see Paul A. Kramer, «Race-Making and Colonial Violence in the U.S. Empire», Diplomatic History 30 (April 2006), 169–210.

781

Kramer, «Race-Making», 189, 197, 201–3.

782

Glenn Anthony May, «Why the Filipinos Fired High: Popular Participation in the Philippine Revolution and the Philippine-American War», Biblion 7 (Spring 1999), 87–104.

783

Linn, Philippine War, 197.

784

Schoonover, War of 1898, 68–77.

785

Michael H. Hunt, The Making of a Special Relationship: The United States and China to 1914 (New York, 1983), 143–68.

786

Warren I. Cohen, America’s Response to China: An Interpretative History of Sino-American Relations (New York, 1971), 54.

787

Hunt, Special Relationship, 162.

788

Foster Rhea Dulles, «John Hay», in Norman A. Graebner, ed., An Uncertain Tradition: American Secretaries of State in the Twentieth Century (New York, 1961), 22–27.

789

A. Whitney Griswold, The Far Eastern Policy of the United States (rev. ed., New Haven, Conn., 1962), 71.

790

Hunt, Special Relationship, 187.

791

Walter LaFeber, «The ‘Lion in the Path’: The U.S. Emergence as a World Power», Political Science Quarterly 101, no. 5 (1986), 714.

792

Peter Fleming, The Siege of Peking (London, 1959), 135–36.

793

The text is in Ruhl Bartlett, ed., The Record of American Diplomacy (New York, 1950), 413.

794

George F. Kennan, American Diplomacy, 1900–1950 (New York, 1952), 23–37.

795

William A. Williams, The Tragedy of American Diplomacy (rev. ed., New York, 1988), 49–57; Thomas J. McCormick, China Market: America’s Quest for Informal Empire, 1895–1901 (Chicago, 1967).

796

Cohen, America’s Response to China, 59.

797

Hunt, Special Relationship, 182.

798

Там же, 152–54.

799

Sebastian Balfour, «The Impact of War within Spain: Continuity or Crisis?» in Smith and Davila-Cox, Crisis of 1898, 102.

800

«The Ideals of America», The Atlantic Monthly, December, 1902. www.theatlantic.com/issues/o2dec/wilson.htm.

801

Gaines Foster, «Coming to Terms with Defeat: Post-Vietnam War America and the Post-Civil War South», Virginia Quarterly Review 66 (Winter 1990), 27.

802

Kennedy, Great Powers, 248; May, Imperial Democracy, 221, 239, 264–65.

803

James D. Richardson, ed., A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents of the United States (20 vols., Washington, 1897–1916), 15:662.

804

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers (New York, 1987), 248.

805

Pedro A. Caban, Constructing a Colonial People: Puerto Rico and the United States, 1898–1932 (Boulder, Colo., 1999), 109.

806

Judy Crichton, America 1900: The Turning Point (New York, 1998), 5.

807

Там же, 70.

808

Mark Twain, Following the Equator (New York, 1897), quotation taken from Mark Twain: A Film Directed by Ken Burns (PBS, 2002), part 2.

809

Robert J. McMahon, ed., Major Problems in the History of the Vietnam War (New York, 1990), 31–32.

810

Richard H. Collin, «Symbiosis Versus Hegemony: New Directions in the Foreign Relations Historiography of Theodore Roosevelt and William Howard Taft», Diplomatic History 19 (Summer 1995), 493.

811

Lewis L. Gould, The Presidency of Theodore Roosevelt (Lawrence, Kans., 1991), 36.

812

Jean Strouse, Morgan: American Financier (New York, 1999), 412.

813

Emily S. Rosenberg, Spreading the American Dream: American Economic and Cultural Expansion, 1896–1945 (New York, 1982), 42.

814

Crichton, America 1900, 10.

815

Speech, March 22, 1906, in Arthur S. Link, ed., The Papers of Woodrow Wilson (69 vols., Princeton, N.J., 1966–94), 16:341.

816

Archibald Cary Coolidge, The United States as a World Power (New York, 1912), 7. См. также John H. Latane, America as a World Power (New York, 1907), Carl Russell Fish, American Diplomacy (New York, 1919), and Albert Bushnell Hart, The Foundations of American Foreign Policy (New York, 1901).

817

Christopher Endy, «Travel and World Power: Americans in Europe, 1890–1917», Diplomatic History 22 (Fall 1998), 565–94.

818

Collin, «Symbiosis», 483–84.

819

Crichton, America 1900, 30.

820

Volker Berghahn, «Philanthropy and Diplomacy in the’American Century’», Diplomatic History 23 (Summer 1999), 393–96; Richard Pells, Not Like Us: How Europeans Have Loved, Hated, and Transformed American Culture Since World War II (New York, 1997), 7.

821

Merle Curti, American Philanthropy Abroad (New Brunswick, N.J., 1963), 216–17, 222–23; Berghahn, «Philanthropy», 397–98.

822

Berghahn, «Philanthropy», 397–98.

823

Shannon Smith, «From Relief to Revolution: American Women and the Russian-American Relationship, 1890–1917», Diplomatic History 19 (Fall 1995), 607–15.

824

Judith Papachristou, «American Women and Foreign Policy, 1898–1905», Diplomatic History 14 (Fall 1990), 493–509.

825

Jeanne Zeidler, «Samuel Chapman Armstrong’s Vision: Hampton’s Girdle Around the World», доклад, представленный на заседании отделения Тихоокеанского побережья Американской исторической ассоциации, август 1995 года; Michael O. West, «The Tuskegee Model of Development in Africa: Another Dimension of the African/African American Connection», Diplomatic History 16 (Summer 1992), 371–87.

826

Tunde Adeleke, Nineteenth-Century Black Nationalists and the Civilizing Mission (Lexington, Ky., 1998), 137–139.

827

Gould, Roosevelt, 13.

828

Jacob Heilbrun, «Larger than Life», New York Times Book Review (December 30, 2001), 7.

829

Robert C. Hilderbrand, Power and the People: Executive Management of Public Opinion in Foreign Affairs, 1877–1921 (Chapel Hill, N.C., 1981), 53–55.

830

Там же; Walter LaFeber, «The’Lion in the Path’: The U.S. Emergence as a World Power», Political Science Quarterly ror, no. 5 (1986), 716–18.

831

Joseph A. Fry, Dixie Looks Abroad: The South and U.S. Foreign Relations, 1789–1973 (Baton Rouge, La., 2002), 134–37.

832

Gould, Roosevelt, 136.

833

Frank Ninkovich, «Theodore Roosevelt: Civilization as Ideology», Diplomatic History 10 (Summer 1986), 233.

834

Там же; Serge Ricard, «Theodore Roosevelt and the Diplomacy of Righteousness», Theodore Roosevelt Association Journal 12 (Winter 1986), 3–4.

835

Richard Hume Werking, The Master Architects: Building the United States Foreign Service, 1890–1913 (Lexington, Ky., 1977), 93.

836

Walter LaFeber, «Technology and U.S. Foreign Relations», Diplomatic History 24 (Winter 2000), 7.

837

George Mowry, The Era of Theodore Roosevelt, 1900–1912 (New York, 1958), 43, 121; Walter Isaacson and Evan Thomas, The Wise Men: Six Friends and the World They Made (New York, 1986), 28–29, 186–87, 244, 336.

838

Gould, Roosevelt, 123; Allan R. Millett and Peter Maslowski, For the Common Defense: A Military History of the United States of America (New York, 1984), 299–319.

839

Gould, Roosevelt, 43.

840

Там же, 263; Millett and Maslowski, Common Defense, 299–309.

841

Warren Frederick Ilchman, Professional Diplomacy in the United States, 1779–1939 (Chicago, 1961), 111.

842

Werking, Master Architects, 129.

843

Jane C. Loeffler, «The Architecture of Diplomacy», Journal of the Society of Architecture Historians 49 (September 1990), 251–55.

844

Norman E. Saul, Concord and Conflict: The United States and Russia, 1867–1914 (Lawrence, Kans., 1996), 474–77.

845

Там же; Stuart E. Knee, «The Diplomacy of Neutrality: Theodore Roosevelt and the Russian Pogroms of 1903–1906», Presidential Studies Quarterly 19 (Winter 1989), 71–73.

846

Knee, «Neutrality», 73–74; Gould, Roosevelt, 89–90; John Lewis Gaddis, Russia, the Soviet Union, and the United States: An Interpretive History (2nd ed., New York, 1990), 42–43.

847

Knee, «Neutrality», 72–73.

848

Gaddis, Russia, 43–46; Saul, Concord and Conflict, 523–37, 567.

849

Alexander DeConde, Ethnicity, Race and American Foreign Policy (Boston, 1992), 71.

850

Michael H. Hunt, The Making of a Special Relationship: The United States and China to 1914 (New York, 1983), 228.

851

Delber McKee, «The Chinese Boycott of 1905–1906 Reconsidered: The Role of Chinese-Americans», Pacific Historical Review 55 (May 1986), 171.

852

Hunt, Special Relationship, 228–34.

853

Delber McKee, «The Boxer Indemnity Remission: A Damage Control Device», Society for Historians of American Foreign Relations Newsletter 23 (March 1992), 10.

854

Hunt, Special Relationship, 243.

855

McKee, «Indemnity», 13: Hunt, Special Relationship, 270.

856

Walter LaFeber, The Clash: U.S. Japanese Relations Through History (New York, 1997), 88.

857

Charles E. Neu, The Troubled Encounter: The United States and Japan (New York, 1975), 48–49.

858

Gould, Roosevelt, 258.

859

Neu, Troubled Encounter, 51.

860

James R. Reckner, Teddy Roosevelt’s Great White Fleet (Annapolis, Md., 1982).

861

Charles DeBenedetti, The Peace Reform in American History (Bloomington, Ind., 1984), 65–68, 79–83.

862

Curti, Philanthropy, 198.

863

Gould, Roosevelt, 149.

864

Hilderbrand, Power and the People, 86–87; Richard W. Leopold, The Growth of American Foreign Policy: A History (New York, 1962), 284–90.

865

Saul, Concord, 440–44; Geoffrey Best, «Peace Conferences and the Century of Total War», International Affairs 75, no. 3 (1999), 623, 631.

866

Leopold, American Foreign Policy, 292.

867

Saul, Concord, 522.

868

Gould, Roosevelt, 173.

869

Ninkovich, «Roosevelt», 241.

870

Gould, Roosevelt, 182.

871

Howard K. Beale, Theodore Roosevelt and the Rise of America to World Power (New York, 1962), 236–39.

872

H. W. Brands, TR: The Last Romantic (New York, 1997), 534.

873

Beale, Rise to World Power, 265.

874

Saul, Concord, 504.

875

Eugene Trani, The Treaty of Portsmouth: An Adventure in American Diplomacy (Lexington, Ky., 1969).

876

Saul, Concord, 505; LaFeber, Clash, 84.

877

Gould, Roosevelt, 185.

878

LaFeber, Clash, 92.

879

Serge Ricard, «Theodore Roosevelt: Principles and Practices of a Foreign Policy», Theodore Roosevelt Association Journal 28 (Fall/Winter 1992), 4.

880

Beale, Rise to World Power, 331.

881

Caban, Colonial People, 124.

882

Там же, 90–91.

883

Gervasio Luis Garcia, «‘I Am the Other’: Puerto Rico in the Eyes of North Americans, 1898», Journal of American History 87 (June 2000), 40–41.

884

Caban, Colonial People, 105.

885

Wolfgang Binder, «The Tropical Garden and the Mahanesque Resting Place in the Caribbean: Remarks on the Early Incorporation of Puerto Rico by the United States of America», in Serge Ricard, ed., An American Empire: Expansionist Cultures and Policies, 1881–1917 (Aix-en-Provence, 1990), 100.

886

Garcia, «Puerto Rico», 49–50.

887

Stanley Karnow, In Our Image: America’s Empire in the Philippines (New York, 1989), 228.

888

Там же, 204–9.

889

Там же, 209.

890

Там же, 247.

891

Walter LaFeber, The Panama Canal: The Crisis in Historical Perspective (New York, 1979), 19–28.

892

Gould, Roosevelt, 95–97.

893

John Major, «Who Wrote the Hay-Bunau-Varilla Convention?» Diplomatic History 8 (Spring 1984), ii5–23.

894

Collin, «Symbiosis Versus Hegemony», 477–79.

895

Howard Jones, The Course of American Diplomacy (New York, 1985), 248.

896

J. Michael Hogan, «Theodore Roosevelt and the Heroes of Panama», Presidential Studies Quarterly 19 (Winter 1989), 79, 86, 89.

897

LaFeber, Panama Canal, 53–54; Cyrus Veeser, «Inventing Dollar Diplomacy: The Gilded Age Origins of the Roosevelt Corollary to the Monroe Doctrine», Diplomatic History 27 (June 2003), 301–26.

898

Lars Schoultz, Beneath the United States: A History of U.S. Policy Toward Latin America (Cambridge, Mass., 1998), 180.

899

Nancy Mitchell, «The Height of the German Challenge: The Venezuela Blockade, 1902–1903», Diplomatic History 20 (Spring 1996), 190.

900

Там же, 200.

901

Королларий (corollarium) — это следствие, вытекающее из какого-либо утверждения или положения без дополнительных доказательств. В более широком смысле, это может быть дополнительное положение, которое логически следует из основного, или небольшое добавление к чему-то, что само по себе не требует отдельного доказательства. — Прим. переводчика.

902

Gould, Roosevelt, 175; сам королларий находится в Congressional Record 39 (December 6, 1904), part 1, 19.

903

Schoultz, Beneath the United States, 183, 188.

904

Collin, «Symbiosis Versus Hegemony», 488–89.

905

Emily S. Rosenberg and Norman L. Rosenberg, «From Colonialism to Professionalism: The Public Private Dynamic in United States Financial Advising, 1898–1929», Journal of American History 74 (June 1987), 61.

906

Schoultz, Beneath the United States, 185–188.

907

Rosenberg and Rosenberg, «Colonialism to Professionalism», 62–63; Emily S. Rosenberg, «Revisiting Dollar Diplomacy: Narratives of Money and Manliness», Diplomatic History 22 (Spring 1998), 159–68.

908

Hilderbrand, Power and the People, 76.

909

Walter Scholes, «Philander Knox, 1909–1913», in Norman A. Graebner, ed., An Uncertain Tradition: American Secretaries of State in the Twentieth Century (New York, 1961), 59–60.

910

Schoultz, Beneath the United States, 208.

911

Rosenberg and Rosenberg, «Colonialism to Professionalism», 65–67; Rosenberg, «Dollar Diplomacy», 166–168.

912

Caban, Colonial People, 103–4.

913

Schoultz, Beneath the United States, 209.

914

Там же, 214.

915

Walter LaFeber, Inevitable Revolutions: The United States in Central America (New York, 1984), 44; Lester D. Langley, The Banana Wars: An Inner History of American Empire, 1900–1934 (Lexington, Ky., 1983), 133–34.

916

Schoultz, Beneath the United States, 217.

917

Emily S. Rosenberg, «The Invisible Protectorate: The United States in Liberia, 1909–1940», Diplomatic History 9 (Summer 1985), 191–99.

918

Hunt, Special Relationship, 210.

919

LaFeber, Clash, 95.

920

Robert D. Schulzinger, U.S. Diplomacy Since 1900 (5th ed., New York, 2002), 42–43.

921

Gould, Roosevelt, 298.

922

Rubén Dario, «To Roosevelt», in Dennis Merrill and Thomas G. Paterson, eds., Major Problems in American Foreign Relations, vol. 1, To 1920 (6th ed., Boston, 2005), 405.

923

Arthur S. Link, Woodrow Wilson and the Progressive Era, 1910–1917 (New York, 1954), 81.

924

Thomas J. Knock, To End All Wars: Woodrow Wilson and the Quest for a New World Order (New York, 1992), 13.

925

Kendrick A. Clements, The Presidency of Woodrow Wilson (Lawrence, Kans., 1992), 1–14.

926

H. W. Brands, «Woodrow Wilson and the Irony of Fate», Diplomatic History 28 (September 2004), 503–12.

927

Clements, Wilson Presidency, 93.

928

Knock, End All Wars, 11.

929

Woodrow Wilson, «A Political Essay», October 1, 1900, in Arthur S. Link, ed., The Papers of Woodrow Wilson (69 vols., 1966–94), 12:17–18.

930

Knock, End All Wars, 7–8.

931

Lloyd C. Gardner, Safe for Democracy: The Anglo-American Response to Revolution, 1913–1923 (New York, 1987), 43–44.

932

Knock, End All Wars, 14.

933

Frederick S. Calhoun, Power and Principle: Armed Intervention in Wilson’s Foreign Policy (Kent, Ohio, 1986), 13, 17; House Diary, December 18, 1914, Wilson Papers 27:415; Wilson to Mary Ellen Hulbert, April 4, 1915, ibid. 32:476.

934

Michael Kazin, A Godly Hero: The Life of William Jennings Bryan (New York, 2006), 216–19.

935

Mobile Speech, October 27, 1913, Wilson Papers 28:448–52.

936

Knock, End All Wars, 22.

937

Там же, 39–45, 83–84.

938

Michael H. Hunt, Ideology and U.S. Foreign Policy (New Haven, Conn., 1987), 106–8.

939

Calhoun, Power and Principle, 23–24.

940

Michael H. Hunt, The Making of a Special Relationship: The United States and China to 1914 (New York, 1983), 218–19.

941

Wilson statement, March 18, 1913, Wilson Papers 27:194.

942

Clements, Wilson Presidency, 108.

943

Warren I. Cohen, America’s Response to China: An Interpretative History of Sino-American Relations (New York, 1971), 92.

944

Wilson to Bryan, April 14, 1915, Wilson Papers 32:521.

945

Cohen, Response to China, 96.

946

William Bayard Hale to Wilson, July 9, 1913, Wilson Papers 28:33.

947

Mobile Speech, October 27, 1913, ibid. 28:448–52.

948

House Diary, October 30, 1913, ibid. 28:476.

949

Kazin, Godly Hero, 228–30.

950

Lars Schoultz, Beneath the United States: A History of U.S. Policy Toward Latin America (Cambridge, Mass., 1998), 224–29.

951

Там же, 229.

952

Bruce J. Calder, The Impact of Intervention: The Dominican Republic During the United States Occupation of 1916–1924 (Austin, Tex., 1984), 6–19.

953

Wilson to Edith Bolling Galt, August 15, 1915, Wilson Papers 34:209; Hans Schmidt, The United States Occupation of Haiti, 1915–1934 (New Brunswick, N.J., 1985), 12–63.

954

Calder, Impact of Intervention, 238–47.

955

Schmidt, Haiti, 74, 174–88; Emily S. Rosenberg, Financial Missionaries to the World: The Politics and Culture of Dollar Diplomacy, 1900–1930 (Durham, N.C., 2003), 82–84.

956

Yves-Charles Grandjeat, «Capital Ventures and Dime Novels: U.S.-Mexican Relations during the Porifiriano», in Serge Richard, ed., An American Empire: Expansionist Cultures and Policies, 1881–1917 (Aix-en-Provence, 1990), 137–49; William Schell Jr., «American Investment in Tropical Mexico: Rubber Plantations, Fraud, and Dollar Diplomacy», Business History Review 64 (Summer 1990), 219.

957

Karl M. Schmitt, Mexico and the United States, 1821–1973: Conflict and Co-existence (New York, 1974), 116–26.

958

William Bayard Hale report, July 9, 1913, Wilson Papers 28:31.

959

British Embassy in Washington to Sir Edward Grey, October 14, 1913, ibid., 543.

960

Peter V. N. Henderson, «Woodrow Wilson, Victoriano Huerta, and the Recognition Issue in Mexico», Americas 41 (October 1984), 154, 173.

961

Schoultz, Beneath the United States, 243; Wilson to Bryan, September 19, 1913, Wilson Papers 28:293.

962

Schoultz, Beneath the United States, 243.

963

Wilson to Mary Ellen Hulbert, February 2, 1914, Wilson Papers 29:211.

964

Там же, 245.

965

Link, Progressive Era, 122–23.

966

Clements, Wilson Presidency, 99.

967

Robert E. Quirk, An Affair of Honor: Woodrow Wilson and the Occupation of Vera Cruz (New York, 1962), 77.

968

Там же, 107.

969

Там же, 171; Jodi Pettazonni, «The Occupation of Veracruz, Mexico» (M.A. thesis, University of Kentucky, 2000), 57–79.

970

Wilson to Lindley M. Garrison, August 8, 1914, Wilson Papers 30:362.

971

Memorandum by Thomas Beaumont Hohler, October 21, 1915, ibid. 35:98.

972

Friedrich Katz, The Secret War in Mexico (Chicago, 1981), 145.

973

Friedrich Katz, «Pancho Villa and the Attack on Columbus, New Mexico», American Historical Review 83 (February 1978), 112–17.

974

Katz, Secret War, 307.

975

Там же.

976

Katz, «Attack on Columbus», 101.

977

Schoultz, Beneath the United States, 249; Linda Hall and Don Coerver, «Woodrow Wilson, Public Opinion, and the Punitive Expedition: A Re-assessment», New Mexico Historical Review 72 (April 1997), 171–94.

978

Calhoun, Power and Principle, 57.

979

Wilson conversation with Newton Baker, May 12, 1916, Wilson Papers 37:36.

980

Knock, End All Wars, 82–83.

981

Hall and Coerver, «Punitive Expedition», 192–94.

982

Katz, «Attack on Columbus», 130.

983

Interview, April 27, 1914, Wilson Papers 29:516.

984

Clements, Wilson Presidency, 103.

985

John Keegan, The First World War (New York, 2000), 48–74; Michael Howard, The First World War (London, 2003), 18–31.

986

Keegan, First World War, 133.

987

Link, Progressive Era, 145; Ross Gregory, The Origins of American Intervention in the First World War (New York, 1971), 3.

988

Melvin Small, Democracy and Diplomacy: The Impact of Domestic Politics on U.S. Foreign Policy, 1789–1994 (Baltimore, Md., 1996), 43.

989

Wilson to House, August 13, 1914, Wilson Papers 30:336.

990

Merle Curti, American Philanthropy Abroad (New Brunswick, N.J., 1963), 230–31.

991

George H. Nash, «An American Epic: Herbert Hoover and Belgian Relief in World War I», Prologue (Spring 1989), 57–86.

992

Robert Lansing memorandum, October 23, 1914, Wilson Papers 31:219.

993

House to Wilson, May 25, 1915, ibid. 33:254.

994

Clements, Wilson Presidency, 120–21.

995

House Diary, September 30, 1914, Wilson Papers 31:109.

996

Wilson to Bryan, March 25, 1915, ibid. 32:432–33.

