Джеймс Т. Паттерсон

БЕСПОКОЙНЫЙ ВЕЛИКАН

Соединенные Штаты от Уотергейта до Буша против Гора

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Синтии, с любовью

Благодарности

Многие люди давали полезные комментарии по ранним черновикам этой книги и, таким образом, позволили мне выпустить окончательную версию. Среди них бывшие и нынешние аспиранты Университета Брауна, где я преподавал историю Соединенных Штатов с 1972 по 2002 год. Среди них Ричард Канедо, Роберт Флиглер и Дэниел Уильямс. Джон Снайдер, давний научный сотрудник бакалавриата, сыграл важную роль в формировании моего пролога. Я также благодарю нынешних и бывших коллег по историческому факультету в Университете Брауна, которые критиковали различные главы черновиков: Филиппа Бенедикта, Говарда Чудакоффа, Карла Кестле, Лютера Шпора, Джона Томаса и Гордона Вуда. Черри Герзон с исторического факультета предложила экспертную помощь в редактировании и распространении серии черновиков. Другие ученые, чьи советы помогли улучшить существенные части черновиков, включают Уильяма Бермана, Джона Мортона Блума, Гарета Дэвиса, Майкла Хила, Мортона Келлера, Дэвида Паттерсона, Тома Робертса, Дэниела Роджерса, Джона Скрентни, Алана Вулфа и Джошуа Зейца.

Тони Баджер, Брайан Балог, Гарет Дэвис, Таунсенд Ладингтон, Джон Томпсон и Стивен Так пригласили меня представить обзоры моей книги информированной аудитории. Мои дети, Стивен Паттерсон и Марни Кокран, побудили меня переосмыслить некоторые из моих идей. Сьюзан Фербер из Oxford University Press конструктивно прокомментировала некоторые из моих глав. Другие сотрудники издательства, оказавшие важную помощь в процессе производства, включают Джоэллин Аусанка, Индию Купер (которая редактировала рукопись) и Фураху Нортон.

Я особенно благодарен следующим, каждый из которых тщательно оценил тот или иной черновик всей рукописи: Стивен Гиллон, Майкл Кларман и Брюс Шульман. Эндрю Хюбнер вдумчиво и подробно прокомментировал весь ранний черновик. Тревор О’Дрисколл, бывший студент Брауна, присоединился ко мне в просмотре каждой строки почти финального черновика. Его проницательный взгляд уловил множество ошибок фактов и интерпретаций. Обширные комментарии Дэвида Кеннеди, главного редактора серии Oxford History of the United States, и Питера Джинны, моего редактора в Oxford University Press, были бесценны.

Моя жена Синтия была постоянным источником ободрения и советов. Без её умной и терпеливой помощи мне потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы написать эту книгу.

Провиденс, Род-Айленд

Май 2005 г.

Джеймс Паттерсон

Введение редактора

Книга «Большие надежды: Соединенные Штаты, 1945–1974», предыдущий том Джеймса Паттерсона в «Оксфордской истории США», открывался мастерским описанием буйного настроения американцев в годы после Второй мировой войны — время, которое писатель Филип Рот метко назвал «величайшим моментом коллективного опьянения в истории Америки… часы истории обнулились, и цели целого народа больше не ограничивались прошлым» (American Pastoral, 40–41). Далее в «Больших надеждах» приводится хроника безжалостного ослабления этого экстравагантного настроения в котле послевоенной истории, поскольку такие события, как ужесточение холодной войны, эскалация гонки ядерных вооружений, бич маккартизма, кровавое унижение Америки во Вьетнаме, борьба за полноправное гражданство для афроамериканцев и женщин, неудачная война с бедностью и убийства Джона и Роберта Кеннеди, Малкольма Икса и Мартина Лютера Кинга-младшего, стали болезненным напоминанием о том, что реальность не так-то легко поддастся чаяниям самых амбициозных мечтателей истории, даже на пике их национальной мощи и уверенности в себе. Книга завершается травмой Уотергейтского скандала, который Паттерсон использовал для написания язвительной эпитафии завышенным ожиданиям поколения после Второй мировой войны.

Книга «Беспокойный великан» начинается там, где закончились «Большие надежды», — в мрачной атмосфере разочарования, после опалы и отставки президента Ричарда Никсона. Но если «Большие надежды» рассказывают историю о наказанной невинности, о народе, нехотя вынужденном отказаться от легких предположений о податливости своего мира, то «Беспокойный великан» повествует о национальной стойкости и даже возрождении — до тех пор, пока ещё одна огромная травма, террористические атаки 11 сентября 2001 года, вновь не угрожает изменить тон и сами условия американской жизни.

Паттерсон, единственный автор, представивший два тома «Оксфордской истории США», начинает свой рассказ об эпохе после «Уотергейта» с образного воссоздания странной смеси политического разочарования и поп-культуры, придавшей 1970-м годам особый колорит. В это десятилетие было много проблем — нефтяные потрясения, вызванные новой напористой Организацией стран-экспортеров нефти, «налоговый бунт», который охватил Калифорнию в 1978 году и помог привести Рональда Рейгана к президентскому креслу, агония иранского кризиса с заложниками, советское вторжение в Афганистан, вызывающие разногласия решения Верховного суда, касающиеся абортов и позитивных действий, продолжающаяся сексуальная революция, часто вызывающая переосмысление роли женщины и характера семьи, зарождающаяся эпидемия СПИДа и упрямое сохранение «стагфляции» — дьявольского варева из падающей экономической производительности и галопирующего роста цен. Обо всём этом Паттерсон рассказывает со свойственной ему четкостью и красочностью, дополняя свой рассказ искусными портретами таких фигур, как Джимми Картер и Рональд Рейган, Джордж Буш-старший и Билл Клинтон, а также кастой вспомогательных персонажей, в которую входят аятолла Хомейни, Михаил Горбачев, О. Джей Симпсон, Билл Гейтс и Стивен Спилберг.

Паттерсон широко охватывает пейзаж американской жизни в последние десятилетия двадцатого века, сплетая богатый повествовательный гобелен из происшествий и анекдотов, которые он так искусно рассказывает, включая появление персональных компьютеров, первую войну в Персидском заливе, триумфы и слабости телепроповедников и импичмент президента Билла Клинтона. Но прослеживаются и более масштабные закономерности. Паттерсон с восхитительной ясностью объясняет набирающий силу экономический подъем 1980-х годов, который вылился в бум (или пузырь) «доткомов» в следующем десятилетии; замирающие попытки пересмотреть американскую внешнюю политику по мере того, как «холодная война» сходила на нет и в конце концов закончилась удивительным распадом самого Советского Союза; всепроникающие последствия «информационной революции»; неоднозначные последствия приверженности сменявших друг друга администраций свободной торговле и продолжающегося процесса «глобализации», воплотившегося в таких институтах, как NAFTA (Североамериканское соглашение о свободной торговле) и ВТО (Всемирная торговая организация); влияние около 30 миллионов иммигрантов на экономику, политику и культуру страны; «культурные войны» 1980-х и 1990-х годов; активный рост евангелической религии и её вклад в мощное возрождение политического консерватизма к концу века.

Из истории этих событий следует, что последняя четверть двадцатого века была временем необычного стресса для американского народа, но, как подчеркивает Паттерсон, и временем заметных достижений. «Несмотря на все свои трудности, — заключает он, — большинство жителей богатых и чрезвычайно могущественных Соединенных Штатов, хотя и неспокойных, в начале 2001 года имели больше благ, чем в 1974 году».

Часто говорят, что история, которую мы знаем хуже всего, — это история нашего собственного времени, особенно десятилетий, непосредственно связанных с нашим собственным рождением. Все читатели извлекут уроки из этой книги, но Джеймс Паттерсон оказал особую услугу читателям, родившимся в эпоху Вьетнама и после неё. Здесь они найдут убедительный и захватывающий рассказ о том, как история сформировала мир, который они унаследовали, и мир, в котором они сейчас живут. Джеймс Паттерсон великолепно выполнил обещание Оксфордской истории Соединенных Штатов — серии, призванной донести до самой широкой аудитории лучшие образцы строгой и изобретательной исторической науки.

Дэвид М. Кеннеди

Пролог, 1974

Вечером в четверг, 8 августа 1974 года, усталый и изможденный президент Ричард Никсон выступил с телеобращением к американскому народу. Столкнувшись с угрозой импичмента и отстранения от должности, он наконец опустился на меч: «Я ухожу в отставку с поста президента завтра в полдень».

Большинство американцев приветствовали заявление президента, которое положило конец двум годам растущего разочарования и гнева общественности по поводу его попытки скрыть факт взлома в 1972 году штаб-квартиры Демократического национального комитета в комплексе Уотергейт в Вашингтоне.[1] Некоторые из них присоединились к ликующей толпе из 3000 человек в парке Лафайет через дорогу от Белого дома. Один из празднующих прикрепил к железной ограде, окружавшей Белый дом, табличку с надписью: «Динь-дон, ведьма мертва». Другие размахивали плакатами: see dick run; run, dick, run. Отражая всеобщее мнение на Капитолийском холме, сенатор Эдвард Кеннеди из Массачусетса воскликнул: «Кошмар Уотергейта закончился, Конституция в безопасности, и Америка снова может стать целой».[2]

Многие другие американцы, хотя и были рады уходу Никсона, оставались подавленными или утомленными продолжительностью кризиса. Представитель штата Джорджия Джулиан Бонд, борец за гражданские права, заметил: «Тюрьмы Джорджии полны людей, которые украли 5 или 10 долларов, а этот человек пытался украсть Конституцию Соединенных Штатов». Один из усталых противников администрации Никсона добавил: «Просто это не так хорошо, как я думал».[3]

Бывшие поклонники Никсона тоже торжественно приняли отставку. Хотя некоторые приверженцы настаивали на том, что его преследовали, многие, похоже, согласились с Джеймсом Дж. Килпатриком, консервативным комментатором: «Ложь, ложь, ложь! … Какая жалость, какая жалость! Это был президент, который вывел нас из Вьетнама, прекратил призыв в армию, восстановил необходимый консервативный баланс в Верховном суде, запустил обнадеживающие программы нового федерализма и своими смелыми заявлениями в адрес Красного Китая открыл новые пути к миру во всём мире. Теперь хорошее исчезает под обломками плохого. Приведение Джеральда Форда к присяге не может наступить ни на один час раньше».[4] Эта присяга состоялась в Восточной комнате Белого дома на следующий день, 9 августа 1974 года, когда Форд заверил нацию: «Наш долгий национальный кошмар закончился». В то время большинство американцев, похоже, разделяли по крайней мере одно чувство: облегчение от того, что политическим институтам страны удалось пережить столь серьёзный конституционный кризис, как Уотергейт. После принесения Фордом присяги председатель Верховного суда Уоррен Бергер взял за руку сенатора Хью Скотта из Пенсильвании и сказал: «Хью, все получилось. Слава Богу, все получилось». Бургер имел в виду конституционную систему.[5]

Большинство американцев поддержали своего нового президента, которого многие хвалили как открытого и прямолинейного человека. Джордж Риди, бывший пресс-секретарь Линдона Джонсона, сказал от имени многих: «Форд — один из немногих людей в общественной жизни, в чьей абсолютной честности я не сомневаюсь».[6] Но у Форда, который был введен в должность, было мало времени, чтобы подготовить программу действий или набрать штат сотрудников. У него не было даже мандата избранного вице-президента — вместо этого он был назначен на этот пост в 1973 году после отставки Спиро Агню в связи с обвинениями в уклонении от уплаты налогов. Признавая недостатки Форда, видные американцы призывали граждан поддержать его. Историк Генри Стил Коммагер, вспоминая знаменитые слова Авраама Линкольна в 1865 году, писал: «Теперь, когда Уотергейт и мистер Никсон остались позади, президент Форд взялся за лечение ран, которые они нанесли. Ни к кому не питая злобы, ко всем проявляя милосердие, мы должны сотрудничать в этом благородном деле».[7]

ОДНАКО ЕДИНСТВО, достигнутое в середине августа 1974 года, оказалось недолгим. На пути к примирению встало множество препятствий. Раны, открывшиеся в результате кровопролитных боевых действий Америки во Вьетнаме, которые закончились в январе 1973 года, оставались незаживающими и продолжали болеть в течение десятилетий после этого. Когда в сентябре Форд попытался залечить эти раны, предложив уклонистам от призыва в армию некое снисхождение, многие обрушились на него с критикой. Форд, — писал один человек, — «предложил позволить уклоняющимся от призыва и дезертирам работать, чтобы вернуться в американское общество. Я согласен. Могу ли я предложить 20 лет каторжных работ с отсрочкой за хорошее поведение, а для людей, ответственных за их судьбу, могу ли я предложить вечное горение в аду?»[8]

Напряженность по расовым и гендерным вопросам, острая в 1960-е годы, сохранялась и в то время. Американцы в 1974 году и позже вели множество «культурных войн» за наследие того бурного десятилетия, одного из самых противоречивых периодов в современной американской истории. В начале года чернокожая звезда бейсбола Генри «Хэнк» Аарон, которому угрожали расправой, когда он приблизился к рекорду Бейба Рута по количеству забитых за карьеру мячей, был вынужден нанять вооруженную охрану. В сентябре судебное решение об организации автобусного движения для обеспечения расового баланса в государственных школах Бостона вызвало яростное сопротивление белых. Не менее бурными стали дебаты по гендерным вопросам, особенно феминистского толка. В 1972 году Конгресс направил Поправку о равных правах (ERA) в штаты для возможной ратификации, а в 1973 году Верховный суд в деле «Роу против Уэйда» признал недействительными большинство законов штатов, криминализирующих доступ женщин к абортам. Это решение вызвало жаркие споры в последующие годы.

Эти спорные события свидетельствовали о том, что многие жители Соединенных Штатов, всегда беспокойного, динамичного общества, готовы бросить вызов старым устоям. Но эти вызовы встречали энергичное сопротивление. Как и другое наследие культурно-подрывных 1960-х и начала 197-х годов — длинные волосы, бороды, мини-юбки, наркомания и сексуальное освобождение, — которое свидетельствовало о том, что многие молодые люди, особенно представители огромного поколения «бумеров», отвергают священные американские моральные ценности. Особенно глубокие опасения вызывал рост числа насильственных преступлений. Встревоженные этими тенденциями, религиозные консерваторы и другие мобилизовали свои силы для похода в политику.

Международные проблемы также вызывали серьёзные опасения в 1974 году. В феврале Советский Союз выслал из страны своего самого известного диссидента, писателя Александра Солженицына, который впоследствии поселился в США (где он осуждал то, что считал грубостью американского потребительства). Его высылка, разжигая другие источники трений между СССР и США, поставила под угрозу столь желанную Никсоном политику «разрядки» в отношениях с Советским Союзом и показала, что холодная война остается действительно фригидной. Месяц спустя, в марте, в районе иракско-турецкой границы начались тяжелые бои между курдами и иракскими арабами. В мае Индия успешно испытала атомную бомбу, став шестой ядерной державой в мире.[9] В течение всего года евреи и мусульмане продолжали убивать друг друга в Израиле и Ливане. Незадолго до того, как Форд стал президентом, турецкие войска, борясь с прогреческим переворотом, захватили северные районы средиземноморского острова Кипр, который оставался жестко разделенным в течение следующих 30 лет и более.[10]

Особенно сложным вопросом в области международных отношений для Форда и других в последующие десятилетия был вопрос о том, как управлять внешней политикой после войны во Вьетнаме. И тогда, и позже многие американцы — в большинстве своём либералы — считали, что Соединенные Штаты были не только глупы, но и морально неправы, ввязавшись в этот затяжной и кровавый конфликт. Другие, однако, настаивали на том, что Америка могла бы одержать победу, если бы собрала всю свою волю в кулак, и что она никогда больше не должна отступать в борьбе за свободу. Форд, как и его преемники в Белом доме, должен был решить, стоит ли Соединенным Штатам рисковать и при каких обстоятельствах предпринимать военные действия для продвижения свободы и демократии за рубежом, как это утверждали ЛБДж[11] и Никсон во Вьетнаме.

Форд столкнулся с особенно деликатной внутренней проблемой: что ему делать со своим предшественником? Должен ли Никсон предстать перед судом за преступления, которые он якобы совершил, скрывая взлом Уотергейта в 1972 году? Некоторые американцы требовали, чтобы он был привлечен к ответственности: Никто, даже президент, не должен быть выше закона. Другие не соглашались, считая, что Никсон уже заплатил высокую цену и что судебное преследование продлит «национальный кошмар». Не выдержав предсказуемого возмущения, Форд встал на сторону сторонников помилования. Спустя всего месяц после вступления в должность — и до того, как Никсону могли быть предъявлены обвинения, проведено судебное разбирательство или вынесен обвинительный приговор, — он поступил неожиданно и решительно, объявив Никсону «полное, свободное и абсолютное помилование» за все преступления, которые он мог совершить.

Вокруг этого «громоотвода», как его называли некоторые, разразилась буря критики. Пресс-секретарь Форда подал в отставку в знак протеста. Сенатор-демократ Майк Мэнсфилд из Монтаны, лидер большинства, заметил: «Все люди созданы равными», и «это включает президентов и водопроводчиков». Многие американцы, склонные верить в заговоры со времен убийств Джона Кеннеди и преподобного Мартина Лютера Кинга-младшего, были убеждены, что Форд ранее заключил сделку с Никсоном, чтобы быть выбранным в качестве преемника вице-президента Агню в 1973 году: В случае если Никсону придётся уйти в отставку, Форд помилует его. Как бы то ни было, после помилования рейтинг общественного одобрения Форда резко упал. По данным опроса Гэллапа, в конце августа он составлял 71 процент. За ночь он упал на шестнадцать пунктов, а к концу сентября снизился ещё больше — до 50 процентов.[12]

КОНЕЧНО, НЕ ВСЕ были поглощены этими событиями на первых полосах газет. Большинство американцев не уделяли постоянного внимания политике. Вместо этого их обычно волновали повседневные события, происходящие ближе к дому, некоторые из которых способствовали улучшению личных удобств. Среди потребительских товаров, впервые появившихся в 1974 году, были микроволновые печи, полностью программируемые карманные калькуляторы и автоматические льдогенераторы в холодильниках. Первые штрих-коды встречали покупателей в магазинах. Автоматические банкоматы, появившиеся несколькими годами ранее, постепенно увеличивались в количестве и делали неактуальными ограничения «банковских часов». Сенсорные телефоны, новинка 1960-х годов, быстро распространялись и вытесняли телефонные аппараты.

В 1974 году было чем порадовать людей. Компьютерная томография для постановки медицинских диагнозов становилась широко доступной. Табачная реклама расхваливала благословения сигарет с «низким содержанием смол», которые якобы будут безопаснее для 45 миллионов американцев — 35 процентов взрослого населения, — которые все ещё курили.[13] В середине 1970-х годов потребители могли выбирать из широкого ассортимента автомобилей, многие из которых — «тойоты», «датсуны», «ауди», «вольво» — производились за рубежом. В 1975 году в Соединенных Штатах было зарегистрировано 106,7 миллиона легковых автомобилей, в стране, помешанной на автомобилях, насчитывалось 129,8 миллиона водителей с правами среди 156,7 миллиона человек в возрасте шестнадцати лет и старше.[14]

У очень богатых людей, конечно, был почти бесконечный выбор. На обложке Time в течение недели после отставки Никсона был изображен актер Джек Николсон, который недавно снялся в «Китайском квартале», а в 1975 году должен был появиться в «Пролетая над гнездом кукушки». Его вознаграждение за «Китайский квартал» составило 750 000 долларов — огромная сумма для того времени. Среди других светил популярной культуры были Роберт Редфорд и Пол Ньюман (оба — звезды фильма «Афёра» 1973 года), Барбра Стрейзанд и Клинт Иствуд. Они тоже получали щедрые вознаграждения в культуре знаменитостей, в которой кинозвезды, певцы и спортсмены пользовались почти благоговейным вниманием. Мухаммед Али заработал миллионы, отобрав титул чемпиона в тяжелом весе у Джорджа Формана в Заире в октябре 1974 года.[15]

В начале года вышел первый номер журнала People, на обложке которого была изображена актриса Миа Фэрроу (звезда фильма «Великий Гэтсби»), перебирающая нитку жемчуга. Появление People в американских газетных киосках с огромным успехом расширило сферу распространения таблоидной журналистики в США и обеспечило миллионам читателей и потребителей возможность знать все — или почти все — о красивых, богатых и знаменитых. Британская принцесса Диана в последующие годы украсила собой пятьдесят обложек People.

Взрывная сила американской культуры потребления, хотя и освобождала во многих отношениях, была соблазнительной и дезориентирующей: Чем больше люди покупали, тем больше им хотелось. Желания превращались в потребности. В 1970-е годы, как и позднее в этом столетии, «образ жизни» богатых и знаменитых породил множество материалистических подражаний. Миазмы скупости, жаловались критики, душили культуру и подавляли традиционные ценности, которые сделали нацию сильной.

В 1974 году тревоги населения по поводу экономики были особенно велики — больше, чем политические трудности Форда, расовые разногласия или споры по поводу абортов, хотя и эти вопросы были весьма неприятны. Экономика страдала с 1969 года, пораженная инфляцией и растущей безработицей. Никсон, пытаясь вылечить эти недуги, поразил американцев, заявив: «Теперь я кейнсианец в экономике», и введя контроль над ценами и зарплатами. Чтобы повысить привлекательность американского экспорта, он предпринял шаги по девальвации доллара. Увы, после короткого подъема, который помог ему победить на перевыборах в 1972 году, экономика снова заболела. Некоторые современники, тяжело переживавшие экономический кризис, который впоследствии усугубился, называли следующие три года, с 1973 по 1975 год, Великой рецессией.

«Стагфляция», как её стали называть, озадачила многих экономистов, которые учили людей быть готовыми к тому, что в любой момент времени они могут столкнуться с инфляцией или безработицей, но не ожидать, что они пострадают от обеих сразу. После американской поддержки Израиля в войне Йом-Киппур в октябре 1973 года нефтяное эмбарго, а затем и повышение цен по приказу ОПЕК (Организации стран-экспортеров нефти) привели к резкому скачку цен на энергоносители в Америке. Стоимость нефти за рубежом выросла с 1,77 доллара за баррель в октябре 1973 года до 10 долларов к началу 1974 года.[16] Скачок цен на нефть ещё больше благоприятствовал японским автопроизводителям, которые значительно превзошли Детройт в производстве экономичных автомобилей.

Хуже того, эмбарго усилило и без того широко распространенное в Соединенных Штатах чувство уязвимости. Потрясенные поражением в войне во Вьетнаме, который президент Джонсон назвал «страной-писюном», американцы теперь переживали, что их экономика подверглась удару со стороны стран третьего мира, богатых нефтью. Политики, экономисты, преподаватели и бизнесмены пытались снизить спрос на нефть и бензин, поддерживая среди прочих мер национальное ограничение скорости в пятьдесят пять миль в час.[17] Надеясь сэкономить на отоплении, ряд колледжей и университетов сократили зимние семестры. Тем не менее стагфляция сохранялась.

Не менее тревожными были и другие экономические показатели того времени. В период с марта по декабрь 1974 года промышленный индекс Доу-Джонса упал с 892 до 577, то есть на 37 %.[18] Как показала растущая привлекательность иностранных автомобилей, некоторые ведущие отрасли тяжелой промышленности Америки, в частности сталелитейная и автомобильная, страдали от резкого снижения продаж и рекордного числа остановок работы. Промышленные районы Среднего Запада были охвачены «Ржавым поясом». Безработица, которая в 1973 году составляла в среднем 4,7 %, к 1975 году выросла до 7,5 %. Инфляция, составлявшая 6,2 процента в 1969 году, удвоилась до 12,4 процента в 1974 году, что стало самой сильной инфляцией мирного времени в истории США. Валовой национальный продукт (ВНП) фактически упал на 2,3 % на душу населения в 1973 и 1974 годах.[19]

Столкнувшись с такими обескураживающими цифрами, Джордж Шульц, частное лицо, ранее занимавший посты министра труда, главы Управления по управлению и бюджету и министра финансов, воскликнул на встрече в Белом доме в июле 1974 года: «Страна находится в ужасном состоянии, и я хотел бы, чтобы вы, ребята из правительства, что-нибудь с этим сделали».[20] Его комментарий обнажил часто глубокую двойственность, с которой американцы — и тогда, и позже — относились к надлежащей роли государства: Снова и снова люди проклинали федеральное правительство как раздутое и неповоротливое, но при этом редко переставали требовать от него действий по оказанию им помощи и расширению их прав и льгот.

ЭТИ СОБЫТИЯ, в частности Уотергейт, разногласия по расовым и гендерным вопросам, а также экономический кризис, заставили многих американцев в 1974 году опасаться ухода того, что они представляли себе как золотой век американской истории, наступивший после Второй мировой войны. Заветная американская мечта о восходящей социальной мобильности, поддерживаемая для многих людей в те благополучные годы бурным экономическим ростом, казалась под угрозой. Американцы, поддавшиеся подобным страхам, слишком быстро зациклились на бедах страны, которая по-прежнему обладала огромным влиянием в международных делах и, несмотря на экономический спад, оставалась самым обеспеченным обществом в мире. ВНП на душу населения в Америке в 1974 году по-прежнему был значительно выше, чем у её ближайших соперников — Западной Германии и Японии.[21] Официальный уровень бедности в стране, составлявший в 1974 году 11,6 процента населения, был несколько ниже, чем в 1970 году (12,6 процента), и примерно вдвое ниже, чем в 1960 году (22,2 процента).[22] И, как воскликнул председатель Верховного суда, конституционная система выжила. После возвращения солдат из Вьетнама и разрешения Уотергейтского кризиса американцы могли с нетерпением ждать менее бурных времен и празднования двухсотлетия своей страны в 1976 году. Кроме того, молодым людям больше не нужно было беспокоиться о призыве в армию, который был отменен в 1973 году. Это была значительная свобода — одна из многих, которые останутся в будущем.

Однако многие недовольные американцы в 1974 году, да и позже, практиковали некую форму выборочной амнезии, которая вычеркнула из их сознания некоторые из бед, поразивших нацию в 95-х годах прошлого века — в том числе расовую сегрегацию, защищенную Конституцией, «красный испуг», развязавший гневные нападки на гражданские свободы, вопиющую религиозную нетерпимость и систематическую дискриминацию женщин. Многие из тех, кто с ностальгией ждал возвращения якобы благополучных 1950-х и возрождения единства и патриотизма, которые, казалось, двигали тем, кого позже назовут «величайшим поколением» (эпохи Второй мировой войны), полагали, что прогресс всегда сопутствовал историческому развитию Америки. Потрясенные проблемами 1970-х годов, они, похоже, верили, что почти все в послевоенные годы между 1945-м и убийством президента Кеннеди было лучше, чем сейчас.[23]

Если отбросить ностальгические искажения, пессимисты в 1974 году были правы, помня, что большинство лет между 1945 и 1970 годами характеризовались бурным экономическим ростом. Особенно это было характерно для 1960-х годов, когда ВНП на душу населения вырос почти на 33 %.[24] Такой рост позволил все большему проценту людей получать более высокие реальные зарплаты и переходить к профессиям и «образу жизни» среднего класса. Молодые американцы в те годы казались особенно уверенными в завтрашнем дне. Они рано женились, породили «бэби-бум» (75 миллионов новорожденных в период с 1946 по 1964 год), покупали дома в пригородах, автомобили и многие другие потребительские товары. Они плыли, или так казалось, по безбрежному морю процветания.[25]

В процессе жизни у этих оптимистично настроенных американцев появились более высокие ожидания — в отношении экономики, государственных пособий, брака и дружбы, работы, здоровья и будущего своих детей. Подобно Адаму и Еве, в новом раю им было неспокойно, и они жаждали большего. Они ожидали большей личной свободы, выбора и самореализации. Став свидетелями мощного движения за гражданские права, они видели драматическое расширение свободы в своей собственной жизни, и у них появлялись все более обнадеживающие представления как о своих правах и льготах, так и (до того как их побили во Вьетнаме) о способности страны творить добро в мире.

Многочисленные группы — женщины, чернокожие, пожилые люди, инвалиды — уже организовывались, чтобы добиться большей поддержки со стороны правительства. При поддержке юристов, представляющих общественные интересы, число и влияние которых росло в последующие десятилетия, эти группы вступали в борьбу за все более широкий круг прав, тем самым повышая роль правительства и судов в жизни американцев. Хотя они выиграли многие из этих битв — в эти и последующие годы расширялись права, — они по-прежнему стремились улучшить своё собственное положение в жизни, а также продвинуть «революцию прав», как её стали называть, которая принесёт пользу другим. В открытой, сознающей свои права и устремленной в будущее американской культуре можно было верить, что один шаг вперёд сразу же приведет к другому.[26]

Спорные настроения середины 1970-х годов вызвали шквал иеремиад, многие из которых звучали на протяжении последующих тридцати лет в культуре, которая даже в лучшие времена изобиловала жалобами на культурные конфликты и пророчествами о национальном упадке. Как заметил Коммагер незадолго до отставки Никсона: «Нет консенсуса. В нашем обществе, на мой взгляд, меньше гармонии, чем когда-либо со времен, скажем, Реконструкции. Возможно, 60-е и 70-е годы стали великим расколом — расколом разочарования».[27]

Американцы, разделявшие опасения Коммагера, воспринимали 1970-е годы как начало новой проблемной эпохи, которую по-разному называли «эпохой пределов», «временем конфликтов» или «эпохой упадка». Приученные ожидать прогресса, они были нетерпеливы и сопротивлялись лидерам, которые требовали от них жертв. Подозрительно относясь к авторитетам, они быстро направляли свой гнев на Форда, лидеров Конгресса, крупных бизнесменов, юристов — всех, кто занимал властные позиции. В 1970-е годы никто из лидеров и институтов не был застрахован от критики, которая в значительной степени исходила от средств массовой информации, чьи лидеры стали гораздо более скептичными и конфронтационными в результате вьетнамских и уотергейтских перипетий, и которые сомневались, можно ли доверять каким-либо авторитетам. Как сказал президент Гарвардского университета Дерек Бок, «налицо явная нехватка людей, способных дать убедительные ответы или даже указать направление для поиска решений».[28]

Это были одни из многих событий, которые волновали американцев в конце 1960-х годов, в одно из самых бурных времен в современной истории Соединенных Штатов, и которые, казалось, все ещё угрожали национальному единству в 1974 году. Вопрос о том, сможет ли страна преодолеть свои проблемы и двигаться вперёд, по понятным причинам подтачивал уверенность многих современных американцев.

ЭТА КНИГА, уделяя особое внимание подобным проблемам, также исследует более широкий спектр тенденций и противоречий на протяжении следующей четверти века и более, с 1974 до начала 2001 года. В ней рассматриваются основные события как внутри страны, так и за рубежом, как социальные и культурные, так и политические и экономические. В книге много говорится о многих недостатках, которые продолжали беспокоить американское общество после 1974 года, в частности о расовой несправедливости. Особенно тревожной тенденцией был рост неравенства доходов, который резко усилился в этот период. Многие государственные школы, особенно в бедных районах внутренних городов, оставались в плачевном состоянии.

Но это не в первую очередь рассказ об ограничениях, упадке или конфликтах, поскольку после застоя середины и конца 1970-х годов в обществе произошел ряд более позитивных событий, многие из которых были инициированы сменяющими друг друга поколениями молодых людей, стремящихся к успеху. Многие социальные и культурные конфликты, которые громко оспаривались политическими противниками и преувеличивались в средствах массовой информации, оказались не такими глубокими и непримиримыми, как казалось.

К 2001 году американцы жили в условиях развитой экономики, которая способствовала значительно большему достатку, удобству и комфорту для большинства людей, а физическая среда стала чище и безопаснее. Значительно расширилась терпимость к различным религиям, стилям жизни и сексуальным практикам. Дискриминация в отношении меньшинств и женщин ослабла. Расширились важные права и льготы. Задолго до 2001 года «холодная война» ушла в историю, превратив Соединенные Штаты в гиганта на мировой арене.

Процветая в открытом, конкурентном и плюралистическом обществе, народные жалобы на упадок и конфликты, а также на правительство продолжали распространяться и после 1974 года. «Культурные войны» раскалывали страну, особенно в 1990-е годы. Однако качество жизни в Соединенных Штатах, опирающееся на богатые ресурсы и восприимчивость к переменам, которые всегда были отличительными чертами американской истории, в период с 1974 по 2001 год улучшилось во многих отношениях. Большинство жителей богатых и обладающих огромным влиянием Соединенных Штатов, хотя зачастую и недовольных, в начале 2001 года имели больше благ, чем в 1974 году.

ПОСЛЕ НАПИСАНИЯ окончательного варианта этой книги я мучился над черновиками эпилога, в котором попытался исследовать последствия 11 сентября 2001 года. Ужасы того страшного дня вызвали всеобщий страх и гнев среди американцев, уничтожив самоуспокоенность по поводу терроризма и вызвав призывы к мести. Убийства привели к тому, что газета New York Times написала, что 11 сентября стало «одним из тех моментов, когда история раскалывается, и мы определяем мир как до и после».[29]

Сейчас, в 2005 году, когда я пишу эти строки, становится очевидным, что эта редакционная статья была прозорливой: С того дня, потрясшего мир, многое изменилось, особенно внешняя и военная политика Америки, которая стала гораздо более интригующей и вызывающей разногласия, чем многие люди могли себе представить в начале 2001 года. Усилия по борьбе с внутренним терроризмом вызвали широко распространенные опасения по поводу угрозы гражданским свободам и личной жизни. Федеральный дефицит вырос до огромных размеров. Тем не менее, очевидно, что многие ключевые события американской жизни, укоренившиеся в период с 1974 по 2001 год, продолжают процветать. Даже такая катастрофа, как 11 сентября, не смогла полностью «расколоть» историю.

После многочисленных переписываний эпилога я решил отказаться от него. Я считаю, что четыре года — слишком короткий промежуток времени, чтобы дать достоверную историческую картину последствий драматических событий, подобных тем, что произошли 11 сентября 2001 года. Поэтому, хотя моя книга и пытается помочь читателям понять, почему Америка была так плохо подготовлена к терактам 11 сентября, в ней мало что говорится о годах, прошедших с тех пор. Я прошу читателей вернуться немного назад во времени и воспринимать эту книгу как интерпретированную историю Соединенных Штатов в увлекательную эпоху, которая помогла сформировать многие черты нашего характера.

1. Смутные 1970-е

В 1996 году популярный комикс «The Buckets» представил типично нелестную картину американской культуры 1970-х годов. Последовательные кадры полосы, в которых обычно высмеивается беззаботность семьи Бакет, изображают воспоминания мистера Бакета о той эпохе: ботфорты, дискотека, кольца настроения, «дурацкие волосы» и рисунок Никсона, Форда и Картера. Никсон — вальяжный, темнобровый и грозный; Форд выглядит решительным, хотя и немного пустоголовым; Картер носит огромную, идиотскую, беззубую улыбку. Затем появляется мистер Бакет и размышляет: «Я могу придумать только одну вещь хуже, чем 70-е годы». В последнем кадре он смотрит на двух длинноволосых молодых людей, одетых в стили, напоминающие 1970-е, и объясняет, что это за «одна вещь»: «Сделать их снова!».[30]

Размышления мистера Бакета отражают ретроспективное понимание 1970-х годов: Это были мрачные, безвкусные годы, которые лучше выбросить из головы. Множество увлечений и причуд, расцветших в эти годы, — тяжелый металл, панк-рок, диско — приводили в недоумение и расстраивали приверженцев традиций.[31] Главные фильмы десятилетия, в частности «Средние улицы», «Таксист» и «Собачий день после полудня», предлагали мрачные видения, которые казались подходящим изображением эпохи. Многие песни Брюса Спрингстина, вошедшие в четыре популярных альбома конца 1970-х годов, выражали, по-видимому, широко распространенное чувство пессимизма среди американцев, которые в то время боролись со скукой и неудовлетворительной, низкооплачиваемой работой. В октябре 1975 года Спрингстин появился на обложках журналов Time и Newsweek.[32] В 1976 году Том Вулф назвал 1970-е годы «десятилетием Я», в котором американцы — заядлые потребители — заботились только о себе. Шесть лет спустя одна из самых ранних книг, посвященных этому периоду, вышла под обличительным названием It Seemed Like Nothing Happened («Казалось, ничего не произошло»).[33]

Позднее в лучшей истории 1970-х годов подчеркивалось, что многие семена перемен, заложенные в бурные 1960-е годы, расцвели в 1970-е. Прочно укоренившись, они укрепились в последующие годы. Но история также пришла к выводу, что многое в 1970-х годах было «вульгарным» и «депрессивным», особенно «иногда пошловатая популярная культура». Когда автор попросил своих студентов назвать одного человека, который лучше всего олицетворяет это десятилетие, они выбрали Джона Траволту, который снялся в фильме «Лихорадка субботнего вечера» (1977), посвященном дискотеке. В отличие от этого, они назвали Кеннеди, Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга-младшего образцами 1960-х годов, а Рональда Рейгана и Майкла Милкена — людьми, которые лучше всего запомнились как символы 1980-х годов.[34]

Эти студенты, как и мистер Бакет, упустили из виду важные события 1970-х годов, включая длительный технологический прогресс и существенные достижения в области прав и льгот различных групп населения — в частности, женщин, пожилых людей и инвалидов, — которые привели в восторг многих современников. Революция прав, преобразовавшая американскую политику в 1960-е годы, продолжала идти вперёд в 1970-е и последующие годы. Студенты также были склонны фокусироваться на особенно заметных проявлениях популярной культуры, которые являются делом эфемерного, личного вкуса. В этом смысле, как и в других, 1970-е годы не следует выделять отдельно. Скорее, в эти годы усилились многие тенденции, которые уже зарождались — особенно в переломные для культуры 1960-е — и продолжились в последующие годы.

Студенты также могли бы подчеркнуть, что в то время многие американцы испытывали глубокое беспокойство из-за происходящих в обществе событий, вызывающих разногласия. Некоторые из них — вспышка расовой напряженности, проблемы с государственными школами, тревога по поводу преступности и ухудшения состояния городов — усиливали ощущение национального упадка, которое стало очевидным в переломный 1974 год. Многие считали, что Соединенные Штаты стоят на краю пропасти. По этим и другим причинам настроение конца 1970-х годов было самым мрачным в американской истории конца XX века.

В 1903 ГОДУ выдающийся чернокожий ученый У. Э. Б. Дюбуа писал, что «проблема двадцатого века — это проблема цветовой линии».[35] В 1970-е годы он, несомненно, согласился бы с тем, что расовые проблемы упорно остаются проблемой номер один для нации.

Существует два доминирующих повествования об отношениях между чёрными и белыми в Соединенных Штатах в эти и последующие годы двадцатого века. Первый оптимистичен, поскольку рассматривает изменения с течением времени, в частности, на почве прогресса, поднятого вдохновляющим движением за гражданские права 1960-х годов. Это движение, самое мощное в столетии, привело к значительным и долговременным улучшениям в жизни чернокожего населения. Благодаря историческому Закону о гражданских правах 1964 года и Закону об избирательных правах 1965 года чернокожие жители Америки наконец-то освободились от всех, кроме некоторых, цепей расовой сегрегации, которые по конституции сковывали и изолировали их с конца XIX века. Поскольку эти цепи сковывали их в систематической, унизительной, дегуманизирующей и зачастую насильственной форме порабощения, это было долгожданное и прочное освобождение. Большинство чернокожих, которых в 1970 году насчитывалось почти 22,6 миллиона человек (11,1 процента населения страны, составлявшего 203,3 миллиона человек), знали, что в 1970-х годах у них было гораздо больше прав, особенно юридических, чем в 1950-х и начале 1960-х годов.

Либералы приветствовали и другие изменения в расовых отношениях конца 1960-х — начала 1970-х годов. Решения Верховного суда, принятые в 1968–1971 годах, окончательно укрепили законы о гражданских правах и решение 1954 года по делу «Браун против Совета по образованию», что привело к все большей десегрегации южных школ.[36] 1970-е годы стали своего рода золотым веком для давно потерявших надежду сторонников десегрегации школ на Юге. Обеспеченные равными юридическими правами, большинство из которых старательно защищались федеральными чиновниками, чернокожие в 1970-е годы медленно продвигались вперёд и в других сферах. Планы позитивных действий, «льготы» (гарантирующие процентное соотношение контрактов для предприятий, принадлежащих меньшинствам) и давление со стороны Комиссии по равным возможностям в сфере занятости федерального правительства (EEOC) с целью положить конец дискриминации при приёме на работу — процедуры и политика, которые едва ли можно было представить в середине 2006-х годов, — развивались в те годы быстрыми темпами.[37] Все больший процент американских чернокожих заканчивал среднюю школу, поступал в колледжи и университеты и находил работу для белых воротничков. Чёрный средний класс, едва заметный в 1940-х годах, быстро увеличился после 1960 года.[38]

В 1970-е годы чернокожие американцы продвинулись и по другим направлениям. Улучшение доступа к медицинскому обслуживанию, в основном благодаря расширению программы Medicaid, а также улучшение питания привели к снижению ранее высоких уровней младенческой смертности среди чернокожих и увеличению продолжительности жизни. Все большее число афроамериканцев занимали политические посты, особенно должности мэров в городах с преобладанием чернокожего населения. Только в 1973 году мэрами были избраны чернокожие: Том Брэдли в Лос-Анджелесе, Колман Янг в Детройте и Мейнард Джексон в Атланте — первый афроамериканец со времен Реконструкции, получивший такой пост на городском Юге. В 1974 году жители округа Колумбия получили ограниченное самоуправление и впервые за сто с лишним лет получили право голосовать за своего мэра, и тогда они выбрали чернокожего кандидата Уолтера Вашингтона. Первый чернокожий судья Верховного суда Америки Тургуд Маршалл привел Вашингтона к присяге в 1975 году. Даже мир популярной культуры, казалось, открывался для афроамериканцев: В 1975 году на канале CBS появился ситком «Джефферсоны» с участием чернокожей пары, а также межрасовой пары, которая дошла до поцелуев на экране. Сериал продержался на телевидении десять лет, заработав множество высоких рейтингов.[39]

Удивительный культурный феномен 1976–77 годов, казалось, показал, как далеко зашли чернокожие — и как далеко они могут продвинуться в будущем. Таков был ажиотаж вокруг книги «Корни», опубликованной в 1976 году афроамериканским писателем Алексом Хейли, который ранее стал соавтором бестселлера «Автобиография Малкольма Икса» (1965). Книга «Корни» началась с описания мира молодого африканца Кунта Кинте, который был обращен в рабство и отправлен в цепях в Америку в 1700-х годах. Хейли, утверждая, что опирается на устные рассказы, собранные в Африке, и на исследования генеалогических источников, идентифицировал Кинте как своего собственного предка из семи поколений назад. Яркими характеристиками потомков Кинте в этих поколениях Корни опроверг представление о том, что американские рабы были послушными. Как это делали в то время и ученые, в фильме предки Хейли изображены смелыми, находчивыми людьми, которые гордились своим африканским наследием и были полны решимости сбросить с себя оковы. Кунте Кинте ампутировали ногу за то, что он решился на побег.

Книга «Корни» возглавляла список нехудожественных бестселлеров в течение шести месяцев после публикации и за полтора года собрала 1,5 миллиона экземпляров в твёрдом переплете. Книга получила Национальную книжную премию и специальную Пулитцеровскую премию в 1977 году. В январе того же года по роману был снят семисерийный двенадцатичасовой телевизионный мини-сериал. Около 130 миллионов американцев — или более половины населения страны, составляющего 220 миллионов человек, — по оценкам, посмотрели часть сериала. Около 100 миллионов человек смотрели финальный эпизод.

Никогда нелегко определить, почему то или иное произведение популярной культуры — книга, телепередача или фильм — завоевывает большую аудиторию. В случае с фильмом «Корни» утверждается, что его популярность отражала искренний поиск американцами, как белыми, так и чёрными, своих собственных «корней», как способа лучше закрепиться в условиях социальных и экономических потрясений того времени. В последующие несколько лет интерес к генеалогии и местной истории пережил бум.[40] Ошеломляющая популярность «Корней» также может свидетельствовать о том, что к середине 1970-х годов миллионы американцев были готовы и хотели пересмотреть негативные стереотипы об афроамериканцах, которые долгое время процветали в учебниках, кино и на телевидении, и положительно отнеслись к вдохновляющему рассказу Хейли. Как мотыльки на пламя, они потянулись к его соблазнительной истории. Так и получилось, что «Корни» поразили многих наблюдателей как веха афроамериканского прогресса. Вернон Джордан, один из ведущих чернокожих активистов, назвал Roots «самым впечатляющим событием в расовых отношениях в Америке».[41]

Второй вариант описания расовых отношений в 1970-е годы более удручающий. Хотя он и признает, что определенный прогресс имел место, его стандарт измерения рассматривает то, где должна находиться действительно эгалитарная нация, в настоящем и обозримом будущем. Его более пессимистичные выводы отражают разрыв, существующий между реальностью отношений между чёрными и белыми и теми завышенными ожиданиями, которые либералы и многие чернокожие люди возлагали на 1960-е годы. Начиная с 1960-х годов именно этот нарратив — во многом более убедительный — повторяют либералы и большинство афроамериканских лидеров.[42]

Сторонники этой версии сходятся во мнении, что такие законы, как Акт о гражданских правах 1964 года и Акт об избирательных правах 1965 года, уничтожили большинство пережитков сегрегации и дискриминации, закрепленных законом. Эти исторические законы далеко продвинулись в обеспечении священных американских ценностей: равных возможностей перед законом. Но они отмечают, что эти законы не очень способствовали достижению все ещё труднодостижимой, кардинальной цели афроамериканцев — социальному и экономическому равенству.

Статистика подтверждает этот тезис, указывая на то, что большинство разрывов, которые долгое время отделяли чернокожих от белых, в 1970-е годы сократились незначительно, если вообще сократились. Например, с 1970 по 1980 год медианный доход домохозяйств афроамериканцев не вырос (в долларах с поправкой на инфляцию), в то время как медианный доход домохозяйств белых немного увеличился. Медианный доход чернокожих домохозяйств в 1980 году составлял чуть менее 60 процентов от дохода белых, и эта цифра практически не изменилась с 1965 года.[43] Чистая стоимость чёрных семей — показатель не только доходов, но и домов и других активов (многие из которых достались по наследству) — была ничтожно мала по сравнению с белыми. Доля чернокожих в бедности в 1980 году, составлявшая около 33 %, лишь немного снизилась по сравнению с 1970 годом, когда она составляла 34 %, и оставалась — как и должно было продолжаться до середины 1990-х годов — примерно в три раза выше, чем у белых.[44] Социальные условия во многих чёрных районах переполненных, криминогенных центральных городов Америки были мрачными.

Как и в предыдущие десятилетия века, в 1970-е годы уровень младенческой смертности среди чернокожих обнадеживающе снизился: с 33 смертей на 1000 живорожденных в 1970 году до 22 в 1980-м. Но поскольку темпы снижения смертности среди белых падали чуть быстрее (с 18 на 1000 в 1970 году до 11 в 1980-м), относительная картина для чернокожих была несколько мрачнее, чем десятью годами ранее. Показатели для чернокожих стали причиной одного из самых удручающих фактов о жизни в Соединенных Штатах: Уровень американской младенческой смертности оставалась высокой по сравнению с другими странами развитого мира. Ожидаемая продолжительность жизни чернокожих при рождении, составлявшая в 1980 году 68,1 года, уступала ожидаемой продолжительности жизни белых, составлявшей 74,4 года, и этот разрыв лишь немного сократился по сравнению с 1970 годом, когда он составлял 64,1 года для чернокожих и 71,7 года для белых.[45]

Статистические данные, касающиеся уровня образования, были одними из немногих, которые казались довольно многообещающими для чернокожих. По состоянию на 1970 год только 31 процент чернокожих старше двадцати пяти лет окончили четыре или более лет средней школы и только 4 процента — четыре или более лет колледжа. Процент белых в то время составлял 55 и 11 соответственно. К 1980 году 51 процент чернокожих в возрасте двадцати пяти лет и старше окончили четыре года средней школы и 8 процентов — четыре или более лет колледжа. Доля белых к тому времени выросла до 69 и 17. Многие из этих тенденций, свидетельствующих как об относительном, так и об абсолютном прогрессе чернокожих, сохранялись и в дальнейшем, вплоть до того, что к 2000 году уровень окончания средней школы чернокожими приблизился к уровню белых. Однако чернокожим в 1970-е годы и позже было совершенно ясно, что они добились относительных успехов только потому, что начали с такого удручающе низкого уровня. Чернокожие не ликовали по поводу подобной статистики.[46]

У них были веские причины быть мрачными, ведь конфликты вокруг расовых вопросов в государственных школах потрясли многие американские общины в 1970-х годах. Некоторые из этих конфликтов были связаны с попытками государственных школ Юга, которые в 1968–1971 годах под давлением федеральных властей и судебных решений были вынуждены провести десегрегацию, отсрочить или обойти закон. Никсон, с пониманием относясь к таким задержкам и уклонениям, советовал белым южанам подчиняться федеральным судам, большинство из которых в 1970-х годах продолжали решительно выступать против сегрегации, поддерживаемой государством. В результате большинство южных школ капитулировало: По состоянию на конец 1970-х годов государственные школы Юга стали наименее сегрегированными в стране. Они оставались таковыми, наряду со школами на Западе, до конца века.[47] Учитывая, что в начале 1970-х годов могло возобновиться гневное массовое сопротивление, которое помешало выполнению решения Брауна в период с 1954 по 1968 год, это было долгожданным изменением.

Подобного движения к более сбалансированным по расовому составу школам (или к всеохватывающим расовым отношениям любого рода) не происходило во многих районах Севера, где долгое время процветала фактическая сегрегация по месту жительства и в школах, иногда применявшаяся с запугиванием и насилием. Хотя частные решения (переезд родителей в преимущественно белые районы) породили значительную часть этой сегрегации, государственные действия (постановления о зонировании, размещение новых школ, решения о маршрутах автобусов) укрепили её.[48] В деле «Браун против Совета по образованию» не оспаривалась подобная практика; оно касалось только сегрегации, санкционированной государством (де-юре) там, где она существовала — на Юге, в пограничных штатах и некоторых других штатах. Противники предписаний суда об усилении интеграции в других районах ликовали по поводу вызвавшего ожесточенные споры решения Верховного суда 1974 года, Милликен против Брэдли, который пятью голосами против четырех постановил, что преимущественно белые пригороды не обязаны по конституции объединяться с преимущественно чёрными городами (такими как Детройт, в котором рассматривалось дело), чтобы создать столичные школьные округа, в пределах которых белые и чёрные ученики могли бы обучаться на автобусах для достижения лучшего расового баланса. Судья Маршалл выразил несогласие, заметив: «Пока наши дети не начнут учиться вместе, мало надежды на то, что наши народы когда-нибудь научатся жить вместе». Он пророчески добавил: «В краткосрочной перспективе может показаться, что проще позволить нашим великим мегаполисам разделиться на два города — один белый и один чёрный, — но я предсказываю, что в конечном итоге наши люди пожалеют об этом».[49]

Беспорядки в Бостоне, где в 1974 году по решению суда было введено автобусное сообщение для преодоления преднамеренной расовой сегрегации в государственных школах, ошеломили либералов, которые надеялись на мирное сосуществование в «колыбели свободы» Америки. За три дня до запланированного открытия школ толпа белых активистов из организации ROAR (Restore Our Alienated Schools) вышла на марш к Федеральному зданию в Бостоне. Когда сенатор Эдвард «Тед» Кеннеди, либеральный сторонник судебного решения, чьи дети посещали частные школы, появился на месте событий, толпа устремилась за ним, загнала внутрь и била в забаррикадированные стеклянные двери, пока они не разбились.

В первый день занятий в сентябре только 13 из 550 белых учеников из Южного Бостона, района с преобладанием ирландских американцев, экономически неблагополучного, с «синими воротничками», явились в Роксбери, преимущественно чёрный район, куда их определили. Из 1300 чернокожих жителей Роксбери, которых направили учиться в South Boston High, бывшую ранее белой школой, осмелились появиться только 100 или около того. Белые осыпали их камнями и бутылками, ранив девять чернокожих учеников и повредив восемнадцать автобусов. Отдельные случаи насилия продолжались: В декабре чернокожий ученик школы South Boston получил ножевое ранение, из-за чего школа была закрыта на месяц. Полиции пришлось охранять многие школы. В фойе газеты Boston Globe, которая поддерживала автобусное движение, раздались выстрелы, после чего руководители издания сочли необходимым разместить на крыше снайперов. Большое количество белых учеников бойкотировали эти школы в течение всего года.[50]

Хотя насилие в Бостоне, давно ставшем котлом расовой, классовой и этнической ярости, доминировало в заголовках газет, межрасовые столкновения охватили сотни других городов и поселков в конце 1970-х годов, в пик противостояния из-за предписанных судом автобусных перевозок. К 1979 году было подсчитано, что 1505 американских школьных округов, в которых обучалось более 12 миллионов учеников, работали по предписаниям, направленным на достижение расового баланса. Эти предписания затрагивали почти 30 % всех детей в государственных школах.[51] Многие другие районы поспешили ввести в действие «добровольные» планы автобусных перевозок, чтобы избежать судебных разбирательств. Хотя нескольким городам удалось довольно успешно справиться с предписаниями об организации автобусного движения — Шарлотт, Сиэтл и Остин часто упоминались в этой связи, — большинству это не удалось. Ободренные решением Милликена, многие белые родители воспользовались первой же возможностью, чтобы переехать в белые пригороды. Хотя широкая миграция за пределы города задолго предшествовала появлению автобусного сообщения по решению суда, субурбанизация имеет долгую историю, расовые противоречия вокруг школ в 1970-х годах явно ускорили этот процесс. В Бостоне число белых учеников в государственных школах сократилось с 45 000 в 1974 году до примерно 16 000 к 1987 году.[52] «Бегство белых» наглядно продемонстрировало непреходящую силу расистских страхов и заблуждений.

Эти противоречия быстро омрачили политическую арену, вызвав всеобщее недовольство автобусами по решению суда как со стороны чернокожих, так и со стороны белых.

Значительное меньшинство чернокожих родителей, сомневаясь в предполагаемых достоинствах большего расового баланса в школах — кто может сказать, что чернокожие добиваются лучших результатов только потому, что ходят в одно школьное здание с белыми? — сопротивлялись отправлять своих детей на автобусах в отдалённые школы, тем более что часто казалось, что автобусные маршруты для чернокожих длиннее. Соседские школы, добавляли они, позволяли их детям участвовать в дневных мероприятиях, таких как спорт, а родителям — принимать участие в родительских комитетах и других школьных организациях. По их словам, из-за бегства белых автобусные маршруты и школьные задания постоянно менялись, что ослабляло привязку родителей и детей к конкретным школам. Школьные администраторы, разделявшие эти жалобы, ворчали, что этот бесконечный процесс перекраивания раздувает транспортные бюджеты.

Значительное большинство белых родителей, многие из которых принадлежали к рабочему классу и чьи дети больше всего пострадали от автобусных перевозок, громко поддержали эти аргументы. Они подчеркивали, что Закон о гражданских правах 1964 года не учитывает цвета кожи. Его ключевой пункт, касающийся школ, раздел IV, гласил, что десегрегация «не означает распределение учащихся по государственным школам с целью преодоления расового дисбаланса». Белые, придерживающиеся таких взглядов, требовали знать, как и почему чиновникам в неизбираемых, «элитных» учреждениях — в частности, все более навязчивым судам — было позволено «угнать» этот статут и вырваться за рамки государственной политики. По их словам, это была «либеральная социальная инженерия» худшего сорта. Она превратила невинных детей в «подопытных кроликов», подвергнув их тяготам долгих поездок на автобусе, обучения в отдалённых районах и пугающей межрасовой напряженности.

В целом, такая политика, как автобусное движение, убедила многих американцев в том, что «большому правительству» и «либерализму» необходимо бросить вызов. Подобная реакция вряд ли была чем-то новым в то время; в якобы либеральные 1960-е годы консервативные жалобы, подобные этим, стали привлекательными для миллионов людей, что помогло Никсону стать президентом. Но споры вокруг автобусного сообщения, несомненно, обострили подобный антагонизм в 1970-х годах. И тогда, и в будущем американцы продолжали испытывать глубоко двойственные чувства по отношению к формированию политики в Вашингтоне. С одной стороны, они требовали предоставления ряда прав и льгот. С другой стороны, они осуждали зло большого правительства.

Мобилизовавшись политически, белые избиратели почти единодушно выступили против автобусных перевозок по решению суда. В 1974 году демократический Конгресс принял, а Никсон подписал закон, который, помимо прочего, запрещал использовать федеральную помощь для оплаты автобусных перевозок по решению суда. В 1975 году, в подтверждение слов Милликена, Конгресс одобрил закон, запрещающий Министерству здравоохранения, образования и социального обеспечения требовать от школьных систем перевозить учеников за пределы их районных школ в целях обеспечения расового баланса. Президент Форд подписал этот закон.[53] В 1976 году Джимми Картер из Джорджии, кандидат в президенты от Демократической партии, и Форд, его соперник, рассмотрели противоречия, возникшие из-за запрета на автобусные перевозки по решению суда. В июле 1976 года Форд сказал: «Трагическая реальность заключается в том, что… автобусные перевозки по решению суда наводят страх как на чёрных, так и на белых учеников, а также на их родителей. Ни один ребёнок не может учиться в атмосфере страха. Необходимо найти лучшие средства для исправления конституционных ошибок».[54]

К концу 1970-х гг. народный гнев, вызванный введением автобусов по решению суда, несколько поутих, отчасти потому, что многие городские лидеры стали искать другие способы борьбы с расовой дискриминацией, например магнитные школы, а отчасти потому, что многие белые родители, оставшиеся на месте, — в основном представители рабочего класса и бедняки, которые не могли позволить себе переезд, — решили, что автобусное сообщение не всегда так ужасно, как они себе представляли вначале. Обидевшись на жителей пригородов среднего класса, которые называли их расистами, они научились с этим жить. Но одной из главных причин медленного ослабления напряженности по поводу автобусного сообщения было то, что многие белые родители отдали своих детей в частные школы или переехали в преимущественно белые пригороды, где им больше не приходилось сталкиваться с этой проблемой.

К тому времени пророчество Маршалла о том, что пропасть разделит крупные мегаполисы (многие из которых становятся все более чёрными) и пригороды (многие из которых становятся все более белыми), сбылось в целом ряде мест. Чернокожие говорили о «белой петле», которая душит жизнь в городах, о «шоколадных» городах и «ванильных» пригородах. В 1978 году в двадцати одном из двадцати девяти крупнейших школьных округов страны большинство учащихся составляли чернокожие, и ещё три собирались к ним присоединиться. Восемь из этих двадцати одного округа с преобладанием чернокожего населения стали таковыми в период с 1968 по 1976 год, когда угроза автобусных перевозок по решению суда стала реальной.[55] Благодаря подобным демографическим изменениям и общему росту населения количество (а не процент) чернокожих учеников государственных школ, посещающих преимущественно чёрные школы, в 1980 году было больше, чем в 1954 году.[56] Тем временем бегство белых продолжалось: К 2003 году меньшинства составляли 86 % учащихся государственных школ Бостона.