997

Wilson to Bryan, April 3, 1915, ibid. 32:469.

998

John Milton Cooper Jr., «The Shock of Recognition: The Impact of World War I on America», Virginia Quarterly Review 76 (Autumn 2000), 557.

999

Gregory, Origins of Intervention, 63–64.

1000

Там же, 60–63. «Двойное желание» отмечено в John A. Thompson, Woodrow Wilson (London, 2002), 112.

1001

Ernest R. May, The World War and American Isolation, 1914–1917 (Chicago, 1959), 225–27; Thompson, Wilson, 114–17.

1002

Gregory, Origins of Intervention, 94–96; Thompson, Wilson, 121–22.

1003

Wilson to House, May 16, 1916, Wilson Papers 37:57–58; July 24, 1916, ibid., 467.

1004

Knock, End All Wars, 58.

1005

Jane Addams et al to Wilson, October 29, 1915, Wilson Papers 35:134.

1006

Knock, End All Wars, 90; George C. Herring Jr., «James Hay and the Preparedness Controversy», Journal of Southern History 30 (November 1964), 383–404.

1007

Knock, End All Wars, 50–58.

1008

Cooper, «Shock of Recognition», 579–81.

1009

Knock, End All Wars, 77.

1010

Wilson speeches, October 5, 1916, Wilson Papers 38:337–38, 347.

1011

«Peace Without Victory» speech, January 22, 1917, ibid. 40:533–39.

1012

Robert H. Zieger, America’s Great War: World War I and the American Experience (Lanham, Md., 2000), 48.

1013

Knock, End All Wars, 107.

1014

Я благодарю Томаса Нока за то, что он поделился со мной этой информацией.

1015

May, World War, 404–15.

1016

Franklin Lane to W. Lane, February 5, 1917, Wilson Papers 41:282.

1017

Katz, Secret War, 350–78.

1018

Knock, End All Wars, 120.

1019

«Wilson War Message», April 2, 1917, Wilson Papers41:519–27.

1020

Keegan, World War I, 373.

1021

Там же, 410–11.

1022

«Peace Without Victory» speech, January 27, 1917, Wilson Papers40:539.

1023

N. Gordon Levin Jr., Woodrow Wilson and World Politics: America’s Response to War and Revolution (New York, 1968), 61–64.

1024

Fourteen Points address, January 8, 1918, Wilson Papers 40:534–39; Knock, End All Wars, 142–47.

1025

Arthur S. Link, Woodrow Wilson: Revolution, War and Peace (Arlington Heights, Ill., 1979), 85; Thompson, Wilson, 157–60.

1026

Calhoun, Power and Principle, 167–74; Roy MacLeod, «Secrets Among Friends: The Research Information Service and the Special Relationship in Allied Scientific Information and Intelligence», Minerva: A Review of Science, Learning, and Policy 37 (Autumn 1999), 201–33.

1027

Link, Revolution, War, and Peace, 76–77; Calhoun, Power and Principle, 178–79.

1028

Gregg Wolper, «Wilsonian Public Diplomacy: The Committee on Public Information in Spain», Diplomatic History 17 (Winter 1993), 17.

1029

Там же, 17–34; James D. Stratt, «American Propaganda in Britain During World War I», Prologue 28 (Spring 1996), 17–33; Kazuyuki Matsuo, «American Propaganda in China: The U.S. Committee on Public Information, 1918–1919», Journal of American-Canadian Studies 14 (1996), 19–42.

1030

Matsuo, «Propaganda», 21.

1031

John Lewis Gaddis, Russia, the Soviet Union, and the United States: An Interpretive History (2nd ed., New York, 1990), 61–63.

1032

Knock, End All Wars, 156.

1033

Calhoun, Power and Principle, 199–200.

1034

David S. Fogelsong, America’s Secret War Against Bolshevism: U.S. Intervention in the Russian Civil War (Chapel Hill, N.C., 1996), 190–91.

1035

Arthur Walworth, America’s Moment, 1918: American Diplomacy at the End of World War I (New York, 1977).

1036

Keegan, First World War, 410–14.

1037

Knock, End All Wars, 142.

1038

Peter Grose, Gentleman Spy: The Life of Allen Dulles (Boston, 1994), 35, 45.

1039

Thompson, Wilson, 175–76.

1040

Там же, 177.

1041

Klaus Schwabe, «U.S. Secret War Diplomacy, Intelligence, and the Coming of the German Revolution in 1918: The Role of Vice Consul James McNally», Diplomatic History 16 (Spring 1992), 200.

1042

Thompson, Wilson, 212.

1043

Walworth, America’s Moment, 1.

1044

Цитируется по «Fighting Men», National Interest 69 (Fall 2002), 129.

1045

Erez Manela, The Wilsonian Moment: Self-Determination and the International Origins of Anticolonial Nationalism (New York, 2007), 1–51.

1046

Jonathan M. Nielson, «The Scholar as Diplomat: American Historians at the Paris Peace Conference of 1919», International History Review 14 (May 1992), 228–51.

1047

Thompson, Wilson, 212, минимизирует влияние болезни Уилсона на ход переговоров.

1048

Margaret Macmillan, Paris 1919: Six Months That Changed the World (New York, 2003), 15–16.

1049

Manela, Wilsonian Moment, 45.

1050

Clements, Wilson Presidency, 174; Thompson, Wilson, 191–93.

1051

Macmillan, Paris 1919, xxx; Thompson, Wilson, 191–93.

1052

Thompson, Wilson, 210; Macmillan, Paris, 1919, 459–83; Clements, Wilson Presidency, 179–82, 186.

1053

Macmillan, Paris 1919, 334; Stephen G. Craft, «John Bassett Moore, Robert Lansing, and the Shandong Question», Pacific Historical Review 66 (May 1997), 239.

1054

Noriko Kawamura, «Wilsonian Idealism and Japanese Claims at the Paris Peace Conference», Pacific Historical Review 66 (November 1997), 524.

1055

Knock, End All Wars, 250.

1056

Macmillan, Paris 1919, 109–42, 207–70; Betty Miller Unterberger, «The United States and National Self-Determination: A Wilsonian Perspective», Presidential Studies Quarterly 26 (Fall 1996), 926–41.

1057

Gaddis, Russia, the Soviet Union, and the United States, 78.

1058

Link, Revolution, War, and Peace, 96.

1059

Fogelsong, Secret War, 187.

1060

Thompson, Wilson, 201; Link, Revolution, War, and Peace, 99.

1061

Macmillan, Paris 1919, 463–65, 474.

1062

Там же, 80.

1063

Cohen, Response to China, 97, 101; Manela, Wilsonian Moment, 194–95, 215–25.

1064

John Milton Cooper Jr., Breaking the Heart of the World: Woodrow Wilson and the Fight for the League of Nations (New York, 2001), 8–9.

1065

William C. Widenor, Henry Cabot Lodge and the Search for an American Foreign Policy (Berkeley, Calif., 1983), 173, 208.

1066

Cooper, Breaking the Heart of the World, 1, 4. Цитата Хичкока взята из Thomas Knock, «‘Playing for a Hundred Years Hence’: Woodrow Wilson’s Internationalism and His Would-be Heirs», документ находится у автора. Я благодарю профессора Нока за то, что он обратил мое внимание на эту цитату.

1067

Knock, End All Wars, 242–43, 252–59.

1068

Elizabeth McKillen, «The Corporatist Model, World War I, and the Public Debate over the League of Nations», Diplomatic History 15 (Spring 1991), 177–79.

1069

Richard W. Lowitt, George W. Norris: The Persistence of a Progressive, 1913–1933 (Urbana, Ill., 1971), 109.

1070

Там же, 116.

1071

Ralph Stone, The Irreconcilables: The Fight Against the League of Nations (Lexington, Ky., 1970), 57.

1072

Link, Revolution, War, and Peace, 109–12; Cooper, Breaking the Heart of the World, 129–31.

1073

Stone, Irreconcilables, 82.

1074

Thompson, Wilson, 223–24.

1075

Thompson, Wilson, 227–32; Cooper, Breaking the Heart of the World, 158–197.

1076

Cooper, Breaking the Heart of the World, 189.

1077

Там же, 199–208.

1078

Thompson, Wilson, 234–35.

1079

Там же, 239–40.

1080

Cooper, Breaking the Heart of the World, 234.

1081

Там же, 346.

1082

Там же, 362–70.

1083

Thomas A. Bailey, Woodrow Wilson and the Great Betrayal (Chicago, 1977), 277, монтирует фразу «высший акт детоубийства». Thomas Knock’s «‘Playing for a Hundred Years Hence’» подчеркивает приверженность Уилсона принципам и важность этих принципов. Зигмунд Фрейд и Уильям К. Буллит в соавторстве написали мстительную психобиографию под названием Thomas Woodrow Wilson, Twenty-eighth President of the United States: A Psychological Study (Boston, 1967). Thompson, Wilson, 241–42, предлагает более широкий и убедительный вывод.

1084

Selig Adler, The Isolationist Impulse: Its Twentieth-Century Reaction (New York, 1957), 112.

1085

A good survey is Warren I. Cohen, Empire Without Tears: America’s Foreign Relations, 1921–1933 (New York, 1987). См. также Brian J. C. McKercher, «Reaching for the Brass Ring: The Recent Historiography of Interwar American Foreign Relations», Diplomatic History 15 (Fall 1991), 565–98.

1086

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000 (New York, 1987), 275–90; John Keegan, The First World War (New York, 1998), 421–27.

1087

Raymond F. Betts, Decolonization (London, 1998), 4–18.

1088

St. Louis Post-Dispatch, March 8, 1926.

1089

A. Scott Berg, Lindbergh (New York, 1998), 135–43.

1090

Kennedy, Rise and Fall, 328–29; John Braeman, «Power and Diplomacy: The 1920s Reappraised», Review of Politics 44 (July 1982), 342–69.

1091

Joseph S. Nye Jr., The Paradox of American Power (New York, 2002), 9–12.

1092

Frank Costigliola, Awkward Dominion: American Political, Economic, and Cultural Relations with Europe, 1919–1933 (Ithaca, N.Y., 1984), 20–22.

1093

Stephen G. Craft, «John Bassett Moore, Robert Lansing, and the Shandong Question», Pacific Historical Review 66 (May 1997), 244.

1094

Peter Grose, Gentleman Spy: The Life of Allen Dulles (Boston, 1994), 63.

1095

Costigliola, Awkward Dominion, 171–73.

1096

Cohen, Empire Without Tears, 2, 11; Robert D. Schulzinger, The Wise Men of Foreign Affairs: The History of the Council on Foreign Relations (New York, 1984), 5–30.

1097

David Levering Lewis, W.E.B. DuBois: The Fight for Equality and the American Century, 1919–1963 (New York, 2000), 37–84.

1098

Eugene P. Trani and David L. Wilson, The Presidency of Warren G. Harding (Lawrence, Kans., 1977), 172.

1099

Robert H. Ferrell, The Presidency of Calvin Coolidge (Lawrence, Kans., 1998), 23.

1100

John Chalmers Vinson, «Charles Evans Hughes, 1921–1925», in Norman A. Graebner, ed., An Uncertain Tradition: American Secretaries of State in the Twentieth Century (New York, 1961), 134; Waldo H. Heinrichs, American Ambassador: Joseph C. Grew and the Development of the United States Diplomatic Tradition (Boston, 1966), 105.

1101

Heinrichs, Ambassador, 109–10; L. Ethan Ellis, «Frank B. Kellogg, 1925–1929», in Graebner, Uncertain Tradition, 149–67.

1102

Heinrichs, Ambassador, 101–25.

1103

Charles DeBenedetti, The Peace Reform in American History (Bloomington, Ind., 1980), 108–21.

1104

Trani and Wilson, Harding Presidency, 115.

1105

Там же, 59–60; Ferrell, Coolidge Presidency, 42–43.

1106

Robert David Johnson, The Peace Progressives and American Foreign Relations (Cambridge, Mass., 1995).

1107

Jeffrey J. Matthews, Alanson B. Houghton, Ambassador of the New Era (Lanham, Md., 2004), 48–49.

1108

Michael J. Hogan, Informal Entente: The Private Structure of Cooperation in Anglo-American Economic Diplomacy, 1918–1928 (Chicago, 1991), 187.

1109

Melvyn P. Leffler, «Expansionist Impulses and Domestic Constraints, 1921–1932», in William H. Becker and Samuel F. Wells Jr., eds., Economics and World Power: An Assessment of American Diplomacy Since 1789 (New York, 1984), 232–33.

1110

Cohen, Empire, 19.

1111

Hogan, Informal Entente, 105–58.

1112

Emily S. Rosenberg, Financial Missionaries to the World: The Politics and Culture of Dollar Diplomacy, 1900–1930 (Durham, N.C., 2003), 97–150.

1113

Leffler, «Expansionist Impulses», 246; Cohen, Empire, 23–25.

1114

Cohen, Empire, 28–29.

1115

Там же, 36–40.

1116

Thomas F. O’Brien, «‘Rich Beyond the Dreams of Avarice’: The Guggenheims in Chile», Business History Review 63 (Spring 1989), 142.

1117

Emily S. Rosenberg, «The Invisible Protectorate: The United States, Liberia, and the Evolution of Neocolonialism, 1909–1940», Diplomatic History 9 (Summer 1985), 203–4.

1118

Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York, 1991), 194–243.

1119

Leffler, «Expansionist Impulses», 258–59, 264–65.

1120

Hogan, Informal Entente, 103; Cohen, Empire, 34–35, 42–43.

1121

Thomas F. O’Brien, «The Revolutionary Mission: American Enterprise in Cuba», American Historical Review 98 (June 1993), 785.

1122

Trani and Wilson, Harding Presidency, 142.

1123

Cohen, Empire, 55.

1124

Там же, 57–58.

1125

Ferrell, Coolidge Presidency, 157.

1126

Там же, 157–59; Cohen, Empire, 57–58.

1127

Cohen, Empire, 46–49.

1128

Sadao Asada, «Between the Old Diplomacy and the New, 1918–1922: The Washington Conference and the Origins of Japanese Rapprochement», Diplomatic History 30 (April 2006), 214–15.

1129

Стандартное изложение — Thomas H. Buckley, The United States and the Washington Conference, 1921–1922 (Knoxville, Tenn., 1970). Оживленную картину представляет Robert K. Massie, «The 1921 SALT Talks — And You Are There», New York Times Magazine, (October 1, 1977), 38ff.

1130

Cohen, Empire, 50–51.

1131

Там же, 52.

1132

Walter LaFeber, The Clash: U.S.-Japanese Relations Throughout History (New York, 1997), 139–40; David Kahn letter to editor, New York Times Book Review, May 5, 2002.

1133

Asada, «Old Diplomacy and the New», 223–28.

1134

Cohen, Empire, 54.

1135

Costigliola, Awkward Dominion, 44.

1136

Cohen, Empire, 20–21, 90–91.

1137

Melvyn P. Leffler, The Elusive Quest: America’s Pursuit of European Stability and French Security, 1919–1933 (Chapel Hill, N.C., 1979), 68.

1138

Hogan, Informal Entente, 51–52.

1139

Costigliola, Awkward Dominion, 106–7; Hogan, Informal Entente, 51–53.

1140

Hogan, Informal Entente, 69.

1141

Leffler, Elusive Quest, 42.

1142

Ferrell, Coolidge Presidency, 147.

1143

Hogan, Informal Entente, 77.

1144

Costigliola, Awkward Dominion, 123.

1145

Там же, 124.

1146

Matthews, Houghton, 120–28.

1147

Costigliola, Awkward Dominion, 131–38; Leffler, Elusive Quest, 138–54.

1148

Costigliola, Awkward Dominion, 216–17.

1149

Neal Pease, Poland, the United States, and the Stabilization of Europe, 1919–1933 (New York, 1986), 22.

1150

Linda R. Killen, Testing the Peripheries: U.S.-Yugoslav Economic Relations in the Interwar Years (New York, 1994), vii.

1151

Cary W. Blankenship, «Nationalization of Industry in Czechoslovakia in 1945» (Ph.D. dissertation, University of Kentucky, 2002), 95–98.

1152

Killen, Testing the Peripheries, 104, 117.

1153

Pease, Poland, 167.

1154

Neal R. Pease, «Charles Dewey as the First United States Financial Adviser to Poland, 1927–1930», International History Review 9 (February 1987), 85; Frank Costigliola, «American Foreign Policy and the’Nut Cracker’: The United States and Poland in the 1920s», Pacific Historical Review 48 (February 1979), 85–105; Rosenberg, Financial Missionaries, 176–84.

1155

John Lewis Gaddis, Russia, The Soviet Union, and the United States: An Interpretive History (2nd ed., New York, 1990), 93–95.

1156

Там же, 105; Douglas Little, «Antibolshevism and American Foreign Policy: The Diplomacy of Self-Delusion», American Quarterly 35 (Fall 1983), 379–81.

1157

Gaddis, Russia, 94–97, 105–16; Little, «Self-Delusion», 376–90.

1158

Costigliola, Awkward Dominion, 87–93; Benjamin D. Rhodes, «American Relief Operations at Nikolaiev, USSR, 1922–1923», Historian 51 (August 1989), 611–26; Bertrand M. Patenaude, The Big Show in Bololand: The American Relief Expedition to Soviet Russia in the Famine of 1921 (Stanford, Calif., 2002).

1159

Costigliola, Awkward Dominion, 150.

1160

James K. Libbey, Russian-American Economic Relations, 1763–1999 (Gulf Breeze, Fla., 1999), 83–84.

1161

Там же, 73–99; Costigliola, Awkward Dominion, 157–162; Katherine A. S. Siegel, «Technology and Trade: Russia’s Pursuit of American Investment, 1917–1929», Diplomatic History 17 (Summer 1993), 378, 388.

1162

LaFeber, Clash, 144.

1163

Merle Curti, American Philanthropy Abroad (New Brunswick, N.J., 1996), 345–46.

1164

LaFeber, Clash, 144–46; William L. Neumann, America Encounters Japan: From Perry to MacArthur (New York, 1965), 176–79.

1165

Cohen, Empire, 31–32, 38.

1166

Akira Iriye, Across the Pacific: An Inner History of American-East Asian Relations (New York, 1967), 154–55.

1167

Cohen, Empire, 81–82.

1168

Ferrell, Coolidge Presidency, 164.

1169

Lars Schoultz, Beneath the United States: A History of U.S. Policy Toward Latin America (Cambridge, Mass., 1998), 255.

1170

Emily S. and Norman L. Rosenberg, «From Colonialism to Professionalism: The Public-Private Dynamic in United States Financial Advising, 1898–1929», Journal of American History 74 (June 1987), 71–82.

1171

Trani and Wilson, Harding Presidency, 136–37.

1172

Там же.

1173

Schoultz, Beneath the United States, 257–58; Trani and Wilson, Harding Presidency, 135.

1174

Bruce J. Calder, The Impact of Intervention: The Dominican Republic During the U.S. Occupation of 1916–1924 (Austin, Tex., 1984), 239; Schoultz, Beneath the United States, 257–60.

1175

Schmitz, Stimson, 51; Ferrell, Coolidge Presidency, 135.

1176

Lester D. Langley, The Banana Wars: An Inner History of American Empire, 1900–1934 (Lexington, Ky., 1983), 212–16.

1177

Schmitz, Stimson, 57–60.

1178

Cohen, Empire, 64.

1179

Karl M. Schmitt, Mexico and the United States, 1821–1973 (New York, 1974), 163–65.

1180

Там же.

1181

Enrique Krauze, Mexico — Biography of Power: A History of Modern Mexico, 1810–1996 (New York, 1997), 418.

1182

Richard W. Fanning, Peace and Disarmament: Naval Rivalry and Arms Control, 1922–1933 (Lexington, Ky., 1995), 116.

1183

Berg, Lindbergh, 172–73; Cline, Mexico, 210–13; Krauze, Mexico, 419.

1184

Cohen, Empire, 59–62. Стандартное изложение — Robert H. Ferrell, Peace in Their Time: The Origins of the Kellogg-Briand Pact (New Haven, Conn., 1952).

1185

Costigliola, Awkward Dominion, 191.

1186

Clifford R. Levin, «Herbert Hoover, Internationalist, 1919–1933» Prologue 20 (Winter 1988), 249–67.

1187

Schmitz, Stimson, 79; Costigliola, Awkward Dominion, 225–27.

1188

Fanning, Peace and Disarmament, 128, 132.

1189

Leffler, Elusive Quest, 195–202.

1190

Там же, 202–19; Costigliola, Awkward Dominion, 190–92.

1191

Robert H. Ferrell, American Diplomacy in the Great Depression: Hoover-Stimson Foreign Policy (New York, 1970), 114–16; Schmitz, Stimson, 83–89.

1192

Arthur Schlesinger Jr., «Back to the Womb», Foreign Affairs 74 (July/August 1995), 3.

1193

www.bartleby.com/124/pres49.html.

1194

Фраза взята из Robert Endicott Osgood, Ideals and Self-Interest in America’s Foreign Relations: The Great Transformation of the Twentieth Century (Chicago, 1964).

1195

Robert S. McElvaine, The Great Depression: America, 1929–1941 (New York, 1984), 34.

1196

Charles P. Kindelberger, The World in Depression, 1929–1939 (Berkeley, Calif., 1986), 294.

1197

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers (New York, 1987), 333.

1198

David M. Kennedy, Freedom from Fear: The American People in Depression and War (New York, 1999), 84–88.

1199

Christopher G. Thorne, The Limits of Foreign Policy: The West, the League, and the Far Eastern Crisis, 1931–1933 (New York, 1973), 32–35.

1200

Warren I. Cohen, America’s Response to China: An Interpretative History of Sino-American Relations (New York, 1971), 124–25.

1201

Thorne, Limits, 37–38.

1202

Там же, 78–80.

1203

Robert H. Ferrell, American Diplomacy in the Great Depression: Hoover-Stimson Foreign Policy, 1929–1933 (New York, 1970), 138–43.

1204

Justus D. Doenecke and John E. Wilz, From Isolation to War, 1931–1941 (Arlington Heights, Ill., 1991), 35, 38; Thorne, Limits, 243.

1205

Thorne, Limits, 245.

1206

David F. Schmitz, Henry L. Stimson: The First Wise Man (Wilmington, Del., 2001), 107.

1207

Там же, 110–11.

1208

Там же, 111.

1209

Doenecke, Isolation to War, 46.

1210

Cohen, America’s Response to China, 134; о британцах см. Thorne, Limits, 247.

1211

Thorne, Limits, especially 404–10.