В 1979 году, в двадцать пятую годовщину решения по делу «Браун против Совета по образованию», газета New York Times выразила сожаление по поводу «ледниковых темпов интеграции школ в крупных городах». И добавила: «Сторонники интеграции становятся все более одинокими, поскольку чернокожие и латиноамериканские родители и лидеры выражают все больше сомнений в том, стоит ли та небольшая десегрегация, которой можно добиться в больших городах, таких затрат и усилий».[57] Это одиночество должно было усилиться в последующие годы, когда все большее число чернокожих, как и многие белые, стали задаваться вопросом, стоит ли достижение «расового баланса» в школах всей этой борьбы, и является ли такой баланс эффективным в содействии прогрессу образования или межрасовой терпимости.

В то время как битвы по поводу автобусных маршрутов по решению суда начали утихать, в центр политической арены вырвались споры по поводу позитивных действий и «льгот» для меньшинств. Большинство разработчиков Закона о гражданских правах 1964 года не предполагали возникновения подобных проблем. Стремясь устранить преднамеренную дискриминацию, они предполагали, что закон, в частности раздел VII, касающийся трудоустройства, будет способствовать найму и заключению контрактов без учета цвета кожи (и пола). Сенатор-демократ Хьюберт Хамфри из Миннесоты, ярый либерал, возглавлявший обсуждение законопроекта, в своё время выступил в Сенате с обвинением противников в том, что закон может санкционировать расовые квоты. По его словам, если это произойдет, он будет съедать страницы законопроекта «одну за другой».[58]

Хамфри, как и другие в начале 1960-х годов, не смог осознать необычайную силу сознания прав, которое должно было привести к множеству непредвиденных последствий. Начиная с конца 1960-х годов, либеральные активисты — многие из них были чиновниками новых федеральных агентств, таких как EEOC, — расширили сферу действия законов о гражданских правах: в 1967 году были расширены права пожилых работников, в 1970 году — неанглоязычных студентов, в 1972 году — женщин, в 1973 году — физически и психически неполноценных людей, а в 1975 году — школьников-инвалидов. Выходя за рамки принципа «слепого цвета» и забывая о том, что исторический опыт афроамериканцев (и коренных американцев) был уникально жестоким, они постепенно расширяли позитивные действия и другие антидискриминационные меры, чтобы различными способами включить в них другие группы цветных меньшинств.

Внедрение позитивных действий для женщин было относительно бесспорным и имело большое значение для женщин в некоторых сферах жизни, особенно в высшем образовании. Но распространение таких программ на целый ряд меньшинств встревожило многих наблюдателей того времени. Мэг Гринфилд, обозреватель журнала Newsweek, писал, что в Америке создается «этническая баня, программа позитивных действий сошла с ума».[59] Многие поддержали её, обвинив в том, что такое расширение способствует «обратной дискриминации», «балканизации» и «ретрибализации», и все это ставит под угрозу универсалистские американские ценности равного отношения ко всем.[60] Белые этнические группы, писал позднее один из ведущих ученых, получают «сырую сделку».[61]

Хотя в большинстве случаев борьбу против позитивных действий возглавляли консерваторы, либерально настроенные рабочие «синих воротничков» часто поддерживали их. Члены профсоюзов с горечью жаловались, что процедуры позитивных действий нарушают с таким трудом выработанные договорные принципы, которыми руководствовались при приёме на работу, продвижении по службе и увольнении. Когда в 1975 году федеральный судья вынес решение против принципа старшинства «последним принят, первым уволен», принятого в полицейском департаменте Детройта, тем самым защитив недавно принятых на работу чернокожих сотрудников, многие белые полицейские были в ярости. Услышав это решение, некоторые из них (которым грозила потеря работы) стали перекрывать улицы. «Говорите о правах, а у нас нет никаких прав», — кричали они. «Мы убьем вас… …ниггеров», — кричал один мужчина. Завязалась драка между несколькими белыми полицейскими и одним чёрным полицейским, находившимся не при исполнении. В ход пошли пистолеты. Чернокожий полицейский получил перелом носа и был доставлен в больницу. Некоторые жители Детройта назвали эту драку «полицейским бунтом».[62]

Драка в Детройте продемонстрировала необычайное противостояние, разгоревшееся в 1970-х годах вокруг программ, направленных на борьбу с расовой дискриминацией. Как и в Детройте, эта борьба иногда пересекала партийные или «либеральные»/«консервативные» границы. Они также показали растущую силу правосознания в Америке. Белые полицейские Детройта, рассерженные тем, что суды расширяют права чернокожих, ответили на это собственным правосознательным языком. В борьбе за позитивные действия, как и в борьбе за аборты и многие другие спорные вопросы в Америке конца XX века, все чаще фигурировали герои, которые говорили о правах.

Однако в середине 1970-х годов мало кто предполагал, что позитивные действия для меньшинств, кроме афроамериканцев, станут значительными в численном выражении. Поскольку с 1910-х годов иммиграция была низкой, к 1970-м годам этническая принадлежность стала играть относительно небольшую роль в политической жизни Америки. В 1970 году только 9,6 миллиона американцев — 4,7 процента населения — были иностранными уроженцами, что было наименьшим показателем более чем за 100 лет.[63] Выходцы из Европы, возглавляемые итальянцами, немцами и поляками, составляли 5,7 миллиона человек, или около 58 процентов всех иностранцев. Число прибывших из Латинской Америки составило всего 1,8 миллиона человек, из Азии — около 800 тысяч. Слова и фразы, которые впоследствии стали доминировать в дискуссиях о расовой и этнической принадлежности — «разнообразие», «мультикультурализм», «группы меньшинств» (во множественном числе) — только начинали входить в повседневный обиход.

Однако благодаря принятому в 1965 году закону об иммиграционной реформе число легально принятых новоприбывших в последующие годы значительно увеличилось и составило около 28 миллионов человек в период с 1970 по 2000 год. Процедуры позитивных действий, постепенно распространившиеся на многих небелых иностранцев (и их потомков), стали иметь широкий охват.[64] В 2000 году федеральная политика, предусматривающая различные позитивные процедуры для меньшинств, потенциально охватывала более 80 миллионов человек — не только 35 миллионов (12,3 процента населения), которые в то время были афроамериканцами, но и несколько большее число — 35,3 миллиона (12,5 процента) латиноамериканцев, 10,1 миллиона (3,6 процента) азиатов и почти 2,5 миллиона (1,2 процента) коренных американцев, эскимосов или алеутов. Это составляло более 29 % от общей численности населения в 281 миллион человек в 2000 году.[65]

Верховный суд также продвинул тенденцию к защите интересов меньшинств, единогласно постановив в 1971 году, что работодатели могут быть признаны виновными в расовой дискриминации при приёме на работу, даже если нет доказательств того, что они намеревались это сделать. Суд, который в то время возглавлял ставленник Никсона Уоррен Бургер, объяснил, что последствия критериев приёма на работу — то есть то, привели ли эти критерии (в данном случае требования к работникам иметь диплом о среднем образовании или пройти обобщенный тест на интеллект) к дисквалификации или исключению кандидатов из числа меньшинств — должны учитываться при определении того, нарушил ли работодатель Раздел VII.[66] В 1977 году Управление по управлению и бюджету (OMB) подтвердило уже существующую практику EEOC, выпустив Директиву 15, которая определила не только афроамериканцев, но и испаноговорящих, американских индейцев, азиатов, эскимосов и алеутов как группы, которые могут быть достойны определенных видов позитивных действий.

Этот «этно-расовый пятиугольник», как его позже назвали, показал, насколько далеко в сторону санкционирования групповых преференций и льгот зашло либеральное мнение к концу 1970-х годов. Это была волна, поднявшаяся отчасти благодаря действиям членов Конгресса, законодателей штатов и руководителей городов, которые одобряли программы предоставления льгот подрядчикам из числа меньшинств, а отчасти благодаря невыборным государственным чиновникам в федеральных агентствах, таких как EEOC, либеральным активистам и юристам, отстаивающим общественные интересы, и судьям, которые поддерживали политику, основанную на правах. К 1980 году так называемая Конференция руководства по гражданским правам, в которой было представлено более 165 правозащитных организаций, приобрела значительное влияние в Вашингтоне.[67]

Программы позитивных действий, призванные способствовать восходящей социальной и экономической мобильности, мало чем помогли массам малообеспеченных меньшинств, большинство из которых были малообразованными и работали (если вообще работали) в «синих воротничках» или в сфере обслуживания, что мало способствовало социальной мобильности. Однако позитивные действия дали существенный толчок к расширению образовательных возможностей и продвижению женщин из среднего класса, а также относительно небольшому числу мобильных меньшинств, которые благодаря этому были приняты в университеты и продвинулись в мире. К концу 1980-х годов большинство крупных американских корпораций приняли процедуры позитивных действий, чтобы диверсифицировать свой персонал и/или избежать дорогостоящих судебных разбирательств по обвинению в расовой или гендерной дискриминации в связи с практикой найма и продвижения по службе.[68] Военные службы, тем временем, прилагали больше усилий для содействия расовой интеграции.

Тем не менее, позитивные действия вызывали недовольство многих современников, которые утверждали, что они порождают завышенные и нереалистичные ожидания в отношении прав и поощряют меньшинства упиваться чувством виктимизации, некоторые из которых приводят к дорогостоящим и вызывающим разногласия судебным процессам. Они также жаловались на то, что демократически избранные законодатели страны и штатов не ввели в действие многие из этих процедур: Аффирмативные действия, как и запрет на использование автобусов по решению суда, часто проклинали как элитарные и недемократические, созданные в основном не избранными «лимузинными либералами» и им подобными. По всем этим причинам многие консерваторы были потрясены. Рональд Рейган, проинформированный о заявлении Хамфри, позже сказал, что если бы сенатор дожил до того, чтобы увидеть, что прилив правосознания сделал с Законом о гражданских правах, у него был бы «тяжелый случай несварения желудка».

Руководство университетов также поддержало политику позитивных действий. К середине 1970-х годов большинство избранных университетов страны включили в свои правила приёма антидискриминационные процедуры и принципы. Некоторые из них, похоже, пошли дальше позитивных действий, которые обычно подразумевали особые усилия по привлечению и набору женщин и меньшинств, и ввели квоты на приём для различных групп меньшинств. Сторонники этих различных процедур иногда защищали их, указывая на то, что университеты уже давно предоставляют преференции различным абитуриентам, в частности «наследникам» — сыновьям и дочерям выпускников, большинство из которых были белыми и принадлежали к среднему классу. Сторонники также подчеркивали, что меньшинства, которые в среднем показывают низкие результаты по различным тестам, используемым при поступлении в университет, пострадали от исторической дискриминации — или от расово предвзятых тестов — и заслуживают компенсационной справедливости в настоящем.

Эти университетские чиновники, как и другие сторонники подобной политики, часто подчеркивали, что достойные меньшинства имеют на неё право. По их словам, увеличивая число чернокожих и других меньшинств, которые могут учиться в ведущих университетах, такие меры способствовали расовой интеграции и «разнообразию» в кампусе, а также столь важному доступу к сетям ассоциаций, которые позволяли студентам продвигаться в дальнейшей жизни. Расово либеральные критерии приёма, настаивали они, способствовали тому, что талантливая десятая часть или даже больше пробивалась в средний класс. Выпускники из числа меньшинств, служащие примером для подражания, помогут открыть двери во всём обществе.[69]

В действительности эти процедуры в университетах затрагивали относительно небольшое количество абитуриентов — как белых, так и представителей меньшинств. Большинство из тех, кому удалось поступить, были особо квалифицированными студентами, которые боролись друг с другом за ограниченное количество мест в самых избранных колледжах и университетах Америки — небольшая часть высшего образования в целом.[70] Большинство других учебных заведений за пределами Юга, как и в прошлом, принимали выпускников средних школ, белых или небелых, которые могли оплатить обучение. Некоторые колледжи, отчаянно нуждаясь в студентах, продолжали принимать полуграмотных абитуриентов. Таким образом, процедуры позитивных действий в высшем образовании были численно гораздо менее значимыми, чем вопрос, решенный в деле Милликен против Брэдли, который затрагивал миллионы детей в государственных школах. Некоторые наблюдатели рассматривали политику позитивных действий в основном как символическое дело — своего рода токенизм, призванный успокоить совесть белых в связи с социально-экономическим положением меньшинств и неудачами государственных школ внутри городов. Другие рассматривали эту политику как свидетельство очередной эгоистичной борьбы за преимущества групп интересов. И все же в 1970-е годы накал страстей по поводу университетских позитивных действий нарастал, отчасти потому, что такие программы могли изменить к лучшему жизненные шансы начинающих представителей меньшинств, а также сыновей и дочерей артистичных, политически вовлеченных белых родителей из среднего класса.

Белые родители, осуждавшие эту практику, спрашивали, почему их безупречные, расово терпимые дети должны лишиться места в Стэнфорде или Брауне из-за дискриминационных грехов американцев в прошлом. Они настаивали на том, что студенты из числа меньшинств, принятые по льготной политике, будут снижать академические стандарты. Цветные студенты, которых пропускали, считая их «недостойными» приёма, таким образом, подвергались стигматизации. Указывая на сохраняющуюся межрасовую напряженность во многих студенческих городках, критики также утверждали, что расовое разнообразие в высшем образовании мало способствует дружбе и взаимопониманию между чёрными и белыми. По их мнению, если университеты действительно надеются бороться с дискриминацией при поступлении, им следует рассмотреть программы, направленные против политики, которая отдает предпочтение богатым студентам перед более бедными абитуриентами, не способными оплатить обучение. Если они рассчитывают исправить проблемы образования для меньшинств, им следует заняться лечением недугов начальных и средних школ внутри города, а не использовать университеты в качестве пластыря или костыля.

Прежде всего, критики программ позитивных действий жаловались, по словам одного из исследователей, на то, что они «превращают даже самого низкого евроамериканца в привилегированного угнетателя».[71] Они порождают «обратную дискриминацию», которая нарушает идеалы справедливости и конституционные гарантии равной защиты перед законом. Некоторые из этих критиков согласились, часто нехотя, что позитивные действия могут быть оправданы как способ борьбы с уникальной варварской исторической дискриминацией, от которой страдали чернокожие и американские индейцы, но что их не следует распространять на другие цветные меньшинства: эти меньшинства, как и белые этнические группы в прошлом, могут и должны добиваться своего самостоятельно. Критики добавляли, что многие цветные молодые американцы — выходцы из кубинских, африканских и азиатских семей — принадлежат к среднему классу. Зачем предоставлять им право на позитивные действия? Используя принцип, который нашел отклик у многих американцев, противники позитивных действий требовали, чтобы университеты — и работодатели — стремились определять только тех абитуриентов, которые продемонстрировали свои заслуги, а не поощряли категории людей с небелым цветом кожи.

Как это часто случается в Америке конца XX века, борьба за позитивные действия переместилась в постоянно расширяющуюся сферу судов, где множество заинтересованных групп подали записки, касающиеся критериев приёма, применяемых медицинской школой Калифорнийского университета в Дэвисе. Они устанавливали квоты для абитуриентов из числа меньшинств и были оспорены Алланом Бакке, белым мужчиной, которому дважды отказали в приёме, хотя у него были более высокие баллы по тестам, чем у большинства принятых абитуриентов из числа меньшинств. Университет, по его мнению, отказал ему в равной защите по закону. Большинство ведущих еврейских организаций, указывая на то, что американские университеты уже давно используют квоты для ограничения числа студентов-евреев, также присоединились к группам, выступающим против университета. Это и Американская федерация учителей, и Орден сыновей Италии в Америке, и Польско-американский конгресс. В октябре 1977 года, когда суд слушал дело Бакке, ему предстояло рассмотреть рекордное количество записок (пятьдесят восемь). В течение следующих восьми месяцев американцы с нетерпением ждали решения суда.[72]

В июне 1978 года суд вынес окончательное решение, предписав университету принять Бакке в следующем семестре. Однако это решение было принято при полном отсутствии консенсуса, что отражало разделение мнений в обществе. С перевесом в пять голосов против четырех, при решающем голосе судьи Льюиса Пауэлла, суд постановил, что система квот, установленная в медицинском колледже для меньшинств, нарушает статью о равной защите Четырнадцатой поправки и Раздел VI Закона о гражданских правах 1964 года, который запрещает расовую дискриминацию в любом учреждении, получающем федеральные средства. Как писал судья Джон Пол Стивенс, «раса не может быть основанием для исключения кого-либо из участия в программе, финансируемой из федерального бюджета». Судья Маршалл, выражая несогласие, сетовал: «После нескольких сотен лет классовой дискриминации негров Суд не желает признать допустимым классовое средство защиты от этой дискриминации».[73]

Но для сторонников антидискриминационных программ приёма не все было потеряно. Суд постановил, что гибкие планы (такие, как действовавший в то время в Гарварде), учитывающие расовую или этническую принадлежность в числе прочих критериев для поступления в университет, допустимы. Пауэлл, консервативный виргинец, которого Никсон назначил членом суда, в качестве основания для своего решения привел достоинства «разнообразия» в университетских городках. Тем самым он надеялся обойти стороной тревожный вопрос, который, тем не менее, вызвал бурные дискуссии в последующие годы: Какие группы должны получить компенсацию за дискриминацию в прошлом, в каком размере и в течение какого времени?

Пожалуй, самое пронзительное заявление прозвучало из уст судьи Гарри Блэкмуна, ещё одного назначенца Никсона. Блэкмун встал на сторону большинства, но при этом дал понять, что необходимость таких программ его беспокоит. «Я никому не уступаю, — сказал он, — в своей искренней надежде, что придёт время, когда программа „позитивных действий“ станет ненужной и, по правде говоря, лишь пережитком прошлого». «Максимум через десятилетие», — добавил он, — «американское общество должно и достигнет той стадии зрелости, когда действия в этом направлении будут уже не нужны». Он заключил: «Чтобы выйти за рамки расизма, мы должны сначала принять во внимание расу. Другого пути нет… Чтобы относиться к людям одинаково, мы должны относиться к ним по-разному».[74]

Решение по делу Бакке на время утихомирило споры вокруг позитивных действий. Многие люди, хотя и были обеспокоены разногласиями внутри суда, сочли решение разумным компромиссом. Журнал Time, опубликовавший это решение, подвел итог на своей обложке: «КВОТЫ: НЕТ / РАСА: ДА».[75] Так что мало что изменилось. Большинство университетских планов, в которых не оговаривались квоты для меньшинств, устояли. Но проблема не исчезла, во многом потому, что чернокожие (и в меньшей степени другие меньшинства) продолжали в среднем набирать гораздо меньше баллов, чем белые, по стандартизированным тестам, используемым многими приемными комиссиями университетов. К сожалению, в 1990-е годы разрыв в результатах этих тестов (которые многие чернокожие клеймили как расово предвзятые) увеличился.

Стремясь к разнообразию и не желая показаться расистами, ведущие университеты продолжали предоставлять преференции некоторым абитуриентам из числа меньшинств, вызывая тем самым бесконечные споры в течение следующих двадцати пяти лет. В 2003 году Суд вновь счел необходимым вступить в дискуссию, на этот раз, по сути, чтобы подтвердить свои слова, сказанные в деле Бакке[76] Тем самым он раскрыл важный факт о расовых отношениях и правах за годы, прошедшие с 1978 года: Принцип «разнообразия», поддержанный в 2003 году целым рядом корпоративных лидеров, президентов университетов и военных, к тому времени значительно укоренился в американском обществе. Но история позитивных действий также обнажила непреходящие образовательные и экономические пропасти, которые разделяли чёрных и белых американцев на протяжении многих лет. Несмотря на позицию суда, этот вопрос, в котором по-прежнему звучали аргументы и контраргументы в пользу прав человека, оставался острым источником межгрупповой напряженности в Соединенных Штатах.

Эти дебаты, наряду с другими расовыми проблемами, привели в уныние многих чернокожих в 1970-е годы, особенно тех, кто, как казалось, переходил в средний класс. По сравнению с чернокожими из низших слоев, которые с трудом сводили концы с концами, те, кто поднимался вверх, были особенно воодушевлены великими триумфами гражданских прав 1960-х годов. Многие из них возлагали большие надежды на свои права — в том числе на программу «Утвердительные меры» — и на своё будущее. Однако к концу 1970-х годов они стали все более пессимистично смотреть на многие вещи, в том числе на намерения большинства белых людей. Некоторые, казалось, сомневались в американской мечте. Это было одно из самых печальных наследий неспокойных 1970-х годов.[77]

КОНЕЧНО, РАСОВЫЕ СПОРЫ уже давно привели к дисгармонии в Америке, так что споры по поводу автобусного сообщения и позитивных действий лишь добавили новые резкие ноты к старым счетам. Кроме того, в конце 1970-х годов многих американцев беспокоил целый ряд смежных социальных тенденций, которые, казалось, вызывали все больший диссонанс. Школы, города, мораль, семейная жизнь, экономика — все это, казалось, рушилось. Неудивительно, что в это необычайно беспокойное время многие люди опасались, что нация вступает в состояние беспорядка и упадка.

Тревога по поводу школ выходила за рамки трений, вызванных десегрегацией и автобусным сообщением. Все чаще она основывалась на ощущении, что школы в целом терпят неудачу. К концу 1970-х годов целый ряд жалоб был направлен на эти предполагаемые неудачи — в частности, на снижение результатов стандартизированных тестов и отупление учебных программ. Многие из этих критических замечаний, исходящих от деловых кругов, оценивали школы с точки зрения их потенциала для развития экономики. Они призывали Соединенные Штаты повысить образовательные стандарты, чтобы они могли преобладать в формирующейся технологически сложной и конкурентной мировой экономике. Начавшись в начале 1980-х годов, подобные сетования достигли апогея в 1983 году, когда министр образования Террел Белл опубликовал мрачный отчет об американском образовании. В докладе, озаглавленном «Нация в опасности: императив образовательной реформы», говорилось, что школы захлестнула «волна посредственности», и делался вывод, что американцы, которым грозит опасность быть превзойденными такими странами, как Япония и Южная Корея, «совершили акт бездумного, одностороннего разоружения в сфере образования».[78] Хотя в то время этот широко обсуждавшийся доклад не имел существенного влияния, он положил начало растущему движению за «стандарты» и более высокие «достижения» — и за более строгое соблюдение этих стандартов на федеральном уровне, — которое набрало значительную политическую силу в 1990-х годах.[79]

Доказательством того, что образование рухнуло, стало снижение баллов по Схоластическому тесту способностей (SAT), который, как считается, измеряет способности учеников средней школы. Эти показатели начали снижаться в середине 1960-х годов и упали до рекордно низкого уровня к 1980 году. В период с 1967 по 1980 год средний балл по вербальному тестированию снизился с 543 до 502, а по математике — с 516 до 492.[80] Примером B стала инфляция оценок, как в средней школе, так и в университете. Некоторые пессимисты утверждали, что подобные «провалы» в образовании отражают более общий упадок американской культуры, вызванный в основном «вседозволенностью», которая якобы стала необузданной с 1960-х годов. Как позже писал один из сторонников «возврата к основам», худшие дни для государственных школ пришлись на 1970-е годы: «Когда в американское образование пришла вражда 1960-х годов против элитарности, она принесла с собой безмерную циничную терпимость к невежеству учеников, рационализированную как забота о „самовыражении“ и „самоуважении“».[81]

Многие из этих жалоб основывались на неверных предпосылках. Большинство экспертов считали, что SAT, оценивающий способности, является менее надежным проводником достижений учащихся, чем другие показатели, в частности тесты, проводимые в рамках Национальной оценки образовательного прогресса (NAEP). Эти тесты отслеживают академическую успеваемость и показывают незначительные изменения в средних баллах в период с 1970 по 1990 год. Основная причина падения баллов SAT в конце 1960-х и в 1970-х годах заключалась в том, что все большая часть американской молодёжи, в том числе многие представители низшего и среднего классов, стремились поступить в колледж. По этой и другим причинам они оставались в школе и сдавали тесты. В этих условиях неудивительно, что средние баллы снизились.[82]

Образовательная политика, похоже, не улучшила ситуацию. Благодаря принятию в 1965 году Закона о начальном и среднем образовании (ESEA) деньги федерального правительства — большая их часть была выделена в разделе I закона на «компенсационное образование» для помощи бедным — наконец-то увеличили расходы штатов и местных властей на школы, в основном на обучение в начальных классах. В 1970-е годы, как и позже, реальные расходы на одного ученика в государственных школах США неуклонно росли. Соотношение числа учащихся и учителей улучшилось, а не ухудшилось.[83] Эти события отражали основную тенденцию конца XX века: Ожидания населения относительно того, чего должны добиваться школы, — в частности, повышения успеваемости — росли. Однако качество государственного образования, похоже, не улучшалось. Высокий процент учащихся, окончивших среднюю школу, к сожалению, не владел основными академическими навыками, включая чтение.

Школьное образование для детей из бедных семей и меньшинств по-прежнему слабо поддерживалось в относительном выражении. Чтобы обеспечить поддержку ESEA со стороны Конгресса, закон выделил деньги практически всем школьным округам, независимо от того, богатые они или бедные. Особенно в конце 1960-х и начале 1970-х годов деньги по Разделу I не были направлены на бедные слои населения. Более того, федеральные деньги были относительно небольшими и никогда не превышали 10 процентов от общих расходов на государственные школы. Поскольку школы по-прежнему зависели прежде всего от поддержки штатов и местных властей — то есть в основном от налогов на недвижимость и продаж, — расходы на одного ученика в разных школьных округах и штатах сильно различались. Неравенство между округами и штатами, которое всегда было характерно для децентрализованной системы государственного образования Америки, сохранилось. Неудивительно, что социальные инженеры, чтобы компенсировать экономическое неравенство в государственных школах, прибегли к таким пластырям, как позитивные действия при приёме в университеты.

В 1970-х годах правозащитные группы начали менять государственные школы двумя значительными способами. Оба эти изменения выявили непредвиденные последствия государственной политики. Первое, как это часто случалось после 1960-х годов, во многом было связано с решением Верховного суда. В деле Лау против Николса (1974), возбужденном американцами китайского происхождения в Сан-Франциско, суд единогласно постановил, что обещание недискриминации, содержащееся в Законе о гражданских правах 1964 года, требует от государственных школ создания специальных условий, включая отдельные программы (часто в отдельных классах) для учеников с ограниченным знанием английского языка. Суд постановил, что такие условия должны быть предусмотрены даже при отсутствии доказательств неравного обращения или намеренной дискриминации: Если результаты успеваемости были неравными, учащиеся имели право на такую помощь.[84] Принятое Конгрессом в 1974 году повторное утверждение ранее принятого закона, предусматривающего двуязычное образование, усилило этот вид специальных положений. К 1982 году в 500 школьных округах страны, включая все крупные городские округа, 800 000 учащихся обучались по программам двуязычного и бикультурного образования.[85]

В ноябре 1975 года Конгресс принял Закон об образовании для всех детей-инвалидов. Этот закон, ещё одна далеко идущая инициатива в области гражданских прав, не стал результатом активности американцев с ограниченными возможностями; в начале 1970-х годов инвалиды ещё не превратились в эффективную группу давления. Вместо этого закон, как и многие другие правительственные меры, принятые в 1970-х годах, был обязан своим успехом главным образом усилиям юристов, представляющих общественные интересы, и федеральным судьям-активистам, которые постановили, что дети с ограниченными возможностями имеют конституционное право на образование. Когда этот основополагающий принцип был установлен, сотрудники Конгресса и лоббисты, представляющие интересы инвалидов, добились принятия закона. Закон, получивший двухпартийную поддержку, предоставлял всем детям с ограниченными возможностями право на «бесплатное, соответствующее общественное образование».

Президент Форд, обеспокоенный, в частности, тем, что законопроект может обязать государственных чиновников собирать в будущем большие суммы на дорогостоящее «специальное образование», колебался, прежде чем подписать его. Его опасения оказались прозорливыми: В течение следующих десяти лет число преподавателей специального образования увеличилось со 179 000 до 275 000. К 2000 году число детей с ограниченными возможностями в школах выросло до 5,7 миллиона, или примерно до 11 процентов от общего числа учащихся. Хотя федеральные расходы на специальное образование увеличились, Конгресс, обеспокоенный растущим дефицитом федерального бюджета, все чаще требовал от штатов и местных органов власти платить за него. Столкнувшись с ненадежно финансируемым мандатом Вашингтона, штаты и школьные округа были вынуждены тратить все большие суммы на специальное образование (и на двуязычное образование), тем самым сокращая бюджетные статьи на общеобразовательные программы и провоцируя борьбу за расходы в местных сообществах.[86]

Рост числа специализированных мандатов, подобных этим, — прав, вызывающих споры.[87] Критики утверждали, что программы двуязычного образования изолируют не говорящих по-английски от основной массы учащихся и препятствуют аккультурации тех, кому они должны были помочь. Программы специального образования, дорогостоящие в обслуживании, привели к тому, что школьная администрация расширила определение понятия «инвалид», чтобы получить большее федеральное финансирование. Обе программы значительно увеличили расходы школьных округов, особенно в мегаполисах, где проживает множество детей из числа меньшинств. Многим из этих школ и так приходилось нелегко, ведь на одного ученика приходилось меньше денег, чем в школах с преобладанием белого населения. Поскольку в 1973 году Верховный суд постановил, что местные власти не обязаны устранять неравенство ресурсов между школьными округами, это неравенство сохранялось.[88]

По всем этим причинам американские школы не смогли обеспечить равенство образовательных возможностей. В 1970-х годах, как и позднее, возросли ожидания населения в отношении образования, а также процент учащихся, окончивших среднюю школу и поступивших в колледжи и университеты. Доступ к образованию в колледже стал рассматриваться как право — одно из многих в ещё более длинном списке прав, — которого стали требовать миллионы молодых американцев и их родители. К 2000 году 63 % учащихся в возрасте от шестнадцати до двадцати четырех лет, окончивших среднюю школу в течение предыдущих двенадцати месяцев (64 % белых и 56 % чернокожих), были зачислены в колледжи или университеты — по сравнению с 45 % в 1960 году и 51 % в 1975 году.[89] Реальные расходы на государственные школы в расчете на одного учащегося также увеличились, удвоившись с 1970 по 2000 год. Однако серьёзное расовое неравенство в образовательных возможностях и достижениях, отражающее социально-экономические различия в культуре в целом, сохранялось — особенно в школах внутренних городов — ещё долгое время после 1970-х годов.

НЕДУГИ ГОРОДСКИХ ШКОЛ пополнили длинный список болезней, от которых страдают города Соединенных Штатов. Словосочетание «городской кризис» постоянно встречалось читателям журналов и ежедневных газет в 1970-х годах. Для такого словосочетания были все основания, ведь в то время американские города, особенно те, в которых проживало большое количество меньшинств, столкнулись с целым рядом серьёзных проблем.

Одним из этих недугов, как хорошо знали школьные администраторы, был фискальный. Хотя процент американцев, проживающих в центральных городах, не претерпел значительных изменений в 1970-е годы и позднее (в 1975 году он составлял 32, в 1995 году — 31), одной из самых сильных демографических тенденций Америки конца XX века стало бегство — в основном белых — из городов представителей среднего класса и налогоплательщиков в пригороды (в которых проживало 35 процентов населения в 1970 году, 40 процентов в 1975 году и 50 процентов в 1995 году).[90] Только в 1970-е годы около 13 миллионов человек (более 6 процентов от общей численности населения в 1970 году) присоединились к этому бегству в более зелёные пригороды.[91] Многие из тех, кто заменил их в центральных городах, мигрировали из районов, где крупное коммерческое сельское хозяйство лишало работы мелких фермеров и сельскохозяйственных рабочих. Другие люди бежали из экономически депрессивных сельских регионов и небольших городов.[92] Поток мигрантов в северные города с Юга — как бедных белых, так и чёрных — был огромным в 1950–1960-е годы, а к 1970-м годам привел к чрезвычайной скученности населения в центральных районах городов. С течением времени миллионы очень бедных людей из Мексики, стран Карибского бассейна и Центральной Америки пополнили ряды мигрантов, что привело к перегрузке ресурсов городских центров.

Эти демографические сдвиги во многом были обусловлены технологическими изменениями, в частности механизацией сельского хозяйства, которая резко сократила потребность в сельскохозяйственных рабочих, особенно сборщиках хлопка на Юге. Изменения также стали следствием федеральной политики, в частности, субсидирования фермерских хозяйств, способствовавшего росту агробизнеса и вытеснению мелких фермеров с земли. Другие федеральные меры способствовали развитию пригородов: низкие процентные ставки по ипотечным кредитам на покупку жилья, которым способствовали такие агентства, как Администрация по делам ветеранов и Федеральное жилищное управление, а также щедрые ассигнования на строительство межштатных автомагистралей. Число зарегистрированных автомобилей (легковых, грузовых и автобусов) в Америке выросло со 156 миллионов в 1980 году до 221 миллиона в 2000 году, и к тому времени среди 217 миллионов американцев в возрасте шестнадцати лет и старше насчитывалось 190,6 миллиона водителей с правами.[93]

Господство автомобильной культуры ускорило «расползание» пригородов, что вызвало возмущение многих градостроителей и архитекторов. Многие пригороды, сетовали они, были полностью белыми, социально однородными убежищами, которые служили пристанищем для людей из низших слоев общества. В других пригородах наблюдалась быстрая миграция населения, которая подрывала добровольчество и общественный дух. Защитники окружающей среды, в частности, выступали против политически ангажированных застройщиков, которые заключали сделки, позволяющие жителям пригородов вторгаться в заболоченные земли, разрушать поймы и вырубать деревья.[94] Критики пригородов, как тогда, так и позже, осуждали их как «культурные пустоши» и как анклавы безвкусицы и пошлости. С характерной космополитической язвительностью Ада Луиза Хакстейбл из New York Times жаловалась в 1974 году: «В этих пригородах нет ни путешествия к открытиям, ни частного исследования чудес света, природных и рукотворных; это клишированное соответствие, насколько хватает глаз, без стимуляции духа через качество окружающей среды».[95]

Большинство руководителей городов не слишком беспокоились об эстетике пригородов. Скорее, им приходилось бороться с ухудшением налоговой базы, вызванным не только оттоком среднего класса, но и бегством многих предприятий в пригороды, на Юг и Запад. Другие отрасли, в частности обрабатывающая промышленность, пытались удержаться на плаву. Все эти компании были ключевыми источниками доходов от налога на недвижимость и рабочих мест. Лишившись этих ресурсов, многие города с трудом поддерживали базовые услуги, не только школы, но и общественный транспорт, полицию и пожарную охрану. В 1975–76 годах Нью-Йорк пережил тяжелый финансовый кризис, который привел к увольнению около 3400 полицейских, 1000 пожарных и 4000 работников больниц. Отчаянное положение города, получившее общенациональный резонанс, символизировало тяжелое положение городской Америки в экономически нестабильном конце 1970-х годов. Три года спустя Кливленд, который многие высмеивали как «ошибку у озера», объявил дефолт по своим долгам.

В Нью-Йорке, как и во многих других мегаполисах, от «городского кризиса» особенно страдали рабочие с низкими доходами и «низшие классы», как современники стали называть жителей, в большинстве своём чернокожих, центральных районов, охваченных нищетой. К концу 1970-х годов репортеры-расследователи, политики и другие люди наглядно демонстрировали социальные беды этих «несчастных», «неорганизованных», «неблагополучных» и зачастую «опасных» «обитателей гетто». Некоторые из этих рассказов были сенсационными, игнорируя жизнеспособные внутригородские связи расширенных семей, церквей и гражданских групп, которые боролись с социальной дезорганизацией. Эти рассказы продолжали давнюю традицию пугающих разоблачений «опасных классов» и «других американцев». Но никто не сомневался, что многие люди, живущие в этих районах, сталкиваются с чрезвычайно серьёзными трудностями, которые проистекают как из белого расизма, так и из структурных недостатков экономики, в частности, оттока рабочих мест из городов.[96] В 1978 году сенатор Кеннеди предупредил о «великой неупомянутой проблеме сегодняшней Америки — росте, быстром и коварном, группы в нашей среде, возможно, более опасной, более лишённой надежды, более трудной для противостояния, чем любая другая, к которой нас готовила наша история. Это группа, которая угрожает стать тем, чего Америка никогда не знала, — постоянным низшим классом в нашем обществе».[97]

Кеннеди, либерал, стремился направить больше федеральных ресурсов на нужды малоимущих слоев населения. Но многие другие американцы были напуганы призраком беспорядка, преступности и насилия, который, казалось, угрожал центральным городам. В 1977 году массовое отключение электричества в Нью-Йорке вызвало ужасающую волну грабежей и поджогов. Через несколько минут после отключения электричества в 9:30 вечера 13 июля, жарким и липким вечером, мародеры — в большинстве своём чернокожие, многие из них подростки — высыпали на улицы, особенно в районах Бруклина и Бронкса. Вооруженные ломами, чтобы отрывать стальные ставни, и пилами, чтобы срезать навесные замки, они разбивали витрины и нагло уносили товары. Полиция, численность которой сильно поредела после финансового кризиса 1975 года, пыталась остановить их, но на них обрушился шквал кирпичей и бутылок. Вскоре мародеры, ликующие и дерзкие, начали поджигать здания и забрасывать пожарных, которые вмешивались. Казалось, толпы были без разбора. Священник в Бронксе обнаружил, что его алтарь украден. Вывески «Брат по душе», установленные чернокожими владельцами магазинов в качестве защиты, мало сдерживали разбушевавшиеся толпы.[98]

К тому времени, когда беспорядки утихли спустя пять часов, было разграблено более 1600 магазинов и устроено более 1030 пожаров, 50 из которых были серьёзными. Ущерб оценивался в 1 миллиард долларов. Полиция арестовала около 3800 человек — по сравнению с 373, которым были предъявлены обвинения после беспорядков в Гарлеме в 1964 году, и 465, которые были арестованы в городе в результате волнений, вспыхнувших после убийства преподобного Мартина Лютера Кинга-младшего в 1968 году. Для многих жителей Нью-Йорка отключение электричества в 1977 году усугубило культуру отчаяния, которая сохранялась в течение многих лет.[99]

Как ни пугающе было это буйство, для многих американцев оно стало лишь одним из мрачных признаков гораздо более масштабного распада «закона и порядка», который, казалось, распространился в конце 1960-х и достиг своего пика в 1970-х. Число убийств, которое в 1940–1950-х годах колебалось на уровне 4,5–5 на 100 000 человек в год, после 1963 года выросло вдвое и к 1975 году достигло 9,6 на 100 000. В конце 1970-х и начале 1980-х годов этот показатель достиг рекордной отметки — около 10 на 100 000 человек. К тому времени, по оценкам специалистов, уровень убийств в Соединенных Штатах в восемь раз превышал аналогичный показатель Италии, следующей наиболее пострадавшей промышленной страны.

Рекордный уровень других насильственных преступлений в Америке — изнасилований, нападений при отягчающих обстоятельствах, грабежей — сопровождался ростом числа убийств. Уровень преступлений против собственности, таких как кражи со взломом, грабежи и воровство, вырос почти так же стремительно — на 76 % с 1967 по 1976 год — и также достиг своего пика к 1980 году.[100] Уже в 1971 году многие американцы аплодировали фильму «Грязный Гарри», в котором Клинт Иствуд, играющий жесткого полицейского, который нарушает гражданские свободы убийцы-психопата, радуется возможности прикончить его. К середине 1970-х годов миллионы американцев, хотя их и мучили упрямые экономические проблемы, говорили в опросах, что преступность — самая серьёзная проблема нации. Они также осуждали решение Верховного суда по делу «Миранда против Аризоны» (1966), расширившее права обвиняемых по уголовным делам, и постановление по делу «Фурман против Джорджии» (1972), отменившее все существующие законы о смертной казни.[101]

Почему произошел такой резкий рост преступности? И тогда, и позже криминологи и другие специалисты пытались найти ответ. Многие правильно обвиняли рост наркомании, который достиг пика в начале 1970-х годов и спровоцировал жестокие войны между бандами за контроль над торговлей. Другие винили бедность, которая сыграла свою роль. Но им пришлось признать, что тяжелые времена в прошлом — как в 193-х годах — не провоцировали рост преступности. Официально измеренный уровень бедности в 1970-е годы, хотя и был серьёзным (на протяжении всего десятилетия он составлял около 12 % населения), был чуть больше половины того, что было в начале 1960-х годов, до начала всплеска преступности. Возможно, рост экономического неравенства, начавшийся в 1970-х годах и обостривший чувство относительной обездоленности, сыграл свою роль в росте преступности. Однако это неравенство также усилилось в конце 1980-х и в 1990-е годы, когда уровень преступности наконец-то начал снижаться. Поэтому трудно установить сильную и четкую причинно-следственную связь между экономическими факторами и уровнем преступности.

Некоторые американцы, участвовавшие в ожесточенных дебатах о преступности, которые продолжались после 1970-х годов, призывали сограждан работать вместе, чтобы способствовать сплоченности и сотрудничеству в обществе. Родители, священники и молодежные лидеры, как утверждалось, должны объединиться с полицией, чтобы восстановить связь и порядок в своих кварталах. Другие полагались на теорию «разбитого окна» в борьбе с преступностью. Согласно ей, городские власти и полиция должны быстро принимать меры по пресечению относительно мелких актов вандализма, чтобы предотвратить распространение более серьёзных преступлений. В 1990-е годы многие города считали, что такой подход помогает снизить уровень преступности.[102]

Однако большинство американцев в 1970-е годы были склонны винить в росте преступности «мягкотелость». Они требовали улучшения патрулирования районов, увеличения численности и повышения квалификации полиции, ужесточения законов и наказаний. Верховный суд, приняв в 1972 году решение против смертной казни в её нынешнем виде, отступил от него и в 1976 году разрешил приводить в исполнение смертные приговоры за некоторые виды убийств, положив тем самым начало возвращению смертной казни в большинстве американских штатов. В январе 1977 года в штате Юта расстреляли осужденного убийцу Гэри Гилмора. За казнью Гилмора, первой в Соединенных Штатах за последние десять лет, в течение последующих двадцати семи лет последовали ещё 943 казни, большинство из которых были совершены в южных и западных штатах.[103] Но ни восстановление смертной казни, ни наметившаяся в последующие годы тенденция к ужесточению уголовного преследования и приговоров не привели к снижению уровня преступности до уровня, существовавшего до 1963 года.

Другие американцы указывали пальцем на «оружейную культуру» своей страны или, в более широком смысле, на «культуру насилия», усугубленную кровопусканием во Вьетнаме и виртуальной хореографией хаоса, как они видели, на телевидении и в кино. Они подчеркивали, что потенциальные убийцы дважды пытались убить президента Форда в 1975 году. Фильмы начала и середины 1970-х годов, такие как «Крестный отец» (1972), «Крестный отец, часть 2» (1974), «Техасская резня бензопилой» (1974), «Желание смерти» (1974) и четыре его продолжения, сделавшие задумчивого Чарльза Бронсона звездой, и «Таксист» (1976), казалось, упивались изображением крови и кровопролития и подчеркивали беспомощность уполномоченных правоохранителей.

Насилие на телевидении, которое часто смотрят дети, вызвало особое возмущение современных родителей и критиков СМИ, обвинивших его в том, что оно помогает выплеснуть всевозможные злые инстинкты в реальный мир. Самый известный в стране историк индустрии телевещания Эрик Барноу согласился с тем, что телевидение было главным злодеем произведения: «Я не могу себе представить, чтобы эта постоянная демонстрация насилия не повлияла на людей каким-то образом… Мы фактически продаем насилие».[104]

Много лет спустя не было единого мнения о причинах роста преступности в Америке. Обвинения в адрес оружия, особенно полуавтоматического, привлекали внимание к одному из основных источников насильственных преступлений (около 70 % убийств в США в те и последующие годы были совершены с помощью оружия), но не учитывали тот факт, что уровень убийств без применения оружия в Нью-Йорке, например, уже давно значительно выше, чем в Лондоне. Те, кто ссылался на телевидение и кино, не признавали, что в Америке всегда был значительно выше уровень насильственных преступлений (но не преступлений против собственности), чем в других промышленно развитых странах. Они добавляли, что не меньшим насилием наполнены телевизионные шоу (многие из которых происходят из США) в других западных странах, где уровень преступности гораздо ниже, и что рост преступности, который так огорчил американцев в 1970-х годах, начался в середине 1960-х годов, когда подобные изображения в кино и на телевидении были менее наглядными и обыденными.[105]

Историк, столкнувшись с таким количеством неопределенностей, часто прибегает к излюбленному инструменту — множественной причинно-следственной связи, чтобы найти объяснение бичу преступности, который пугал американцев в 1970-е годы и позже. Одна из важных причин, как представляется, была демографической: вступление в возраст миллионов мужчин, которые входили в число 75 миллионов человек, родившихся в период бэби-бума между 1946 и 1964 годами. В 1950 году в Америке было 24 миллиона человек в возрасте от четырнадцати до двадцати четырех лет, а к середине 1970-х годов их стало 44 миллиона.[106] Мужчины в подростковом и двадцатилетнем возрасте гораздо чаще совершают преступления, чем женщины или пожилые мужчины. Такие же высокие темпы роста насильственных преступлений наблюдались в эти годы и в некоторых других промышленно развитых странах, в частности в Японии и Великобритании, — отчасти, как считалось, по схожим демографическим причинам.

Другая причина имела расовый характер. Миллионы афроамериканцев в 1960-х и 1970-х годах росли в нестабильных семьях и в переполненных, нищих районах центральных городов. Раздражённые привилегиями и дискриминацией белых и предчувствуя бесперспективное будущее, тысячи этих молодых людей — в основном чернокожие — нашли себе нишу в бандах или занялись преступностью. Число арестов и лишений свободы среди чернокожих мужчин значительно превышало число арестов и лишений свободы среди белых мужчин и оставалось высоким на протяжении всего столетия. Чёрные мужчины в шесть раз чаще, чем белые, совершали убийства. Большинство этих убийств совершалось чёрными на чёрных, что свидетельствует о том, что межрасовая вражда обычно не была замешана в них напрямую. Это привело к тому, что убийства стали основной причиной смерти чернокожих мужчин. (Среди американцев в целом это была десятая причина).[107]

Подобные цифры, освещенные в средствах массовой информации, ясно показали, что расовые проблемы связаны с насильственной преступностью в Соединенных Штатах. Широкое осознание этой связи способствовало тому, что миллионы американцев в неспокойном конце 1970-х годов почувствовали, что страна сильно разделена по расовому и социально-классовому признакам и погружается в упадок.

2. Секс, семья, стагфляция

Хотя расовая напряженность и рост преступности особенно волновали американцев в 1970-е годы, связанные с ними тревоги по поводу «падения нравов» — и «молодого поколения» — были почти столь же тревожными. Многие пожилые американцы жаловались на то, что стандарты поведения среди молодых людей из огромной когорты «бэби-бума» стали снижаться со времен подрывных 60-х.[108] Многие ученики государственных школ казались неуправляемыми. Многие ученики, очевидно, не думали о том, чтобы ругаться в классе или в присутствии людей на улице. Другие молодые люди наносили граффити на здания, тротуары, поезда метро и автобусы. В 1970-е годы потребление вина и пива на душу населения, а также кокаина и марихуаны, в основном молодыми людьми, достигло пугающих высот.[109]

Затем был секс. Некоторые проявления этой вечно актуальной темы не претерпели значительных изменений в 1970-е годы. В газетах и на телевидении по-прежнему трудно было найти обоснованное обсуждение ряда вопросов, связанных с сексуальным здоровьем, таких как менопауза, импотенция и венерические заболевания. Ещё труднее было найти авторитетные статьи о гомосексуальности (которую большинство американцев считали мерзостью). Сексуальное воспитание («санитарное просвещение») в школах вызывало бурные дискуссии. Репортерам запрещалось использовать в своих материалах слова «вагина» или «пенис». Потребовалась пандемия СПИДа в 1980-х годах, чтобы подобные проблемы стали более открытыми.

Но секс, похоже, продвигался в культуре почти так же быстро, как и насилие. Некоторые центральные районы города в 1970-х годах, в частности нью-йоркская Таймс-сквер, превратились в виртуальные содомы, где массажные салоны, живые секс-шоу, порнотеатры и уличная проституция буквально сталкивались с прохожими.[110] Коммерциализированная, эротика продавалась на ура. Сексуально графические фильмы, такие как «Последнее танго в Париже» (1973) с Марлоном Брандо в главной роли, не оставляли места для воображения.[111] Книга Эрики Джонг «Страх летать: A Novel» (1973) прославляет «трах без молнии» и изобилует сценами бессмысленного секса между незнакомцами. Только в Соединенных Штатах она разошлась тиражом 6 миллионов экземпляров.[112]

Сексуальные темы на телевидении, обращенные к семьям в предполагаемой святости дома, становились все более откровенными и широко распространенными, как в рекламе, так и в передачах. В 1967 году Эд Салливан, ведущий ведущей эстрадной программы страны, заявил группе Rolling Stones, что они не смогут выступить на его шоу, если не согласятся изменить текст песни «Давайте проведем ночь вместе» на «Давайте проведем некоторое время вместе». После этого стандарты менялись с поразительной быстротой. В одной из сцен популярного шоу Мэри Тайлер Мур, которое началось в 1970 году, мать Мэри напоминает отцу: «Не забудь принять таблетку». Мэри, думая, что мать обращается к ней, отвечает: «Не забуду». В то время это считалось смелым разговором. В 1976 году широко популярное шоу «Ангелы Чарли», в котором сексуальные молодые женщины бегали за злодеями, показалось одному критику «предлогом для того, чтобы показать шестьдесят минут вызывающих поз ходячих, говорящих девушек в стиле пинап». Другой критик сказал, что это шоу было «массажным салоном в гостиной». «Трое — это компания», ситком, который начал долго и успешно идти в 1977 году, рассказывал о романтических приключениях молодого человека и двух его соседок по комнате, часто одетых в откровенные наряды. Критики назвали его «Джиггивидение».[113]

Подобные телевизионные хиты отражали сексуализацию культуры в целом в 1970-е годы — десятилетие, когда зарождавшаяся сексуальная революция, стремительно наступавшая в 1960-е годы, ещё больше устремилась вперёд и стала основным явлением в Соединенных Штатах. Во многом это был феномен поколения, который особенно затронул молодёжь; многие пожилые американцы были потрясены происходящим. Более широкая доступность (по рецепту) противозачаточных таблеток, которые были легализованы в 1960 году, и других методов контрацепции способствовала изменениям. Также как и рост женского освобождения, которое развивалось в конце 1960-х и в 1970-х годах. Особенно мощной силой, стимулирующей эти тенденции, как и многие другие культурные изменения, затронувшие Соединенные Штаты в эти и последующие годы, стало то, что миллионы людей — особенно молодых — стали придавать большее значение личному выбору и свободе.

Повлияв главным образом на поведение молодых женщин, чей сексуальный опыт до конца 1960-х годов был, как правило, менее обширным, чем у мужчин, революция принесла удачу мужчинам, которые обнаружили, что найти желающих сексуальных партнеров стало гораздо проще, чем раньше.[114] Например, в середине 1950-х годов доля незамужних белых девушек в возрасте девятнадцати лет, вступивших в половую связь, составляла 20–25 %; к середине 1970-х годов она все ещё была ниже, чем у белых мужчин, но стремительно росла и к 1990 году достигла почти 75 %.[115] Вековые двойные стандарты, сдерживавшие сексуальную свободу женщин, рушились. По словам критика Тома Вулфа, «грохот» сексуальных экспериментов, вызывавший беспокойство в 1960-е годы, к 1970-м стал «частью фонового шума, как будто открылась новая ветка шоссе I–95».[116] Журналист Дэвид Фрум позже добавил: «1970-е годы разнесли в пух и прах всю структуру сексуальной морали».[117]

Отражая эти тенденции, Верховный суд в 1972 году шестью голосами против одного поддержал право на частную жизнь, признав закон штата Массачусетс, запрещавший продажу противозачаточных средств одиноким людям, «необоснованным вторжением государства». «Каждый человек, — добавил суд, — включая несовершеннолетних, не состоящих в браке, имеет право пользоваться контрацептивами».[118] Миллионы американцев, не состоящих в браке и уже пользующихся презервативами, почти ничего не заметили. На более экзотическом сексуальном фронте хитом стал порнофильм «Глубокая глотка» (1972). (С учетом последующих продаж и проката видеокассет и DVD он в итоге заработал более 600 миллионов долларов, став одним из самых прибыльных фильмов в истории).[119] Линда Лавлейс, звезда фильма, была приглашена в качестве гостьи на шоу Tonight Show с Джонни Карсоном. Ещё больший успех имела иллюстрированная книга доктора Алекса Комфорта «Радость секса», также вышедшая в 1972 году. Книга с уместным подзаголовком «Руководство для гурманов по занятиям любовью» была организована как кулинарная книга, с такими разделами, как «Начало», «Основные блюда» и «Соусы и маринады». К началу 2000-х годов было продано около восьми миллионов экземпляров.

Сдвиг в сторону более свободной и открытой сексуальности в Соединенных Штатах был частью более широкой тенденции, затронувшей весь западный мир. Фильм «Последнее танго в Париже» был снят в Париже, а его режиссером был итальянец. Комфорт был британским автором, и его книга была впервые опубликована в Великобритании. Тем не менее, изменения в Америке были резкими и значительными, указывая на то, что откровенные сексуальные материалы привлекали большую и основную аудиторию, которая больше не беспокоилась о том, что её сочтут сексуально авантюрной. Как позже отметил Гей Талезе, чья книга «Жена твоего соседа» (1980) посвящена сексуальному поведению в Соединенных Штатах: «Особенностью „Глубокой глотки“ было то, что она требовала от людей обнажиться, пойти в театр, чтобы их видели входящими или выходящими. Это был революционный поступок в 1970-е годы».[120]

В конце 1970-х годов возрождающиеся консерваторы, объединившись с женскими группами, выступающими против порнографии, пытались остановить поток сексуальных материалов в массовой культуре. Но натиск более либерального сексуального поведения в 1970-е годы, последнюю эпоху до СПИДа, казалось, было уже не остановить. Даже в 1980-е годы, десятилетие растущего присутствия консерваторов в политике, либералы одерживали верх в «культурных войнах», касающихся секса. Казалось, что некоторые старые устои ослабли без серьёзной борьбы. В 1970 году сожительствовали 523 000 неженатых пар, в 1978 году их стало вдвое больше — 1 137 000. В 1979 году опрос New York Times показал, что 55 % американцев — вдвое больше, чем в 1969 году, — не видят ничего плохого в добрачном сексе. В том же году 75 % людей заявили, что быть неженатым и рожать детей «морально приемлемо». Как писал Вулф, «древняя стена, ограждавшая сексуальную распущенность, рухнула. И она рухнула, как стены Иерихона; её не нужно было толкать».[121]

Рост внебрачной беременности — или незаконнорожденности, как её обычно называли в то время, — был поразительным. В период с 1970 по 1980 год процент рождений от незамужних матерей вырос с 11 до 18, а к 1990 году — до 28. Статистика по расам была шокирующей: В 1970 году 38 процентов чернокожих детей были незаконнорожденными, по сравнению с 6 процентами белых. К 1990 году 67 % чёрных детей были незаконнорожденными по сравнению с 17 % белых.[122] Семьи афроамериканцев, как правило, были нестабильными: к 2000 году 50 % чёрных семей с детьми до восемнадцати лет возглавляли женщины — по сравнению с 21 % белых семей такого типа.[123]

Подобные события способствовали росту числа получателей государственной помощи, или «социального обеспечения». Число получателей Помощи семьям с детьми-иждивенцами (AFDC), федерально-штатной программы помощи таким семьям, выросло с 7,4 миллиона в 1970 году до 11,1 миллиона в 1975 году, а затем выровнялось до 10,6 миллиона в 1980 году.[124] Финансирование программы увеличилось в текущих долларах с 4,1 миллиарда долларов в 1970 году до 8,4 миллиарда долларов в 1975 году и до 12 миллиардов долларов в 1980 году. Эти увеличения произошли не потому, что уровень бедности среди матерей-одиночек быстро вырос; по оценкам правительства, этот уровень — всегда очень высокий — рос лишь медленно. Скорее, AFDC расширилась потому, что число матерей-одиночек, вызванное ростом внебрачных беременностей и разводов, продолжало расти, а также потому, что активисты — некоторые из них были матерями-одиночками, некоторые либералами, работавшими в программах юридической помощи и юридических услуг, — наконец-то позволили бедным матерям-одиночкам узнать о своём праве на получение пособия. К концу 1960-х годов гораздо больше таких матерей стали отстаивать свои права на помощь и получать её.

Американцы, жаловавшиеся на «взрыв» социального обеспечения, утверждали, что расходы на него становятся непомерными. Некоторые критики AFDC также подчеркивали, что чернокожие, хотя и составляли меньшинство населения (11,8 % в 1980 году), превышали число белых, не являющихся латиноамериканцами, которые получали пособия по этой программе.[125] По мнению расистов, такие матери были ленивыми и безответственными «кобылами». Это были преувеличенные причитания: Социальные пособия по нуждам в Соединенных Штатах по-прежнему были значительно менее щедрыми (в процентах от ВНП), чем в большинстве развитых стран, и оставались гораздо меньше, чем американские программы социального страхования (в частности, Social Security и Medicare), от которых наряду с бедными выиграли миллионы представителей среднего класса. Кроме того, в 1980-х годах консерваторы боролись против увеличения ассигнований на AFDC, чьи расходы на одного получателя не поспевали за инфляцией.[126] Но до 1996 года, когда AFDC была ликвидирована, три силы не позволяли оппонентам свернуть программу: вера в то, что бедных нельзя просто так бросить; сила сознания прав, которая воодушевляла как бедных, так и средний класс; и постепенное снижение вековой стигмы, связанной с рождением внебрачных детей.