1212

James MacGregor Burns’s Roosevelt: The Lion and the Fox (New York, 1956) and Roosevelt: The Soldier of Freedom (New York, 1970) остаются самыми глубокими биографиями Рузвельта. Robert Dallek, Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy, 1932–1945 (New York, 1979) это наиболее полное изложение темы.

1213

David E. Lilienthal, The Journals of David E. Lilienthal (7 vols., New York, 1964–73), 2:564. Irwin F. Gellman, Secret Affairs: Franklin Roosevelt, Cordell Hull, and Sumner Welles (New York, 2002) полностью освещает вражду Халла и Уэллса.

1214

William E. Leuchtenburg, Franklin D. Roosevelt and the New Deal (New York, 1963), 26.

1215

Kennedy, Great Powers, 283.

1216

Kennedy, Freedom from Fear, 155–57; Leuchtenburg, New Deal, 200–201.

1217

Kindelberger, Depression, 231.

1218

Там же, 230–31; Leuchtenburg, New Deal, 202–3.

1219

Edward M. Bennett, Franklin D. Roosevelt and the Search for Security: American-Soviet Relations, 1933–1939 (Wilmington, Del., 1985), 1–16.

1220

John Lewis Gaddis, Russia, the Soviet Union, and the United States: An Interpretive History (2nd ed., New York, 1990), 120–21.

1221

David Mayers, The Ambassadors and American Soviet Policy (New York, 1995), 111–12.

1222

Gaddis, Russia, the Soviet Union, and the United States, 124.

1223

Mayers, Ambassadors, 108–17.

1224

Frederick B. Pike, FDR’s Good Neighbor Policy: Sixty Years of Generally Gentle Chaos (Austin, Tex., 1995), 15.

1225

Ferrell, Great Depression, 215–30; William O. Walker, «Crucible for Peace: Herbert Hoover, Modernization and Economic Growth in Latin America», Diplomatic History 30 (January 2006), 83–117.

1226

Lloyd C. Gardner, Economic Aspects of New Deal Diplomacy (Madison, Wisc., 1964), 51.

1227

Pike, Good Neighbor Policy, 15–110.

1228

Lars Schoultz, Beneath the United States: A History of U.S. Policy Toward Latin America (Cambridge, Mass., 1998), 300.

1229

Там же, 301–3.

1230

Irwin F. Gellman, Good Neighbor Diplomacy: United States Policy in Latin America, 1933–1945 (Baltimore, 1979), 51.

1231

Schoultz, Beneath the United States, 304–5.

1232

William Kamman, «U.S. Recognition of Anastasio Somoza, 1936», Historian 54 (Winter 1992), 273; Schoulz, Beneath the United States, 273.

1233

Gellman, Good Neighbor Diplomacy, 96.

1234

Pike, Good Neighbor Policy, 134–37.

1235

Leuchtenburg, New Deal, 209.

1236

Gellman, Good Neighbor Diplomacy, 108.

1237

Walter A. McDougall, Promised Land, Crusader State: The American Encounter with the World Since 1776 (Boston, 1997), 39–40.

1238

Manfred Jonas, Isolationism in America, 1935–1941 (Ithaca, N.Y., 1966), 32–33.

1239

Doenecke, Isolation to War, 6.

1240

Warren I. Cohen, The American Revisionists: The Lessons of Intervention in World War I (Chicago, 1967) is the standard account.

1241

Jonas, Isolationism, 1.

1242

Charles DeBenedetti, The Peace Reform in American History (Bloomington, Ind., 1980), 122–33.

1243

B.J.C. McKercher, Transition of Power: Britain’s Loss of Global Preeminence to the United States (Cambridge, Eng., 1999), 175–76.

1244

Leuchtenburg, New Deal, 216; Kennedy, Freedom from Fear, 232–34.

1245

Robert A. Divine, The Reluctant Belligerent: American Entry into World War II (2nd ed., New York, 1979), 19.

1246

Там же, 20.

1247

Doenecke, Isolation to War, 57.

1248

Divine, Reluctant Belligerent, 29.

1249

Anne Marie Pois, «The U.S. Women’s International League for Peace and Freedom and American Neutrality, 1935–1939», Peace and Change 14 (July 1989), 263–84.

1250

Brenda Gayle Plummer, Rising Wind: Black Americans and U.S. Foreign Affairs (Chapel Hill, N.C., 1996), 37.

1251

Там же, 37–51.

1252

Leuchtenburg, New Deal, 220.

1253

Divine, Reluctant Belligerent, 27–28.

1254

Там же, 34.

1255

Douglas Little, Malevolent Neutrality: The United States, Great Britain, and the Origins of the Spanish Civil War (Ithaca, N.Y., 1985), 241–42.

1256

Цитируется по Allen Guttmann, The Wound in the Heart: America and the Spanish Civil War (New York, 1962), 107.

1257

Robert A. Divine, The Illusion of Neutrality (Chicago, 1962), 172, 228.

1258

Leuchtenburg, New Deal, 225.

1259

Richard A. Harrison, «A Presidential Demarche: Franklin D. Roosevelt’s Personal Diplomacy and Great Britain», Diplomatic History 5 (Summer 1981), 245–72, and «A Neutralization Plan for the Pacific: Roosevelt and Anglo-American Cooperation, 1934–1937», Pacific Historical Review 57 (February 1988), 47–72.

1260

Ibid; McKercher, Transition of Power, 252.

1261

Iris Chang, The Rape of Nanking: The Forgotten Holocaust of World War II (New York, 1997).

1262

Kennedy, Freedom from Fear, 401–2.

1263

Doenecke, Isolation to War, 71.

1264

Trevor K. Plante, «‘Two Japans’: Japanese Expressions of Sympathy and Regret in the Wake of the Panay Incident», Prologue 33 (Summer 2001), 109–20.

1265

Sally Marks, «Munich: Hitler’s Failure», in F. Kevin Simon, ed., The David A. Sayre History Symposium Collected Lectures, 1985–1989 (Lexington, Ky., 1991), 150–57.

1266

Barbara Farnham, «Roosevelt and the Munich Crisis — Insights from Prospect Theory», Political Psychology 13 (June 1992), 228n.

1267

David Reynolds, From Munich to Pearl Harbor: Roosevelt’s America and the Origins of the Second World War (Chicago, 2001), 42–48.

1268

Farnham, «Roosevelt and the Munich Crisis», 208–20.

1269

Gerhard Weinberg, A World at Arms: A Global History of World War II (New York, 1994), 27–28.

1270

Donald Lammers, «Munich, 1938: A Crisis Nonpareil in British Foreign Policy», in Simon, Sayre Lectures, 167; McKercher, Transition, 252–57.

1271

Gerhard Weinberg, «Munich After 50 Years», Foreign Affairs (Fall 1988), 167–73.

1272

Farnham, «Roosevelt and the Munich Crisis», 216.

1273

Reynolds, Munich to Pearl Harbor, 42–48.

1274

Doenecke, Isolation to War, 81; Leuchtenburg, New Deal, 292.

1275

Kennedy, Freedom from Fear, 415–16.

1276

Более критический анализ David S. Wyman, Paper Walls: America and the Refugee Crisis, 1938–1941 (Amherst, Mass., 1968).

1277

Reynolds, Munich to Pearl Harbor, 63–64.

1278

Там же, 65–68.

1279

Там же, 73.

1280

Marvin R. Zahniser, «Rethinking the Significance of Disaster: The United States and the Fall of France», International History Review 14 (May 1992), 252–76.

1281

Weinberg, World at Arms, 153.

1282

Leuchtenburg, New Deal, 302; Divine, Reluctant Belligerent, 90.

1283

Charles R. Gallagher, «Fighting Fascists in the Sunshine State: Bishop Joseph P. Hurley and American Interventionism in Florida, 1940–1941», доклад, представленный на конференции историков Флориды, 13 марта 1998 года. Steven Casey, Cautious Crusade: Franklin D. Roosevelt, American Public Opinion, and the War Against Nazi Germany (New York, 2001) is the fullest, most up-to-date analysis.

1284

Melvin Small, Democracy and Diplomacy: The Impact of Domestic Politics on U.S. Foreign Policy, 1789–1794 (Baltimore, Md., 1996), 70–71; Lise Namikas, «The Committee to Defend America and the Debate Between Internationalists and Interventionists, 1939–1941», Historian 61 (Summer 1999), 843–63.

1285

Mark Chadwin, The Hawks of World War II (Chapel Hill, N.C., 1968).

1286

Wayne Cole, America First: The Battle Against Intervention, 1940–1941 (Madison, Wisc., 1953). For its failure in the South, see Joseph A. Fry, Dixie Looks Abroad: The South and U.S. Foreign Relations, 1789–1973 (Baton Rouge, La., 2002), 204–5. The best study of the anti-interventionists is Justus D. Doenecke, Storm on the Horizon: The Challenge to American Intervention, 1939–1941 (Lanham, Md., 2000.).

1287

Reynolds, Munich to Pearl Harbor, 84.

1288

Там же, 85–87.

1289

Kennedy, Freedom from Fear, 463.

1290

Pike, Good Neighbor Policy, 235.

1291

Churchill to FDR, December 7, 1940, in Warren F. Kimball, ed., Churchill and Roosevelt: The Complete Correspondence (3 vols., Princeton, N.J., 1984), 1:102–9.

1292

Warren F. Kimball, The Most Unsordid Act: Lend-Lease, 1941 (Baltimore, Md., 1969), 120–21.

1293

Reynolds, Munich to Pearl Harbor, 106–7.

1294

Kimball, Most Unsordid Act, 151–52.

1295

George C. Herring Jr., «Experiment in Foreign Aid: Lend-Lease, 1941–1945», (doctoral dissertation, University of Virginia, 1965), 19.

1296

Kimball, Most Unsordid Act, 195–229.

1297

Warren F. Kimball, The Juggler: Franklin D. Roosevelt as Wartime Statesman (Princeton, 1991), 49–57, за усилия Госдепартамента по открытию британской имперской торговли в обмен на ленд-лиз.

1298

Reynolds, Munich to Pearl Harbor, 127–29.

1299

Waldo Heinrichs, Threshold of War: Franklin D. Roosevelt and American Entry into World War II (New York, 1988), 46.

1300

Там же, 90; Reynolds, Munich to Pearl Harbor, 126–30.

1301

Max Paul Friedman, «Specter of a Nazi Threat: United States-Colombian Relations, 1939–1945», Americas 56 (April 2000), 577.

1302

Kyle Longley, In the Eagle’s Shadow: The United States and Latin America (Wheeling, Ill., 2002), 173.

1303

Howard F. Cline, The United States and Mexico (New York, 1963), 229–48.

1304

Erik Benson, «Flying Down to Rio: American Commercial Aviation, the Good Neighbor Policy, and World War II, 1939–1945», Essays in Economic and Business History 19 (2001), 61–73; Friedman, «Specter», 565.

1305

Donald C. Meyer, «Toscanini and the Good Neighbor Policy: The NBC Orchestra’s 1940 South American Tour», American Music 18 (Fall 2000), 238; Emily Rosenberg, Spreading the American Dream: American Economic and Cultural Expansionism, 1890–1945 (New York, 1982), 207–9.

1306

Peter H. Smith, Talons of the Eagle: Dynamics of U.S.-Eatin American Relations (New York, 1996), 85.

1307

T. Christopher Jespersen, American Images of China, 1931–1949 (Stanford, Calif., 1996), 56.

1308

Doenecke, Isolation to War, 120–21.

1309

Divine, Reluctant Belligerent, 96–97.

1310

Там же, 98–99.

1311

Peter Mauch, «Revisiting Nomura’s Diplomacy: Ambassador Nomura’s Role in the Japanese-American Negotiations, 1941», Diplomatic History 28 (June 2004), 358, 362.

1312

Там же, 359.

1313

Warren F. Kimball, Forged in War: Churchill, Roosevelt, and the Second World War (New York, 1999), 90–91.

1314

George C. Herring Jr., Aid to Russia, 1941–1946: Strategy, Diplomacy, the Origins of the Cold War (New York, 1973), 22.

1315

Theodore Wilson, The First Summit: Roosevelt and Churchill at Placentia Bay, 1941 (rev. ed., Lawrence, Kans., 1991).

1316

Kennedy, Freedom from Fear, 498–99, представляет собой жесткую защиту действий Рузвельта.

1317

Heinrichs, Threshold of War, 92.

1318

Doenecke, Isolation to War, 138–39.

1319

Mauch, «Nomura’s Diplomacy», 375.

1320

Изложение тезиса о заговоре можно найти в John Toland, Infamy: Pearl Harbor and Its Aftermath (New York, 1982). Наиболее убедительным является Gordon W. Prange, At Dawn We Slept: The Untold Story of Pearl Harbor (New York, 1981).

1321

David Kahn, «Pearl Harbor as an Intelligence Failure», in Akira Iriye, Pearl Harbor and the Coming of the Pacific War (Boston, 1999), 158–68.

1322

Paul W. Schroeder, The Axis Alliance and Japanese-American Relations, 1941 (Ithaca, 1958), originally developed this argument. For a more recent statement, see Kennedy, Freedom from Fear, 513–14.

1323

Reynolds, Munich to Pearl Harbor, 4.

1324

Joseph C. Grew, Turbulent Era: A Record of Forty Years in the U.S. Diplomatic Service (2 vols., London, 1953), 2:1260.

1325

Arthur H. Vandenberg Jr., The Private Papers of Senator Vandenberg (Boston, 1952), 10.

1326

Robert E. Sherwood, Roosevelt and Hopkins: An Intimate History (New York, 1948), 490.

1327

Winston S. Churchill, The Hinge of Fate (Cambridge, Mass., 1950), 92.

1328

Beatrice Bishop Berle and Travis Beal Jacobs, eds., Navigating the Rapids, 1918–1971: From the Papers of Adolph A. Berle (New York, 1973), 400.

1329

Paul D. Mayle, Eureka Summit (Newark, Del., 1987), 37.

1330

Запись за 16 декабря 1943 г., Дневник Генри Л. Стимсона, микрофильмированное издание; Forrest C. Pogue, George C. Marshall: Organizer of Victory, 1943–1945 (New York, 1973), 585.

1331

Allan M. Winkler, The Politics of Propaganda: The Office of War Information, 1942–1945 (New Haven, Conn., 1978).

1332

George C. Herring Jr., «Experiment in Foreign Aid: Lend-Lease, 1941–1945» (Ph.D. dissertation, University of Virginia, 1965), especially 129–64.

1333

Central Intelligence Agency, The Office of Strategic Services (Washington, 2000).

1334

Spruille Braden, Diplomats and Demagogues: The Memoirs of Spruille Braden (New York, 1971), 275.

1335

John Morton Blum, V Was for Victory: Politics and Culture During World War II (New York, 1976), 45.

1336

Fred I. Israel, ed., The War Diary of Breckinridge Long: Selections from the Years 1939–1944 (Lincoln, Neb., 1966), 289–90.

1337

Mark A. Stoler, Allies and Adversaries: The Joint Chiefs of Staff, the Grand Alliance, and U.S. Strategy in World War II (Chapel Hill, N.C., 2000), viii-ix, 64–65.

1338

Pogue, Organizer of Victory, 38–39.

1339

Max Freedman, ed., Roosevelt and Frankfurter: Their Correspondence (Boston, 1967), 692.

1340

Warren F. Kimball, The Juggler: Franklin Roosevelt as Wartime Statesman (Princeton, N.J., 1991), 7.

1341

FDR to WSC, July 29, 1942, in Warren F. Kimball, ed., Churchill and Roosevelt: Their Complete Correspondence (3 vols., Princeton, N.J., 1984), 1:545.

1342

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 227.

1343

Kimball, Juggler, 64.

1344

Цитируется по Stoler, Allies and Adversaries, viii.

1345

Milovan Djilas, Conversations with Stalin (New York, 1962), 73–74.

1346

George C. Herring, Aid to Russia, 1941–1946: Strategy, Diplomacy, the Origins of the Cold War (New York, 1973), 18–22, 94.

1347

Например, Warren F. Kimball, Forged in War: Churchill, Roosevelt, and the Second World War (New York, 1997) and Christopher Thorne, Allies of a Kind: The United States, Britain, and the War Against Japan (New York, 1978). Kimball, «The Bomb and the Special Relationship», Finest Hour: The Journal of Winston Churchill 137 (Winter 2007–8), 37–42, подробно описывает проблемы атомного сотрудничества.

1348

Stoler, Allies and Adversaries, 87–96.

1349

Vladislav M. Zubok, «Stalin’s Plans and Russian Archives», Diplomatic History 21 (Spring 1997), 296.

1350

Там же; Melvyn P. Leffler, «Inside Enemy Archives: The Cold War Reopened», Foreign Affairs (July-August 1996), 124–25, and A Preponderance of Power: National Security, the Truman Administration, and the Cold War (Stanford, Calif., 1992), 49, 99, 102–3.

1351

Цитируется по Kimball, Juggler, 136.

1352

Berle and Jacobs, Navigating the Rapids, 394–95.

1353

David M. Kennedy, A Tale of Three Cities: How the United States Won World War II (Melbourne, Australia, 2001), 6, 12.

1354

Richard W. Steele, The First Offensive, 1942: Roosevelt, Marshall, and the Making of American Strategy (Bloomington, Ind., 1973), 79.

1355

Herring, Aid to Russia, 54–60.

1356

Foreign Relations of the United States: The Conferences at Malta and Yalta, 1945 (Washington, 1955), 768.

1357

Stoler, Allies and Adversaries, 79–86.

1358

Pogue, Organizer of Victory, 7.

1359

Stoler, Allies and Adversaries, 86.

1360

Kimball, Forged in War, 143–55; Robert Dallek, Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy, 1932–1945 (New York, 1979), 345–49.

1361

Herring, Aid to Russia, 68–74.

1362

Stoler, Allies and Adversaries, 103.

1363

Kimball, Juggler, 76–79.

1364

Maurice Matloff, «Franklin Delano Roosevelt as War Leader», in Harry L. Coles, ed., Total War and Cold War: Problems in Civilian Control of the Military (Columbus, Ohio, 1962), 42–65, and Kent Roberts Greenfield, American Strategy in World War II: A Reconsideration (Baltimore, 1963), both provide valuable analyses of FDR as grand strategist.

1365

Good short analyses of Teheran may be found in Kimball, Forged in War, 241–55, and David M. Kennedy, Freedom from Fear: The American People in Depression and War (New York, 1998), 674–85.

1366

Kimball, Juggler, 107.

1367

Frederick B. Pike, FDR’s Good Neighbor Policy: Sixty Years of Generally Gentle Chaos (Austin, Tex., 1995), 257.

1368

Там же, 257–61.

1369

Lars Schoultz, Beneath the United States: A History of U.S. Policy Toward Latin America (Cambridge, Mass., 1998), 312–13.

1370

Max Paul Friedman, «There Goes the Neighborhood: Blacklisting Germans in Latin America and the Evanescence of the Good Neighbor Policy», Diplomatic History 27 (September 2003), 569–97; Graham D. Taylor, «The Axis Replacement Program: Economic Warfare and the Chemical Industry in Latin America», Diplomatic History 8 (Spring 1984), 145–64.

1371

Gerald K. Haines, «Under the Eagle’s Wing: The Franklin Roosevelt Administration Forges an American Hemisphere», Diplomatic History 1 (Fall 1977), 375.

1372

Jimmie Irene Page, «A Study of the Institute of Inter-American Affairs as an Instrument of United States Diplomacy in Chile» (M.A. thesis, University of Kentucky, 1972); Luis Pena, «Fighting the Invisible Enemy and Enhancing the United States Image in Venezuela», Maryland Historian 15 (Fall-Winter 1984), 11–22.

1373

Haines, «Eagle’s Wing», 380–83.

1374

George C. Herring, «The Most Unsordid Act Revisited: Lend-Lease, War Aims, and Results», paper presented at the Anglo-American-Soviet conference on World War II, Middelburg, Netherlands, June 1985, 17.

1375

Mark T. Gilderhus, The Second Century: U.S.-Latin American Relations Since 1889 (Wilmington, Del., 2000), 102; Eric Paul Roorda, The Dictator Next Door (Durham, N.C., 1998), 219–20.

1376

Schoultz, Beneath the United States, 313.

1377

Kyle Longley, In the Eagle’s Shadow: The United States and Latin America (Wheeling, Ill., 2002), 183–84; Gilderhus, Second Century, 104–5.

1378

Friedman, «There Goes the Neighborhood», 582–83.

1379

Annette Palmer, «The United States in the British Caribbean, 1940–1945: Rum and Coca-Cola», Americas 43 (April 1987), 445.

1380

Schoultz, Beneath the United States, 314–15.

1381

Haines, «Eagle’s Wing», 375.

1382

Herring, «Most Unsordid Act Revisited», 18.

1383

Philip Bonsal report, June 24, 1944, Papers of Edward R. Stettinius Jr., Manuscript Division, University of Virginia Library; Haines, «Eagle’s Wing», 377–78; Roorda, Dictator Next Door, 187.

1384

Lloyd N. Beecher Jr., «The Second World War and U.S. Politico-Economic Expan sionism: The Case of Liberia, 1938–1945», Diplomatic History 3 (Fall 1979), 391–412.

1385

Gaddis Smith, American Diplomacy During the Second World War (2nd ed., New York, 1985), 96.

1386

John A. DeNovo, American Interests and Policies in the Middle East, 1900–1939 (Minneapolis, 1963), 387.

1387

Douglas Little, American Orientalism: The United States and the Middle East Since 1945 (Chapel Hill, N.C., 2004), 10.

1388

Peter L. Hahn, The United States, Great Britain, and Egypt, 1945–1946: Strategy and Diplomacy in the Early Cold War (Chapel Hill, N.C., 1991), 18.

1389

Little, American Orientalism, 48.

1390

Herring, «Experiment in Foreign Aid», 348–52.

1391

Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York, 1991), 396.

1392

Hahn, United States, Great Britian, and Egypt, 18.

1393

Robert Vitalis, «The ‘New Deal’ in Egypt: The Rise of Anglo-American Competition in World War II and the Fall of Neo-colonialism», Diplomatic History 20 (Spring 1996), 211–39.

1394

Hull to Harold Ickes, November 13, 1943, Department of State, Foreign Relations of the United States, 1943, vol. 4 (Washington, 1964), 941.

1395

William Eddy to Hull, September 7, 1944, Foreign Relations of the United States, 1944, vol. 6 (Washington, 1967), 734–36.

1396

James Moose to State Department, August 2, 1944, William Culbertson Papers, Manuscript Division, Library of Congress, Washington, DC.

1397

FDR to WSC, March 3, 1944, WSC to FDR, March 4, 1944, in Kimball, Churchill-Roosevelt Correspondence 3:14, 17.

1398

David Holden and Richard Johns, The House of Saud (New York, 1981), 139–40.

1399

James L. Gormly, «Keeping the Door Open in Saudi Arabia: The United States and the Dhahran Airfield, 1945–1946», Diplomatic History 4 (Spring 1980), 189–205.

1400

Mark Hamilton Lytle, The Origins of the Iranian-American Alliance, 1941–1953 (New York, 1987), 59.

1401

James A. Bill, The Eagle and the Lion: The Tragedy of Iranian-American Relations (New Haven, Conn., 1988), 19.

1402

Lytle, Iranian-American Alliance, 103–17.

1403

Bill, Eagle and Lion, 26.

1404

Lytle, Iranian-American Alliance, 60.

1405

Yergin, Prize, 405–8; Lytle, Iranian-American Alliance, 120–22.

1406

David Schoenbaum, The United States and the State of Israel (New York, 1993), 25.

1407

Dallek, Roosevelt and American Foreign Policy, 446–48; Kennedy, Freedom from Fear, 794–97. David S. Wyman, The Abandonment of the Jews: America and the Holocaust, 1941–1945 (New York, 1998) содержит сильную критику политики США. Michael C. Desch, «The Myth of the Abandonment: The Use and Abuse of the Holocaust Analogy», Security Studies 15 (January-March 2006), 16–23, предлагает убедительный ответ.

1408

Schoenbaum, United States and Israel, 25.

1409

Matthew Wayne Coulter, «The Joint Anglo-American Statement on Palestine», Historian 54 (Spring 1992), 469.

1410

Thomas M. Campbell and George C. Herring, eds., The Diaries of Edward R. Stet-tinius, Jr., 1943–1946 (New York, 1975), 170, 174.

1411

Holden and Johns, House of Saud, 137–40; Rachel Bronson, Thicker than Oil: America’s Uneasy Partnership with Saudi Arabia (New York, 2006), 38–42.

1412

Brenda Gayle Plummer, Rising Wind: Black Americans and U.S. Foreign Affairs (Chapel Hill, N.C., 1996), 87–100.

1413

Campbell and Herring, Stettinius Diaries, 40.

1414

О встрече в Касабланке см. Kimball, Forged, 192–93; взгляды Рузвельта на колониализм обсуждаются в Kimball, Juggler, 127–31; цитата о «безжалостной рекламе» взята из 145.

1415

Там же, 132–40.

1416

Stimson Diary, April 22, 1942; Kimball, Juggler, 136.

1417

Kenton J. Clymer, «The Education of William Phillips: Self-Determination and American Policy Toward India, 1942–1945», Diplomatic History 8 (Winter 1984), 29.

1418

Там же, 34.

1419

Mark Philip Bradley, Imagining Vietnam and America: The Making of Postcolonial Vietnam, 1919–1950 (Chapel Hill, N.C., 2000), 81.

1420

Smith, American Diplomacy, 80.

1421

Stimson Diary, April 17, 1945.

1422

Kimball, Juggler, 153–57.

1423

Herbert Feis, The China Tangle (New York, 1965).

1424

Warren I. Cohen, America’s Response to China: An Interpretative History of Sino-American Relations (New York, 1972), 162.

1425

Michael Schaller, The United States and China in the Twentieth Century (New York, 199o), 74–80.

1426

Theodore White, ed., The Stilwell Papers (New York, 1948), 171.

1427

Schaller, United States and China, 84.

1428

Barbara W. Tuchman, Stilwell and the American Experience in China, 1941–1945 (New York, 1971), 116.

1429

February 19, 1943.

1430

Stimson Diary, November 4, 1943.

1431

Dallek, Roosevelt and American Foreign Policy, 485–502.

1432

Schaller, United States and China, 102–3.

1433

Frederick Kevin Simon, «The United States Observer Group in Yenan: A Venture in Sino-American Relations, 1944–1945» (M.A. thesis, University of Kentucky, 1977), chapter 2.

1434

Schaller, United States and China, 103–4.

1435

Lloyd C. Gardner, Economic Aspects of New Deal Diplomacy (Madison, Wisc., 1964), 287.

1436

Alfred E. Eckes Jr., A Search for Solvency: Bretton Woods and the International Monetary System, 1941–1971 (Austin, Tex., 1975), 135–64.

1437

Robert A. Divine, Second Chance: The Triumph of Internationalism in America During World War II (New York, 1967), 78–81, 103–5, 124–27, 170–71, 177.

1438

Stoler, Allies and Adversaries, 144.

1439

Там же, 61, 190–200; Michael Sherry, Preparing for the Next War: America Plans for Postwar Defense, 1941–1945 (New Haven, Conn., 1977), 52–54.

1440

W. Averell Harriman and Elie Abel, Special Envoy to Churchill and Stalin 1941–1946 (New York, 1975), 338–49.

1441

Smith, American Diplomacy, 145.

1442

Stoler, Allies and Adversaries, 215.

1443

Warren F. Kimball, Swords or Ploughshares? The Morgenthau Plan for Defeated Nazi Germany (New York, 1976), 96.

1444

Campbell and Herring, Stettinius Diaries, 214.

1445

Kimball, Juggler, 100.

1446

Там же, 102–69; Kimball, «Bomb and the Special Relationship», 39–41.

1447

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 870.

1448

George C. Herring, «Yalta as Cold War Metaphor», in F. Kevin Simon, ed., The David A. Sayre History Symposium: Collected Lectures, 1985–1989 (Lexington, Ky., 1991), 121.

1449

John L. Snell et al, The Meaning of Yalta: Big Three Diplomacy and the Balance of Power (Baton Rouge, La., 1956), 105, 113.

1450

Smith, American Diplomacy, 151.

1451

Dallek, Roosevelt and American Foreign Policy, 515.

1452

Цитируется по Kimball, Juggler, 177.

1453

Stalin to FDR, April 3, 1945, FDR to Stalin, April 5, 1945, in Ministry of Foreign Affairs, USSR, Correspondence Between the Chairman of the Council of Ministers of the USSR and the Presidents of the United States and the Prime Ministers of Great Britain During the Great Patriotic War of 1941–1945 (2 vols., New York, 1965), 2:205–8.

1454

John Lewis Gaddis, The United States and the Origins of the Cold War (New York, 1972) and Alonzo L. Hamby, Beyond the New Deal: Harry S. Truman and American Liberalism (New York, 1973) приводит этот аргумент.

1455

Daniel Yergin, Shattered Peace: The Origins of the Cold War and the National Security State (New York, 1977) and Dianne Shaver Clemens, Yalta (New York, 1970) take this position.

1456

Waldo Heinrichs, Threshold of War: Franklin D. Roosevelt and American Entry into World War II (New York, 1988), 46.

1457

John Morton Blum, ed., The Price of Vision: The Diary of Henry A. Wallace, 1942–1946 (Boston, 1973), 313.

1458

Berle and Jacobs, Navigating the Rapids, 526–27.

1459

Alonzo L. Hamby, Man of the People: A Life of Harry S. Truman (New York, 1999), 293.

1460

Там же, 266–68.

1461

Herring, Aid to Russia, 198–99.

1462

Там же, 203–11.

1463

Yergin, Shattered Peace and Gar Alperovitz, Atomic Diplomacy — Hiroshima and Potsdam: The Use of the Atomic Bomb and the Confrontation with U.S. Power (rev. ed., New York, 1985) утверждают, что Трумэн отменил политику сотрудничества Рузвельта.

1464

Divine, Second Chance, 295–97.

1465

Herring, Aid to Russia, 195–96.

1466

Martin J. Sherwin, A World Destroyed: The Atomic Bomb and the Grand Alliance (New York, 1977), 223–24.

1467

Отличным введением в продолжающиеся споры о применении атомной бомбы являются J. Samuel Walker, «The Decision to Use the Bomb: A Historiographical Update», in Michael J. Hogan, ed., Hiroshima in History (New York, 1996), 11–37, и «Recent Literature on Truman’s Atomic Bomb Decision: A Search for Middle Ground», Diplomatic History 29 (April 2007), 311–34.

1468

Richard B. Frank, Downfall: The End of the Japanese Empire (New York, 1999), 132–33, 139–48, 194–95, 243–45, 338–40.

1469

J. Samuel Walker, Prompt and Utter Destruction: Truman and the Use of Atomic Bombs Against Japan (Chapel Hill, N.C., 2004), 75.

1470

Там же, 60.

1471

John W. Dower, War Without Mercy: Race and Power in the Pacific War (New York, 1986), 54, 142.

1472

Там же, 300; Walker, Prompt and Utter Destruction, 96.

1473

Tsuyoshi Hasegawa, Racing the Enemy: Stalin, Truman and the Surrender of Japan (Cambridge, Mass., 2005), 154–65.

1474

Frank, Downfall, 272, 293–94, делает акцент на бомбах; Hasegawa’s Racing the Enemy подчеркивает советское вмешательство.

1475

Walker, Prompt and Utter Destruction, 77.

1476

Sadao Asado, «The’Shock’ of the Atomic Bomb and Japan’s Decision to Surrender — A Reconsideration», Pacific Historical Review 67 (November 1998), 498.

1477

Kennedy, Three Cities, 2.

1478

Lytle, Iranian-American Alliance, 1.

1479

Walter LaFeber, ed., The Origins of the Cold War (New York, 1971), 28–30.

1480

Richard H. Pells, The Liberal Mind in a Conservative Age (New York, 1985), 12–13.

1481

Dean Acheson, Present at the Creation: My Years in the State Department (New York, 1969), xvi.

1482

Thomas G. Paterson, On Every Front: The Making of the Cold War (New York, 1979), 1–21. Цитата Мерфи взята со страницы 3, Лейна — со страницы 7. См. также Tony Judt, Postwar: A History of Europe Since 1945 (New York, 2005), 13–40, и John Dower, Embracing Defeat: Japan in the Wake of World War II (New York, 1999), 21–45.

1483

Raymond F. Betts, Decolonization (London and New York, 1998), 26.

1484

Paterson, On Every Front, 13; Charles S. Maier, ed., The Cold War in Europe: Era of a Divided Continent (New York, 1991), 3–17.

1485

Paterson, On Every Front, 31.

1486

Там же, 29.

1487

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers (New York, 1987), 358.

1488

Michael S. Sherry, Preparing for the Next War: America’s Plans for Postwar Defense, 1941–1945 (New Haven, Conn., 1977), 200.

1489

Там же, 202.

1490

Цитируется по Alan Brinkley, «For Americans It Was a Very Good War», New York Times Magazine (May 7, 1995), 57.

1491

James T. Patterson, Grand Expectations: The United States, 1945–1974 (New York, 1996), 145.

1492

Резко противоречивые оценки см. Alonzo L. Hamby, Man of the People: A Life of Harry S. Truman (New York, 1999), особенно 640–41, и Arnold A. Offner, Another Such Victory: President Truman and the Cold War, 1945–1953 (Stanford, Calif., 2000), особенно 16, 18, 23, 457–58, 465, 470.

1493

Robert L. Messer, The End of Alliance: James F. Byrnes, Roosevelt, Truman and the Origins of the Cold War (Chapel Hill, N.C., 1982), 4–7, 31, 77–79.

1494

Melvyn P. Leffler, A Preponderance of Power: National Security, the Truman Administration, and the Cold War (Stanford, Calif., 1992), 116.

1495

Там же, 49–54; Paterson, On Every Front, 43–47; Thomas G. Paterson, Soviet-American Confrontation: Postwar Reconstruction and the Origins of the Cold War (Baltimore, Md., 1973), 99–199.

1496

Messer, End of Alliance, 133–34.

1497

Там же, 137–55.

1498

Там же, 155.

1499

Offner, Another Such Victory, 121.

1500

Там же, 124.

1501

Там же, 121–24.

1502

Leffler, Preponderance of Power, 102.

1503

George F. Kennan, Memoirs, 1925–1950 (Boston, 1967), 293; Judt, Postwar, 119–30; Vladislav Zubok and Constantine Pleshakov, Inside the Kremlin’s Cold War: From Stalin to Khrushchev (Cambridge, Mass., 1996), 47–53.

1504

Offner, Another Such Victory, 128–29.

1505

Kennan, Memoirs, 293.

1506

Frank Costigliola, «Unceasing Pressure for Penetration: Gender, Pathology, and Emotion in George Kennan’s Formation of the Cold War», Journal of American History 83 (March 1997), 1331.

1507

Robert L. Beisner, «Patterns of Peril: Dean Acheson Joins the Cold Warriors, 1945–1946», Diplomatic History 20 (Summer 1996), 338.

1508

Offner, Another Such Victory, 135–38.

1509

Richard Paul Hedlund, «Congress and the British Loan, 1945–1946: A Congressional Study» (Ph.D. dissertation, University of Kentucky, 1976), 92–93, 101–3, 133, 144, 160–64, 181–84.

1510

Offner, Another Such Victory, 132.

1511

Там же, 138–40.

1512

James A. Bill, The Eagle and the Lion: The Tragedy of American-Iranian Relations (New Haven, Conn., 1988), 33–34.

1513

Там же, 37.

1514

Messer, End of Alliance, 200.

1515

Walter LaFeber, America, Russia, and the Cold War, 1945–1996 (8th ed., New York, 1997), 42.

1516

Messer, End of Alliance, 201–203.

1517

Beisner, «Patterns of Peril», 46.

1518

LaFeber, Cold War, 38.

1519

Eduard Mark, «The War Scare of 1946 and Its Consequences», Diplomatic History 21 (Summer 1997), 383–415.

1520

Leffler, Preponderance of Power, 131. Полный текст отчета Клиффорда можно найти в Arthur Krock, Memoirs: Sixty Years on the Firing Line (New York, 1968), 417–82.

1521

Paterson, On Every Front, 105–6.

1522

James Chace, Acheson: The Secretary of State Who Created the American World (New York, 1998), 167.

1523

Offner, Another Such Victory, 186.

1524

Walter Isaacson and Evan Thomas, The Wise Men: Six Friends and the World They Made (New York, 1986), 25–35, 738–41.

1525

Robert L. Beisner, Dean Acheson: A Life in the Cold War (New York, 2006), 88.

1526

Chace, Acheson, 442.

1527

Michael J. Hogan, A Cross of Iron: Harry S. Truman and the Origins of the National Security State, 1945–1954 (New York, 1998), 5–21.

1528

Там же, 24, 65.

1529

Clark Clifford with Richard Holbrooke, Counsel to the President: A Memoir (New York, 1991), 170; Offner, Another Such Victory, 192; Hogan, Cross of Iron, 65–68.

1530

Chace, Acheson, 164–66.

1531

Public Papers of the Presidents of the United States, Harry S. Truman, 1947 (Washington, 1963), 176–80.

1532

Howard Jones, «A New Kind of War»: America’s Global Strategy and the Civil War in Greece (New York, 1989), 45–61.

1533

Offner, Another Such Victory, 204.

1534

Там же, 206.

1535

Lawrence S. Wittner, American Intervention in Greece, 1943–1949 (New York, 1982) is sharply critical of U.S. involvement; Jones, «A New Kind of War» is more positive in its appraisal.

1536

Offner, Another Such Victory, 207–9.

1537

Leffler, A Preponderance of Power, 147.

1538

Там же, 188–92; Offner, Another Such Victory, 214–20.

1539

Michael J. Hogan, The Marshall Plan: America, Britain, and the Reconstruction of Western Europe, 1947–1952 (New York, 1987), 427, and «The Search for a’Creative Peace’: The United States, European Unity, and the Origins of the Marshall Plan», Diplomatic History 6 (Summer 1982), 267–85.

1540

Michael Wala, «Selling the Marshall Plan at Home: The Committee for the Marshall Plan to Aid European Recovery», Diplomatic History 10 (Summer 1986), 264.

1541

Irwin W. Wall, The United States and the Making of Postwar France, 1945–1954 (New York, 1991), 299.

1542

Hogan, Marshall Plan, 436.

1543

Там же, 432. The revisionist argument may be found in Alan S. Milward, The Reconstruction of Western Europe, 1945–1951 (Berkeley, Calif., 1984).

1544

Hogan, Marshall Plan, 445; also Judt, Postwar, 97, and David Reynolds, «The European Response: Primacy of Politics», Foreign Affairs (May/June 1997), 180–82.

1545

Wall, Making of Postwar France, 113, 125–26.

1546

Edmund F. Wehrle, Between a River and a Mountain: The AFL–CIO and the Vietnam War (Ann Arbor, Mich., 2005), 23.

1547

Wall, Postwar France, 96–112; Carolyn Eisenberg, «Working-Class Politics and the Cold War: American Intervention in the German Labor Movement, 1945–1949», Diplomatic History 10 (Fall 1986), 283–306.

1548

James Edward Miller, «Taking Off the Gloves: The United States and the Italian Elections of 1948», Diplomatic History 7 (Winter 1983), 35–55.

1549

Peter Grose, Operation Rollback: America’s Secret War Behind the Iron Curtain (New York, 2000), 98–99.

1550

Judt, Postwar, 192.

1551

Offner, Another Such Victory, 256.

1552

M. Steven Fish, «The Berlin Blockade of 1948–1948», in Alexander L. George, ed., Avoiding War: Problems of Crisis Management (Boulder, Colo., 1991), 204.

1553

William Stivers, «The Incomplete Blockade: Soviet Zone Supply of West Berlin, 1948–1948», Diplomatic History 21 (Fall 1997), 596.

1554

Martin Walker, The Cold War — A History (New York, 1993), 57.

1555

Цитируется по Lawrence S. Kaplan, The United States and NATO: The Formative Years (Lexington, Ky., 1984), 51.

1556

Martin H. Folly, «Breaking the Vicious Circle: Britain, the United States, and the Genesis of the North Atlantic Treaty», Diplomatic History 12 (Winter 1988), 75.

1557

Там же, 76.

1558

Kaplan, NATO, 1.

1559

Escott Reid, Time of Fear and Hope (Toronto, 1977), 63.

1560

Mark T. Gilderhus, The Second Century: U.S.-Latin American Relations Since 1889 (Wilmington, Del., 2000), 125–26.

1561

Stephen G. Rabe, «The Elusive Conference: United States’ Economic Relations with Latin America, 1945–1952», Diplomatic History 2 (Summer 1978), 293.

1562

Gilderhus, Second Century, 135.

1563

Там же, 133.

1564

Thomas Borstelmann, Apartheid’s Reluctant Uncle: The United States and Southern Africa in the Early Cold War (New York, 1993), 197.

1565

Там же, 193.

1566

Peter L. Hahn, Caught in the Middle East: U.S. Policy Toward the Arab-Israeli Conflict, 1945–1961 (Chapel Hill, N.C., 2004), 44–49.

1567

Douglas Little, American Orientalism: The United States and the Middle East Since 1945 (Chapel Hill, N.C., 2004), 80–85.

1568

Там же, 86–87.

1569

Marc S. Gallichio, The Cold War Begins in Asia: American East Asian Policy and the Fall of the Japanese Empire (New York, 1988), 73–112.

1570

Mark A. Stoler, George C. Marshall: Soldier-Statesman of the American Century (Boston, 1989), 148; Steven L. Levine, «A New Look at American Mediation in the Chinese Civil War: The Marshall Mission and Manchuria», Diplomatic History 3 (Fall 1979), 359.

1571

Stoler, Marshall, 149.

1572

Offner, Another Such Victory, 323–26.

1573

Michael Schaller, The United States and China in the Twentieth Century (New York, 1990), 117.

1574

Offner, Another Such Victory, 326.

1575

John H. Feaver, «The Chinese Aid Bill of 1948: Limited Assistance as a Cold War Strategy», Diplomatic History 5 (Spring 1981), 119.

1576

Dower, Embracing Defeat, 27, 203–4.

1577

Charles E. Neu, Troubled Encounter: The United States and Japan (New York, 1975), 204.

1578

Dower, Embracing Defeat, 253–73.

1579

Там же, 525–555.

1580

Stanley Karnow, In Our Image: America’s Empire in the Philippines (New York, 1989), calls it «dependent independence» (323–26).

1581

Robert J. McMahon, The Limits of Empire: The United States and Southeast Asia Since World War II (New York, 1999), 33.

1582

George C. Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (4th ed., New York, 2001), 21–23.

1583

Leffler, Preponderance of Power, 333.

1584

Beisner, Acheson, 233; Gregg Herken, Winning Weapon: The Atomic Bomb in the Cold War, 1945–1950 (New York, 1980), 304–22.

1585

Department of State, United States Relations with China: With Reference to the Period 1944–1949 (Washington, 1949), xvi.

1586

D. W. Brogan, The American Character (New York, 1956), 207–8.

1587

Schaller, United States and China, 118–21, 130–34.

1588

«Упущенная возможность» обсуждается в «Symposium: Rethinking the Lost Chance in China», Diplomatic History 21 (Winter 1997), 71–115.

1589

Beisner, Acheson, 190–203.

1590

Там же, 238.

1591

Department of State, Foreign Relations of the United States, 1950: National Security Affairs, Foreign Economic Policy, vol. 1 (Washington, 1977), 237–90.

1592

Beisner, Acheson, 248.

1593

Там же, 239; Chace, Acheson, 168.

1594

Peter Lowe, The Origins of the Korean War (Essex, Eng., 1986) это хороший обзор. Bruce Cumings, in The Origins of the Korean War, vol. 1, Liberation and the Emergence of Separate Regimes, 1945–1947 (Princeton, N.J., 1981), и vol. 2, The Roaring of the Cataract, 1947–1950 (Princeton, N.J., 1990), предлагает провокационную ревизионистскую интерпретацию.

1595

Beisner, Acheson, 326–29.

1596

Kathryn Weathersby, «To Attack or Not to Attack? Stalin, Kim II Sung, and the Prelude to War», Cold War International History Bulletin 5 (1995), 1–9.

1597

William Stueck, The Korean War: An International History (Princeton, N.J., 1995), 41–44; Beisner, Acheson, 333–37.

1598

Stueck, Korean War, 85–95.

1599

Beisner, Acheson, 403.

1600

Chen Jian, «In the Name of Revolution: China’s Road to the Korean War Revisited», in William Stueck, ed., The Korean War in World History (Lexington, Ky., 2004), 93–96.

1601

Stueck, Korean War, 97–125.

1602

Offner, Another Such Victory, 377.

1603

Burton I. Kaufman, The Korean War: Challenges in Crisis, Credibility, and Command (New York, 1986), 144–79.

1604

Rosemary J. Foot, A Substitute for Victory: The Politics of Peacemaking at the Korean Armistice Talks (Ithaca, N.Y., 1992), 1–19, 206–22.

1605

Creighton Abrams цитируется по George C. Herring, «Limited War», in Stanley I. Kutler, ed., Encyclopedia of the United States in the Twentieth Century (3 vols., New York, 1996), 2:662; Joseph C. Goulden, Korea: The Untold Story of the War (New York, 1982), xv.