Вопрос о том, является ли рост незаконнорожденности «плохим», вызвал ожесточенные споры. Многие либералы, избегая морализаторских суждений, отказывались соглашаться с тем, что одна форма семьи обязательно предпочтительнее другой. Многие матери-одиночки, указывали они, лучше обходились без безответственных или жестоких супругов. Однако одинокие женщины сталкивались с препятствиями в воспитании детей, и семьи, возглавляемые женщинами, страдали экономически. «Феминизация» бедности, как её стали называть ученые, — это абстрактный способ сказать, что семьи, возглавляемые женщинами, в три раза чаще оказываются в бедности, чем семьи, возглавляемые супружескими парами.[127] Во многом по этой причине в Соединенных Штатах, где государственная помощь была относительно скудной, наблюдался самый высокий уровень детской бедности в развитых странах мира.[128]

Огромный рост числа разводов также повлиял на семейную жизнь в Америке. Количество разводов на 1000 человек населения удвоилось — с 2,5 на 1000 человек в 1965 году до пикового показателя в 5–5,3 на 1000 человек в период с 1976 по 1985 год.[129] За эти годы количество разводов на один брак увеличилось с одного из четырех до одного из двух. Том Вулф назвал это «Великой эпидемией разводов». В то время считалось, что 40 % детей, родившихся в 1970-х годах, проведут часть своей юности в неполной семье. После 1985 года количество разводов немного снизилось, но во многом потому, что увеличилось количество сожительств между парами, никогда не состоявшими в браке. Эти пары, так и не вступив в брак, могли разойтись, не разводясь.[130]

Почему увеличилось количество разводов? Дело не в том, что американцы пренебрегали браком. Напротив, идеал брака оставался сильным. Хотя после окончания бэби-бума люди женились позже и имели меньшие семьи, подавляющее большинство взрослых — 90 % — продолжали говорить «да» в тот или иной момент своей жизни.[131] Большинство разведенных людей вступали в повторный брак и лелеяли надежды на счастливую семейную жизнь. Лучшее объяснение росту числа разводов — внедрение более либеральных законов штатов «без вины виноватых», которые распространились практически на все штаты в период с 1969 по 1985 год, но они были не столько причиной резкого роста числа разводов, сколько следствием более серьёзных тенденций в культуре. Одной из таких тенденций, конечно же, был устойчивый рост женской занятости: Жены, которые работали, часто обладали большей экономической самостоятельностью, чем те, кто не работал. Как и рост числа внебрачных беременностей, увеличение числа разводов также отражало мощные культурные тенденции, в частности, все более сильную привязанность американцев к личной свободе, индивидуальным правам и льготам. Все больше и больше американцев верили, что право на развод, как и другие права, которыми стали дорожить в эти и последующие годы, может способствовать обретению большей «самореализации» и освобождающему личностному росту.[132]

Реакция населения на эти масштабные социальные тенденции — расширение сексуальной свободы, рост внебрачной беременности, стремительный рост числа разводов — была разной, но очевидна пропасть между поколениями: молодые люди были гораздо более склонны защищать новые пути. Пожилые американцы были больше напуганы тем, что происходило с семейной жизнью. Ностальгируя по золотому веку 1950-х годов, они сожалели о «язвах» «семей без отца», «вседозволенном» воспитании детей и «детях на побегушках». Надеясь спасти «традиционную семью», они вскоре мобилизовались на поддержку консервативных представителей, которые вели «культурные войны» от имени прежней, лучшей Америки.[133]

В поисках злодеев некоторые из этих американцев возложили вину за рост феминистского движения, которое, по их мнению, умаляло авторитет отца и угрожало семье. Это движение, стремительно развивавшееся в конце 1960-х годов, преследовало самые разные цели, включая сексуальное освобождение и равные права по закону. Расколы по классовому и расовому признакам постоянно мешали единству женщин в движении. Тем не менее, борьба за права была активной в «десятилетие женщин» 1970-х годов, когда феминистки, возглавляемые Национальной организацией женщин (NOW), стали гораздо более заметными, чем в прошлом. Благодаря расширению политики позитивных действий, они боролись за то, чтобы перейти из «спальни в зал заседаний».

Таким образом, феминистки впервые заставили Вашингтон прислушаться к себе. В 1972 году Конгресс направил поправку о равных правах, которая пролежала на Капитолийском холме с 1920-х годов, в штаты для возможной ратификации. Она гласила: «Равенство прав по закону не может быть отрицаемо или ущемлено Соединенными Штатами или каким-либо штатом по признаку пола». К 1977 году тридцать пять из тридцати восьми штатов, необходимых для ратификации, одобрили его. В 1972 году Конгресс также добавил Раздел IX к существующему закону о гражданских правах. Раздел IX запрещал дискриминацию по половому признаку в любом учебном заведении, получающем федеральную помощь, что со временем способствовало изменению университетских процедур. Впоследствии этот закон оказал значительное влияние на развитие женской легкой атлетики в школах и колледжах. В 1975 году основные академии вооруженных сил впервые приняли женщин.

1973 год стал ещё одним знаменательным годом для феминизма. В деле Roe v. Wade Верховный суд признал недействительными законы большинства штатов, криминализирующие доступ женщин к абортам, и закрепил право на частную жизнь в качестве конституционного права. В период с 1974 по 1977 год в США было сделано 3,5 миллиона легальных абортов — почти четыре на каждые десять живорожденных. В начале 1980-х годов число абортов ещё более возросло и оставалось высоким до начала 1990-х годов, составляя в среднем более 1,5 миллиона в год в период с 1980 по 1990 год. Начиная с середины 1990-х годов снижение числа подростковых беременностей и небольшое увеличение использования противозачаточных средств постепенно снизили число абортов с пикового показателя 1990 года в 1,6 миллиона, однако их количество по-прежнему оставалось большим как среди замужних, так и среди незамужних женщин.[134] Неудивительно, что феминистки и другие люди, дорожащие правом на неприкосновенность частной жизни и выбор, продолжали ставить вопрос о сохранении закона Роу, который был сильно потрепан, на первое место в своих программах по защите прав.[135]

Менее серьёзное, но широко отмеченное достижение женщин в 1973 году произошло на теннисном корте. Двадцатидевятилетняя Билли Джин Кинг, лучшая теннисистка, в трех сетах подряд победила Бобби Риггса, который был чемпионом по теннису среди мужчин в 1930-х годах. Пятидесятипятилетний Риггс, похваставшийся, что вместе с ней уберет корт, был смирен перед 30 000 зрителей — самой большой толпой, когда-либо видевшей теннисный матч, — в хьюстонском Астродоме. Об этой широко разрекламированной «битве полов» газета Los Angeles Herald American написала: «Свиньи мертвы… Да здравствует король». Триумф Кинг помог создать Женскую теннисную ассоциацию, которую она основала в 1973 году, и способствовать развитию женского профессионального тенниса.

Движение вперёд продолжалось. В 1974 году Элла Грассо победила в губернаторской гонке в Коннектикуте, став первой в истории США женщиной-губернатором, которая не была женой или вдовой бывшего губернатора. В 1976 году женщина была избрана стипендиатом Родса, что стало первым случаем. В том же году Епископальная церковь приняла решение о рукоположении женщин в священники. Доктор Бенджамин Спок, автор феноменально популярного руководства по уходу за младенцами и детьми, объявил в 1976 году, что следующее (четвертое) издание будет первым, в котором «будут устранены сексистские предубеждения». В новом издании младенцы будут называться не только «он», но и «она». Спок, подвергшийся нападкам со стороны феминисток, теперь подчеркивал, что отцы тоже должны играть важную роль в воспитании детей.[136]

Женщины, которых долгое время унижали в стереотипных образах, либо как дурнушек, либо как сексуальных объектов, также стали изображаться в кино и на телевидении менее предсказуемо. К числу фильмов, порвавших со старыми представлениями, относятся «Незамужняя женщина» (1977), «Энни Холл» (1977) и «Норма Рэй» (1979). Главная героиня телевизионного «Шоу Мэри Тайлер Мур» Мэри Ричардс была умной, независимой, работающей женщиной, которая не проявляла никакого интереса к брачному союзу и сталкивалась с непутевыми, сексистскими мужчинами на работе. Шоу, выходившее с 1970 по 1977 год, завоевало лучшие рейтинги и двадцать пять «Эмми».

Изменения в сфере высшего образования, где долгое время существовала дискриминация по половому признаку, особенно порадовали женщин в 1970-х годах. Хотя процедуры позитивных действий способствовали этим изменениям, в основном они были обусловлены ростом ожиданий молодых американок.[137] С течением времени эти изменения неуклонно набирали силу. В период с 1970 по 1996 год доля женщин, получивших докторскую степень, выросла с 13 до 45, степень MBA — с 4 до 38, степень доктора медицины — с 8 до 41, а степень юриста — с 5 до 44. В 1970-х и 1980-х годах практически все американские колледжи и университеты, ранее принадлежавшие мужчинам, перешли на совместное обучение, что помогло поднять процент женщин, получающих степень бакалавра, с 43 в 1970 году до 55 к 1996 году. К тому времени многие колледжи с тревогой искали способы привлечь абитуриентов-мужчин, чтобы предложить студенткам лучшую социальную обстановку в кампусе.[138]

Во всех этих отношениях агитация за права женщин в начале и середине 1970-х годов нарастала как никогда ранее. В 1976 году возникла ответная реакция, и тогда Конгресс одобрил поправку, ограничивающую федеральные средства на аборты.[139] Противники ERA, предсказывая, что она приведет к унисекс-туалетам и участию женщин в боевых действиях, помогли предотвратить ратификацию закона штатами после 1977 года. Конгресс продлил срок ратификации до середины 1982 года, но безрезультатно. 30 июня 1982 года ERA умерла.[140] К тому времени, однако, такие законы, как Закон о гражданских правах 1964 года и Раздел IX 1972 года, а также ряд судебных решений и бюрократических постановлений гарантировали женщинам практически все права, которые ERA предоставляла бы по Конституции.

Самое значительное изменение в статусе многих женщин в эти годы — то, что особенно огорчило многих защитников традиционной семейной жизни, — сравнительно мало связано с подъемом феминизма. Речь идет о долгом и неумолимом росте занятости женщин вне дома. Впервые эта тенденция проявилась во время Второй мировой войны, когда женщины были востребованы в качестве работников оборонной промышленности. Хотя многие из них потеряли работу или ушли с неё во время послевоенной демобилизации, процент женщин, в том числе замужних, которые вышли на рынок труда, стремительно рос в конце 1940-х и в 1950-е годы, даже несмотря на слабость феминизма в то время. Многие из этих женщин стремились к оплачиваемой работе, чтобы помочь своим семьям, а не к большим феминистским идеям о равенстве. К 1960 году 38 процентов американок (в возрасте от шестнадцати лет и старше) были заняты в гражданской рабочей силе. Десять лет спустя их было уже 43 процента, а к 1980 году 52 процента, или 45 миллионов женщин, работали вне дома. Эта тенденция сохранилась и в последующие годы столетия, в результате чего к 2001 году число женщин в составе рабочей силы составило чуть более 60 процентов от общего числа женщин — 66 миллионов.[141]

По мере того как эти цифры росли, активисты движения за женское равноправие мобилизовались на борьбу с дискриминацией по половому признаку в сфере труда. При этом пришлось вести нелегкую борьбу, поскольку половая сегрегация в сфере занятости упорно сохранялась, практически исключая женщин из ряда традиционно мужских профессий. Даже либералы не спешили соглашаться. В 1960 году судья Верховного суда Феликс Франкфуртер, который на протяжении своей долгой общественной карьеры поддерживал ряд чернокожих и женщин, отклонил по половому признаку заявление Рут Бейдер Гинзбург о приёме её на работу в качестве клерка, несмотря на то что Гинзбург (позже назначенная президентом Биллом Клинтоном членом суда) окончила юридический факультет Колумбийского университета под первым номером в своём классе.[142]

Такие случаи, как у Гинзбург, были распространены в 1970-х и 1980-х годах, что значительно увеличило количество судебных исков о дискриминации при приёме на работу и оплате труда. Разрыв между заработной платой мужчин и женщин, работающих полный рабочий день, сократился лишь незначительно в период с 1960 по 1985 год, и за это время заработная плата женщин выросла с 61 % от заработной платы мужчин до 65 %. В дальнейшем заработная плата женщин увеличивалась быстрее, чем у мужчин, и к 2001 году составила в среднем 77 % от заработной платы мужчин.[143] Однако даже в 1990-е годы многие мелкие предприниматели, стремясь сократить расходы, все ещё сопротивлялись предоставлению гибкого графика или отпуска по уходу за ребёнком. Тогда, как и в 1970-е и 1980-е годы, немногим женщинам удалось подняться над «стеклянным потолком», который удерживал их на уровне ниже высшего руководства. Юридические битвы против сексизма на рабочем месте, хотя им и помогали новые легионы женщин-профессионалов, выходящих из юридических и бизнес-школ, были долгими и разочаровывающими.

Хотя дискриминация со стороны работодателей была серьёзной проблемой, она не была единственным источником экономического неравенства, с которым сталкивались женщины в Соединенных Штатах. В большинстве своём молодые, белые, хорошо образованные и бездетные женщины не сталкивались с явной дискриминацией на работе. Как правило, на рабочих местах они чувствовали себя так же хорошо, как и мужчины сопоставимого происхождения.[144] Однако в ряды работников стало вливаться большое количество женщин с детьми. К середине 1980-х годов около 55 процентов всех матерей, большинство из которых работали полный рабочий день, работали вне дома.[145] Большинство из них не поднимались по карьерной лестнице и не считали себя феминистками. Скорее, они выходили на рынок труда, часто на относительно низкооплачиваемую работу, чтобы увеличить доход семьи, по крайней мере до тех пор, пока их дети не вырастут и не покинут дом.

Тем не менее все большее число молодых женщин начинало строить карьеру и сталкивалось с трудными дилеммами, когда у них появлялись дети. В большей степени, чем многие мужчины, они были склонны брать на себя обязательства по воспитанию детей, но в Соединенных Штатах — в отличие от некоторых европейских стран — не было системы поддерживаемых государством детских пособий, которые выплачивались бы матерям независимо от того, работали они вне дома или нет. Щедрые детские пособия позволили бы некоторым американским матерям подумать о том, чтобы остаться дома, вместо того чтобы работать за зарплату, или использовать пособия для оплаты дневного ухода за детьми во время работы. Оказавшись между денежными потребностями и сильным чувством ответственности за воспитание детей, многие американские матери предпочли работать неполный рабочий день или переходили из одной рабочей силы в другую. Если со временем они решали возобновить карьеру, то, как правило, им приходилось довольствоваться должностями, которые находились на несколько ступеней ниже, чем у мужчин сопоставимого возраста.[146]

Многие матери, которые продолжали работать вне дома, с трудом совмещали семью и работу. Хотя их мужья, как правило, помогали по дому немного больше, чем в предыдущие эпохи, большинству мужчин было трудно справиться с этой «революцией в доме», как назвал её один ученый.[147] Мужчины помнили или думали, что помнят, золотой век своего детства, когда их матери оставались дома, по крайней мере до тех пор, пока их дети не становились достаточно взрослыми, чтобы пойти в школу. Их отцы не должны были выполнять много работы по дому. Тяга к приятным воспоминаниям вызывала острое чувство утраты.

Проработав долгие часы на заводе или в офисе, эти мужья рассчитывали отдохнуть, придя домой. Когда их работающие жены, не менее уставшие, просили о помощи, мужья часто возражали или откладывали. Когда жены жаловались, многие мужья эмоционально дистанцировались. Пытаясь сохранить мир, большинство жен продолжали готовить и убирать, включая практически всю грязную работу, такую как чистка унитазов. Они занимались покупками и хлопотами, связанными с ремонтом бытовой техники. И, как правило, они первыми удовлетворяли потребности и запросы своих детей. Хотя новые трудосберегающие приборы немного облегчали их задачу, двойная смена оставалась обременительной. Это свидетельствовало о том, что женщины не достигли паритета в домашнем хозяйстве. К 1970-м годам, как показало одно тщательное исследование, жены, которые также были заняты на производстве, работали (дома и вне дома) на пятнадцать часов в неделю больше, чем их мужья. В течение года это составляло дополнительные двадцать четыре дня.[148]

Многие жены вынуждены были идти на компромиссы. Некоторым не хватало времени на приготовление домашней еды, и они полагались на одно из самых значительных бытовых дополнений той эпохи — микроволновую печь. Впервые появившись в 1974 году, микроволновки позволили людям разогревать остатки пищи и есть на бегу, тем самым поставив под угрозу час семейного ужина. Другие члены семьи регулярно брали фастфуд и ели его вне дома, способствуя тем самым фантастическому росту таких сетей, как McDonald’s. К 1990-м годам врачи и диетологи настаивали на том, что фастфуд, наряду с малоподвижным образом жизни с телевизором и автомобилями, порождает «эпидемию» ожирения, особенно среди детей.[149]

Возможно, как утверждают некоторые наблюдатели, стресс в семье с 1950-х годов, что, в общем-то, не новость, был преувеличен. В конце концов, у большинства родителей конца XX века было меньше детей.[150] Семьи, в которых оба родителя имеют работу вне дома, обычно получают гораздо больший доход в реальных долларах, чем семьи с одним работающим. Хотя такие родители часто ведут суматошную жизнь, вероятность того, что они будут бедными, гораздо ниже. А поскольку работа становится все более «белым воротничком», родители не так склонны к физическому истощению по возвращении домой. Ностальгия по старым добрым временам приглушает воспоминания о суровых реалиях прежних лет и заслоняет достижения новой эпохи.

Тем не менее, никто не сомневался в масштабах сейсмического сдвига в трудовых и гендерных отношениях в Америке, который стал особенно сильным к 1970-м годам. Как бы ни справлялись работающие жены, они были утомлены своим «двойным днём», который усугублял домашние раздоры. «На работе ты на службе», — жаловалась одна из жен. «Приходишь домой — и ты на посту. Потом снова идешь на работу, и снова дежуришь». Некоторые женщины язвительно заметили: «Что мне действительно нужно, так это жена». Ссоры между мужьями и женами то и дело вспыхивали по поводу прав и обязанностей в семье. В те годы они были наиболее частой причиной разводов.[151]

ВСЕ ЭТИ СПОРЫ о сексе и семейной жизни были бы достаточным поводом для беспокойства даже в солнечные экономические времена. Но конец 1970-х и начало 1980-х годов были не такими уж солнечными. Хотя продолжающийся научно-технический прогресс скрашивал некоторые возможности будущего, обескураживающие события, часто преувеличенные в СМИ, омрачали настроение американцев и бросали особенно глубокую тень на те трудные годы, которые во многом были самыми мрачными в конце двадцатого века.

Сначала о хороших экономических новостях. В то время у меньшинства американцев были причины быть относительно счастливыми в отношении вознаграждений от экономики. Среди них, как всегда в мире знаменитостей конца XX века, были популярные исполнители и профессиональные спортсмены. В 1975 году Стиви Уандер подписал контракт на запись альбома на сумму 13 миллионов долларов. Джеймс «Сом» Хантер, лучший питчер Высшей лиги бейсбола, расстался с командой «Окленд Эйс» после сезона 1974 года, когда он заработал 100 000 долларов. Выиграв арбитражный суд, который освободил его от «Ас», он продал себя «Нью-Йорк Янкиз», которые подписали с ним пятилетний контракт на 3,25 миллиона долларов плюс дополнительные услуги. Это была самая большая сумма, когда-либо выплаченная игроку до этого времени. Давление со стороны профсоюза игроков Главной лиги бейсбола — самого успешного профсоюза 1970-х годов — помогло покончить с «резервной оговоркой», которая связывала игроков с их владельцами. «Свободное агентство» в Высшей лиге бейсбола стало реальностью. Средняя зарплата в Высшей лиге бейсбола выросла с 52 300 долларов в 1976 году до 146 500 долларов в 1980 году.[152]

Среди других американцев, чьи экономические перспективы в то время улучшились, многие жили на Юге и Западе, где в 1970-е годы наблюдался беспрецедентный экономический и демографический рост. Эти годы стали решающими в преобразовании конца двадцатого века Солнечного пояса, который, оставаясь самым бедным регионом страны, со временем приобрел все большее культурное, экономическое и политическое влияние. Некоторые из его культурных проявлений — музыка кантри, автогонки — впоследствии распространились по всей стране.[153]

Быстрое распространение кондиционеров в регионе во многом способствовало этому росту. Хотя один южный домовладелец ворчал, что кондиционер — это «чертовски глупое изобретение янки», большинство людей охотно устанавливали его. К 1980 году кондиционеры были в 73 процентах южных домов, в то время как в 1960 году их было всего 18 процентов. «Дженерал Электрик», — заметил один остроумный человек, — «оказался более разрушительным захватчиком, чем генерал Шерман».[154]

Федеральное правительство также уже способствовало экономическому росту на Юге и Западе, финансируя масштабное расширение системы межштатных автомагистралей и предоставляя этим регионам множество оборонных и космических контрактов. Он также финансировал фермерские программы, которые способствовали продвижению интересов агробизнеса. Наблюдая за растущей армией лоббистов таких программ, Уильям Фолкнер заметил: «Мы больше не занимаемся сельским хозяйством на хлопковых полях Миссисипи. Теперь мы занимаемся фермерством в вашингтонских коридорах и залах заседаний комитетов Конгресса».[155] Когда экономический застой охватил Северо-Восток и Средний Запад — «Ржавый пояс» 1970-х годов, — многие работодатели переместились на Юг, в страну более низкой стоимости рабочей силы. Такие города, как Хьюстон, Феникс, Даллас и Сан-Диего, процветали как никогда раньше. Общий доход на душу населения на Юге вырос с 60 % от среднего по стране в 1960 году до 80 % в 1980 году.[156] Фрэнсис Фицджеральд, посетившая в 1970-х годах разнообразные американские поселения, была одной из многих современниц, очарованных подъемом «нового» Юга. По её словам, это был район «гладких, благоустроенных производственных предприятий и мужчин в костюмах из полиэстера, летающих местными пригородными авиалиниями».[157]

Взрывной рост новой сферы бизнеса — персональных компьютеров — способствовал процветанию других районов, таких как Сиэтл и «Силиконовая долина» в Калифорнии, в конце 1970-х и 1980-х годах. В 1975 году Билл Гейтс бросил Гарвард и вместе со своим другом Полом Алленом основал Microsoft (первоначально Micro-soft), компанию по разработке программного обеспечения, которая процветала к 1980-м годам. Их девизом было «Персональный компьютер на каждом столе и в каждом доме». В начале 1977 года Стивен Джобс и Стивен Возняк, которые в 1976 году основали компанию Apple Computer, выпустили Apple II, который вскоре занял доминирующее положение на новом рынке домашних компьютеров.[158] Apple II стоил 1298 долларов. По мере снижения цены и увеличения памяти компьютера продажи стремительно росли. К концу 1980 года компания Apple Computer оценивалась в 1,8 миллиарда долларов, что превышало стоимость Ford Motor Company или Chase Manhattan Bank.[159] В 1982 году журнал Time назвал компьютер человеком года, а в 1983 году, когда число владельцев персональных компьютеров резко возросло, девиз Microsoft показался пророческим.

В то время это не было широко отмечено, но компьютерные технологии во многом обязаны своим ранним развитием холодной войне, которая стимулировала фундаментальные и прикладные исследования в этой области, особенно после того, как в конце 1950-х годов были признаны огромные перспективы кремниевых чипов. Пентагон был одним из ключевых спонсоров исследований, особенно в университетах, которые способствовали и другим технологическим изменениям. Одним из них стала Глобальная система позиционирования (GPS) — сеть из двадцати четырех спутников, которые могли точно определять местоположение на Земле. Министерство обороны запустило экспериментальную систему GPS в 1978 году. Правительство также продвинулось в освоении космоса, отправив первый испытательный полет шаттла в 1977 году. Более значимым с научной точки зрения был запуск космических зондов, в частности, впечатляющих аппаратов Viking I и Viking II в 1976 году и Voyager I и Voyager II в 1977 году. «Викинги» совершили мягкую посадку на Марс и передали обратно цветные фотографии поверхности планеты вместе с научными данными.[160] «Вояджеры» отправились далеко в космос, чтобы получить дополнительные данные о планетах. В начале 2000-х годов они покинули Солнечную систему и, как ожидается, будут передавать информацию до тех пор, пока в 2020 году не закончится их электричество.

В те годы особенно влиятельным правительственным исследованием стала разработка, также под контролем Пентагона, взаимосвязанной сети гигантских компьютеров, призванных повысить военную готовность Америки. Эта работа, достаточно хорошо продвинутая к середине 1970-х годов, была практически неизвестна общественности, но с помощью исследований, проводившихся в Европе, она стала фундаментальной научной и технологической основой для сети компьютеров — Интернета, — которая начала влиять на многие аспекты жизни в 1990-х годах.[161]

Другие научные, инженерные и технологические разработки поразили воображение многих американцев в конце 1970-х и 1980-х годов. Одним из них стало завершение в 1977 году с федеральной помощью — после противодействия экологов — строительства 800-мильного Трансаляскинского трубопровода, по которому нефть пошла из арктических районов Аляски в северную часть Тихого океана.[162] Потребители приветствовали множество событий, среди которых — рост кабельного телевидения. Появившийся в 1979 году телеканал ESPN в скором времени подарил миллионам болельщиков спортивные состязания, а телеканал C-SPAN в том же году начал транслировать заседания Палаты представителей. Также в то время потребителей порадовали новые беспроводные бытовые приборы, использующие аккумуляторные батареи, — ручные пылесосы, мотокосы и шуруповерты, которые были разработаны для освоения космоса. Другие достижения той эпохи привели к появлению первых магнитно-резонансных томографов (МРТ), цветных ксероксов и зарождению — с появлением синтетического инсулина и гормона роста в 1979 году — того, что вскоре должно было стать растущей индустрией: биотехнологий. В 1975 году на рынке появились видеокассетные магнитофоны, а также первое светлое пиво Miller Lite. В 1978 году на рынке появился тамоксифен, новое оружие в борьбе с раком груди, и родился первый ребёнок из пробирки (in vitro). В 1979 году в магазинах появился Sony Walkman.

Эти научно-технические достижения, включая резкий рост компьютеризации, не способствовали экономическому росту в конце 1970-х годов. Тем не менее, после спада 1973–74 годов экономика медленно продвигалась вперёд, особенно в период с 1977 по начало 1979 года. Среднедушевой располагаемый личный доход вырос с 5470 долларов в 1975 году до 8869 долларов в 1980 году.[163] В реальных долларах этот рост составил около 2 процентов в год. Хотя экономика других стран, в частности Западной Германии и Японии, продолжала развиваться более быстрыми темпами, а некоторые ключевые отечественные отрасли, такие как автомобилестроение и сталелитейная промышленность, оставались в депрессии, многие другие американские отрасли прекрасно справлялись в эти трудные времена. В 1970-е годы производство в обрабатывающей промышленности удерживало свою долю (около 25 %) на мировом рынке.

Соединенные Штаты, которые в 1940-х годах добивались снижения торговых барьеров и развития глобальной экономической взаимозависимости, способствующей национальному процветанию, в 1970-х годах продолжали доминировать в таких ключевых институтах, как Международный валютный фонд и Всемирный банк, которые оказывали широкое влияние за рубежом. Америка по-прежнему занимала первое место в мире по производству и продаже самолетов, промышленных и сельскохозяйственных химикатов, двигателей, турбин и офисных вычислительных машин и второе — по производству пластмасс, лекарств и различных видов электрического оборудования.[164] Американский уровень жизни, характеризуемый, в частности, в виде более просторных домов, более дешевых продуктов питания, расширения потребительского выбора и повышения качества многих товаров и услуг — все ещё оставался самым высоким в мире. Подобные факты подтверждают два ключевых момента экономической жизни конца 1970-х годов: Большинство американцев не страдали так катастрофически от «деиндустриализации», как утверждали некоторые пессимисты, и нация не находилась в долгосрочном экономическом «упадке». Названия современных иеремиад, таких как «Упадок американской эры» Эндрю Хакера, преувеличивали экономические опасности, с которыми столкнулись Соединенные Штаты в 1970-х годах.[165] В этих пессимистических статьях следовало бы подчеркнуть, что многие американцы, получавшие выгоду от жизни в по-прежнему динамичной, склонной к риску и богатой ресурсами стране, жили немного лучше, но часто чувствовали себя немного хуже.

ОДНАКО ПРЕДЧУВСТВИЯ, подобные предсказаниям Хакера, основывались на большом количестве плохих экономических новостей в конце 1970-х годов. Ряд тревожных событий тех лет указывал на то, что американская экономика, хотя и сильная во многих отношениях, уже не так динамична, как в старые добрые времена. Эти события, в свою очередь, поставили под угрозу ещё одно право, которым всегда дорожили многие американцы: право на повышение своего материального благосостояния в жизни.