1606

Zubok and Pleshakov, Inside the Cold War, 70.

1607

LaFeber, America, Russia, and the Cold War, 99.

1608

Offner, Another Such Victory, 430–42.

1609

Dower, Embracing Defeat, 541.

1610

Walter LaFeber, The Clash: U.S. Japanese Relations Throughout History (New York, 1997), 288–95.

1611

Offner, Another Such Victory, 383.

1612

May, «U.S. Government», 273.

1613

James Bamford, Body of Secrets: Anatomy of the Ultra-Secret National Security Agency (New York, 2001), 31.

1614

Chester J. Pach Jr., Arming the Free World: The Origins of the United States Military Assistance Program, 1945–1950 (Chapel Hill, N.C., 1991), 198.

1615

О происхождении пункта четыре см. Clifford, Counsel to the President, 247–53. Thomas G. Paterson, Meeting the Communist Threat: Truman to Reagan (rev. ed., New York, 1992), 147–58, содержит критику программы.

1616

Walter L. Hixson, Parting the Curtain: Propaganda, Culture, and the Cold War, 1945–1961 (New York, 1998), 13; Derek Von Briesen, «The Campaign for Truth» (seminar paper, University of Kentucky, 1997), 5–10.

1617

Allan A. Needell, «Truth Is Our Weapon: Project TROY, Political Warfare, and Government-Academic Relations in the National Security State», Diplomatic History 17 (Summer 1993), 399–401.

1618

Hixson, Parting the Curtain, 59–65.

1619

Frances Stonor Saunders, The Cultural Cold War: The CIA and the World of Arts and Letters (New York, 2000) discusses this project.

1620

David F. Schmitz, Henry L. Stimson: The First Wise Man (Wilmington, Del., 2001), xvi.

1621

Denver Post цитируется по New York Times, March 7, 1953.

1622

Kenneth Osgood, Total Cold War: Eisenhower’s Secret Propaganda Battles at Home and Abroad (Lawrence, Kans., 2006), 75.

1623

Paul Gordon Lauren, Gordon A. Craig, and Alexander L. George, Force and Statecraft: Diplomatic Challenges of Our Time (4th ed., New York, 2007), 88–95.

1624

Odd Arne Westad, «The New International History of the Cold War: Three (Possible) Paradigms», Diplomatic History 24 (Fall 2000), 551–65; Tony Smith, «New Bottles for New Wine: A Pericentric Framework for the Study of the Cold War», ibid., 567–91.

1625

Matthew Connelly, «Taking Off the Cold War Lens: Visions of North-South Conflict During the Algerian War for Independence», American Historical Review 105 (June 2000), 739–69.

1626

Thomas Borstelmann, The Cold War and the Color Line: American Race Relations in the Global Arena (Cambridge, Mass., 2001), 95; Jason Parker, «Cold War II: The Eisenhower Administration, the Bandung Conference, and the Reperiodization of the Postwar Era», Diplomatic History 30 (November 2006), 875; Matthew Jones, «A ‘Segregated’ Asia? Race, the Bandung Conference, and Pan Asianist Fears in American Thought and Policy, 1954–1955», Diplomatic History 29 (November 2005), 857.

1627

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers (New York, 1987), 390.

1628

Ernest R. May, «The U.S. Government, a Legacy of the Cold War», Diplomatic History 16 (Spring 1992), 269–77; William G. Carleton, The Revolution in American Foreign Policy: Its Global Range (New York, 1965), 38–40.

1629

New York Times, July 23, 2003; Jane C. Loeffler, «The Architecture of Diplomacy: Heyday of the United States Embassy-Building Program, 1954–1960», Journal of the Society of Architecture Historians 49 (September 1990), 251–78.

1630

О 1950-х годах см. James T. Patterson, Grand Expectations, The United States, 1945–1974 (New York, 1996), 311–74.

1631

Stephen J. Whitfield, The Culture of the Cold War (2nd ed., Baltimore, 1996); Terry H. Anderson, The Movement and the Sixties (New York, 1996), 3–39.

1632

Seth Jacobs, «‘Our System Demands the Supreme Being’: The U.S. Religious Revival and the’Diem Experiment,’ 1954–1955», Diplomatic History 25 (Fall 2001), 596; Laura Szumanski Steel, «In the Name of the Father: The American Catholic Church and United States Foreign Policy During the Vietnam War» (Ph.D. dissertation, Temple University, 2005), chapter 1.

1633

John Ernst, Forging a Fateful Alliance: Michigan State University and the Vietnam War (East Lansing, Mich., 1998), 6.

1634

Delia Pergande, «Private Voluntary Aid in Vietnam: The Humanitarian Politics of Catholic Relief and CARE, 1954–1965» (Ph.D. dissertation, University of Kentucky, 1999), 18–24.

1635

Borstelmann, Cold War and the Color Line, 76.

1636

Цитируется по New Yorker, May 3, 2004, 104.

1637

Townsend Hoopes, «God and John Foster Dulles», Foreign Policy 13 (Winter 1973), 154.

1638

Richard H. Immerman, John Foster Dulles: Power, Piety, and Pragmatism (Wilmington, Del., 1999), 46–51, and «Eisenhower and Dulles: Who Made the Decisions?» Political Psychology 1 (Autumn 1979), 21–38.

1639

Immerman, Dulles, 48–51; David J. Rothkopf, Running the World: The Inside Story of the NSC and the Architects of American Power (New York, 2005), 65–70.

1640

Robert David Johnson, Congress and the Cold War (New York, 2006), 57–87.

1641

Vladislav Zubok and Constantine Pleshakov, Inside the Kremlins Cold War (Cambridge, Mass., 1996), 139.

1642

Там же, 138–57; Osgood, Total Cold War, 56.

1643

Osgood, Total Cold War, 62.

1644

Там же, 57–65.

1645

Immerman, Dulles, 60.

1646

Там же, 81.

1647

Цитируется по Stephen E. Ambrose with Richard H. Immerman, Ike’s Spies: Eisenhower and the Espionage Establishment (Garden City, N.Y., 1981), 188.

1648

Edward C. Keefer, «President Eisenhower and the End of the Korean War», Diplomatic History 10 (Summer 1986), 267–89; Roger Dingman, «Atomic Diplomacy During the Korean War», International Security 13 (Winter 1988–89), 79–91.

1649

George C. Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (4th ed., New York, 2002), 37–45; George C. Herring and Richard H. Im-merman, «Eisenhower, Dulles, and Dienbienphu: ‘The Day We Didn’t Go to War’ Revisited», Journal of American History 71 (September 1984), 343–63.

1650

Townsend Hoopes, The Devil and John Foster Dulles (Boston, 1973), 222.

1651

Herring, America’s Longest War, 45–51.

1652

Там же, 51.

1653

David L. Anderson, Trapped by Success: The Eisenhower Administration and Vietnam, 1953–1961 (New York, 1991), 121–99.

1654

Gordon H. Chang and He Di, «The Absence of War in the U.S.-China Confrontation over Quemoy and Matsu in 1954–1955: Contingency, Luck, Deterrence?» American Historical Review 98 (December 1993), 1500–1524.

1655

Там же, 1514.

1656

H. W. Brands Jr., «Testing Massive Retaliation: Credibility and Crisis Management in the Taiwan Strait», International Security 12 (Spring 1988), 142.

1657

Public Papers of the Presidents of the United States: Dwight D. Eisenhower, 1955 (Washington, 1959), 332.

1658

Chang and He Di, «Absence of War», 1522–25; Brands, «Testing Massive Retaliation», L47–51.

1659

Walter L. Hixson, Parting the Curtain: Propaganda, Culture, and the Cold War, 1945–1961 (New York, 1997), 57–68.

1660

Valur Ingimundarson, «The Eisenhower Administration, the Adenauer Government, and the Political Uses of the East German Uprising in 1953», Diplomatic History 20 (Summer 1996), 381–409.

1661

L. W. Gluchowski, «Poland 1956», Cold War International History Project Bulletin 5 (Spring 1995), 50.

1662

Там же, 50–51; Alexander Fursenko and Timothy Naftali, Khrushchev’s Cold War: The Inside Story of an American Adversary (New York, 2006), 118–19.

1663

Fursenko and Naftali, Khrushchev’s Cold War, 130.

1664

New York Times, October 8, 2006.

1665

Johanna Granville, «‘Caught with Jam on Our Fingers’: Radio Free Europe and the Hungarian Uprising of 1956», Diplomatic History 29 (November 2005), 811; Immer-man, Dulles, 153–54.

1666

Hixson, Parting the Curtain, 87–119.

1667

New York Times, May 20, 1996.

1668

Hixson, Parting the Curtain, 110–17; Reinhold Wagnleitner, Coca-Colonization and the Cold War: The Cultural Mission of the United States in Austria After the Cold War (Chapel Hill, N.C., 1994), 210–15.

1669

Immerman, Dulles, 60.

1670

Tony Judt, Postwar: A History of Europe Since 1945 (New York, 2005), 245.

1671

Rolf Steininger, «John Foster Dulles, the European Defense Community, and the German Question», in Richard H. Immerman, ed., John Foster Dulles and the Diplomacy of the Cold War (Princeton, N.J., 1990), 103.

1672

Immerman, Dulles, 106.

1673

Steininger, «Dulles», 104–7; Judt, Postwar, 242.

1674

Immerman, Dulles, 135.

1675

Fursenko and Naftali, Khrushchev’s Cold War, 43.

1676

William Taubman, Khrushchev: The Man and His Era (New York, 2003), 349–53.

1677

Цитируется по Stephen Kinzer, All the Shah’s Men: An American Coup and the Roots of Middle Eastern Terrorism (Hoboken, N.J., 2003), 158.

1678

Peter L. Hahn, Caught in the Middle East: U.S. Policy Toward the Arab-Israeli Conflict, 1945–1961 (Chapel Hill, N.C., 2004), 195.

1679

Mary Ann Heiss, Empire and Nationhood: The United States, Great Britain, and Iranian Oil, 1950–1954 (New York, 1997), 107–34; Kenneth Pollack, The Persian Puzzle: The Conflict Between Iran and America (New York, 2005), 57–60.

1680

Peter Grose, Gentleman Spy: The Life of Allen Dulles (Boston, 1994), 410.

1681

New York Times, April 16, 2000; Pollack, Persian Puzzle, 64–71.

1682

Douglas Little, American Orientalism: The United States and the Middle East Since 1945 (Chapel Hill, N.C., 2004), 127–30; Hahn, Caught in the Middle East, 151–54.

1683

Hahn, Caught in the Middle East, 186.

1684

Immerman, Dulles, 149.

1685

Peter L. Hahn, The United States, Great Britain, and Egypt, 1945–1956: Strategy and Diplomacy in the Early Cold War (Chapel Hill, N.C., 1991), 213.

1686

Immerman, Dulles, 152.

1687

Little, American Orientalism, 172.

1688

Там же, 176.

1689

Там же, 177; William Roger Louis, «Dulles, Suez, and the British», in Immerman, Dulles and the Diplomacy of the Cold War, 152–58; Hahn, Caught in the Middle East, 200–209.

1690

Louis, «Suez», 158.

1691

Taubman, Khrushchev, 359–60.

1692

Douglas Little, «Mission Impossible: The CIA and the Cult of Covert Action in the Middle East», Diplomatic History 28 (November 2004), 674–81.

1693

Nathan J. Citino, From Arab Nationalism to OPEC (Bloomington, Ind., 2002), 132–45.

1694

Little, Orientalism, 132; Hahn, Caught in the Middle East, 225; Immerman, Dulles, 157.

1695

Little, Orientalism, 132–36.

1696

Hahn, Caught in the Middle East, 241.

1697

Immerman, Dulles, 166.

1698

Little, Orientalism, 136.

1699

Hahn, Caught in the Middle East, 293.

1700

Andrew Rotter, «Religion and U.S. South Asian Relations», Diplomatic History 24 (Fall 2000), 602–8.

1701

Ilya V. Gaiduk, Confronting Vietnam: Soviet Policy Toward the Indochina Conflict, 1954–1963 (Stanford, Calif., 2003), 63.

1702

Rotter, «Religion», 609–10.

1703

Robert J. McMahon, The Cold War on the Periphery: The United States, India, and Pakistan (New York, 1994), 171.

1704

Там же, 206.

1705

Там же, 189–205.

1706

Там же, 206.

1707

Там же, 258–71.

1708

Borstelmann, Cold War and the Color Line, 107.

1709

Cary Fraser, «Crossing the Color Line in Little Rock: The Eisenhower Administration and the Dilemma of Race for U.S. Foreign Policy», Diplomatic History 24 (Spring 2000), 241.

1710

Там же, 247, 250.

1711

Там же, 258–64; Borstelmann, Cold War and the Color Line, 122–28.

1712

Stephen G. Rabe, «Dulles, Latin America, and Cold War Anticommunism», in Immerman, Dulles and the Diplomacy of the Cold War, 163.

1713

Там же, 172.

1714

Richard H. Immerman, The CIA in Guatemala: The Foreign Policy of Intervention (Austin, Tex., 1982) и Piero Gleijeses, Shattered Hope: The Guatemalan Revolution and the United States, 1944–1954 (Princeton, N.J., 1991) это стандартные монографии.

1715

New York Times, July 6, 2003.

1716

Там же, November 30, 2003.

1717

Там же, March 17, 1999.

1718

Lars Schoultz, Beneath the United States: A History of U.S. Policy Toward Latin America (Cambridge, Mass., 1998), 351.

1719

Rabe, «Latin America», in Immerman, Dulles and the Diplomacy of the Cold War, 181. Влияние визита Никсона анализируется в Marvin R. Zahniser and W. Michael Weis, «A Diplomatic Pearl Harbor? Richard Nixon’s Goodwill Visit to Latin America in 1958», Diplomatic History 13 (Spring 1989), 163–90.

1720

Shelby Downing Lynn, «An American Playground: Eisenhower’s Foreign Economic Policy of Tourism in Cuba and the Downfall of U.S.-Cuban Relations» (M.A. thesis, University of Kentucky, 2006), 15–36.

1721

Thomas G. Paterson, Contesting Castro: The United States and the Triumph of the Cuban Revolution (New York, 1994), 15–65.

1722

Там же, 241–54.

1723

Richard E. Welch Jr., Response to Revolution: The United States and the Cuban Revolution, 1959–1961 (Chapel Hill, N.C., 1985).

1724

Stephen G. Rabe, Eisenhower and Latin America: The Foreign Policy of Anticommunism (Chapel Hill, N.C., 1988), 124.

1725

Dean Rusk as told to Richard Rusk, As I Saw It (New York, 1990), 245.

1726

Paterson, Contesting Castro, 255–58.

1727

Rabe, Eisenhower and Latin America, 140–52.

1728

Там же, 134–69.

1729

Osgood, Total Cold War, 200.

1730

Robert E. Osgood, Limited War: The Challenge for U.S. Policy (Boston, 1957); Allan R. Millett and Peter Maslowski, For the Common Defense: A Military History of the United States of America (New York, 1984), 511–30.

1731

Fursenko and Naftali, Khrushchev’s Cold War, 151.

1732

Chester J. Pach, The Presidency of Dwight D. Eisenhower (Lawrence, Kans., 1991), 173.

1733

Osgood, Total Cold War, 336–53.

1734

«A Secret War on the Roof of the World», Newsweek, August 19, 1999, 34–35; John Kenneth Knaus, Orphans of the Cold War: America and the Tibetan Struggle for Survival (New York, 2002).

1735

Audrey R. Kahin and George McT. Kahin, Subversion as Foreign Policy: The Secret Eisenhower and Dulles Debacle in Indonesia (New York, 1995), 166–206.

1736

Taubman, Khrushchev, 392; Robert A. Divine, Eisenhower and the Cold War (New York, 1981), 66–70.

1737

Michael Schaller, Altered States: The United States and Japan Since the Occupation (New York, 1997), 123.

1738

New York Times, October 9, 1994.

1739

Schaller, Alerted States, 139–41; Walter LaFeber, The Clash: U.S.-Japanese Relations Throughout History (New York, 1997), 319–20.

1740

New York Times, December 12, 1999.

1741

Schaller, Alerted States, 159.

1742

Taubman, Khrushchev, 396–97.

1743

Pach, Eisenhower Presidency, 200.

1744

Taubman, Khrushchev, 402.

1745

Там же, 399.

1746

Osgood, Total Cold War, 199–205; Martha Smith-Norris, «The Eisenhower Administration and the Nuclear Test Ban Talks, 1958–1960: Another Challenge to ‘Revisionism’», Diplomatic History 27 (September 2003), 509.

1747

Smith-Norris, «Nuclear Test Ban Talks», 535.

1748

Osgood, Total Cold War, 206–10.

1749

Fursenko and Naftali, Khrushchev’s Cold War, 232.

1750

Там же, 232–41; Taubman, Khrushchev, 419–41.

1751

Pach, Eisenhower Presidency, 219.

1752

Fursenko and Naftali, Khrushchev’s Cold War, 287–91.

1753

Robert A. Divine, Foreign Policy and U.S. Presidential Elections, 1952–1960 (New York, 1974), 218.

1754

Там же, 283–87.

1755

К числу ведущих «ревизионистов» Эйзенхауэра относятся Divine, Eisenhower and the Cold War, Fred I. Greenstein, The Hidden-Hand Presidency: Eisenhower as Leader (New York, 1982), и Stephen E. Ambrose, Eisenhower, vol. 2, The President (New York, 1984).

1756

John Lewis Gaddis, The Long Peace: An Inquiry into the History of the Cold War (New York, 1987), 216–26, discusses the sources of Cold War stability.

1757

Robert J. McMahon, «Eisenhower and Third World Nationalism: A Critique of the Revisionists», Political Science Quarterly 101, no. 3, 453–73; Stephen G. Rabe, «Eisenhower Revisionism: A Decade of Scholarship», Diplomatic History 17 (Winter 1993), 97–115.

1758

JFK’s inaugural address, January 20, 1961, можно найти по адресу www.bartleby.com124/pres56.html.

1759

Walter Isaacson and Evan Thomas, The Wise Men: Six Friends and the World They Made (New York, 1986), 699.

1760

Robert Dallek, An Unfinished Life: John F. Kennedy, 1917–1963 (New York, 2003), 370.

1761

David Halberstam, The Best and the Brightest (New York, 1972).

1762

David J. Rothkopf, Running the World: The Inside Story of the National Security Council and the Architects of American Power (New York, 2004), 84–85, 92–93.

1763

Цитируется по John Lewis Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982), 25m.

1764

Henry Fairlie, The Kennedy Promise (New York, 1973), 72.

1765

Там же, 132–64.

1766

William Taubman, Khrushchev: The Man and His Era (New York, 2003), 486–87.

1767

Walt Whitman Rostow, The Diffusion of Power: An Essay on Recent History (New York, 1972), 170.

1768

Trumbull Higgins, The Perfect Failure: Eisenhower, Kennedy, and the CIA at the Bay of Pigs (New York, 1987).

1769

New York Times, February 22, 1998.

1770

Там же; Lawrence Freedman, Kennedy’s Wars: Berlin, Cuba, Laos, and Vietnam (New York, 2000), 140–46.

1771

James N. Giglio, The Presidency of John F. Kennedy (Lawrence, Kans., 1991), 58–59.

1772

Taubman, Khrushchev, 493.

1773

New York Times, November 23, 1997; Thomas G. Paterson, «Spinning out of Control: Kennedy’s War Against Cuba and the Missile Crisis», in Dennis Merrill and Thomas G. Paterson, eds., Major Problems in American Foreign Relations, vol. 2, Since 1914 (6th ed., Boston, 2005), 401–13; James G. Hershberg, «Before the Missiles of October: Did Kennedy Plan a Military Strike Against Cuba?» Diplomatic History 14 (Spring 199o), 163–98.

1774

Fred I. Greenstein and Richard H. Immerman, «What Did Eisenhower Tell Kennedy About Indochina? The Politics of Misperception», Journal of American History 79 (September 1992), 576.

1775

Seth Jacobs, «No Place to Fight a War: Laos and the Evolution of U.S. Policy Toward Vietnam, 1954–1963», in Mark Philip Bradley and Marilyn B. Young, eds., Making Sense of the Vietnam Wars: Local, National, and Transnational Perspectives (New York, 2008), 49, 60; Noam Kochavi, «Limited Accommodation, Perpetual Conflict: Kennedy, China, and the Laos Crisis, 1961–1963», Diplomatic History 26 (Winter 2002), 108.

1776

Giglio, Kennedy Presidency, 74–78; Taubman, Khrushchev, 493–500.

1777

Michael R. Beschloss, The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963 (New York, 1991), 225.

1778

Taubman, Khrushchev, 501–2.

1779

Thomas Alan Schwartz, «Victories and Defeats in the Long Twilight Struggle: The United States and Western Europe in the 1960s», in Diane Kunz, ed., The Diplomacy of the Crucial Decade (New York, 1994), 124.

1780

Taubman, Khrushchev, 537–41; Giglio, Kennedy Presidency, 85–88.

1781

Raymond F. Betts, Decolonization (London, 1998), 42–43.

1782

Thomas J. Knock, «Feeding the World and Thwarting the Communists: George McGovern and Food for Peace», in David F. Schmitz and T. Christopher Jespersen, eds., Architects of the American Century: Individuals and Institutions in Twentieth-Century U.S. Foreign Policymaking (Chicago, 2000), 98–120.

1783

Elizabeth A. Cobbs, «Decolonization, the Cold War, and the Foreign Policy of the Peace Corps», Diplomatic History 20 (Winter 1996), 79–105; Giglio, Kennedy Presidency, 157.

1784

Elizabeth Cobbs Hoffman, All You Need Is Love: The Peace Corps and the Spirit of the 1960s (Cambridge, Mass., 1998), 257.

1785

Robert J. McMahon, The Cold War on the Periphery: The United States, India, and Pakistan (New York, 1994), 173.

1786

Там же, 297.

1787

Warren Bass, Support Any Friend: Kennedy’s Middle East Policy (New York, 2003), 98–143; Douglas Little, American Orientalism: The United States and the Middle East Since 1945 (Chapel Hill, N.C., 2004), 183–85.

1788

Bass, Any Friend, 145.

1789

Там же, 191–238; Little, Orientalism, 94–97.

1790

Thomas Borstelmann, The Cold War and the Color Line: American Race Relations in the Global Arena (Cambridge, Mass., 2001), 164–67.

1791

Thomas J. Noer, «The New Frontier and African Neutralism: Kennedy, Nkrumah, and the Volta River Project», Diplomatic History 8 (Winter 1984), 61–79.

1792

Borstelmann, Cold War and the Color Line, 149.

1793

Giglio, Kennedy Presidency, 228–30.

1794

Borstelmann, Cold War and the Color Line, 153–57.

1795

Stephen G. Rabe, The Most Dangerous Area of the World: John F. Kennedy Confronts Communist Revolution in Latin America (Chapel Hill, N.C., 1999), 7.

1796

Там же, 1–2.

1797

Giglio, Kennedy Presidency, 233.

1798

Rabe, Dangerous Area, 46.

1799

Там же, 41.

1800

Dallek, Unfinished Life, 522.

1801

Department of State, Foreign Relations of the United States, 1961–1963, vol. 12 (Washington, 1996), 536–38, 607–9; New York Times, October 30, 1994.

1802

FRUS, 1961–1963 12:35m.

1803

Giglio, Kennedy Presidency, 233–36; Rabe, Dangerous Area, 148–49.

1804

Rabe, Dangerous Area, 147.

1805

Taubman, Khrushchev, 531–37; Alexansdr Fursenko and Timothy Naftali, «One Hell of a Gamble»: Khrushchev, Castro, Kennedy, 1958–1964 (New York, 1997), 166–83.

1806

Классическим исследованием является Graham Allison, Essence of Decision: Explaining the Cuban Missile Crisis (Boston, 1971). Совсем другой подход см. Jutta Weldes, Constructing National Interests: The United States and the Cuban Missile Crisis (Minneapolis, 1999).

1807

Giglio, Kennedy Presidency, 207.

1808

Taubman, Khrushchev, 568–70.

1809

Philip Nash, The Other Missiles of October: Eisenhower, Kennedy, and the Jupiters 1957–1963 (Chapel Hill, N.C., 1997).

1810

Freedman, Kennedy’s Wars, 208–17.

1811

Dallek, Unfinished Life, 571–74.

1812

Taubman, Khrushchev, 531–32. Более старая работа, в которой поднимаются вопросы о мастерстве Кеннеди в управлении кризисными ситуациями, — это James A. Nathan, «The Missile Crisis: His Finest Hour Now», World Politics 27 (January 1975), 256–81. Более поздние рассказы, основанные на советских источниках, включают Fursenko and Naftali, «One Hell of a Gamble» и James G. Blight and David A. Welch, On the Brink: Americans and Soviets Reexamine the Cuban Missile Crisis (New York, 1989).

1813

Giglio, Kennedy Presidency, 216; Taubman, Khrushchev, 581.

1814

Dallek, Unfinished Life, 620–21; Giglio, Kennedy Presidency, 217.

1815

Freedman, Kennedy’s Wars, 240–44.

1816

Giglio, Kennedy Presidency, 218–20.

1817

Frank Costigliola, «The Failed Design: Kennedy, de Gaulle, and the Struggle for Europe», Diplomatic History 8 (Summer 1984), 227–41; Francis J. Gavin, «The Gold Battle Within the Cold War: American Monetary Policy and the Defense of Europe», Diplomatic History 26 (Winter 2002), 70–78.

1818

Costigliola, «Failed Design», 243–51; Gavin, «Gold Battle», 70–78.

1819

Freedman, Kennedy’s Wars, 250–55; Gordon H. Chang, Friends and Enemies: The United States, China, and the Soviet Union, 1948–1972 (Stanford, Calif., 1990), 242–47.

1820

Цитируется по George C. Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (3rd ed., New York, 1996), 75.

1821

December 5, 1960, Department of State, Foreign Relations of the United States, 1958–1960, vol. 1 (Washington, 1986), 707–11.

1822

Benjamin Bradlee, Conversations with Kennedy (New York, 1976), 59.

1823

Herring, America’s Longest War, 103–4.

1824

Dallek, Unfinished Life, 684.

1825

Там же, 623.

1826

Bass, Any Friend, 240.

1827

Rabe, Most Dangerous Area, 1–2; Bass, Any Friend, 240–45; Frank Costigliola, «Like Children in the Darkness: European Reaction to the Assassination of John F. Kennedy», Journal of Popular Culture 20 (Winter 1986), 120–21.

1828

Dallek, Unfinished Life, 709–11. Убедительное опровержение см. Ronald Steel, «Would Kennedy Have Quit Vietnam?» New York Times, May 25, 2003.

1829

Freedman, Kennedy’s Wars, 400–413; Fredrik Logevall, Choosing War: The Lost Chance for Peace and Escalation of the War in Vietnam (Berkeley, Calif., 1999), 396–400.

1830

Kennedy’s November 22, 1963, address may be found at www.jfklibrary.org/Historical+Resources/Archives/Reference+Desk/Speeches/JFK/003POF03TradeMart 11221963htm.

1831

Thomas Alan Schwartz, Lyndon Johnson and Europe: In the Shadow of Vietnam (Cambridge, Mass., 2003), 237. Наиболее актуальные биографии Robert Dallek, Flawed Giant: Lyndon Johnson and His Times, 1961–1973 (New York, 1998) и более проницательная Randall B. Woods, LBJ: Architect of American Ambition (New York, 2006).

1832

Walter Russell Mead, Special Providence: American Foreign Policy and How It Changed the World (New York, 2001), 218–63.

1833

Dallek, Flawed Giant, 86.

1834

Schwartz, Johnson, 154.

1835

H. W. Brands, The Wages of Globalism: Lyndon Johnson and the Limits of American Power (New York, 1995), 25.

1836

George C. Herring, LBJ and Vietnam: A Different Kind of War (Austin, Tex., 1994), 7.

1837

Там же, 6–9.

1838

John Lewis Gaddis, Russia, the Soviet Union, and the United States: An Interpretive History (2nd ed., New York, 1990), 259–61; Vladislav Zubok and Constantine Pleshakov, Inside the Kremlin’s Cold War: From Stalin to Khrushchev (Cambridge, Mass., 1996), 272–74.

1839

Nancy Bernkopf Tucker, «Threats, Opportunities, and Frustrations in East Asia», in Warren I. Cohen and Nancy Bernkopf Tucker, eds., Lyndon Johnson Confronts the World (New York, 1994), 105–10; Arthur Waldron, «From Nonexistent to Almost Normal: U.S.-Chinese Relations in the 1960s», in Diane Kunz, ed., The Diplomacy of the Crucial Decade: American Foreign Relations During the 1960s (New York, 1994), 233–41.

1840

Frank Costigliola, «Lyndon B. Johnson, Germany, and’the End of the Cold War’», in Cohen and Tucker, Johnson, 192–97. Цитата взята из p. 197.

1841

Dallek, Flawed Giant, 84–90; Waldo Heinrichs, «Lyndon B. Johnson: Change and Continuity», in Cohen and Tucker, Johnson, 26–27; Brands, Wages of Globalism, 26–29.

1842

William O. Walker, «The Struggle for the Americas: The Johnson Administration and Cuba», paper in possession of author.

1843

Rabe, Most Dangerous Area, 175–83; Walker, «Cuba», 60–61.

1844

Department of State, Foreign Relations of the United States, 1964–1968, vol. 31 (Washington, 2004), 28–29.

1845

Там же, 418.

1846

Там же, 448.

1847

Там же, 779. Хороший недавний анализ Alan McPherson, «Courts of World Opinion: Trying the Panama Flag Riots of 1964», Diplomatic History 28 (January 2004), 83–112.

1848

Телефонный разговор ЛБДЖ с Расселом, 10 января 1964 года, in Michael R. Beschloss, ed., Taking Charge: The Johnson White House Tapes (New York, 1997), 155.

1849

FRUS, 1964–1968 31:836.

1850

Brands, Wages of Globalism, 40–41.

1851

Walter LaFeber, The Panama Canal: The Crisis in Historical Perspective (New York, 1979), 14–48.

1852

Department of State, Foreign Relations of the United States, 1964–1968, vol. 32, (Washington, 2005), 62, 65, 89, 100.

1853

Там же, 100.

1854

Rabe, Most Dangerous Area, 191; Dallek, Flawed Giant, 266–67.

1855

Mark T. Gilderhus, The Second Century: U.S.-Latin American Relations Since 1889 (Wilmington, Del., 2000), 193–94.

1856

Цитируется по Brian VanDeMark, Into the Quagmire: Lyndon Johnson and the Escalation of the Vietnam War (New York, 1991), 178.

1857

Doris Kearns, Lyndon Johnson and the American Dream (New York, 1976), 251.

1858

Jack Valenti in Vietnam: A Television History, episode 4, «LBJ Goes to War.»

1859

Kearns, Johnson, 252. Logevall, Choosing War, contends that Johnson could have chosen not to go to war.

1860

VanDeMark, Quagmire, xv, 60.

1861

Авторитетное мнение Edwin E. Moise, Tonkin Gulf and the Escalation of the Vietnam War (Chapel Hill, N.C., 1996).

1862

VanDeMark, Into the Quagmire, 153–214; Logevall, Choosing War, chapters 10 and 11.

1863

Herring, LBJ and Vietnam, 184.

1864

Herring, America’s Longest War, 161–73.

1865

Herring, LBJ and Vietnam, 67.

1866

George C. Herring, «‘Peoples Quite Apart’: Americans, South Vietnamese, and the War in Vietnam», Diplomatic History 14 (Winter 1990), 5–14.

1867

Цитируется по Thomas Powers, Vietnam: The War at Home (Boston, 1984), 118. The standard accounts of the anti-war movement are Charles DeBenedetti with Charles Chatfield, An American Ordeal: The Antiwar Movement of the Vietnam Era (Syracuse, N.Y., 1990), Terry Anderson, The Movement and the Sixties (New York, 1995), and Melvin Small, Antiwarriors: The Vietnam War and the Battle for America’s Hearts and Minds (Wilmington, Del., 2002).

1868

McNamara made the statement during a conference in Hanoi, June 1997.

1869

Herring, America’s Longest War, 191–99.

1870

George C. Herring, «Fighting Without Allies: The International Dimensions of America’s Failure in Vietnam», in Marc Jason Gilbert, ed., Why the North Won the Vietnam War (New York, 2002), 82–83.

1871

Costigliola, «Johnson», 207.

1872

Там же, 117.

1873

Там же, 174.

1874

Herring, «Without Allies», 79–80.

1875

Там же, 80.

1876

Brands, Wages of Globalism, 94; Schwartz, Johnson, 105.

1877

Costigliola, «Johnson», 196–97.

1878

Brands, Wages of Globalism, 108–9.

1879

Gordon H. Chang, Friends and Enemies: The United States, China, and the Soviet Union, 1948–1972 (Stanford, Calif., 1990), 227.

1880

Tucker, «Threats», 111–15.

1881

Там же, 116–27.

1882

Nicholas Evan Sarantakes, Keystone: The American Occupation of Okinawa and U.S.-Japanese Relations (College Station, Tex., 2000), 154–65.

1883

Michael Schaller, «Altered States: The United States and Japan During the 1960s», in Kunz, Crucial Decade, 276.

1884

Там же, 263–79; Walter LaFeber, The Clash: U.S.-Japanese Relations Throughout History (New York, 1997), 339–47.

1885

Stanley Karnow, In Our Image: America’s Empire in the Philippines (New York, 1989), 377. For problems with the allies, see Herring, «Fighting Without Allies», 79–81.

1886

Brands, Wages of Globalism, 187.

1887

Little, American Orientalism, 97–99; Zach Levey, «The United States Skyhawk Sale to Israel, 1966: Strategic Exigencies of an Arms Deal», Diplomatic History 28 (April 2oo4), 255–76.

1888

Douglas Little, «Choosing Sides: Lyndon Johnson and the Middle East», in Robert A. Divine, ed., The Johnson Years, vol. 3, LBJ at Home and Abroad (Lawrence, Kans., 1994), 173.

1889

Там же, 175.

1890

Little, American Orientalism, 100–101.

1891

Хорошая военная история — это Michael B. Oren, Six Days of War: June 1967 and the Making of the Modern Middle East (New York, 2002).

1892

John Omicinski, Gannett News Service, September 2, 2005.

1893

James Bamford, Body of Secrets (New York, 2001), 203.

1894

Little, American Orientalism, 241–42.

1895

Department of State, Foreign Relations of the United States, 1964–1968, vol. 19 (Washington, 2004), 398–402.

1896

Там же, 409.

1897

Oren, Six Days, 305–27.

1898

Little, «Choosing Sides», 179–84.

1899

Там же, 181–83.

1900

James A. Bill, The Eagle and the Lion: The Tragedy of American-Iranian Relations (New Haven, Conn., 1988), 172.

1901

Herring, LBJ and Vietnam, 165.

1902

Carole Fink, Phillip Gassert, and Detlef Junker, eds., 1968: The World Transformed (New York, 1998), 1–27.

1903

Mitchell Lerner, The Pueblo Incident: A Spy Ship and the Failure of American Foreign Policy (Lawrence, Kans., 2002), especially 5–23 and 231–37.

1904

Herring, America’s Longest War, 210.

1905

George C. Herring, «Tet and the Crisis of Hegemony», in Fink et al., 1968, 39–41.

1906

Acheson to John Cowles, March 14, 1968, Dean G. Acheson Papers, Yale University Library, New Haven, Conn., box 7.

1907

Isaacson and Thomas, Wise Men, 684.

1908

Herring, America’s Longest War, 225–26.

1909

Herring, «Crisis of Hegemony», 44–48.

1910

Jeffrey Kimball, Nixon’s Vietnam War (Lawrence, Kans., 1998), 56–62.

1911

Hal Brands, «Progress Unseen: U.S. Arms Control Policy and the Origins of Détente, 1963–1968», Diplomatic History 30 (April 2006), 253–85.

1912

Mark Kramer, «The Czechoslovak Crisis and the Brezhnev Doctrine», in Fink et al., 1968, 121–51.

1913

Schwartz, Johnson, 214–17.

1914

Там же, 217.

1915

Там же, 220.

1916

Vojtech Mastny, «Was 1968 a Strategic Watershed in the Cold War?» Diplomatic History 29 (January 2005), 176.

1917

Gottfried Niedhart, «Ostpolitik: The Role of the Federal Republic of Germany in the Process of Détente», in Fink et al., 1968,173–92; Qiang Zhai, China and the Vietnam Wars, 1950–1975 (Chapel Hill, N.C., 2000), 178–80.

1918

Carole Fink, Philipp Gassert, and Detlef Junker, «Introduction», in Fink et al., eds. 1968, 9.

1919

Dallek, Flawed Giant, 226–27; Borstelmann, Cold War, 194–95.

1920

Nancy Tucker, «Lyndon Johnson: A Final Reckoning», in Cohen and Tucker, Johnson, 312–18.

1921

Herring, America’s Longest War, 265.

1922

Brands, Wages of Globalism, 256–57.

1923

«U.S. Foreign Policy for the 1970s», February 18, 1970, Department of State, Foreign Relations of the United States, 1969–1976, vol. 1 (Washington, 2003), 196.

1924

Метафора взята из William P. Bundy, A Tangled Web: The Making of Foreign Policy in the Nixon Presidency (New York, 1998).

1925

Gordon H. Chang, Friends and Enemies: The United States, China, and the Soviet Union, 1948–1972 (Stanford, Calif., 1990), 285–86; Michael Schaller, The United States and China in the Twentieth Century (New York, 1990), 176.

1926

Terry Anderson, The Sixties (New York, 1999), 94.

1927

Роль Киссинджера в американской внешней политике анализируется в Walter Isaacson, Kissinger: A Biography (New York, 1992), Jussi Hanhimaki, The Flawed Architect: Henry Kissinger and American Foreign Policy (New York, 2004), Robert Dallek, Nixon and Kissinger: Partners in Power (New York, 2007), и Jeremi Suri, Henry Kissinger and the American Century (2007).

1928

Современной биографии Никсона не существует. Stephen E. Ambrose’s Nixon: The Triumph of a Politician, 1962–1972 (New York, 1989) and Nixon: Ruin and Recovery, 1973–1990 (New York, 1991) подробно рассказывают о президентстве. Помимо Даллека и Банди, наиболее ценным анализом президентства Никсона являются Melvin Small, The Presidency of Richard Nixon (Lawrence, Kans., 1999).

1929

Dallek, Partners in Power, 615–18.

1930

Bundy, Tangled Web, 54–55.

1931

Henry Kissinger, White House Years (Boston, 1979), 482.

1932

FRUS, 1969–19761:191.

1933

Там же, 53–55.

1934

Richard M. Nixon, «Asia After Vietnam», Foreign Affairs 46 (October 1967), 111.

1935

William Safire, Before the Fall: An Inside View of the Pre-Watergate White House (New York, 1975), 121.

1936

FRUS, 1969–1976 1:81,109.

1937

Henry A. Kissinger, «The Vietnam Negotiations», Foreign Affairs 47 (January 1969), 234.

1938

H. R. Haldeman, The Ends of Power (New York, 1978), 83. «Теория безумца» анализируется в Jeffrey Kimball, The Vietnam War Files: Uncovering the Secret History of Nixon-Era Strategy (Lawrence, Kans., 2004), 15–20, 54–59.

1939

William Burr and Jeffrey Kimball, «Nixon’s Secret Nuclear Alert: Vietnam War Diplomacy and the Joint Chiefs of Staff Readiness Test, October 1969», Cold War History 3 (January 2003), 113–56.

1940

Tad Szulc, The Illusion of Peace (New York, 1973), 158.

1941

George C. Herring, «‘Peoples Quite Apart’: Americans, South Vietnamese, and the War in Vietnam», Diplomatic History 14 (Winter 1990), 17–18.

1942

George C. Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (4th ed., New York, 2002), 284.

1943

Там же, 287.

1944

FRUS, 1969–1976 1:106.

1945

Herring, America’s Longest War, 290.

1946

Jeffrey Kimball, Nixon’s Vietnam War (Lawrence, Kans., 1998), 204–5.

1947

John M. Shaw, The Cambodia Campaign: The 1970 Offensive and America’s Vietnam War (Lawrence, Kans., 2005).

1948

Herring, America’s Longest War, 293–95.

1949

Safire, Before the Fall, 190.

1950

Henry Brandon, The Retreat of American Power (New York, 1974), 146–47.

1951

Associated Press report, November 17, 2005.

1952

Herring, America’s Longest War, 295.

1953

Vernon A. Walters, Silent Missions (New York, 1978), 516.

1954

Jeremi Suri, Power and Protest: Global Revolution and the Rise of Détente (Cambridge, Mass., 2003), 213–17.

1955

Evelyn Goh, «Nixon, Kissinger, and the’Soviet Card’ in the U.S. Opening to China», Diplomatic History 29 (June 2005), 475.

1956

Raymond Garthoff, Détente and Confrontation: American-Soviet Relations from Nixon to Reagan (Washington, 1985), 26.

1957

Там же, 33.

1958

James K. Libbey, American-Russian Economic Relations, 1770S–1990S (Claremont, Calif., 1989), 164–65.

1959

Garthoff, Détente, 37–53.

1960

John Lewis Gaddis, Russia, The Soviet Union, and the United States: An Interpretive History (2nd ed., New York, 1990), 270.

1961

Small, Nixon Presidency, 101.

1962

Hanhimaki, Flawed Architect, 99.

1963

Small, Nixon Presidency, 104.

1964

Garthoff, Détente, 137.

1965

Isaacson, Kissinger, 327.

1966

Hanhimaki, Kissinger, 129.

1967

Small, Nixon Presidency, 119.

1968

Там же, 119–20; Schaller, United States and China, 176–77.

1969

Schaller, United States and China, 180–82.

1970

Там же, 179.

1971

Michael Schaller, Altered States: The United States and Japan Since the Occupation (New York, 1997), 226.

1972

Bundy, Tangled Web, 165–67; Schaller, United States and China, 181.

1973

Suri, Power and Protest, 240; Schaller, United States and China, 183.

1974

James Mann, About Face: A History of America’s Curious Relationship with China from Nixon to Clinton (New York, 1999), 31.

1975

Там же, 32.

1976

Там же, 30–36; New York Times, March 3, 2002.

1977

Schaller, Altered States, 228–29.

1978

Там же, 228.

1979

Small, Nixon Presidency, 127.

1980

Там же, 148–49.

1981

Hanhimaki, Flawed Architect, 86.

1982

Bundy, Tangled Web, 178.

1983

Garthoff, Détente, 116–21.

1984

Bundy, Tangled Web, 116; FRUS, 1969–1976 1:290.

1985

Garthoff, Détente, 120, n. 30.

1986

Bundy, Tangled Web, 261–64; Schaller, Altered States, 234; Francis J. Gavin, Gold, Dollars, and Power: The Politics of International Monetary Relations (Chapel Hill, N.C., 2004), 193–94.

1987

Small, Nixon Presidency, 208.

1988

Bundy, Tangled Web, 263–64.

1989

Small, Nixon Presidency, 210.

1990

Gavin, Gold, Dollars, and Power, 196; Joan Hoff, Nixon Reconsidered (New York, 1994), 143.

1991

Schaller, Altered States, 211–13; Walter LaFeber, The Clash: U.S.-Japanese Relations Throughout History (New York, 1997), 349–51.

1992

Small, Nixon Presidency, 144–45.

1993

Schaller, Altered States, 211, 224.

1994

Там же, 231–41.

1995

Small, Nixon Presidency, 63. Ценным анализом является Jeffrey Kimball, «The Nixon Doctrine: A Saga of Misunderstanding», Presidential Studies Quarterly, 36 (March 2006), 59–74.

1996

Small, Nixon Presidency, 63; Bundy, Tangled Web, 68; FRUS, 1969–1976 1:92.

1997

Hanhimaki, Flawed Architect, 53–54.

1998

Thomas Borstelmann, The Cold War and the Color Line: American Race Relations in the Global Arena (Cambridge, Mass., 2001), 233.

1999

Small, Nixon Presidency, 144.

2000

Mark T. Gilderhus, The Second Century: U.S.-Latin American Relations Since 1889 (Wilmington, Del., 2000), 195.

2001

FRUS, 1969–1976 1:101, 204–6.

2002

Gilderhus, Second Century, 196.

2003

New York Times, September 13, 1998.

2004

Hanhimaki, Flawed Architect, 102, 104.

2005

New York Times, September 13, 1998.

2006

Hanhimaki, Flawed Architect, 104.

2007

Там же, 104–5. Обвинение в совершении военного преступления изложено в Christopher Hitchens, The Trial of Henry Kissinger (London, 2001).

2008

Dallek, Partners, 338; BBC News report, June 29, 2005.

2009

Bundy, Tangled Web, 269.

2010

Small, Nixon Presidency, 107.

2011

Bundy, Tangled Web, 288–89.

2012

Borstelmann, Cold War and the Color Line, 233.

2013

Там же, 233.

2014

Small, Nixon Presidency, 144.