Стагфляция, наступившая в начале 1970-х годов, сохранялась и в начале 1980-х. Ключевой источник этих бед был долгосрочным и структурным: движение американской экономики (как и других промышленно развитых стран) от производственной базы к «постиндустриальному» обществу, которое в большей степени зависело от услуг, где технологический прогресс обычно был невелик, где рост производительности был скромным, и где (во многих случаях) заработная плата была относительно низкой. В ретроспективе кажется, что этот переход был особенно резким и болезненным в 1970-х годах. По оценкам, рабочие места в сфере услуг, составлявшие в 1970 году 60 процентов от общего числа рабочих мест, к 1980 году выросли до 70 процентов.[166] Рост производительности труда в Америке, составлявший в среднем более 3 % в год в период с 1947 по 1965 год, снизился до 2,4 % в год в период с 1965 по 1970 год и до 1,2 % в период с 1973 по 1979 год.[167]

Другие тревожные тенденции, в частности усиление экономической конкуренции из-за рубежа, усугубляли эти проблемы. Западная Германия и Япония, энергично делающие упор на исследования и разработки, бросили серьёзный вызов. К 1979 году японские автомобили захватили 23 процента американского рынка, и тогда Сьюзан Форд, дочь бывшего президента, объявила в телевизионной рекламе: «Послушайте Форда, езжайте на Subaru».[168] Компания Chrysler, пострадавшая от импорта японских автомобилей, потеряла миллиарды и была спасена только в 1980 году, когда президент Джимми Картер подписал закон о весьма противоречивом федеральном спасении в размере 1,5 миллиарда долларов.[169]

Поиск работы для многих миллионов женщин и бэби-бумеров, которые искали работу, представлял особые трудности. Механизация в проблемных отраслях экономики, в частности в угледобыче и хлопковом текстиле, сократила занятость в этих сферах. Как и раньше, мелким фермерам и сельскохозяйственным рабочим было трудно зарабатывать на жизнь.[170] Сильно пострадали жители таких очагов сельской бедности, как дельта Миссисипи и Аппалачи. Коренные американцы в резервациях продолжали сталкиваться с широким спектром экономических проблем, в первую очередь с бедностью. Многие рабочие места, например в производстве радио и телевизоров, переместились за границу. Благодаря этим и другим проблемам уровень безработицы, который в период с конца 1960-х по 1973 год составлял в среднем 4,7 % в год, в период с 1973 по 1986 год вырос до 7,4 %. Хотя официальный уровень бедности, установленный правительством, оставался довольно стабильным (в 1970-е годы он составлял 12–13 % населения), общая численность населения США, благодаря растущей иммиграции, постепенно увеличивалась, и число бедных людей выросло в 1970–1980 годах с 25 до 29 миллионов.[171]

Тем временем федеральный минимум заработной платы, составлявший в 1975 году 2,10 доллара в час, поэтапно повышался до 3,35 доллара в час к 1981 году, но это повышение не поспевало за стремительным ростом цен. Реальная заработная плата мужчин-производственников, занятых полный рабочий день, стагнировала не только в конце 1970-х годов, но и в течение последующих двадцати пяти с лишним лет.[172] Вырос долг домохозяйств. Разумеется, это были основные причины, по которым так много жен искали работу. Когда неравенство в доходах в Америке усилилось, как это произошло в 1980-е и 1990-е годы, лучше всего справлялись те семьи, в которых было более одного взрослого работающего.

Рабочие с горечью жаловались на то, что корпорации сдерживают заработную плату, требуют ускорения производства и «передают» рабочие места на «дешевый трудовой Юг» и за границу. Некоторые рабочие приняли протекционизм, прикрепляя к своим автомобилям наклейки с надписью на бампере: «ПОКУПАЙТЕ АМЕРИКАНСКОЕ; РАБОТА, КОТОРУЮ ВЫ СОХРАНИТЕ, МОЖЕТ БЫТЬ ВАШЕЙ СОБСТВЕННОЙ». Некоторые даже брали в руки кувалды и били ими автомобили Toyotas.[173] Волна государственного дерегулирования в конце 1970-х годов — авиакомпаний, грузоперевозок и коммуникаций — расширила возможности корпоративных лидеров в принятии решений и ещё больше встревожила работников. Многие работники беспокоились прежде всего о гарантиях занятости. Вероятно, это было не более опасно, чем в прошлом — рабочие места «синих воротничков» никогда не были очень надежными, и со временем их количество сокращалось в процентном отношении ко всем рабочим местам, — но пугающие истории в СМИ придали огласке эту проблему, которая была реальной для многих людей (включая значительное число тех, кто занимал должности «белых воротничков»). Эти истории усугубляли общее представление о том, что американская экономика движется к катастрофе, и описывали реальную и тревожную тенденцию: растущее неравенство доходов.

Гнев американских рабочих стал особенно горячим в 1974 году, когда забастовки и локауты затронули 1,8 миллиона работников, в результате чего было потеряно 31,8 миллиона рабочих дней — число, которое было превзойдено лишь дважды в истории США (1970 и 1971 годы).[174] Позднее, в 1970-е годы, потери рабочих дней в результате забастовок и локаутов немного уменьшились, но все равно составляли в среднем более 20 миллионов в год. Это было значительно больше, чем количество дней простоя в 1960-х годах, и больше, чем должно было быть потеряно в большинстве лет 1980-х годов, когда власть профсоюзов резко снизилась.[175] Самый ожесточенный спор 1970-х годов, забастовка шахтеров, вспыхнувшая в декабре 1977 года и продолжавшаяся более трех месяцев, сопровождалась насилием в штатах Юта и Огайо.

Профсоюзы поддерживали многие из этих забастовок, но, за исключением учителей и других работников общественного обслуживания, их власть, ослабевавшая с середины 1950-х годов, значительно ослабла в 1970-х. В 1953 году 35 процентов американских несельскохозяйственных рабочих состояли в профсоюзах. К 1973 году этот показатель снизился до 29, а к 1983 году — до 20 (и до 13,5 к 2001 году).[176] Этот резкий спад отчасти объясняется самодовольным руководством Джорджа Мени, главы AFL–CIO с 1955 по 1979 год, и его помощников. Мени спрашивал: «Почему мы должны беспокоиться об организации людей, которые не хотят быть организованными?»[177] В целом упадок профсоюзов отражал более значительные структурные изменения, такие как жесткое отношение корпораций к профсоюзам, перемещение рабочих мест на Юг и Запад, где организованный труд исторически был слаб, и увеличение числа женщин, работников с частичной занятостью и работников сферы услуг, которых было труднее организовать. Традиционное ядро профсоюзной власти в Америке — рабочие обрабатывающей промышленности — сократилось в процентном отношении к национальной рабочей силе.

Для миллионов американцев конца 1970-х годов, особенно для рабочих, чья зарплата в реальных долларах стагнировала, инфляция была главным злодеем эпохи.[178] В период с 1973 по 1983 год стоимость жизни росла в среднем на 8,2 % в год, что более чем в два раза превышало темпы роста в период с 1963 по 1973 год. Это был самый высокий подобный рост за все десятилетние периоды в истории США.[179] Стоимость почтовой марки первого класса, составлявшая 8 центов в 1974 году, подскочила до 20 центов к 1981 году (и до 37 центов в 2002 году). Гамбургер в «Макдоналдсе» стоил 15 центов в 1967 году и 50 центов к началу 1980-х.

В середине 1970-х годов инфляционную спираль раскручивали различные силы, в том числе большой дефицит государственного бюджета, созданный для оплаты войны во Вьетнаме, и потребительский спрос, который превышал предложение. Огромный рост цен на нефть, которые с конца 1973 года по лето 1979 года подскочили с 3 до 34 долларов за баррель, усилил и без того сильный инфляционный всплеск.[180] 13 июня 1979 года 58 процентов американских автозаправочных станций, на которых закончился бензин, отключили свои насосы. Длинные вереницы машин выстраивались за углами в ожидании бензина с незакрытых станций. Между автомобилистами вспыхивали драки. Нефтяной кризис 1979 года, как и эмбарго 1973–74 годов, укрепил в обществе мнение о том, что Америка уязвима и почти беспомощна перед подобными экономическими ударами.

Рост налогов, уже вызывавший резкие протесты в 1960-х годах, ещё больше накалил обстановку и привел к широкому распространению массовых протестов к концу 1970-х годов. Работники, получавшие прибавку к зарплате — например, за счет оговорок о стоимости жизни в профсоюзных контрактах, — часто попадали в более высокие налоговые скобки. Это было «ползание по скобкам», в результате чего эти налогоплательщики ещё больше отставали в борьбе с быстро растущими ценами. Суммы, выплачиваемые в виде налогов на социальное обеспечение, также значительно выросли в период с 1964 по 1980 год. Налоги на прирост капитала, которые были повышены в конце 1970-х годов, оттолкнули многих держателей акций, что привело к полному исчезновению некоторых из них с рынка.[181]

Затем появились налоги на недвижимость, некоторые из которых особенно сильно ударили по домовладельцам из среднего класса и вызвали целый ряд протестов в 1960-х и начале 1970-х годов. В 1978 году Говард Джарвис, республиканец и активист, решительно выступавший против Нового курса, помог возглавить мощное народное восстание в Калифорнии против таких налогов, которые (из-за новых оценок и роста стоимости земли) стали значительно выше, чем в большинстве других штатов. Этот протест, приведший к всенародному референдуму по так называемому предложению 13, вызвал огромный энтузиазм в Калифорнии и привлек внимание людей по всей стране. В июне предложение 13 было поддержано двумя голосами против одного, что привело к снижению этих налогов на 57 % и поставило под серьёзную угрозу государственное образование и другие государственные услуги. От него особенно выиграли крупные корпорации и богатые домовладельцы. Предложение 13 также внесло изменения в конституцию штата, требуя, чтобы две трети голосов в законодательном собрании увеличивали налоги штата, а две трети избирателей одобряли любые новые местные сборы.[182]

Газета New York Times, внимательно следившая за борьбой за предложение 13, сокрушалась, что результат означал «первобытный крик народа против большого правительства».[183] Вряд ли это было преувеличением, поскольку миссия Джарвиса и его многочисленных союзников позволила затронуть и ещё больше разжечь широко распространенный в Соединенных Штатах народный гнев против высоких государственных расходов и налогов. Предложение 13 быстро вдохновило успешные крестовые походы против налогов на недвижимость в тридцати семи штатах и против подоходного налога в двадцати восьми штатах.[184] К 1980 г. миллионы возбужденных налогоплательщиков (хотя они требовали улучшения школ, дорог и других общественных услуг) требовали свертывания большого правительства. Они придали мощную силу всплеску консервативного активизма, который начал бросать вызов американскому либерализму и перекраивать национальную политику.

НЕСМОТРЯ НА ВСЕ ЭТИ тревожные события, на 1970-е годы можно было оглянуться с некоторым удовлетворением. Большинство социальных программ, разработанных или либерализованных в 1960-х и начале 1970-х годов, — исторические законы о гражданских правах чернокожих; Medicare для пожилых людей, Medicaid для многих бедных; Supplementary Security Income, выделяющий федеральную помощь неимущим пожилым, слепым и инвалидам; различные экологические законы, такие как Clean Air Act 1970 года, — к 1980-м годам пользовались довольно широким консенсусом и улучшали жизнь миллионов людей. Некоторые старые программы, такие как Social Security и SSI, были проиндексированы в начале 1970-х годов, чтобы идти в ногу с инфляцией, что заметно снизило уровень бедности среди пожилых людей. Важные решения Верховного суда 1960-х годов, гарантировавшие большую правовую защиту малоимущим, душевнобольным и обвиняемым по уголовным делам, оставались законом страны.[185]

Продвижение правосознания в 1970-е годы укрепило эти гарантии. Уступая правительственному давлению, южные государственные школы наконец-то стали десегрегационными; для чернокожих и других меньшинств продолжали действовать процедуры позитивных действий; активисты за права женщин, хотя и с трудом, но были сильны как никогда; а другие группы — инвалиды, школьники с ограниченным знанием английского языка — получали пособия, которые было бы невозможно представить в начале 1960-х годов. В 1973 году Конгресс одобрил Закон о реабилитации, который запретил федеральным агентствам и программам, получающим федеральные средства, дискриминировать людей с ограниченными возможностями.[186] Восторженные защитники назвали его «Законом о гражданских правах инвалидов». Конгресс также принял Закон о возрастной дискриминации при трудоустройстве, который ужесточил существующие законы, защищающие работников от подобных предубеждений, и (в 1975 году) Закон об образовании для всех детей-инвалидов, который значительно расширил гражданские права школьников-инвалидов. В 1976 году несколько активистов приветствовали решение, которое, как они надеялись, продвинет ещё одно право — право на смерть. В том году Верховный суд штата Нью-Джерси постановил, что семья двадцатидвухлетней Карен Энн Куинлан, которая находилась в вегетативном состоянии с 1975 года, может отсоединить её от аппарата искусственного дыхания.[187]

Разрозненные признаки 1970-х годов также свидетельствовали о том, что американцы, несмотря на все свои разногласия, становятся более сговорчивыми и менее рассудительными, чем раньше.

Отчасти благодаря росту уровня образования со временем люди становились более терпимыми. Антисемитизм и антикатолицизм, например, становились менее заметными, чем раньше. Этнические и религиозные разногласия, которые оставались острыми в 1950-х годах, постепенно смягчались, особенно среди молодёжи. Хотя некоторые американцы гневно осуждали жадность, как им казалось, крупных бизнесменов и очень богатых людей, классовые противоречия, подобные тем, что существовали в некоторых европейских обществах, по-прежнему были приглушены. Напротив, народная вера в возможность социально-экономического прогресса, возможно, усиленная постепенно расширяющимся доступом к высшему образованию, казалась по-прежнему сильной, по крайней мере среди белого населения.[188]

Знаковые события популярной культуры конца 1970-х годов свидетельствовали о том, что многие американцы все ещё лелеют оптимистическое видение будущего. Как феноменальный успех фильма «Корни» мог свидетельствовать о готовности миллионов людей уважать мужество чернокожих, так и другой блокбастер 1977 года, фильм «Звездные войны», указывал на сохраняющуюся актуальность исторически стойкой американской мечты: сила веры и борьбы для достижения победы вопреки высоким шансам. Самый коммерчески успешный фильм всех времен, «Звездные войны» был религиозной и футуристической сказкой, которая несла в себе простую мораль: добро (героические рыцари-джедаи) побеждает зло, в данном случае империю. Вдохновляющие в трудные времена, «Звездные войны» привлекали отчасти потому, что их спецэффекты были великолепны, а отчасти потому, что их оптимистичный посыл был так характерен для Америки.

«Рокки», совсем другой фильм, ставший хитом предыдущего года, передавал схожий посыл. Сильвестр Сталлоне, сам прошедший путь от лохмотьев до богатства, сыграл Рокки Бальбоа, окровавленного боксера, который в конце концов проиграл большой бой, но проявил огромное мужество и суровый индивидуализм и поэтому победил (неправдоподобно, но душевно) почти все остальное. Рокки завоевал самоуважение и девушку. Мероприятия, патриотично отмечавшие двухсотлетие страны в том же году, также отличались жизнерадостными темами. На этих торжествах, посвященных духу трудолюбивых колониальных домохозяек, предприимчивых сельских ремесленников и самодостаточных фермеров, прославлялись незыблемые добродетели, которые якобы сделали нацию великой. Председатель Верховного суда Уоррен Бургер, консерватор, выступал в роли заметного оркестранта этих хвалебных гимнов самодостаточности и ценностям, которые можно сделать.

АМЕРИКАНЦЫ, КОТОРЫЕ НАСЛАЖДАЛИСЬ фильмами, поднимающими настроение, и такими праздниками, как эти, по-разному оспаривали четыре взаимосвязанных социальных события, которые вызвали широкий резонанс в конце 1970-х годов. Первое сетование, впервые озвученное Томом Вулфом в 1976 году, заключалось в том, что 1970-е годы стали «десятилетием Я».[189] Три года спустя историк Кристофер Лаш развил аналогичные темы в популярной книге «Культура нарциссизма».[190] Вулф в основном осуждал то, что он считал гедонизмом американской культуры. Он также сатирически высмеял всплеск популярности религиозных причуд, одержимостей и энтузиазма, начиная от бега трусцой и здорового питания и заканчивая группами встреч и трансакционной психологией. Все это, писал Вулф, разоблачает глупое самопоглощенное стремление найти «божественную искру, которая и есть я». Полное название книги — «Десятилетие „Я“ и третье Великое пробуждение».

Смертельно серьёзный Лаш сосредоточился не столько на высмеивании гедонизма, сколько на документировании тревоги, которая, по его мнению, влияет на семейную жизнь и приводит к росту числа разводов. Он жаловался на то, что американцы погружаются в «терапевтическую культуру», которой манипулируют самозваные эксперты, искусно владеющие психобаблом. Как и Вулф, он считал, что навязчивая забота о себе, направленная на самореализацию и самоосуществление, то есть нарциссизм, расшатывает ткань американской жизни. Он утверждал, что «жажда немедленного удовлетворения пронизывает американское общество сверху донизу. Всеобщая забота о себе».[191]

Были ли эти иеремии[192] точны, сказать трудно. Многие иностранные наблюдатели, включая Папу Римского Иоанна Павла II, который в 1979 году осуждал бездушное, по его мнению, отношение Америки к бедным людям, категорически не соглашались с ними. Кроме того, Вулф и Лаш принадлежали к длинному ряду американских критиков, начиная с пуритан, которые выступали против материализма и поверхностного самопоглощения. Они предложили большие обобщения, которые с равным успехом можно было бы использовать (и впоследствии использовали) для характеристики других десятилетий. Тем не менее в конце 1970-х годов они получили широкое признание. Вулфа, яркого журналиста и оратора, получившего докторскую степень по американским исследованиям в Йеле, называли умным социальным критиком. Лаш, к своему удивлению, обнаружил, что его книга стала бестселлером. В 1979 году президент Картер пригласил его в Белый дом. Получив лишь короткий визит к президенту, Лаш не был уверен, что Картер, гордившийся своей способностью к скорочтению, всерьез ознакомился с его книгой. Но вскоре Картер повторил слова профессора, заявив нации, что огромная «пустота» охватила американцев, которые стали рабами «поклонения самообольщению и потреблению».

Второе сетование, разразившееся в конце 1970-х и позже, было схожим: американцы теряют чувство гражданственности, или «общинности», которое сделало нацию сильной. Пессимисты этого толка, которые также унаследовали давнюю американскую традицию, выделили ряд тенденций, чтобы обосновать свою точку зрения. Одна из них, по их мнению, заключалась в росте узкого группового сознания, в частности, выраженного «эгоистическими интересами», которые требовали расширения прав и льгот: Революция прав, хотя и принесла определенную пользу нации, также раздробила Америку.[193] Общественно-сознательные критики отмечали многие проявления упадка: снижение уровня голосования и участия в политической жизни; растущее могущество мега-ритейлеров, которые вытесняют из бизнеса магазины «мама и папа»; растущая коммерциализация общественного пространства, в частности, за счет расширения огромных частных торговых центров; распространение «нишевой» рекламы — например, призывов к «поколению пепси» — и тактики политических кампаний, направленных на конкретные группы избирателей, что ещё больше сегментирует нацию; и, в целом, ненасытный аппетит, который американцы, похоже, развивают к частному, личному удовольствию и потреблению товаров.

У подобных критиков были и другие претензии к социальным изменениям 1970-х годов: появление закрытых или демографически однородных жилых комплексов, таких как Сан-Сити во Флориде, где к началу 1970-х годов проживало 8500 человек, практически все они были представителями среднего класса старше шестидесяти лет; падение тиража газет (к 1990 году газеты читал только 51 % взрослых, тогда как в 1970 году этот показатель составлял 73 %); крах таких известных газет, как New York Herald Tribune и Chicago Daily News (обе в 1978 году). Бестией многих критиков стало телевидение, ставшее самым популярным источником новостей и развлечений. В 1975 году американцы смотрели его в среднем по четыре часа в день. Критики телевидения были уверены, что оно огрубляет вкус, изолирует людей и подрывает общественную активность. Телевидение, по их мнению, было настоящим средством массовой информации, потому что оно не было ни редким, ни хорошо сделанным.[194]

Третье сетование, набравшее силу в конце 1970-х годов, было направлено на то, что многие обеспокоенные современники считали распространением неуважения к авторитетам. Группы «панк-рока», такие как британские Sex Pistols, которые привлекли многих американских молодых людей в середине 1970-х годов, поразили критиков презрением ко всем цивилизованным ценностям. Опросы общественного мнения показали, что все больший процент американцев не доверяет государственным чиновникам. Прохладные и зачастую циничные телевизионные шоу, процветавшие в конце 1970-х, такие как «60 минут» и «Субботним вечером в прямом эфире», как утверждали, способствовали подобным настроениям. Также как и популярные книги, такие как «Все люди президента» Карла Бернстайна и Боба Вудворда (1974), бестселлер, в котором рассказывалось о лжи политиков во время Уотергейтского скандала. Киноверсия этой книги имела хорошие кассовые сборы в 1976 году.

Политики были далеко не единственной группой людей, чей престиж упал в 1970-е годы. Некогда могущественные иерархии — армия, католическая церковь — с трудом справлялись с внутренними разногласиями, во многом вызванными социальными и культурными потрясениями 1960-х годов, а конкретнее — войной во Вьетнаме и Вторым Ватиканским собором («Ватикан II»), который в период с 1962 по 1965 год провел ряд прогрессивных реформ, разделивших католиков по всему миру. Университеты, хотя и стали гораздо более мирными, чем во время пика антивоенных демонстраций в конце 1960-х и начале 1970-х годов, продолжали сталкиваться с вызовами со стороны студентов, многие из которых уже не так охотно, как раньше, подчинялись диктовкам деканов. Руководители корпораций и юристы, которых часто стереотипизируют как холодных и скупых, стали объектом более широкого внимания, чем в прежние годы. Опросы общественного мнения показали, что процент американцев, считающих, что «большинству людей можно доверять», снизился с 55 в 1960 году до 45 в 1975-м, а к 1985 году — до 38.[195]

Даже врачи, престижная группа, которую боготворили в ранних телешоу, таких как «Доктор медицины Маркус Уэлби» и «Доктор Килдэр», потеряли часть своего блеска. К середине 1970-х годов стало очевидно, что инициированная правительством в конце 1960-х годов «война с раком» была сильно преувеличена. Феминистки и другие настаивали на том, что (мужское) «официальное» лечение рака груди, радикальная мастэктомия, часто не требуется. Многие из этих антиавторитарных диссидентов сетовали на тревожное противоречие, которое как тогда, так и позже, казалось, поразило американскую медицину: Широко разрекламированные (и реальные) достижения в области дорогостоящих медицинских технологий сосуществовали с очевидным снижением качества личной помощи врачей.

Параллельно с сомнениями в авторитетах было распространено ощущение, что правительство участвует в заговорах и сокрытии фактов. Одно из этих предполагаемых сокрытий — то, что власти скрыли доказательства приземления инопланетян в Розуэлле, штат Нью-Мексико, в 1947 году, — существовало давно и не имело под собой никаких доказательств достоверности. Другая версия — о том, что в убийстве президента Кеннеди участвовал заговор людей, возможно, мафии, возможно, ЦРУ, — имела большое число сторонников. Примерно 50 % американцев всегда сомневались в докладе комиссии Уоррена от 1964 года, в котором одиночным стрелком был назван Ли Харви Освальд. Хотя такие сомневающиеся никогда не приводили убедительных доказательств в поддержку идей, таившихся в тёмных и лихорадочных уголках их воображения, они, тем не менее, привлекали внимание миллионов людей. К началу 1980-х годов 80 % американцев, похоже, доверяли различным конспирологическим теориям, связанным с убийством президента.[196]

Некоторые заговоры той эпохи были реальными. Американцам достаточно вспомнить, как Линдон Джонсон и его советники рассказывали об инциденте в Тонкинском заливе у берегов Вьетнама в 1964 году, или как Никсон скрывал события, связанные со взломом в Уотергейте. В 1974 году газета New York Times сообщила, что тайная деятельность ЦРУ в период с 1970 по 1973 год помогла свергнуть демократически избранное правительство Сальвадора Альенде в Чили, марксиста, погибшего во время переворота 11 сентября 1973 года. Свергнувший его генерал Аугусто Пиночет установил жестокую диктатуру, продолжавшуюся шестнадцать лет. В июне 1975 года комиссия во главе с вице-президентом Нельсоном Рокфеллером раскрыла информацию о том, что сотрудники ЦРУ и ФБР занимались незаконным прослушиванием телефонных разговоров, вскрывали почту людей и собирали досье на 300 000 граждан. Несколько месяцев спустя специальный комитет Сената под руководством сенатора Фрэнка Черча из Айдахо сообщил, что ЦРУ, иногда сотрудничая с организованной преступностью, замышляло убийства мировых лидеров, таких как Фидель Кастро из Кубы, Рафаэль Трухильо из Доминиканской Республики и Патрис Лумумба из Конго. Ранее Черч говорил, что ЦРУ — это «слон-изгой», но в последующем докладе его комитета была оставлена возможность того, что сотрудники агентства, работавшие над убийством Кастро, выполняли приказы вышестоящих лиц, то есть президента Кеннеди, генерального прокурора Роберта Кеннеди и других.[197]

Сенсационная деятельность Комитета Черча привела к тому, что в Конгрессе впервые был создан официальный надзор за деятельностью американской разведки: в обеих палатах были созданы постоянные избирательные комитеты по разведке. Они также заставили президента Форда действовать. В феврале 1976 года он издал указ, который расширил контроль исполнительной власти над разведывательными операциями и провозгласил: «Ни один сотрудник правительства США не должен участвовать в политических убийствах или вступать в сговор с целью их совершения».[198] Месяц спустя его генеральный прокурор Эдвард Леви резко ограничил полномочия ФБР по проведению расследований в отношении внутренних политических групп, таких как левые или правые экстремисты. Подобные действия свидетельствовали о том, что Конгресс, скрепя зубами, рвется вперёд, чтобы бросить вызов президентской власти. Много позже, после того как 11 сентября 2001 года террористам удалось убить тысячи американцев, эти ограничения, которые остались в силе, как утверждают, сыграли свою роль в том, что ФБР не смогло предпринять активных действий против потенциально воинствующих экстремистов в Соединенных Штатах.[199]

Другие слухи о заговорах не утихали. В 1978–79 годах специальный комитет Палаты представителей, опираясь на полицейскую запись, пришёл к выводу, что в 1963 году в Кеннеди стрелял не один, а несколько убийц — один из них, вероятно, стрелял с травянистого холма недалеко от маршрута кортежа.[200] Заговор, по мнению комитета, стоял и за убийством преподобного Мартина Лютера Кинга-младшего. Когда заявления о заговоре исходят из стольких официальных источников, кому нужно было опираться на параноидальные подозрения?

В середине 1970-х годов многие критики высказывали четвертое сожаление: нация должна умерить свои амбиции. Этот призыв к сдержанности, основанный на убеждении, что американцы должны избавиться от жажды потребления, был, пожалуй, самым распространенным в то время. Как сказал губернатор Калифорнии Джерри Браун, Соединенные Штаты должны осознать, что они вступили в «эпоху пределов». Британский писатель Э. Э. Шумахер в книге «Маленькое — это прекрасно» (1973), ставшей бестселлером по обе стороны Атлантики в середине 1970-х годов, призывал к «максимуму благосостояния при минимуме потребления». В 1977 году Шумахер совершил триумфальное турне по Соединенным Штатам, во время которого его превозносили Браун, Ральф Нейдер и многие другие. Президент Картер пригласил его в Белый дом.[201] Когда в 1979 году цены на нефть взлетели до небес, осуждение прожорливости Америки в отношении материальных благ и, как следствие, зависимости от других стран, стало как никогда сильным. Нация, восклицали критики, должна меньше потреблять и больше экономить. Она должна признать и принять пределы своего роста в будущем. В 1980 году вице-президент Уолтер Мондейл призвал прогрессистов «адаптировать либеральные ценности социальной справедливости и сострадания к новому веку ограниченных ресурсов».[202]

КОНЕЧНО, НИКТО НЕ СОМНЕВАЛСЯ, что американцы (как и другие люди) дорожат материальными благами. Однако последующие события должны были продемонстрировать, что большинство американцев продолжают придерживаться идеалов и видений, которые выходят далеко за рамки долларов и центов. Кроме того, в конце 1970-х годов Соединенные Штаты ни в коем случае не вступили в постоянную «эпоху пределов». Напротив, в период с середины 1970-х до начала 1980-х годов страна находилась в состоянии краткосрочной экономической стагнации. Она также продолжала бороться с целым рядом социальных проблем, большинство из которых, как и расовые, были давними. И тогда, и позже она боролась с культурными и поколенческими конфликтами, обострившимися в 1960-е годы, и с раскольническим наследием войны во Вьетнаме. Все эти события привели к тому, что в конце 1970-х годов возникло ощущение, что конфликт разрушает единство, которое должно было благословить эпоху Второй мировой войны. Культурные пессимисты — едва ли новое явление в американской или западной истории — получили широкое освещение в СМИ, которые стали более критичными и конфронтационными после американской эскалации во Вьетнаме и Уотергейта.[203]

Вместо того чтобы пророчить будущее экономической стагнации или упадка, культурные пессимисты могли бы внимательнее отнестись к другим мощным силам 1970-х годов. В эти годы, как и на протяжении большей части истории Соединенных Штатов, изобилие ресурсов и трудолюбивое, жизнестойкое и инновационное население в совокупности способствовали реальному экономическому росту. Хотя этот прогресс сопровождался ростом неравенства, большинство людей, в том числе и чернокожие, в целом жили немного лучше. Годы конца 1970-х вряд ли можно назвать великой эпохой упадка.