2015

Tyler Powell, «Advertising and Designing Nixon’s ‘China Picture Show’» (Senior Thesis, University of Kentucky, 2000), 9, 17, 25, 27.

2016

Isaacson, Kissinger, 402.

2017

Mann, About Face, 45–59.

2018

Там же, 50–51; Small, Nixon Presidency, 124–25.

2019

Herring, America’s Longest War, 307; Atlantic Monthly, September 2004, 103.

2020

Hanhimaki, Flawed Architect, 223–24.

2021

Garthoff, Détente, 289–92.

2022

Isaacson, Kissinger, 429–36.

2023

Small, Nixon Presidency, 114.

2024

Bundy, Tangled Web, 327; Isaacson, Kissinger, 436.

2025

Isaacson, Kissinger, 436.

2026

Там же, 438.

2027

Kimball, Vietnam War Files, 24–28.

2028

Herring, America’s Longest War, 311–13.

2029

Kenneth Pollack, The Persian Puzzle: The Conflict Between Iran and America (New York, 205), 103.

2030

Douglas Little, American Orientalism: The United States and the Middle East Since 1945 (Chapel Hill, N.C., 2004), 145.

2031

New York Times, November 29, 2007; National Security Archive Update, April 28, 2006.

2032

Small, Nixon Presidency, 129.

2033

Там же, 130–31.

2034

Little, Orientalism, 106.

2035

David Schoenbaum, The United States and the State of Israel (New York, 1993), 182.

2036

Isaacson, Kissinger, 479.

2037

Small, Nixon Presidency, 274–86.

2038

Marvin and Bernard Kalb, Kissinger (Boston, 1974), 433.

2039

Там же, 434.

2040

Small, Nixon Presidency, 116–17.

2041

Noam Kochavi, «Insights Abandoned, Flexibility Lost: Kissinger, Soviet Jewish Emigration, and the Demise of Détente», Diplomatic History 29 (June 2005), 503–30.

2042

Goh, «Soviet Card», 485–86.

2043

Там же, 499.

2044

Small, Nixon Presidency, 131–33.

2045

Little, Orientalism, 242–43.

2046

Hanhimaki, Flawed Architect, 313–17.

2047

Bundy, Tangled Web, 442.

2048

Hanhimaki, Flawed Architect, 325–31.

2049

Там же, 338.

2050

Bundy, Tangled Web, 463–64.

2051

Там же, 463.

2052

Small, Nixon Presidency, 293.

2053

Bundy, Tangled Web, 469.

2054

«The Fading of America», Economist, April 4. 1975, 12.

2055

George C. Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (4th ed., New York, 2002), 349.

2056

Yanek Mieczkowski, Gerald Ford and the Challenges of the 1970s (Lexington, Ky., 2005), 5.

2057

Там же, 2–3, 148–56.

2058

Там же, 305–10.

2059

Там же, 20.

2060

John R. Greene, The Presidency of Gerald R. Ford (Lawrence, Kans., 1995), 101–12.

2061

Mieczkowski, Ford, 273.

2062

Карьера Форда описана в книге Gerald R. Ford, A Time to Heal: The Autobiography of Gerald R. Ford (New York, 1979) и James Cannon, Time and Chance: Gerald Ford’s Appointment with History (New York, 1994).

2063

Henry Kissinger, Years of Renewal (New York, 1979), 175–82.

2064

Jacob K. Javits, «The Debate over the War Powers Resolution, 1945–1970», and John H. Sullivan, «The Impact of the War Powers Resolution», in Michael Barnhart, ed., Congress and United States Foreign Policy: Controlling the Use of Force in the Nuclear Age (Albany, N.Y., 1987), 55–76.

2065

Robert David Johnson, Congress and the Cold War (New York, 2006), xiv, xix, xx-xxi, 190–241.

2066

Melvin Small, Democracy and Diplomacy: The Impact of Domestic Politics on U.S. Foreign Policy, 1789–1994 (Baltimore, Md., 1996), 131; Thomas Franck and Edward Weisband, Foreign Policy by Congress (New York, 1979), 61.

2067

Kissinger, Years of Renewal, 37, 1064.

2068

Речь Форда на присяге 9 августа 1974 года можно найти в www.ford/utexasedu/LIBRARY/speeches/740001/html.

2069

Greene, Ford Presidency, 39–52, 56.

2070

Там же, 117–19.

2071

Franck and Weisband, Congress, 61.

2072

Ford, Time to Heal, 302.

2073

Johnson, Congress and the Cold War, 201.

2074

Raymond Garthoff, Détente and Confrontation: American-Soviet Relations from Nixon to Reagan (Washington, 1985), 1069–73. Идея «одностороннего двойного стандарта» обсуждается на с. 1073.

2075

Walter Isaacson, Kissinger: A Biography (New York, 1992), 612–13.

2076

Garthoff, Détente, 454–56.

2077

Isaacson, Kissinger, 316.

2078

Greene, Ford Presidency, 124.

2079

Isaacson, Kissinger, 626–28.

2080

Garthoff, Détente, 446–53; Isaacson, Kissinger, 628–29.

2081

Herring, Longest War, 331.

2082

Там же, 332–33.

2083

New York Times, April 18, 1975.

2084

Herring, Longest War, 336.

2085

New Orleans Times-Picayune, April 23, 1975.

2086

Newsweek, May 1, 2000, 37–42.

2087

Herring, Longest War, 346–47.

2088

Newsweek, April 28, 1975, 17.

2089

Mieczkowski, Ford, 293–94.

2090

Herring, Longest War, 359–60; T. Christopher Jespersen, «The Bitter End and the Lost Chance in Vietnam: Congress, the Ford Administration, and the Battle over Vietnam, 1975–1976», Diplomatic History 24 (Spring 2000), 265–93.

2091

Greene, Ford Presidency, 144.

2092

Там же, 150.

2093

Mieczkoswki, Ford, 296.

2094

Ralph Weterhahn, The Last Battle: The Mayaguez Incident and the End of the Vietnam War (New York, 2001), 253–66.

2095

Garthoff, Détente, 521.

2096

Greene, Ford Presidency, 115; Johnson, Congress and the Cold War, 221–23.

2097

Garthoff, Détente, 519–36.

2098

Greene, Ford Presidency, 151–52.

2099

Mieczkowski, Ford, 297–98.

2100

Garthoff, Détente, 478.

2101

Robert G. Kaufman, Henry M. Jackson: A Life in Politics (Seattle, 2000), 293.

2102

Leo P. Ribuffo, «Is Poland a Soviet Satellite? Gerald Ford, the Sonnenfeldt Doctrine, and the Election of 1976», Diplomatic History 14 (Summer 1990), 394.

2103

Mieczkowski, Ford, 299.

2104

Isaacson, Kissinger, 669–72.

2105

Greene, Ford Presidency, 164, 166, 168, 170–73.

2106

Ribuffo, «Election of 1976», 398–403.

2107

James Mann, Rise of the Vulcans: The History of Bush’s War Cabinet (New York, 2004), 74; Richard A. Melanson, American Foreign Policy Since the Vietnam War: The Search for Consensus from Nixon to Clinton (Armonk, N.Y., 1996), 123.

2108

Melanson, Consensus, 96–97; David J. Rothkopf, Running the World: The Inside Story of the National Security Council and the Architects of American Power (New York, 2004), 161–63.

2109

Картер рассказывает свою собственную историю в книге Jimmy Carter, Keeping Faith: Memoirs of a President (New York, 1982).

2110

Gaddis Smith, Morality, Reason and Power: American Diplomacy in the Carter Years (New York, 1986), 41; Cyrus Vance, Hard Choices: Critical Years in American Foreign Policy (New York, 1983).

2111

Walter LaFeber, America, Russia, and the Cold War, 1945–1996 (8th ed., New York, 1997), 284.

2112

James Bill, The Eagle and the Lion: The Tragedy of American-Iranian Relations (New Haven, Conn., 1988), 249; Zbigniew Brzezinski, Power and Principle: Memoirs of the National Security Adviser, 1977–1981 (New York, 1985).

2113

Thomas Borstelmann, The Cold War and the Color Line: American Race Relations in a Global Arena (Cambridge, Mass., 2001), 250–52. On Young, see also Andrew J. DeRoche, Andrew Young: Civil Rights Ambassador (Wilmington, Del., 2003).

2114

Burton I. Kaufman and Scott Kaufman, The Presidency of James Earl Carter (2nd ed., Lawrence, Kans., 2006), 135–36; Kathy B. Smith, «The First Lady Represents America: Rosalynn Carter in South America», Presidential Studies Quarterly 27 (Summer 1997), 514–39.

2115

Melanson, Consensus, 91, 107.

2116

Kaufman and Kaufman, Carter Presidency, 56–57.

2117

Don Oberdorfer, The Two Koreas: A Contemporary History (New York, 1997), 84–94.

2118

Douglas Little, American Orientalism: The United States and the Middle East Since 1945 (Chapel Hill, N.C., 2004), 288–89.

2119

Garthoff, Détente, 564.

2120

Там же, 566.

2121

John Lewis Gaddis, Russia, the Soviet Union, and the United States: An Interpretive History (2nd ed., New York, 1990), 300.

2122

Mark T. Gilderhus, The Second Century: U.S.-Latin American Relations Since 1989 (Wilmington, Del., 2000), 204.

2123

Walter LaFeber, The Panama Canal: The Crisis in Historical Perspective (New York, 1979), 204–6.

2124

Johnson, Congress and the Cold War, 236.

2125

LaFeber, Panama Canal, 210.

2126

Там же, 214–16.

2127

Там же, 228–50.

2128

Larry Grubbs, «‘Hands on Presidency’ or ‘Passionless Presidency?’ Jimmy Carter and Ratification of the Panama Canal Treaties», SHAFR Newsletter 30 (December 1999), 1–17.

2129

Kyle Longley, In the Eagle’s Shadow: The United States and Latin America (Wheeling, Ill., 2002), 276.

2130

Michael Schaller, The United States and China in the Twentieth Century (2nd ed., New York, 1990), 203–9; James Mann, About Face: A History of America’s Curious Relationship with China from Nixon to Clinton (New York, 1999), 78–84, 97–98.

2131

Mann, About Face, 94–95.

2132

Smith, Morality, Reason, and Power, 90–91.

2133

Mann, About Face, 100–114.

2134

William B. Quandt, Peace Process: American Diplomacy and the Arab-Israeli Conflict Since 1967 (rev. ed., Berkeley, Calif., 2001), 198–99.

2135

David Schoenbaum, The United States and the State of Israel (New York, 1993), 260.

2136

Там же, 260–67; Little, American Orientalism, 289–93.

2137

Quandt, Peace Process, 204.

2138

Smith, Morality, Reason, and Power, 133–34; Borstelmann, Cold War and the Color Line, 243–48.

2139

Smith, Morality, Reason, and Power, 143–45; Borstelmann, Cold War and the Color Line, 254–55.

2140

Andrew J. DeRoche, «Standing Firm for Principles: Jimmy Carter and Zimbabwe», Diplomatic History 23 (Fall 1999), 657–85.

2141

Thomas Borstelmann, «The United States and the Final Years of White Rule in Zimbabwe», Diplomatic History 27 (January 2003), 155.

2142

Piero Gleijeses, «Truth or Credibility: Castro, Carter, and the Invasion of Shaba», International History Review 18 (February 1996), 70–103.

2143

Там же, 103.

2144

О политике Картера в области прав человека см. Joshua Murachik, The Uncertain Crusade: Jimmy Carter and the Dilemmas of Human Rights (New York, 1986) и Sandy Vogelgesang, American Dream, Global Nightmare: The Dilemma of Human Rights Policy (New York, 1980).

2145

Kenneth Cmiel, «The Emergence of Human Rights Politics in the United States», Journal of American History 86 (December 1999), 1248.

2146

Carter, Keeping Faith, 144.

2147

Инаугурационная речь Картера, 20 января 1977 года, www.bartleby.com/124/pres60.html.

2148

Kenton Clymer, «Jimmy Carter, Human Rights, and Cambodia», Diplomatic History 27 (April 2003), 245–78.

2149

Gilderhus, Second Century, 206–8.

2150

David F. Schmitz and Vanessa Walker, «Jimmy Carter and the Foreign Policy of Human Rights: The Development of a Post Cold War Foreign Policy», Diplomatic History 28 (January 2004), 119.

2151

David Farber, Taken Hostage: The Iran Hostage Crisis and America’s First Encounter with Radical Islam (Princeton, N.J., 2005), 4–5.

2152

Bill, Eagle and Lion, 233.

2153

Там же, 240.

2154

Kenneth M. Pollack, The Persian Puzzle: The Conflict Between Iran and America (New York, 2004), 125.

2155

Smith, Morality, Reason, and Power, 188.

2156

Kaufman and Kaufman, Carter Presidency, 158.

2157

Bill, Eagle and Lion, 280.

2158

Там же, 285; Farber, Taken Hostage, 120–27.

2159

Mark Bowden, «Among the Hostage Takers», Atlantic Monthly, December 2004, 77–96

2160

Pollack, Persian Puzzle, 161.

2161

Farber, Taken Hostage, 1–2.

2162

Kaufman and Kaufman, Carter Presidency, 165–77, 228–30.

2163

Farber, Taken Hostage, 143–44; Kaufman and Kaufman, Carter Presidency, 177–84.

2164

Kaufman and Kaufman, Carter Presidency, 159–63.

2165

Kaufman, Jackson, 385; Johnson, Congress and the Cold War, 243–46.

2166

Garthoff, Détente, 828–29.

2167

Mark Danner, «Taking Stock of the Forever War», New York Times Magazine, September 11, 2005, 49.

2168

Martin Walker, The Cold War: A History (New York, 1994), 251–55; «The Soviet Union and Afghanistan, 1978–1989: Documents from Russian and East German Archives», Cold War International History Project Bulletin (Winter 1996–1997), 133–84.

2169

Речь Картера, 4 января 1980 года, www.presidency.ucsb.edu/ws/index.php?pid=32911 andst=andst1=.

2170

William J. Daughtery, Executive Secrets: Covert Operations and the Presidency (Lexington, Ky., 2004), 189.

2171

Garthoff, Detente, 945–57.

2172

Mann, About Face, 110–11.

2173

Там же, 109–14.

2174

Allan R. Millett and Peter Maslowski, For the Common Defense: A Military History of the United States of America (New York, 1984), 580; William E. Odom, «The Origins and Design of Presidential Directive–59: A Memoir», in Henry D. Sokoloski, Getting MAD (Carlisle Barracks, Pa., 2004), 175–96.

2175

Kaufman and Kaufman, Carter Presidency, 231.

2176

Там же, 197.

2177

Там же, 221–22.

2178

Там же, 225–27.

2179

Walter LaFeber, Inevitable Revolutions: The United States in Central America (New York, 1984), 241–42.

2180

Farber, Taken Hostage, 141–71.

2181

Mark Bowden, «The Desert One Debacle», Atlantic Monthly, May 2006, 62–77.

2182

Bill, Eagle and Lion, 302–3.

2183

Kaufman and Kaufman, Carter Presidency, 213.

2184

Там же, 239–46.

2185

Martin Walker, The Cold War: A History (New York, 1993), 276–277; Robert M. Gates, From the Shadows: The Ultimate Insider’s Story of Five Presidents and How They Won the Cold War (New York, 1996), 270–73.

2186

Don Oberdorfer, From the Cold War to a New Era: The United States and the End of the Soviet Union, 1983–1991 (Baltimore, Md., 1998), 353; the Bush quote is from David J. Rothkopf, Running the World: The Inside Story of the National Security Council and the Architects of American Power (New York, 2005), 260.

2187

Например, Peter Schweizer, Reagan’s War: The Epic Story of His Forty-Year Struggle and Final Victory over Communism (New York, 2003). Триумфалистский аргумент критически оценивается в Robert J. McMahon, «American Foreign Policy during the Reagan Years», Diplomatic History 19 (Spring 1995), 367–84, and Jeremi Suri, «Explaining the End of the Cold War: A New Historical Consensus?» Journal of Cold War Studies 4 (Fall 2002), 60–92.

2188

Ronald Reagan, An American Life: The Autobiography (New York, 1990) tells the story. Garry Wills, Reagan’s America: Innocents at Home (New York, 1987) предлагает глубокий анализ, сосредоточенный на первых годах жизни.

2189

Richard A. Melanson, American Foreign Policy Since the Vietnam War: The Search for Consensus from Nixon to Clinton (Armonk, N.Y., 1996), 136–37.

2190

Lou Cannon, President Reagan: The Role of a Lifetime (New York, 1991), 185.

2191

Bob Woodward, Veil: The Secret Wars of the CIA, 1981–1987 (New York, 1987).

2192

Rothkopf, Running the World, 212–14.

2193

Richard Pipes, Vixi: Memoirs of a Non-Belonger (New Haven, Conn., 2004), 153–54.

2194

James A. Baker III, Politics of Diplomacy: Revolution, War, and Peace, 1989–1992 (New York, 1995), 26–27.

2195

March 8, 1983, Public Papers of the Presidents of the United States, Ronald Reagan, 1983 (Washington, 1983), 363–64.

2196

Oberdorfer, Cold War to New Era, 85.

2197

Pipes, Vixi, 171.

2198

Там же, 188–203.

2199

Walker, Cold War, 266.

2200

Paul S. Boyer, «Selling Star Wars: Ronald Reagan’s Strategic Defense Initiative», paper delivered at Florida Atlantic University, February 2007, 7.

2201

Raymond L. Garthoff, Détente and Confrontation: American-Soviet Relations from Nixon to Reagan (Washington, 1985), 1024.

2202

Walker, Cold War, 267.

2203

Strobe Talbott, Deadly Gambits: The Reagan Administration and the Stalemate in Nuclear Arms Control (New York, 1984), 158.

2204

Garthoff, Détente, 1026.

2205

Boyer, «Selling Star Wars», 11–14; самый полный отчет Frances FitzGerald, Way Out There in the Blue: Reagan, Star Wars, and the End of the Cold War (New York, 2000).

2206

Boyer, «Selling Star Wars», 15–19, 26–27.

2207

Garthoff, Détente, 1016.

2208

Washington Post, February 10, 1999.

2209

David Schoenbaum, The United States and the State of Israel (New York, 1993), 273–74–

2210

Douglas Little, American Orientalism: The United States and the Middle East Since 1945 (Chapel Hill, N.C., 2004), 111; Laurence L. Barrett, Gambling with History: Reagan in the White House (New York, 1984), 271.

2211

Schoenbaum, United States and Israel, 286.

2212

Cannon, Reagan, 390.

2213

Там же, 401.

2214

Там же, 406.

2215

Reagan, American Life, 437.

2216

Colin Powell, My American Journey (New York, 1996), 281.

2217

Там же, 302–3; Caspar W. Weinberger, Fighting for Peace: Seven Critical Years in the Pentagon (New York, 1990), 8–9, 31; George P. Shultz, Turmoil and Triumph: My Years as Secretary of State (New York, 1993), 649–51.

2218

Little, Orientalism, 212–14.

2219

«Terrorism», in Bruce W. Jentleson and Thomas G. Paterson, Encyclopedia of U.S. Foreign Relations, 4 vols. (New York, 1997), 4:186–91.

2220

Reagan, American Life, 511, 514, 517–19.

2221

Little, Orientalism, 248–49.

2222

Cannon, Reagan, 589–738, содержит полный анализ; официальный отчет находится в President’s Special Review Board, Tower Commission Report: The Full Text of the President’s Special Review Board (New York, 1987).

2223

Cannon, Reagan, 541, 609–11, 630–31.

2224

Там же, 596, 613, 627–41.

2225

Там же, 640, 647–52.

2226

Там же, 639.

2227

Little, Orientalism, 250–52.

2228

Там же, 295–97.

2229

Time, April 1, 1985.

2230

James M. Scott, Deciding to Intervene: The Reagan Doctrine and American Foreign Policy (Durham, N.C., 1996), 19–21.

2231

William J. Daugherty, Executive Secrets: Covert Action and the Presidency (Lexington, Ky., 2004), 189.

2232

Там же, 186, 201–3.

2233

Scott, Reagan Doctrine, 108–10.

2234

Thomas Borstelmann, The Cold War and the Color Line: American Race Relations in the Global Arena (Cambridge, Mass., 2001), 260–61.

2235

Scott, Reagan Doctrine, 207.

2236

Там же, 121, 147.

2237

Там же, 47, 58.

2238

Alan J. Kuperman, «The Stinger Missiles and U.S. Intervention in Afghanistan», Political Science Quarterly 114, no. 2 (1999), 220, 244–45.

2239

Там же, 235–53.

2240

Там же, 253–58; John Prados, «Notes on the CIA’s Secret War in Afghanistan», Journal of American History 89 (September 2002), 466–71.

2241

Michael Schaller, «Reagan and the Cold War», in Kyle Longley et al., Deconstructing Reagan: Conservative Mythology and America’s Fortieth President (Armonk, N.Y., 2007), 25–26.

2242

John H. Coatsworth, Central America and the United States: The Clients and the Colossus (New York, 1994), 166.

2243

Kathleen M. Blee, «The Catholic Church and Central American Politics», in Kenneth M. Coleman and George C. Herring, eds., The Central American Crisis: Sources of Conflict and the Failure of U.S. Policy (Wilmington, Del., 1985), 55–71.

2244

Stephen Kinzer, «Nicaragua: The Beleaguered Revolution», New York Times Magazine, August 28, 1983, 23.

2245

William M. LeoGrande, Our Own Backyard: The United States in Central America, 1977–1992 (Chapel Hill, N.C., 1998), 54–56.

2246

Cannon, Reagan, 344.

2247

LeoGrande, Backyard, 81–82, 86–88.

2248

Cannon, Reagan, 344–45.

2249

Walter LaFeber, «The Reagan Policy in Historical Perspective», in Coleman and Herring, Central American Crisis, 4–6.

2250

LeoGrande, Backyard, 281.

2251

Там же, 564–66; Coatsworth, Central America, 170–76.

2252

Cannon, Reagan, 446–47; Richard A. Gabriel, Military Incompetence: Why the American Military Doesn’t Win (New York, 1985), 149–50.

2253

Cannon, Reagan, 448.

2254

Gabriel, Military Incompetence, 185.

2255

Reagan, American Life, 455, 458; Cannon, Reagan, 449.

2256

LeoGrande, Backyard, 331.

2257

Там же, 301–3, 317–18, 33o–40, 363–4.

2258

Там же, 300.

2259

Schaller, «Reagan and the Cold War», 27.

2260

LeoGrande, Backyard, 400.

2261

Там же, 407.

2262

President’s Special Review Board, The Tower Commission Report (New York, 1987), 51–61.

2263

LeoGrande, Backyard, 638.