Однако ностальгия по золотому веку, наступившему после Второй мировой войны, в частности по семейной жизни, помогла многим людям в конце 1970-х годов ощутить чувство утраты. Более того, большинство взрослых американцев, пережив экономически яркие годы, предшествовавшие 1970-м, стали испытывать все большие надежды на жизнь — надежды, которые социолог Дэниел Белл в 1976 году метко связал с «революцией растущих прав». Отчасти по этим причинам, а отчасти из-за экономических испытаний и культурных противоречий эпохи многие люди в конце 1970-х годов пришли к выводу, что нация находится в глубокой беде. Даже те американцы, у которых в то время дела шли немного лучше, часто говорили так, будто им стало хуже. Словно попав на беговую дорожку, они были озабочены настоящим и с опаской смотрели в будущее.[204]

3. Политический мир середины 1970-х годов

Незадолго до выборов 1976 года, на которых президенту Форду противостоял Джеймс Эрл «Джимми» Картер-младший из Джорджии, один бизнесмен средних лет похвастался, что не собирается голосовать. «Я трижды проиграл», — объяснил он. «В 1964 году я голосовал за кандидата мира Джонсона и получил войну. В 68-м я голосовал за кандидата, поддерживающего закон и порядок, — Никсона — и получил преступность. В 72-м я снова проголосовал за Никсона, и мы получили Уотергейт. На этот раз я не буду голосовать».[205] Это было характерное для 1976 года кислое мнение об американской политике. Другой гражданин прорычал: «Я не апатичен к тому, чтобы не голосовать, я категорически против этого».[206] Другие прислушались к совету Мэй Уэст, которая говорила: «Если вам приходится выбирать из двух зол, выбирайте то, которое вы ещё не пробовали». Многие люди, которые все же пришли на избирательные участки, ворчали, что голосуют «за булавку для одежды» — зажимают нос, голосуя за одного или другого плохого кандидата. Явка в 1976 году — 54,8 процента избирателей, имеющих право голоса, — была самой низкой с 1948 года. Картер пришёл к власти, набрав 50,1 процента голосов, а Форд — 48 процентов. Он победил в коллегии выборщиков с перевесом 297 голосов против 240, что стало самым маленьким перевесом с 1916 года.[207]

ПОЛИТИЧЕСКИЙ МИР, в котором жили Форд и Картер, отражал более масштабные тенденции, которые развивались с 1960-х годов и сохранялись ещё долгое время после 1980 года. Одной из них стало фактическое исчезновение радикальных левых как организованной политической силы. В 1970 году распалась организация «Студенты за демократическое общество» (SDS), которая в конце 1960-х годов была крупнейшей левоцентристской студенческой группой в истории США. После того как Никсон вывел американские войска из Вьетнама и отменил призыв в армию, на слуху осталось лишь несколько очень маленьких радикальных групп. Одна из них, крайне левая Weather Underground, приписала себе около двадцати взрывов в период с 1970 по 1975 год. Другая группа, Движение американских индейцев (AIM), вела активную агитацию за самоуправление индейцев и возвращение к племенному укладу. В 1973 году около 200 приверженцев AIM захватили деревню сиу Wounded Knee в Южной Дакоте, что привело к семидесятиоднодневному противостоянию с федеральными агентами. Симбионезская армия освобождения (SLA), среди основателей которой были идеалистически настроенные антивоенные молодые люди, превратилась в калифорнийскую банду убийц, грабителей и самопровозглашенных революционеров, которая в начале 1974 года захватила всю страну, похитив девятнадцатилетнюю наследницу газеты Патрисию Хёрст. Её лозунг гласил: «Смерть фашистскому насекомому, которое охотится на людей». После того как Херст два месяца продержали в чулане, она присоединилась к своим похитителям и назвалась Таней — так звали подругу бывшего кубинского революционера Че Гевары. Вооружившись карабином, она была сфотографирована, помогая своим бывшим похитителям совершить вооруженное ограбление банка в Сан-Франциско.

Однако противостояние в Вундед-Кни закончилось патовой ситуацией, которая не улучшила положение американских индейцев, многие из которых продолжали сталкиваться с необычайно высоким уровнем бедности и болезней в своих резервациях. В последующие годы AIM сильно раскололась.[208] Все члены небольшой бредовой «армии», похитившей Хёрст, могли бы поместиться в «Хамви» с запасом места для заложников. Шесть хорошо вооруженных членов банды, включая её лидера, погибли в пожаре и телеперестрелке с полицией Лос-Анджелеса в 1975 году. Остальные, включая Хёрст, были схвачены, осуждены и заключены в тюрьму.[209] Несбыточные мечты SLA, как и мечты «Синоптиков», стали в середине 1970-х годов предсмертными вздохами радикального активизма в Соединенных Штатах в стиле шестидесятых годов.[210]

Либералы, гораздо более мощная политическая сила, также столкнулись с тревожными тенденциями в 1970-х годах и в последующий период. Этим тенденциям способствовали устойчивые демографические и экономические силы, в частности, перемещение миллионов людей после Второй мировой войны в средние классы и пригороды. По мере того как американцы продвигались вверх и наружу, они ослабляли свои связи с демократической избирательной коалицией, состоявшей из групп «синих воротничков» и городских политических машин, которые помогли избрать Рузвельта и Гарри Трумэна в 1930–1940-х годах, а также Кеннеди и ЛБДж в 1960-х годах. Рабочие профсоюзы, которые были мощными союзниками Демократической партии, потеряли силу. По этим причинам классовые проблемы, которые были сильны в американской политике в 1930–1940-е годы, к 1970-м годам несколько утратили свою значимость.

По сравнению с некоторыми странами Западной Европы, где социал-демократические, основанные на труде политические партии продолжали пользоваться различной поддержкой населения, Соединенные Штаты были нацией относительно консервативных людей, которые ценили индивидуализм и неоднозначно относились к широкомасштабному центральному государству. В 1970-е годы и позже пыл и политическая сила американцев, выступавших против контроля над оружием, абортов и преподавания дарвиновской теории эволюции, ошеломили и возмутили многих наблюдателей в Западной Европе. Многие из этих наблюдателей приравнивали смертную казнь, отмененную в их обществах, к варварству и считали гарантированное государством медицинское страхование — также широко распространенное на континенте — непременным условием развитой цивилизации.

Изменения в расовых пристрастиях особенно грозили навредить демократам. Когда в 1960-х годах ЛБДж выступил за гражданские права, белые избиратели с юга, которые до этого были надежными демократами, массово покинули партию и стали голосовать за республиканцев. Очень высокий процент афроамериканцев, которые ещё в 1930-х и 1940-х годах отказались от партии GOP[211], после 1964 года поддержали кандидатов от демократов. Хотя чернокожие помогли избрать либеральных демократов в северных городах, всплеск правых настроений среди белых избирателей, особенно мужчин, на Юге стал благом для Республиканской партии. Демократы оставались конкурентоспособными во многих частях Юга — особенно на выборах в штатах и местных органах власти, — но со временем подъем GOP в Дикси был неумолим. Расовые проблемы, как никакая другая сила, изменили партийные предпочтения американцев в 1970-х годах и в последующий период, сделав ядро Республиканской партии более консервативным, а демократов — более либеральными, чем они были раньше.

Тем временем все большее число жителей равнинных и горных штатов стали воспринимать либералов в Демократической партии как поборников восточных, городских интересов, которые обслуживают чернокожих, получателей социального обеспечения и профсоюзы. Несмотря на то, что жители Запада получали огромную выгоду от федеральной помощи — плотин, ирригационных проектов, оборонных контрактов и т. п., — они все больше принимали консервативную критику большого правительства. Они осуждали защитников окружающей среды, «элитистов» и «далёких бюрократов», которые владели огромными участками их земли и регулировали их жизнь. Как и белые южане, они были более консервативны в отношении ряда горячих вопросов политики конца XX века — таких, как контроль над оружием, смертная казнь и аборты. Подобные чувства, как и расовые разногласия, менявшие политику на Юге, привели к тому, что ядро базы Демократической партии все больше смещалось в городские районы северо-востока, Средней Атлантики и Среднего Запада. Они показали, что страстная региональная лояльность, которая, как ожидалось, должна была уменьшиться по мере того, как телевидение и другие средства массовой коммуникации все теснее связывали нацию, с годами более чем сохранилась.

Подобные события отнюдь не уничтожили ни Демократическую партию, ни американский либерализм. Уже было ясно, что бурная культурная война 1960-х годов наложила политический отпечаток на многих молодых людей, достигших совершеннолетия в те годы. Миллионы бэби-бумеров, выросшие на волне движений за гражданские права и права женщин, сформировали — и сохранили — либеральные взгляды на целый ряд социальных и культурных вопросов, таких как аборты, позитивные действия и ответственность федерального правительства за здравоохранение и социальное обеспечение. Отчасти благодаря распространению высшего образования они были более терпимы к религиям других людей, чем их предшественники. Под влиянием сексуальной революции они стали более широко смотреть на частное поведение своих друзей и соседей, чем американцы в прошлом. Убеждения и поведение таких американцев предвещали главную тенденцию жизни Соединенных Штатов конца XX века: Либералы, пользующиеся поддержкой молодых поколений, должны были в будущем одержать верх во многих горячих спорах в области культуры.[212]

В середине 1970-х годов либералы пользовались особым политическим благословением. Уотергейт на время разрушил Республиканскую партию. Уже имея прочную власть, в 1974 году демократы получили 52 депутата в Палате представителей и 4 депутата в Сенате, что позволило им добиться огромного перевеса в 291 к 144 и 60 к 37.[213] В результате выборов демократы получили контроль над тридцатью шестью губернаторскими постами и тридцатью семью законодательными собраниями штатов. Хотя после 1976 года этот всплеск немного ослаб, либеральные демократы оставались особенно сильны в Палате представителей. Отчасти благодаря геррименевтическим или сильно однопартийным округам (что позволило большинству действующих депутатов занимать свои посты практически пожизненно) демократы контролировали Палату без перерыва с 1955 по 1995 год.[214]

В 1970-х годах либеральные демократы Севера, поддержав гражданские права, гражданские свободы, программы льгот, такие как Medicare и Medicaid, и другие социальные программы федерального правительства, укрепили свои позиции среди интеллектуалов, аспирантов, преподавателей, художников, музыкантов, актеров и писателей. К ним присоединилось множество профессионалов и профессоров, в том числе все большее большинство преподавателей престижных колледжей и университетов. Хотя численность этой либеральной элиты была относительно невелика, многие из них были артистичны и политически активны, и им уделялось значительное внимание в средствах массовой информации. Явным предзнаменованием стал 1972 год, когда тридцать четыре из тридцати восьми профессоров Гарвардской школы права проголосовали за кандидата в президенты от демократов Джорджа Макговерна, ярого либерала, а тридцать дали ему пожертвования на избирательную кампанию.[215] В ответ консерваторы должны были вести множество «культурных войн» против либеральных академиков и других «элитистов» слева.[216]

Тем не менее, на президентских выборах у республиканцев все было в порядке. Начиная с 1968 года, когда Никсон одержал победу, они выиграли пять из восьми президентских гонок до 1996 года, проиграв только Картеру в 1976 году и Биллу Клинтону в 1992 и 1996 годах. Более того, после 1974 года GOP стала более консервативной, потому что партия получила большую силу на Юге, потому что религиозные консерваторы пришли в политику как никогда раньше, и потому что центристские элементы в GOP, возглавляемые Никсоном, были дискредитированы Уотергейтом.[217] Нападая на либералов, республиканские кандидаты и должностные лица двигались вправо в то самое время, когда демократы, лишившись многих консервативных южан, поворачивали влево.

Начиная с 1968 года, когда Никсон разработал «Южную стратегию», чтобы привлечь белых южных избирателей в ряды GOP, республиканцы стали меньше внимания уделять экономическим вопросам, которые помогали демократам с 1930-х годов заручиться поддержкой рабочего класса. Вместо этого они делали акцент на социальных и культурных проблемах — абортах, автобусах, позитивных действиях, школьных молитвах, «законе и порядке» — чтобы привлечь белых людей, в первую очередь католиков и рабочих «синих воротничков». К 1980 году, когда республиканцы начали избавляться от имиджа сельского клуба, который вредил им в глазах многих избирателей, стало ясно, что политическая сила четкого классового разделения ослабевает, и что демократы больше не могут считать лояльность белых «синих воротничков» само собой разумеющейся.

Подобные изменения привели в движение две широко осуждаемые тенденции, которые, как оказалось, будут развиваться в течение следующих трех десятилетий. Обе тенденции, убедив миллионы американцев в том, что политика — это мерзкое дело, поставили под угрозу низовую политическую активность и, возможно, снизили явку на избирательные участки. Одна из них заключалась в растущей ожесточенности партийной риторики, которая, казалось, иногда угрожала элементарной цивилизованности в отношениях между демократами и республиканцами. Поощряемые более жесткой культурой средств массовой информации, многие кандидаты и должностные лица погрузились в политическую культуру громких звучных сообщений и становились все более бескомпромиссными, в конечном итоге скатившись к тому, что в одном из более поздних исследований было названо политикой «R.I.P.» — «Рев-эляция, расследование, обвинение».[218] Партизанская поляризация, казалось, временами подавляла ведение дел в Конгрессе.[219]

Второй тенденцией стал феномен «разделенного правительства», в результате которого Конгресс, который до 1995 года обычно был демократическим, столкнулся с президентами-республиканцами.[220] Более того, либералы на холме стали более настойчивыми в своём стремлении провести реформы после Уотергейта и уменьшить «имперское президентство», как его называли критики в 1970-х годах. В ответ на рвение демократов Форд наложил вето на шестьдесят шесть законопроектов за семнадцать месяцев своего правления, что ранее превышало этот показатель только во времена администраций Гровера Кливленда, Франклина Рузвельта и Гарри Трумэна.[221] Разделенное правительство, тогда и позже, усиливало в народе ощущение, что политики ничего не могут сделать. Иногда, по сути, они были слишком разобщены, чтобы действовать, перекладывая решение вопросов на невыборных чиновников в бюрократии и судах.

Хотя после 1970 года партизанская война часто была интенсивной, в большинстве случаев она сосуществовала с общим снижением идентификации избирателей с основными партиями — или, как это часто называли, электоральным «отстранением». Граждан часто отталкивала партийная диффамация, которую, как они видели, практиковали их избранные представители.[222] Отчасти по этой причине процент избирателей, считающих себя «независимыми», вырос с 23 или около того в 1952 году до 40 или около того в конце века.[223] Все больше избирателей, стремясь не допустить, чтобы одна из основных партий возглавила правительство, прибегали к разделению избирательных бюллетеней.[224] Теряя пристрастных избирателей, партийные лидеры в последующие годы с трудом создавали надежные коалиции большинства. Однако по состоянию на начало 2000-х годов ни одной из партий не удалось добиться явного перелома в политике Соединенных Штатов.

Партии также потеряли часть своей слаженности и внутренней дисциплины. Особенно после 1968 года участились праймериз, что подорвало власть партийных лидеров над выдвижением кандидатов. Больше не полагаясь в значительной степени на одобрение партии или партийное финансирование, кандидаты на основные посты — президентство, сенат и губернаторские должности — все больше зависели от новых кадров профессионалов, в частности менеджеров и опросчиков, которые специализировались на создании имиджа и политическом маневрировании, а также на обращении к избирателям через дорогостоящие средства массовой информации — радио и телевидение. Усилия «низов» по регистрации и мобилизации избирателей сократились. На первый план вышла политика, в большей степени ориентированная на кандидатов, управляемая телевидением, и политика предпринимательства.[225]

Это была политика все больших и больших денег. Это возмутило многих американцев во время выборов 1972 года, когда Никсон собрал большие суммы от лоббистов и групп влияния, ведущих бизнес с правительством. Решив обуздать эту практику, группы «за доброе правительство», такие как Common Cause, заставили Конгресс действовать, и в конце 1974 года законодатели одобрили поправки к существующему закону о финансировании кампаний, связанных с федеральными выборами. В соответствии с этими поправками была создана Федеральная избирательная комиссия (ФИК) в качестве наблюдательной группы, учреждена система государственного финансирования президентских выборов и установлены ограничения на размер взносов, которые частные лица и политические комитеты могли давать кандидатам в президенты, желающим получить федеральные средства на праймериз и всеобщих выборах.[226] Кандидатам в президенты и вице-президенты было запрещено тратить более 50 000 долларов из своих собственных средств на проведение кампаний. Претенденты на федеральные должности должны были раскрывать практически все свои взносы на проведение кампаний. Форд неохотно подписал законопроект в середине октября.

Однако почти сразу же противники закона оспорили его конституционность, и в январе 1976 года Верховный суд частично согласился с ними. В сложном и противоречивом постановлении на 137 страницах суд поддержал большинство положений закона о государственном финансировании, требования о раскрытии информации о взносах и ограничения на взносы, но постановил, что установление ограничений на то, сколько собственных денег могут тратить кандидаты (за исключением кандидатов, которые принимают федеральные средства в рамках государственного финансирования), нарушает права на свободу выражения мнений, предусмотренные Первой поправкой. Это решение расстроило сторонников, которые утверждали, что деньги развращают американскую политику. Судья Маршалл, выражая несогласие, сухо заметил: «Похоже… что кандидат, имеющий в своём распоряжении значительное личное состояние, получает значительную „фору“».[227]

Как показали последующие события, Маршалл и другие были правы: Богатые люди продолжали пользоваться большими преимуществами в политике. В 1992 году Г. Росс Перо, бизнесмен-миллиардер, отказался от федерального финансирования и использовал своё личное состояние для участия в президентских выборах. Джон Керри, кандидат в президенты от демократов в 2004 году, имел в своём распоряжении миллионы семейных денег и (как и его оппонент, президент Джордж Буш) отказался от государственного финансирования в период первичных выборов. Благодаря решению суда, которое осталось законом страны, ограничение расходов кандидатов в президенты на собственные деньги по-прежнему считалось неконституционным нарушением свободы слова.

Борьба с чрезмерными расходами на избирательные кампании была лишь одной из многих попыток, предпринятых реформаторами в условиях некоторой неистовости политической жизни после американского участия во Вьетнаме и Уотергейтского скандала. Действительно, в начале 1970-х годов либералы Палаты представителей уже одерживали незначительные победы в борьбе за открытость в ведении дел Палаты и ослабление власти автократичных председателей комитетов. В 1973 году Конгресс принял Закон о военных полномочиях, который попытался ограничить полномочия президента отправлять войска в бой без разрешения Конгресса. Закон о бюджете и контроле за конфискацией средств учредил Бюджетное управление Конгресса для предоставления независимых консультаций по государственным финансам, создал два бюджетных комитета на Холме и ограничил самоуправство президентов, которые (как ранее Никсон) конфисковывали ассигнования Конгресса. Закон о свободе информации, принятый после вето Форда в сентябре 1974 года, предоставил гражданам, ученым и журналистам более широкий доступ к федеральным документам.

Реформаторы Конгресса, воодушевленные результатами выборов 1974 года, прошедших после «Уотергейта», стали особенно бурными после этого. В январе 1975 года на Капитолийский холм прибыл огромный поток демократов-первокурсников — всего семьдесят пять человек. В Сенате среди новичков были такие фигуры, как Гэри Харт из Колорадо, заядлый защитник окружающей среды, руководивший президентской кампанией Джорджа Макговерна в 1972 году, и Патрик Лихи, первый демократ из Вермонта, попавший в Сенат с 1850-х годов. Харту тогда было тридцать шесть лет, Лихи — тридцать пять. Среди новичков-демократов Палаты представителей в 1975 году были Том Харкин, юрист из Айовы; Пол Тсонгас из Массачусетса, служивший добровольцем в Корпусе мира; и Гарольд Форд, первый чернокожий конгрессмен из Теннесси. В конце 1970-х годов и позднее Демократическая палата сохраняла ярко выраженный либеральный настрой.

Многие из «уотергейтских младенцев» 1975 года представляли собой новую породу национальных законодателей. Они были продуктом революции за гражданские права и протестов против войны во Вьетнаме, сознательно относились к правам, были настроены на реформы и хорошо ориентировались в телевизионной среде. Либеральные сотрудники на Холме, число и напористость которых возросли в 1960-е годы, подбадривали их. Как объяснил один из таких сотрудников,

я расскажу вам, в каком состоянии мы все находились. Мы прожили три года при Ричарде Никсоне, и исполнительная власть, которая совершенно не реагировала на программы шестидесятых, говорила нам «нет, нет, нет, нет»… Мы были рассержены на администрацию Никсона… Это была важная нить, проходящая через все, что делалось в те времена. Это было так: Я доберусь до этих сукиных детей, они не хотят проявлять никакого позитива в делах, и тогда мы их по-настоящему достанем. И в процессе поможем людям.[228]

Особенно в 1975–76 годах, когда администрация Форда находилась в поиске своего пути, Конгресс захватил инициативу. Воспринимая штаты как несмышленые и консервативные, а идеологию прав штатов как анахронизм, члены Конгресса взяли на себя инициативу в принятии законов, таких как помощь детям-инвалидам и двуязычное образование, которые усиливали федеральную власть по отношению к штатам. Конгресс, по их мнению, должен был тщательно определять способы расходования федеральных денег, устанавливать национальные стандарты и внимательно следить за деятельностью чиновников штатов, которым было поручено исполнять федеральные законы. Энергичные действия активистов Конгресса, в большинстве своём либералов, в середине и конце 1970-х годов способствовали тому, что многие реформы «Великого общества» Линдона Джонсона были сохранены, а также были приняты новые пособия.

Либерал-демократы проявляли особую активность в Палате представителей. В январе 1975 года они упразднили Комитет по антиамериканской деятельности Палаты представителей, который долгое время был бичом гражданских либертарианцев. Поскольку большинство новых демократов были избраны в традиционно республиканских округах, они чувствовали необходимость продемонстрировать свою независимость от партийных лидеров. Они не проявляли особого почтения к председателям комитетов, многие из которых были консервативными южанами и традиционно правили на холме. Взяв на себя ответственность, они добились пересмотра правил, по которым председателями комитетов ранее становились самые высокопоставленные члены. Отныне председатели комитетов должны были выбираться тайным голосованием демократической фракции в начале сессий Конгресса — изменение, которое привело к смещению трех председателей комитетов без права перерождения в 1975.[229]

В марте 1975 года реформаторы в Сенате также одержали победу, изменив правила, регулирующие подачу голосов: Теперь для прекращения дебатов требовалось только 60 процентов членов Сената, а не две трети, как раньше. Общим знаменателем этих реформ, как в Палате представителей, так и в Сенате, было понимание того, что концентрация власти опасна. Реформаторы стремились рассредоточить власть как от исполнительной власти, так и от баронов Конгресса, которые доминировали на Капитолийском холме.[230]

Три года спустя, в 1978 году, реформаторы заложили последний камень в здание, которое они возводили для борьбы со злоупотреблением властью: Закон об этике в правительстве. Этот закон ужесточил ограничения на лоббирование со стороны бывших государственных служащих и ужесточил правила раскрытия финансовой информации. В него было включено мало обсуждаемое положение, которое уполномочивало генерального прокурора принимать меры по назначению специальных прокуроров, которые имели бы право расследовать уголовные обвинения против высокопоставленных чиновников Белого дома. Представитель администрации Картера, настаивавший на принятии законопроекта, объяснил, что его цель — «устранить всякое ощущение политики и тем самым восстановить доверие к правительству».[231]

Ни один из этих законов не достиг того, на что рассчитывали реформаторы, и большинство из них имели непредвиденные последствия. Форд и его преемники, утверждая, что Акт о военных полномочиях неконституционен, отказались его выполнять, и президенты по-прежнему занимали главенствующее положение во внешних делах. Хотя изменения в процедурах работы Конгресса помогли свергнуть нескольких титанов на Капитолийском холме, наиболее значительными были усилия по увеличению числа комитетов, а также ресурсов и полномочий председателей подкомитетов, число которых как в Палате представителей, так и в Сенате в последующие несколько лет только увеличивалось. В 1975 году в Палате представителей насчитывалось 154 комитета и подкомитета. После этого число сотрудников Конгресса резко возросло — с 10 739 человек в 1970 году до примерно 20 000 к 1990 году.[232]

В условиях децентрализации власти на Холме часто возникало «правительство подкомитетов», а Конгресс стал более подвержен влиянию групп интересов, которые создавали политические союзы с сотрудниками и председателями подкомитетов, работавшими в нём длительное время. Положение о независимых прокурорах, получив политическую силу, которую в то время никто не ожидал, с годами стало часто используемым и иногда злоупотребляемым партийным оружием. До того как в 1999 году Конгресс позволил закону утратить силу, было назначено двадцать таких специальных прокуроров, включая Кеннета Старра, чьи расследования в течение четырех с половиной лет привели к импичменту президента Билла Клинтона в 1998 году. Эти двадцать преследований обошлись налогоплательщикам в общей сложности в 149 миллионов долларов.

Реформы не остановили доминирующую тенденцию политической жизни после «Уотергейта»: рост числа и власти групп интересов.[233] Учитывая рост правительства и бюрократических организаций всех видов в современном мире, такое развитие событий было вполне объяснимо. Более того, некоторые из новых групп, такие как Common Cause и Children’s Defense Fund, возникли в результате эгалитарных социальных движений 1960-х годов. И тогда, и позже эти группы общественных интересов поддерживали целый ряд либеральных идей, включая экологию, социальное обеспечение, гражданские права и эффективное правительство. Некоторые современные эксперты считали, что рост таких групп — признак того, что политическая власть в Соединенных Штатах становится более демократичной.

Как и большинство других лобби в те и последующие годы, большинство этих групп общественных интересов не были межклассовыми по составу; они не имели глубоких местных корней; и они редко созывали масштабные личные встречи, на которых люди могли все обсудить. Вместо этого эти группы, как правило, действовали сверху вниз, в значительной степени полагаясь на поддержку богатых вкладчиков и фондов, освобожденных от налогов, которых в эти годы стало очень много. Они стали искусны в привлечении внимания СМИ, покупке списков рассылки и сборе чеков от удаленных членов. Их высокообразованные руководители, принадлежащие к высшему слою среднего класса и профессионалы, сделали прочную карьеру в качестве активистов и лоббистов, которые ходили по залам Конгресса, законодательным органам штатов и регулирующим учреждениям.[234]

Неожиданные последствия новых реформ финансирования избирательных кампаний ещё больше способствовали росту групп интересов, особенно частных групп.[235] Благонамеренные реформаторы не до конца понимали, что кандидаты на политические должности будут волей-неволей находить финансовую поддержку. Как заметил спикер палаты представителей Томас «Тип» О’Нил из Массачусетса, деньги — это «материнское молоко политики». Как вода, они всегда стекались в кассу партий и политических кандидатов. Кандидаты, которым было запрещено принимать крупные взносы от частных лиц, обращались к комитетам политических действий, или PAC, которым разрешалось получать более крупные суммы. PAC, как правило, представляли группы частных интересов. В 1974 году, когда были приняты реформы избирательной кампании, наиболее важные из этих PAC были связаны с AFL–CIO — это одна из причин, почему многие демократы, имеющие связи с организованным трудом, поддержали изменения, а многие республиканцы воспротивились им. (За большинством «реформ» стоят партийные интересы.) После 1974 года лидеры корпораций в отместку сформировали множество новых PAC, большинство из которых отдавали предпочтение республиканским кандидатам. Многие демократы впоследствии жалели о том дне, когда в 1974 году был принят закон о финансировании избирательных кампаний.

Сторонники реформы финансирования избирательных кампаний недооценили изобретательность, которую вскоре проявили кандидаты в сборе так называемых «мягких денег». Это были деньги, которые частные лица, корпорации, профсоюзы и другие заинтересованные группы могли передавать в неограниченных количествах партийным комитетам штатов и местных органов власти в соответствии с более мягкими законами штатов. Когда в 1978 году FEC постановила, что «мягкие» деньги могут быть законно перенаправлены партийным лидерам федеральных кампаний, это открыло ещё одну большую лазейку, через которую кандидаты в президенты начали участвовать в гонках в конце 1980-х годов. После этого рост «мягких денег», достигший к 2002 году примерно 500 миллионов долларов, вызвал всевозможное возмущение реформаторов. Так же как и общий рост взносов на избирательные кампании, которые все больше полагались на платных профессиональных консультантов и опросников, дорогостоящие компьютерные технологии и дорогую радио— и телерекламу. После этого демократы и республиканцы периодически предпринимали попытки обуздать зло, которое, по мнению реформаторов, несут в себе «большие деньги» в политике. Но действующие кандидаты, действуя в рамках существующих законов, не боролись за реформы, которые могли бы уравнять шансы претендентов, а когда в 2002 году были приняты, казалось бы, существенные реформы, они также не смогли ограничить расходы на избирательные кампании.[236]

В 1970-х годах и в последующие годы у корпоративных и рабочих PAC была большая компания в Вашингтоне. Лоббисты, представляющие интересы меньшинств, женщин, инвалидов и геев, присоединились к рою корпоративных и агропромышленных претендентов, патрулировавших коридоры федеральных офисных зданий и Конгресса. В 1970 году офисы в Вашингтоне имели около 250 корпораций и 1200 торговых ассоциаций; к 1980 году их число возросло до 500 и 1739 соответственно. «Это похоже на средневековую Италию», — жаловался один осатаневший правительственный чиновник. «У каждого своё герцогство или королевство».[237] Район вокруг К-стрит в Вашингтоне, где располагаются многочисленные юридические фирмы, связанные с политикой, и национальные штаб-квартиры торговых ассоциаций, стал известен как «Гуччи Галч». Число членов Американской ассоциации пенсионеров (AARP), крупнейшего лобби страны, увеличилось с 1,5 миллиона в 1969 году до 12 миллионов в 1980 году.[238]

Многие из этих лоббистов говорили на убедительном языке групповых «прав» и льгот. Формируя прочные отношения с конгрессменами, помощниками конгресса и другими федеральными чиновниками, они также создавали более широкие «сети вопросов», включающие группы реформ, аналитические центры, фонды и других специалистов в конкретных областях политики.[239] Таким образом, они продвигали более плюралистичный — по некоторым словам, более сложный — мир разработки политики. Однако некоторые из лобби вызвали широкую критику. В основе растущего отвращения к политикам в целом лежит отвращение населения к предполагаемому расширению в эти годы «особых интересов» и «политики идентичности». Процент граждан, заявивших, что они могут «доверять федеральному правительству», снизился с примерно 75 % в 1964–65 годах до 25 % в конце 1970-х и никогда не превышал 44 % до конца века.[240] Отвращение к политикам было особенно заметной характеристикой настроений американского населения с конца 1960-х годов.

Стремясь воспользоваться подобными настроениями, многие кандидаты в президенты и на другие государственные должности в 1970-х годах и в последующие годы в своих кампаниях выдвигали главную идею: Политики в Вашингтоне несут ответственность за «беспорядок», с которым сталкивается нация. Выступая в роли крестоносцев-аутсайдеров, эти благородные рыцари реформ обещали развеять на четыре ветра злодеев, угрожающих республике. Ярким поборником этого послания, в котором не учитывались грозные структурные препятствия на пути перемен и которое тем самым возбуждало нереальные народные ожидания, был Джимми Картер в 1976 году.