2264

Там же, 507–47.

2265

Kenneth M. Coleman and George C. Herring, eds., Understanding the Central American Crisis: Sources of Conflict, U.S. Policy, and Options for Peace (Wilmington, Del., 1991), 221–23.

2266

LeoGrande, Backyard, 548.

2267

Coleman and Herring, Understanding the Central American Crisis, 221–23.

2268

Edwin Meese in McMahon, «Reagan Years», 370.

2269

Reagan, American Life, 611.

2270

Cannon, Reagan, 744.

2271

Archie Brown, «Gorbachev and the End of the Cold War», in Richard K. Herrmann and Richard Ned Lebow, eds., Ending the Cold War: Interpretations, Causation, and the Study of International Relations (New York, 2004), 49–50.

2272

Oberdorfer, Cold War to New Era, 72.

2273

Alan P. Dobson, «The Reagan Administration, Economic Warfare, and Starting to Close Down the Cold War», Diplomatic History 29 (June 2005), 547, 555.

2274

Cannon, Reagan, 289–91, 475.

2275

Daniel Deudney and John Ikenberry, «Who Won the Cold War?» Foreign Policy 87 (Summer 1992), 126–28, 132, 137.

2276

Walker, Cold War, 291.

2277

Oberdorfer, Cold War to New Era, 154.

2278

Cannon, Reagan, 740, 755.

2279

Oberdorfer, Cold War to New Era, 67.

2280

Cannon, Reagan, 756, 757.

2281

Matthew Evangelista, «Turning Points in Arms Control», in Herrmann and Lebow, Ending the Cold War, 90–92.

2282

Cannon, Reagan, 742–43, 758–59.

2283

Walker, Cold War, 293–94.

2284

FitzGerald, Out There in the Blue, 407–9.

2285

Cannon, Reagan, 779–81.

2286

James Mann, «Tear Down That Myth», New York Times, June 10, 2007.

2287

Oberdorfer, Cold War to New Era, 264–65.

2288

New York Times, May 22, 1988.

2289

Evangelista, «Arms Control», 102–3; Walker, Cold War, 308–9.

2290

David Halberstam, War in a Time of Peace: Bush, Clinton, and the Generals (New York, 2001), 71.

2291

John Newhouse, «Shunning the Losers», New Yorker, October 26, 1992, 40; John Robert Greene, The Presidency of George Bush (Lawrence, Kans., 2000), 11–26.

2292

Bob Woodward, The Commanders (New York, 1992), 18; Newhouse, «Losers», 40–41; Greene, Bush Presidency, 45–50.

2293

James Mann, About Face: A History of America’s Curious Relationship with China from Nixon to Clinton (New York, 1999), 134–47.

2294

Greene, Bush Presidency, 93–94.

2295

Там же, 94–95.

2296

Там же, 95: Mann, About Face, 206–8.

2297

Mann, About Face, 215.

2298

Там же, 223.

2299

Melanson, Search for Consensus, 212.

2300

Oberdorfer, Cold War to New Era, 347–48; James W. Davis and William C. Wohlforth, «German Unification», in Herrmann and Lebow, Ending the Cold War, 150.

2301

Vladislav Zubok, «New Evidence on the End of the Cold War», Cold War International History Project Bulletin 12/13 (Fall/Winter 2001), 9.

2302

Jacques Levesque, «The Emancipation of Eastern Europe», in Herrmann and Lebow, Ending the Cold War, 112–14.

2303

Oberdorfer, Cold War to New Era, 361.

2304

Там же, 363–86.

2305

Там же, 364. См. также Mikhail Gorbachev et al., «Defrosting the Cold War», New Perspectives Quarterly 13 (Winter 1996), 20.

2306

Oberdorfer, Cold War to New Era, 392.

2307

Там же,393–97, 415–17; Davis and Wohlforth, «German Reunification», 132–33.

2308

Oberdorfer, Cold War to New Era, 404.

2309

Raymond L. Garthoff, The Great Transition: American-Soviet Relations and the End of the Cold War (Washington, 1994), 406.

2310

Oberdorfer, Cold War to New Era, 410–33.

2311

Lawrence Freedman and Efraim Karsh, The Gulf Conflict, 1990–1991: Diplomacy and War in the New World Order (Princeton, N.J., 1993), 524.

2312

James Mann, Rise of the Vulcans: The History of Bush’s War Cabinet (New York, 2004), 184–86.

2313

Freedman and Karsh, Gulf Conflict, 290–94.

2314

Michael Gordon and Bernard Trainor, The General’s War (Boston, 1995), 355–99.

2315

Greene, Bush Presidency, 138.

2316

Tampa Tribune, May 19, 2007.

2317

Robert A. Divine, «The Persian Gulf War Revisited: Tactical Victory, Strategic Failure», Diplomatic History 24 (Winter 2000), 37.

2318

Gordon and Trainor, General’s War, 456; Mann, Vulcans, 193.

2319

Gordon and Trainor, General’s War, 477.

2320

Arnold Isaacs, Vietnam Shadows: The War, Its Ghosts, and Its Legacy (Baltimore, Md., 1997), 65.

2321

Walter LaFeber, America, Russia, and the Cold War, 1945–1996 (8th ed., New York, 1997), 347.

2322

Bush and Scowcroft, World Transformed, 563–565.

2323

Richard Ned Lebow and Janice Gross Stein, «Reagan and the Russians», Atlantic Monthly, February 1994, 35–37.

2324

Deudney and Ikenberry, «Cold War», 134–35.

2325

Washington Post, June 27, 2004.

2326

Mark Danner, «How the Foreign Policy Machine Broke Down», New York Times Magazine, March 7, 1993, 32–34.

2327

John Lewis Gaddis, The Long Peace: Inquiries into the History of the Cold War (New York, 1987). В рецензии Уоррена Кимбалла на книгу «Долгий мир» отмечается, что в период с 1945 по 1988 год в семидесяти войнах погибло восемь миллионов человек, многие из которых были связаны с холодной войной; American Historical Review 94 (June 1989), 921–22.

2328

Thomas G. Paterson, On Every Front: The Making and Unmaking of the Cold War (New York, 1992), 194–95.

2329

Bush and Scowcroft, World Transformed, 563–64.

2330

William Safire, «On Language», New York Times Magazine, July 22, 2003.

2331

Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York, 1992).

2332

John Lewis Gaddis, «Toward the Post-Cold War World», Foreign Affairs 70 (Spring 1991), 1°2–5.

2333

Joseph S. Nye Jr., The Paradox of American Power: Why the World’s Only Superpower Can’t Go It Alone (New York, 2002), 41–51.

2334

Walter LaFeber, Michael Jordan and the New Global Capitalism (New York, 1999), 14–15, 135; New York Times, April 21, 1996.

2335

New York Times, May 3, 1992.

2336

Thomas Friedman, The Lexus and the Olive Tree: Understanding Globalization (New York, 1999), предлагает воспевание глобализации. Критический анализ William Greider, One World., Ready or Not: The Manic Logic of Global Capitalism (New York, 1997).

2337

New York Times, May 3, 1992.

2338

Gaddis, «Post-Cold War World», 105.

2339

New York Times, February 7, 1993.

2340

Robert Kaplan, «The Coming Anarchy», Atlantic Monthly, February 1994, 44–76.

2341

Nye, Paradox, 11.

2342

Charles Krauthammer, «The Unipolar Moment», Foreign Affairs 70 (America and the World, 1990–1991), 23.

2343

Stephen M. Walt, «Two Cheers for Clinton’s Foreign Policy», Foreign Affairs 79 (March/April 2000), 65.

2344

John Robert Greene, The Presidency of George Bush (Lawrence, Kans., 2000), 141–64.

2345

James Mann, Rise of the Vulcans: The History of Bush’s War Cabinet (New York, 2004), 209–15.

2346

William B. Quandt, Peace Process: American Diplomacy and the Arab-Israeli Conflict Since 1967 (rev. ed., Berkeley, Calif., 2001), 296.

2347

Douglas Little, American Orientalism: The United States and the Middle East Since 1945 (Chapel Hill, N.C., 2004), 297–99.

2348

Там же, 300.

2349

Quandt, Peace Process, 312–14.

2350

Thomas Friedman column, New York Times, May 31, 1992.

2351

David Halberstam, War in a Time of Peace: Bush, Clinton, and the Generals (New York, 2001), 267–68.

2352

Friedman column, New York Times, May 31, 1992.

2353

Klaus Larres, «‘Bloody as Hell’: Bush, Clinton, and the Abdication of American Leadership in the Former Yugoslavia, 1990–1995», Journal of European Integration History 10 (July 2004), 192.

2354

Mann, Vulcans, 222–23; Halberstam, War, 250–52.

2355

New York Times, December 20, 1992.

2356

Jason DeParle, «The Man Inside Bill Clinton’s Foreign Policy», New York Times Magazine, August 20, 1995, 34.

2357

Halberstam, War, 204–7, 415–19.

2358

David Rothkopf, Running the World: The Inside Story of the National Security Council and the Architects of American Power (New York, 2004), 306–10, 344–49.

2359

Nye, Paradox, 41.

2360

Rothkopf, Running the World, 348.

2361

Там же, 348–52; James Mann, About Face: A History of America’s Curious Relationship with China from Nixon to Clinton (New York, 1999), 274–308.

2362

Newsweek, May 5, 1994, 54; DeParle, «Man Inside», 35.

2363

Mark Bowden, Black Hawk Down (New York, 1999).

2364

Halberstam, War, 270–71.

2365

Thomas Friedman column, New York Times, October 1, 1993.

2366

Там же.

2367

Там же; New York Times, January 29, 1994; Washington Post, May 6, 1994.

2368

Samantha Power, «Bystanders to Genocide», Atlantic Monthly, September 2001, 84.

2369

David Remnick, «The Wanderer», New Yorker, September 18, 2006, 63.

2370

DeParle, «Man Inside», 35; Bob Sacochis, The Immaculate Invasion (New York, 1999).

2371

Larres, «‘Bloody as Hell’», 196–97.

2372

Halberstam, War, 331.

2373

Larres, «‘Bloody as Hell’», 201.

2374

Halberstam, War, 303–6, 317.

2375

Там же, 358; Larres, «‘Bloody as Hell’», 200–201.

2376

Max Frankel, «The Shroud», New York Times Magazine, November 17, 1994.

2377

Halberstam, War, 404–9.

2378

Elaine Sciolino, «Madeleine Albright’s Audition», New York Times Magazine, September 22, 1996, 66–67, 87–88, 104.

2379

Halberstam, War, 409–10.

2380

Colin L. Powell with Joseph Persico, My American Journey (New York, 1995), 576.

2381

Halberstam, War, 409, 423.

2382

Там же, 475.

2383

Там же, 457–60.

2384

George C. Herring, «Analogies at War: The United States, the Conflict in Kosovo, and the Uses of History», in Albrecht Schnabel and Ramesh Thakur, eds., Kosovo and the Challenge of Humanitarian Intervention (Tokyo, 2000), 355.

2385

G. John Ikenberry, «The Costs of Victory: American Power and the Use of Force in the Contemporary Order», in Schnabel and Thakur, Kosovo, 87–88.

2386

Halberstam, War, 482–83.

2387

George C. Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (4th ed., New York, 2002), 365, 367–68.

2388

Little, American Orientalism, 301–4.

2389

Newsweek, April 7, 1997.

2390

Garry Wills, «The Clinton Principle», New York Times Magazine, January 19, 1997, 44.

2391

Rothkopf, Running the World, 385; Washington Post Weekly, January 7–13, 2002.

2392

Newsweek, March 6, 1996.

2393

New York Times, October 17, 1996.

2394

Ikenberry, «Costs of Victory», 97.

2395

Michael C. Desch, «Liberals, Neocons, and Realcons: The Politics of Humanitarian Interentions», Orbis 46 (Fall 2001), 528.

2396

Mann, Vulcans, 163.

2397

New York Times, July 31, 2001.

2398

Mark Danner, «Taking Stock of the Forever War», New York Times Magazine, September 11, 2005, 50–51.

2399

New York Times, July 25, 2004; The 9/11 Commission Report: Final Report of the National Commission on Terrorist Attacks on the United States (New York, 2004), 254–77; Richard A. Clarke, Against All Enemies: Inside America’s War on Terror (New York, 2004), 227–46.

2400

9/11 Commission Report, 339–60.

2401

September 20, 2001, www.whitehouse.gov/news/releases/2001/09/20010920-8.html.

2402

Там же.

2403

Michael Kelly, «Myths of the Month», Washington Post, October 31, 2001; John Leo, «Quagmire, Schagmire», U.S. News and World Report, November 26, 2001, 52.

2404

Seymour Hersh, «The Other War», New Yorker, April 12, 2004, 40–47; Michael Ignatieff, «Nation-Building Lite», New York Times Magazine, July 28, 2002, 26–31, 54, 57, 59.

2405

Истоки фразы «ось зла» обсуждаются в David Frum, The Right Man: The Surprise Presidency of George Bush (New York, 2003), 238–45, 268–71.

2406

Nicholas Lemann, «The War on What?» New Yorker, September 16, 2002, 44.

2407

The text is in New York Times, September 20, 2002.

2408

John Lewis Gaddis, «A Grand Strategy for Transformation», Foreign Policy 133 (November/December 2002), 22.

2409

New York Times, September 20, 2002.

2410

Stanley Hoffmann, «The High and the Mighty», American Prospect, January 13, 2003, 28–29.

2411

Clarke, Against All Enemies, 32.

2412

George Packer, The Assassins’ Gate: America in Iraq (New York, 2005), 45; Mann, Vulcans, 332–34; Bryan Burrough et al., «The Path to War», Vanity Fair, May 2004, 240.

2413

Elizabeth Drew, «The Neocons in Power», New York Review of Books, June 12, 2003, 20–22. For Wolfowitz, see Bill Keller, «The Sunshine Warrior», New York Times Magazine, September 22, 2002, 48–54, 84, 86, 96. Also Jacob Heilbrun, They Knew They Were Right: The Rise of the Neocons (New York, 2007).

2414

Washington Post, March 30, 2003. Важность сибирской язвы отмечается в Jacob Weisberg, «Fishing for a way to Change the World», Newsweek, January 28, 2008, 31–32.

2415

Elizabeth Drew, «The Enforcer», New York Review of Books, May 1, 2003, Internet version.

2416

Bill Keller, «Reagan’s Son», New York Times Magazine, January 26, 2003, 26–31, 43, 49; Frum, Right Man, 24–25; Ron Suskind, «Without a Doubt», New York Times Magazine, October 17, 2004, Internet version.

2417

Так называемый меморандум Даунинг-стрит от 21 июля 2002 года был впервые опубликован в (London) Sunday Times, May 1, 2005.

2418

Suskind, «Without a Doubt.»

2419

Burrough, «Path», 282; Michael Isikoff and David Corn, Hubris: The Inside Story of Spin, Scandal, and the Selling of the Iraq War (New York, 2006), chapters 2–11.

2420

Isikoff and Corn, Hubris, 33.

2421

Burroughs, «Path», 282.

2422

New York Times, August 25, 2002.

2423

Wall Street Journal, August 16, 2002; Jeffrey Goldberg, «Breaking Ranks», New Yorker, October 31, 2005, 58–60.

2424

New York Times ad; Christopher Lehmann, «The War on What?» New Yorker, September 16, 2002, 36–44.

2425

George Packer, «Smart-Mobbing the War», New York Times Magazine, March 9, 2003, 46–49.

2426

New York Times, October 6, 2002.

2427

Там же, June 10, 2002, August 27, 2002, September 8, 2002, October 7, 2002; USA Today, September 18, 2002.

2428

New York Times, August 26, 2002.

2429

Thomas Ricks, Fiasco: America’s Military Adventure in Iraq (New York, 2006), 88; Thomas Powers, «The Vanishing Case for War», New York Review of Books, December 9, 2003, 1–8.

2430

Karen DeYoung, Soldier: The Life of Colin Powell (New York, 2006), 411.

2431

Burrough, «Path», 289.

2432

New York Times, September 28, 2003.

2433

Burrough, «Path», 289.

2434

DeYoung, Soldier, 439.

2435

Там же, 440–51; Ricks, Fiasco, 93–94.

2436

Paul Krugman in New York Times, March 19, 2003.

2437

Rick Atkinson, In the Company of Soldiers (New York, 2004) это живой рассказ «внедренного» журналиста. Bernard E. Trainor and Michael R. Gordon, Cobra II: The Inside Story of the Invasion and Occupation of Iraq (New York, 2006) является более тщательным и критичным.

2438

Packer, Assassins’ Gate, 137–142; Ricks, Fiasco, 135–38.

2439

New York Times, August 13, 2003.

2440

James Fallows, «Blind into Baghdad», Atlantic Monthly, January/February 2004, 53–74; David Rieff, «Blueprint for a Mess», New York Times Magazine, November 2, 2003, 28–33, 44, 58, 76–78; Ricks, Fiasco, 85–111; Packer, Assassins’ Gate, 100–148.

2441

Fallows, «Blind into Baghdad», 66; Seymour Hersh, «Offense and Defense», New Yorker, April 7, 2003, 43–45.

2442

Packer, Assassins’ Gate, 111.

2443

Fallows, «Blind into Baghdad», 73; Newsweek, August 6, 2003, 35.

2444

Ricks, Fiasco, 158–65. См. также Roger Cohen in New York Times, August 17, 2007.

2445

Mark Danner, «Delusions in Baghdad», New York Review of Books, December 18, 2003, 1–9.

2446

Powers, «Vanishing Case for War», 1–8; Isikoff and Corn, Hubris, 211–30. История Curveball рассказывается в Bob Drogin, Curveball: Spies, Lies, and the Con Man (New York, 2007).

2447

Ricks, Fiasco, 291.

2448

National Intelligence Estimate; New York Times, August 19, 2007.

2449

John Mueller, «The Iraq Syndrome», Foreign Affairs 84 (November/December 2005), 44–46.

2450

New York Times, December 2, 30, 2007.

2451

Michael Gordon in New York Times, January 20, 2008.

2452

Newsweek, October 2, 2006; New York Times, August 12, 20, 2002, December 16, 2007.

2453

Mueller, «Iraq Syndrome», 53–54.

2454

Boston Globe, August 1, 2007; New York Times, December 9, 2007, January 20, 2008.

2455

New York Times, July 30, 2006.

2456

Bruce Hoffman in Washington Post, September 9, 2007.

2457

Mark Danner, «Taking Stock of the Forever War», New York Times Magazine, September 11, 2005, 47; Samantha Power, «Our War on Terror», New York Times Book Review, July 29, 2007, 8.

2458

Роль Райса анализируется в Glenn Kessler, The Confidante: Condoleezza Rice and the Creation of the Bush Legacy (New York, 2007) and Elisabeth Bumiller, Condoleezza Rice: A Biography (New York, 2008).

2459

New York Times, September 17, 2007.

2460

Michael Oren in New York Times, December 2, 2007.

2461

Fareed Zakaria, «The Rise of the Rest», Newsweek, May 12, 2008, 27.

2462

Там же; Roger Cohen in New York Times, March 17, 2008. Важность Второй мировой обсуждается в Parag Khanna, «Waving Goodbye to Hegemony», New York Times Magazine, January 27, 2008, 37, 39, 40–41, 62.

2463

Цитируется по Cohen, New York Times, November 12, 2007.

2464

James Traub, «Persuading Them», New York Times Magazine, November 25, 2007, 19–20.

2465

This view is set forth in Philip Bobbitt, Terror and Consent: The Wars for the Twentieth Century (New York, 2008).

2466

See, for example, Robert Kagan, The Return of History and the End of Dreams (New York, 2008).

2467

Fareed Zakaria, The Post-American World (New York, 2008).

2468

Второе ежегодное послание Линкольна, 1 декабря 1862 года, in James C. Richardson, ed., A Compilation of the Messages and Papers of the Presidents (20 vols., Washington, 1897–1925), 7:3343.

2469

Cohen in New York Times, October 1, 2007.

Content

Джордж Херринг
ОТ КОЛОНИИ ДО СВЕРХДЕРЖАВЫ
Внешние отношения США с 1776 года

Благодарности

Введение редактора

Введение

1. «Начать мир заново»: Внешняя политика и рождение республики, 1776–1788 гг.

I

II

III

IV

2. «Никто не может заставить нас бояться»: Новая Республика во враждебном мире, 1789–1801 гг.

I

II

III

IV

3. «Очищенный, как огнём»: Республиканство, уничтоженное и подтвержденное, 1801–1815 гг.

I

II

III

IV

V

VI

4. «Оставьте остальное нам»: Ассертивная республика, 1815–1837 гг.

I

II

III

IV

V

VI

5. Доза мышьяка: Рабство, экспансия и путь к воссоединению, 1837–1861 гг.

I

II

III

IV

V

VI

6. «Последняя надежда»: Союз, Конфедерация и дипломатия Гражданской войны, 1861–1877 гг.

I

II

III

IV

V

VI

7. «Достаточно хорошая Англия»: Внешние отношения в позолоченном веке, 1877–1893 гг.

I

II

III

IV

V

8. Война 1898 года: Новая империя и рассвет американского века, 1893–1901 гг.

I

II

III

IV

V

9. «Полыхающие добрыми намерениями»: Соединенные Штаты в мировых делах, 1901–1913 гг.

I

II

III

IV

V

10. «Новый век»: Вильсон, Великая война и поиск нового мирового порядка, 1913–1921 гг.

I

II

III

IV

V

11. Вовлеченность без обязательств, 1921–1931 гг.

I

II

III

IV

V

12. Великая трансформация: Депрессия, изоляционизм и война, 1931–1941 гг.

I

II

III

IV

13. «Пять континентов и семь морей»: Вторая мировая война и подъем американского глобализма, 1941–1945 гг.

I

II

III

IV

14. «Новое бремя вдали от наших берегов»: Трумэн, холодная война и революция во внешней политике США, 1945–1953 гг.

I

II

III

IV

15. Сосуществование и кризисы, 1953–1961 гг.

I

II

III

IV

V

16. Неприятности Гулливера: Кеннеди, Джонсон и пределы власти, 1961–1968 гг.

I

II

III

IV

V

VI

VII

17. Никсон, Киссинджер и конец послевоенной эпохи, 1969–1974 гг.

I

II

III

IV

V

VI

18. Внешняя политика в эпоху диссонанса, 1974–1981 гг.

I

II

III

IV

V

19. «Уникальный и необычный момент»: Горбачев, Рейган, Буш и окончание холодной войны, 1981–1991 гг.

I

II

III

IV

V

20. «Сила гиганта»: Америка как гипердержава, 1992–2007 гг.

I

II

III

IV

Библиографический очерк

Примечания