ЗА ЭТИМ РАСТУЩИМ ОТВРАЩЕНИЕМ населения к национальным политикам скрывались некоторые сомнительные предположения. Одно из них заключалось в том, что в старые добрые времена политика была более джентльменской. Это правда, что партийная борьба в уродливые последствия Уотергейта, в эпоху бесконечных расследований партийных комитетов Конгресса и «разоблачений», освещаемых все более вуайеристскими СМИ, часто была острее, чем в относительно спокойной середине 1950-х годов.[241] Но вряд ли можно сказать, что двухпартийная гармония была характерна для политики на протяжении всей американской истории, в годы правления Рузвельта и Трумэна или в период расцвета сенатора Джозефа Маккарти и других антикоммунистических «красных байкеров», попиравших гражданские свободы невинных людей. В то время в дебатах в Конгрессе часто преобладала агрессивность. А в 1960-е годы партизанская война почти не утихала: Президентская кампания 1964 года между Эл-Би-Джеем и Барри Голдуотером характеризовалась рекордным количеством атакующей рекламы.

Значительная часть партизанской борьбы в 1970-е годы и в последующий период была похожа на кровавый спорт, часто ведущийся ради узких интересов, но некоторые из них, как и в прошлом, были здоровыми и ожидаемыми. Она отражала твёрдые идеологические взгляды, которые выражаются в любой демократической системе, где есть конкурирующие политические партии. В Соединенных Штатах, открытом, плюралистическом и динамичном обществе, восприимчивом к переменам, и тогда, и позже существовала такая система. Умеренные, независимые и центристы — иногда более эффективные, чем партизаны, которые занимали многие заголовки газет — помогали находить компромиссы, которые позволили американской демократической системе оставаться одной из самых стабильных в мире.

Некоторые из жалоб на власть «интересов» и денег в политике также имеют тенденцию к преувеличению. В такой большой и неоднородной стране, как Соединенные Штаты, множество групп, стремящихся повлиять на политический процесс, организуются и требуют, чтобы их услышали, особенно в эпоху, когда склонность правительства к предоставлению льгот резко возрастает, как это было в 1960-е и последующие годы. Более того, большинство групп общественных интересов, возникших в 1960-е и последующие годы, боролись за сохранение и расширение либеральной политики, такой как позитивные действия, гражданские свободы, социальное обеспечение, Medicare, Medicaid и другие социальные и экологические программы. При поддержке судов и либеральных чиновников, доминировавших во многих федеральных агентствах, они добились определенных успехов и продвинули многие права. Консервативные президенты и члены Конгресса после 1974 года к своему ужасу узнали, что, хотя люди могут заявлять, что презирают правительство, они также возлагают на него все более высокие надежды. Многие программы «Нового курса» и «Великого общества» со временем медленно расширялись.

Также неясно, была ли политика лучше или чище в старые добрые времена, когда меньшее количество групп обладало ресурсами для эффективного лоббирования в Вашингтоне или в столицах штатов. Правильно ли было говорить, как многие делали после 1970 года, что политика в целом была «грязной»? Были ли все новые группы и PAC просто «эгоистами», или у них были веские причины настаивать на правах и льготах, которыми уже пользовались другие? Был ли Конгресс более демократичным институтом, когда он подчинялся воле такого босса, как Линдон Джонсон, чьи союзники доминировали в Сенате в конце 1950-х годов, чем он стал позже, когда власть была более рассредоточена? Является ли неуклонно растущая власть телевидения в политике чем-то плохим? До наступления эры телевидения подавляющее большинство избирателей даже не видели своих кандидатов. Ответы на эти вопросы до сих пор вызывают острые дискуссии. Как бы то ни было, лобби, представляющие меньшинства и другие некогда политически маргинальные группы, работая с коалициями в Конгрессе, время от времени одерживали победы на партизанской политической арене Вашингтона.

Зачем так сильно переживать из-за роли денег в политике? Действительно, система в значительной степени благоприятствовала богатым кандидатам и отталкивала способных претендентов от участия в выборах. Действующие депутаты, которым предстояло бороться с богатыми претендентами, были вынуждены уделять огромное количество времени сбору средств, тем самым не справляясь со своими официальными обязанностями. Представители и сенаторы, занятые сбором денег, зачастую практически не занимались реальной законодательной работой в период с пятницы по вторник. Богатые жертвователи явно рассчитывали повлиять на кандидатов, которых они поддерживали. И стоимость предвыборной кампании росла: Позднее было подсчитано, что средняя стоимость завоевания места в Сенате выросла с 600 000 долларов в 1976 году до 4 миллионов долларов в 1990 году.[242] По этим причинам реформаторы, вполне понятно, стремились выровнять игровое поле, чтобы уничтожить эти потенциальные источники коррупции и поощрить людей с умеренным достатком к участию в политике.

Однако сомнительно, что лимиты на взносы позволят решить подобные проблемы. Во многих случаях низкие предельные размеры взносов приводили к дестимулированию участия граждан в политической деятельности.[243] Кроме того, вопрос о том, являются ли деньги, тратящиеся кандидатами, «чрезмерными», зависит от точки зрения человека. В 1978 году было проведено тщательное исследование последствий поправок 1974 года о финансировании избирательных кампаний, в котором отмечалось, что в 1976 году федеральные кандидаты потратили около 212 миллионов долларов. В том же году корпорации потратили 33,6 миллиарда долларов на рекламу своих товаров. Отчет заключил: «Избирательная политика конкурирует с корпоративной рекламой за внимание американских граждан… Ограниченные средства на избирательные кампании часто означают ограниченную активность избирателей, что, в свою очередь, означает плохо информированный и апатичный электорат».[244]

Большинство американцев, в том числе и представители средств массовой информации, не испытывали особой потребности в подобных аргументах. Опросы постоянно показывали, что люди испытывают отвращение к политикам и политике в целом. В конце концов, ложь и обман Вьетнама и Уотергейта были ещё свежи в памяти людей. В середине 1970-х годов, когда перед Фордом стояла задача бороться с подобными представлениями, американцы поспешили обвинить злодеев «внутри пояса» в том, что политика в Соединенных Штатах со временем испортилась. К несчастью этого благонамеренного человека — и Картера в последующие четыре года — ему пришлось возглавить страну в то время, когда многие разгневанные американцы громогласно заявляли о пороках политики и правительства.[245]

ДЖЕРАЛЬД ФОРД действительно имел хорошие намерения. Он родился в Омахе в 1913 году под именем Лесли Линч Кинг, и ему был шестьдесят один год, когда он сменил Никсона в августе 1974 года. В 1914 году, когда его родители разошлись, юный Лесли вместе с матерью Дороти переехал в родной город её родителей — Гранд-Рапидс, штат Мичиган. В 1916 году она вышла замуж за Джеральда Р. Форда-старшего, который владел и управлял компанией по производству красок и лаков. Позже юный Лесли взял фамилию отчима, став Джеральдом Р. Фордом-младшим. Джерри был трудолюбивым и послушным сыном, стал скаутом-орлом и играл в футбол. Получив спортивную стипендию в Мичиганском университете, он работал за столами, чтобы помочь себе прокормиться. Недолго проработал помощником футбольного тренера в Йельском университете, где затем поступил на юридический факультет, который окончил в 1941 году в четвертой части своего класса и вернулся в Гранд-Рапидс в качестве адвоката. Во время Второй мировой войны он участвовал в боевых действиях в качестве морского офицера на Тихом океане. Война убедила его в том, что Соединенные Штаты должны играть важную роль в мировых делах.[246]

Вернувшись в Гранд-Рапидс после войны, Форд вскоре занялся политикой: в 1948 году он победил на праймериз республиканца-изоляциониста, а затем получил место в Палате представителей от своего округа, в котором было много республиканцев. Будучи консерватором по большинству вопросов, он на протяжении многих лет вел активную борьбу с либеральными демократами. Но большинство его коллег любили Джерри Форда, который много работал и держал своё слово. Президент Джонсон назначил его членом комиссии Уоррена, которая расследовала убийство Кеннеди. Коллеги-республиканцы доверяли ему все больше обязанностей, включая пост лидера меньшинства Палаты представителей в 1965 году. Он занимал этот пост до конца 1973 года, когда Спиро Агню был вынужден уйти в отставку с поста вице-президента. В частном порядке Никсон, похоже, отдавал предпочтение Джону Коннелли, демократу, который был губернатором Техаса и стал его министром финансов, в качестве замены Агню. Тем не менее Никсону нравился Форд, с которым он был дружен как коллега по Палате представителей в 1949–50 годах. Он понимал, что Форду, популярному на Холме, будет относительно несложно получить утверждение на пост вице-президента. Его суждение оказалось верным, и Форд был приведен к присяге на пост вице-президента в декабре 1973 года.[247]

Никсон, однако, не испытывал большого уважения к интеллекту Форда. Полагая, что Конгресс разделяет эту точку зрения, он рассчитывал, что он уклонится от инициирования процедуры импичмента, которая в случае успеха вознесет Форда в Белый дом. В этом политическом расчете Никсон, конечно, ошибся, но он был прав, считая, что многие политики считают Форда занудным оратором и несколько заторможенным, лишённым воображения партийным завсегдатаем. «Старый добрый Джерри», — говорили они покровительственно. Президент Джонсон в своё время заявил, что Форд слишком часто играл в футбол без шлема. Ричард Ривз, явно антагонистически настроенный журналист, популяризировал образ Форда как неумелого в статье, которую он написал для журнала New York в ноябре 1974 года. Под названием «Джерри Форд и его летающий цирк: президентский дневник» она повествовала о промахах и речевых ошибках нового президента во время предвыборной кампании в Конгресс. Ривз дополнил свой рассказ такими комментариями, как «Не стоит говорить, что у императора нет одежды — вопрос в том, есть ли император». На обложке Форд был изображен в образе клоуна Бозо.[248]

Подобные нападки раздражали Форда, но у него не было другого выбора, кроме как принять их как часть политической игры. Будучи выпускником Йельской школы права, он был уверен в своих силах. Он был по-настоящему скромен и непритязателен, памятно заявив, став вице-президентом: «Я Форд, а не Линкольн». Вступив в должность президента, он сказал американцам, что его главными словами будут «общение, примирение, компромисс и сотрудничество».[249] Став президентом, он отказался от имперских атрибутов, которые так нравились Никсону, и распорядился, чтобы в торжественных случаях вместо «Слава вождю» звучала боевая песня Мичигана. Несмотря на два покушения на его жизнь в сентябре 1975 года, он был необычайно доступен для президента, много путешествовал и провел тридцать девять пресс-конференций за 875 дней пребывания на посту. Это было на одиннадцать больше, чем Никсон провел за пять с половиной лет пребывания в Белом доме.[250]

Форд, опытный и знающий политик, был раздражён распространенным в конце 1974 года мнением о том, что он всего лишь «президент-смотритель», но он также понимал очевидное: американцы ждали от него, чтобы он потушил пожары, которые полыхали в стране в бурные годы войны во Вьетнаме и Уотергейта. В своей автобиографии, откровенно озаглавленной A Time to Heal (1979), он писал: «Если меня и будут помнить, то, вероятно, за то, что я исцелил землю».[251] Именно это он и пытался сделать в 1974 году.

Со временем Форд добился определенных успехов в этих начинаниях. Как сказал обозреватель Хью Сайди в конце 1976 года, «управление Форда было приятным изменением по сравнению с десятилетием беспорядка, которое началось с пули, убившей Кеннеди».[252] Но шрамы, изуродовавшие американское общество, были глубоки, и некоторые из первых шагов Форда усугубили боль. Многие выступали против его предложения о помиловании уклонистов от призыва, которые проходили альтернативную службу. Другие, особенно либеральные демократы, отвергли его главное лекарство против стагфляции — снижение федеральных расходов. Будучи расслабленным и открытым администратором, который давал подчинённым достаточно свободную свободу действий, президент не спешил ослаблять межличностную напряженность в Белом доме, многие из которых ставили на место новых назначенцев тех, кто остался на службе при Никсоне. В середине октября группа сенаторов-республиканцев публично жаловалась: «Некоторые люди считают, что если Джерри Форд и не справился с президентскими обязанностями, то очень глубоко. Он не продемонстрировал, что „я главный“».[253]

Решение Форда помиловать Никсона в начале сентября особенно сильно подорвало его авторитет. Критики, в том числе республиканцы, обеспокоенные предстоящими осенними выборами, были шокированы и удивлены этим шагом, к которому Форд, скрытный в этом вопросе, не подготовил нацию. Противники обвиняли его в том, что он заключил сделку либо во время выдвижения кандидатуры на пост вице-президента, либо в последние, мрачные дни президентства Никсона. Генерал Александр Хейг, начальник штаба Никсона, упоминал Форду о возможности такой сделки перед отставкой Никсона. Однако нет никаких доказательств того, что Форд и Никсон когда-либо обсуждали такую сделку. Скорее, Форд помиловал Никсона, потому что хотел, чтобы нация жила дальше. Позже многие американцы согласились — в том числе и Ривз, — что если бы он этого не сделал, начались бы бесконечные расследования и судебные разбирательства, вновь открывшие раны Уотергейта.[254] Тем не менее, удар по президентству Форда был сильным, и его партия потерпела поражение на выборах в ноябре. В январе 1975 года его личная популярность достигла рекордно низкого уровня — 37 %.[255]

К тому времени Форд начал наводить дисциплину в своей администрации. В сентябре он заменил Хейга, который временно исполнял обязанности координатора его штаба, на Дональда «Рамми» Рамсфелда, политического союзника, который, будучи конгрессменом от Иллинойса, поддерживал его на выборах лидера меньшинства в Палате представителей в 1965 году. В годы правления Никсона Рамсфелд возглавлял Управление по экономическим возможностям, которое курировало войну с бедностью, а затем стал американским послом в НАТО. Людям, которые сталкивались с Рамсфелдом, было очевидно, что это умный, боевой и жесткий администратор, обладающий значительным политическим талантом. Некоторые из его соперников в годы правления Форда считали его властным, саморекламирующимся и неуемно амбициозным. Генри Киссинджер, государственный секретарь Форда, заметил, что Рамсфелд был «опытным, постоянно работающим политиком-бюрократом, в котором амбиции, способности и сущность слились воедино».[256]

Хотя Рамсфелд лишь медленно умерил разногласия в окружении Форда, он значительно централизовал операции во время своего пребывания на посту главы оперативного управления Белого дома, сократив к январю 1975 года 60 из 540 человек персонала. Во время перестановки в кабинете министров в конце октября, которую СМИ окрестили «резней на Хэллоуин», Форд выбрал его на пост министра обороны. Рамсфелд, которому на тот момент было всего сорок три года, стал самым молодым человеком в истории США, занявшим этот ключевой пост. В то же время Джордж Буш-старший, до этого момента занимавший пост посланника Америки в Китайской Народной Республике, был назначен главой ЦРУ, а Брент Скоукрофт, генерал ВВС, сменил Киссинджера (который продолжал оставаться госсекретарем) на посту советника по национальной безопасности. Всем трем мужчинам предстояло сыграть важные роли в последующие годы: Буш в качестве президента, Скоукрофт в качестве советника Буша по национальной безопасности, а Рамсфелд в качестве противоречивого и весьма заметного министра обороны Джорджа Буша-младшего.[257]

Как в качестве координатора штаба Форда, так и в качестве министра обороны, Рамсфелд укрепил своё положение в администрации. В процессе он помог консерваторам оттеснить на второй план более либеральных республиканцев, которые были близки к вице-президенту Нельсону Рокфеллеру. Осознав свою политическую слабость, Рокфеллер в ноябре 1975 года объявил, что не будет баллотироваться от республиканцев в 1976 году. Тридцатичетырехлетний Ричард Чейни, работавший под началом Рамсфелда как в OEO, так и в Белом доме Форда, сменил своего патрона на посту главного помощника президента в Белом доме. Кодовое имя Чейни в Секретной службе — «Заднее сиденье» — олицетворяло его манеру поведения, которая была сдержанной и безликой. У него не было времени на светские беседы или на помпезность. Чейни был сдержан, жестко настроен и эффективен. Он стремился восстановить президентскую власть, которая была ослаблена после «Уотергейта», он старался предотвратить дальнейшие посягательства Конгресса на исполнительную власть. Самый молодой руководитель аппарата президента в истории, он оказался искусным политическим оперативником. Во время избирательной кампании Форда в 1976 году он стал очень надежным советником и стратегом.[258]

Кадровые перестановки, однако, не смогли решить проблемы, мешавшие Форду в его попытках излечить недуги американской экономики. Будучи в большей степени традиционным консерватором свободного рынка, чем Никсон, он надеялся уменьшить роль правительства в делах нации. Как и председатель его Совета экономических консультантов, серьёзный и влиятельный Алан Гринспен, он стремился сократить дискреционные расходы на социальные услуги, в частности на здравоохранение и образование, чтобы уменьшить растущий федеральный дефицит и сдержать темпы инфляции, которые в начале 1974 года достигли двузначных цифр. В октябре он призвал ввести 5-процентную надбавку к корпоративным и личным подоходным налогам (для семей, зарабатывающих более 15 000 долларов в год). Провозгласив, что его администрация будет бороться с инфляцией сейчас, он и его помощники прикрепили к лацканам пуговицы с надписью WIN.[259]

К несчастью Форда, в конце 1974 года наступила резкая рецессия. Пытаясь противостоять ей, Форд в январе 1975 года объявил о своей поддержке значительного снижения подоходного налога и возврата к нему. Демократы в Конгрессе выступили против такого «сальто-мортале» и перехватили политическую инициативу. В марте 1975 года они одобрили ещё большее сокращение налогов — на 22,8 миллиарда долларов. Форд, послушав помощников, которые опасались, что такое сокращение увеличит и без того растущий дефицит федерального бюджета, пришёл к выводу, что накладывать вето на сокращение (которое почти всегда пользуется популярностью у избирателей) было бы политически самоубийственно, и неохотно подписал законопроект о снижении налогов. Но он также использовал многие из своих шестидесяти шести вето, чтобы ограничить государственные расходы в течение следующих нескольких месяцев. Хотя демократам несколько раз удавалось преодолеть его вето — двенадцать раз за семнадцать месяцев его пребывания на посту — они гневались на его напористость и на консервативных республиканцев, которые поддерживали его вето. «Это было правительство вето», — жаловался в 1975 году сенатор-демократ Джон Пастор из Род-Айленда. «У нас меньшинство тащит большинство за нос».[260]

Ещё позже, в октябре 1975 года, президент ещё больше удивил консервативных противников дефицита, призвав к постоянному снижению налогов на 28 миллиардов долларов, которое должно быть компенсировано сокращением федеральных расходов. Хотя демократический Конгресс в декабре одобрил законопроект, продлевающий действие ранее принятых налоговых льгот ещё на шесть месяцев, он отказался сократить расходы, и Форд наложил на него вето. Год межпартийных разборок по поводу налогов наконец завершился в конце декабря, когда Конгресс одобрил и Форд подписал законопроект о снижении налогов, подобный тому, на который он ранее наложил вето, в обмен на нечетко сформулированное обещание Конгресса добиваться сокращения государственных расходов в случае снижения налоговых поступлений.

Битвы за энергетическую политику спровоцировали новую межпартийную войну. Они уже стали спорными после того, как ОПЕК взвинтила цены на нефть за рубежом после войны Йом-Киппур между Израилем и арабскими противниками в конце 1973 года. Форд, придерживаясь рыночного подхода к экономическим проблемам, считал, что ответом на рост цен на энергоносители является поэтапный отказ от контроля над внутренними ценами на нефть. Деконтроль, признавал он, приведет к росту цен для потребителей, но, следовательно, будет препятствовать потреблению и способствовать экономии. Кроме того, повышение цен на нефть послужит стимулом для отечественных производителей к увеличению добычи. Закон спроса и предложения — больше предложение, меньше спрос — в долгосрочной перспективе приведет к снижению цен.

Однако когда Форд изложил свой план в январе 1975 года, демократы (за исключением некоторых представителей нефтедобывающих штатов и округов) поспешили выступить против него. По их мнению, отмена контроля была благом для производителей энергии и бременем для американцев с низким уровнем дохода, которым пришлось бы платить больше за топливо и бензин. Вместо этого они призывали к сохранению контроля и политически популярному снижению цен на вновь добываемую отечественную нефть. Разочарованный, Форд в конце концов уступил и подписал компромиссный законопроект в декабре 1975 года. Хотя он и отменял цены, он также разрешал постепенную отмену контроля в течение сорока месяцев. Его решение, прозванное очередным шагом вперёд, возмутило некоторых его советников, включая консервативного министра финансов Уильяма Саймона, который настаивал на том, что рынку следовало позволить действовать своими магическими способами.[261]

Помогли ли эти правительственные меры американской экономике, сказать сложно. Это связано с тем, что рыночные силы во многом определяют ход экономической жизни. Делая вид, что это не так, политики, отвечающие за экономику, ставят себе в заслугу, когда дела идут лучше, и обвиняют оппонентов, когда они не идут. В конце 1975 и начале 1976 года американская экономика действительно немного улучшилась. Инфляция, взлетевшая в 1974 году, снизилась, а безработица уменьшилась. С другой стороны, ситуация в экономике оставалась нестабильной и немного ухудшалась по мере приближения выборов 1976 года, а Форд, оказавшийся в переплетении демократов и консервативных республиканцев, похоже, не контролировал ситуацию. В 1976 году его администрация имела огромный дефицит в 74 миллиарда долларов и получила в целом нелестные оценки за управление экономикой.

Критики президента, тем временем, продолжали изображать его бездельником. После того как он споткнулся при спуске с борта Air Force One, комики, в частности Чеви Чейз из новой телевизионной программы Saturday Night Live, с удовольствием подражали ему. Они подшучивали над его игрой в гольф, которая была достаточно неустойчивой, чтобы подвергать зрителей риску. Другие критики кричали, что Форд был бесчувственным, особенно после того, как он отказался поддержать федеральное спасение Нью-Йорка в октябре 1975 года. Газета New York Daily News вышла с широко известным заголовком: «Форд — городу: Падение мертвеца». В конце концов Форд сдался, согласившись поддержать федеральный кредит городу. Возможно, это было слишком поздно. Многие жаловались на то, что президент в очередной раз сделал сальто-мортале.

УПРАВЛЕНИЕ ВНЕШНИМИ ДЕЛАМИ, в которых у Форда до 1974 года было мало опыта, оказалось почти таким же разочаровывающим в течение следующих двух лет. Опираясь поначалу на ключевых людей, оставшихся в команде Никсона по внешней политике, он пытался примирить личную и бюрократическую борьбу между министром обороны Джеймсом Шлезингером и госсекретарем Генри Киссинджером, сторонником разрядки в отношениях с Советами. Каждый из них был волевым и крайне самолюбивым. Лео Черне, советник по внешней политике, заметил, что Киссинджер был «одним из самых одаренных людей, когда-либо служивших своему правительству, и не очень-то стремился это отрицать».[262] До ноября 1975 года, когда Рамсфелд сменил Шлезингера, бюрократические распри мешали выработке внешней политики.

Поначалу самые тревожные вопросы касались Юго-Восточной Азии. Хотя в январе 1973 года Соединенные Штаты вывели своих солдат из Вьетнама, гневные упреки в адрес войны продолжали будоражить американское общество и политику. Позже в том же году Конгресс принял Акт о военных полномочиях, направленный на ограничение полномочий президента по вовлечению страны в войну. Когда Форд дал понять, что считает эту меру неконституционной, он привел в ярость своих противников в Конгрессе. На протяжении всего пребывания Форда в Белом доме (и в последующие годы) многие консервативные американцы настаивали на том, что антивоенные либералы «связали руки» военным во Вьетнаме и тем самым проиграли войну, которую могли бы выиграть. В 1974–75 годах они требовали, чтобы Соединенные Штаты оказали военную помощь Южному Вьетнаму. Вернувшиеся ветераны возмущались неблагодарностью американцев, которые, по их мнению, остались дома. Другие активисты настаивали на том, чтобы правительство сделало что-нибудь для помощи военнопленным и для поиска многих бойцов, пропавших без вести в ходе боевых действий (MIA).[263]

Усилия по оказанию помощи Южному Вьетнаму не нашли отклика в Конгрессе, который с 1973 года решительно противостоял попыткам увеличить военную помощь осажденным проамериканским правительствам Южного Вьетнама, Камбоджи и Лаоса. Разочарованный, Форд в середине марта 1975 года рассмотрел предложение Киссинджера направить бомбардировщики B–52 для нанесения удара по силам противника, наступавшим на Южный Вьетнам. В этот момент Дэвид Хьюм Кеннерли, непочтительный, одетый в джинсы фотограф Белого дома, помог ему отказаться от этой идеи, сказав: «Господин президент, Вьетнаму осталось не более месяца, и любой, кто скажет вам обратное, будет нести чушь».[264] В–52 остались дома.

Когда в начале апреля северовьетнамские захватчики разгромили бессильное сопротивление Южного Вьетнама, Форд попросил Конгресс выделить дополнительно 722 миллиона долларов на чрезвычайную военную помощь и 250 миллионов долларов на гуманитарную и экономическую помощь. Конгресс отказался, заставив обычно спокойного президента воскликнуть: «Вот ублюдки!»[265] Законодатели, выступающие против помощи, как и раньше, отвечали, что Соединенные Штаты самонадеянно и катастрофически ввязались во Вьетнамскую войну, в которой погибло более 58 000 американцев и до 2 миллионов вьетнамцев. В результате применения напалма и «Агента Оранж» были сожжены деревни и опустошена сельская местность. Американские бомбардировки и военные действия в Лаосе и Камбодже способствовали усилению вооруженных восстаний в обеих странах, которые, как и Южный Вьетнам, оказались под угрозой срыва в начале 1975 года. Рассказывая об этих и других трагедиях, противники военной помощи не давали Форду покоя.

Противники помощи настаивали на том, чтобы Америка извлекла более важный урок из своих промахов: Она никогда больше не должна посылать своих солдат в такие трясины, как та, что поглотила столько молодых людей во Вьетнаме. Эта настойчивость не привела к тому, что Соединенные Штаты ушли в некий изоляционистский панцирь; в 1970-х годах, как и позже, американцы поддерживали далеко идущие военные обязательства, в частности, в НАТО. Неизменно решительно настроенные на сдерживание коммунизма, Соединенные Штаты держали курс как лидер многих стран, которые вели холодную войну против Советского Союза и его союзников. Это была опасная борьба, которая продлится до 1990 года и которая уже привела к гибели миллионов людей, в основном мирных жителей, в Корее и Вьетнаме. Соединенные Штаты, продолжая доминировать в Международном валютном фонде и Всемирном банке, также защищали и, по возможности, расширяли свои экономические интересы по всему миру. Популярная поддержка американцами дипломатического, экономического и политического участия Соединенных Штатов на многих зарубежных фронтах продолжалась и после 1974 года.[266]

Тем не менее, конфликт по поводу уроков, которые следует извлечь из войны во Вьетнаме, оставался мощной силой в американской жизни, влияя не только на общественное мнение относительно внешнеполитических инициатив, но и на военных планировщиков и дипломатов в течение многих лет. Она также обострила партийные разногласия. Благодаря войне во Вьетнаме демократы, которые в годы правления Трумэна были членами более интернационалистской партии, стали более осторожно, чем республиканцы, призывать к принятию значительных военных обязательств на борту. Как позже заметил обозреватель Чарльз Краутхаммер, они стали воспринимать термин «холодный воин» как уничижительный.[267] Но не только либералы смотрели на внешнюю политику через призму Вьетнама. В годы Форда, как и в последующие десятилетия, споры об «уроках Вьетнама» лежали в основе почти всех значимых внешнеполитических и военных дебатов в Соединенных Штатах.

Контролируя Конгресс, демократы пошли по пути сокращения расходов на оборону, которые в период с 1972 по 1975 год сократились как в постоянных долларах, так и в процентах от валового национального продукта. В 1980 году начальник штаба армии Эдвард Майер сетовал: «У нас пустота в армии».[268] Критики этих сокращений жаловались, что Соединенные Штаты теперь смогут вести только «войны Гилберта и Салливана». У Америки больше не будет сил, чтобы вести за собой свободный мир. Но народные страхи перед новым Вьетнамом оставались сильными. В конце 1970-х годов ряд фильмов, посвященных войне, — «Охотник на оленей» (1978), «Возвращение домой» (1978) и «Апокалипсис сегодня» (1979) — возродили многие из ужасных воспоминаний, которые продолжали разжигать острую внутреннюю рознь.[269]

Весьма сомнительно, что даже огромная помощь Соединенных Штатов спасла бы проамериканские правительства Юго-Восточной Азии. Находясь в военной осаде в 1975 году, они были погрязли в коррупции и не пользовались популярностью. Коммунисты захватили контроль над Лаосом и оставались у власти до XXI века. В Камбодже особенно жестокий режим «красных кхмеров» быстро начал истреблять людей. В течение следующих трех лет примерно 1,5 миллиона человек, почти четвертая часть населения страны, были убиты или умерли от болезней или переутомления на печально известных «полях убийств» этой несчастной страны.

В Сайгоне, где 29 апреля капитулировало правительство Южного Вьетнама, тысячи запаниковавших сторонников старого режима стремились убежать от своих врагов. Коммунистические силы угрожали захватить американское посольство, что привело к отчаянному бегству потенциальных беженцев по лестницам к вертолетам, расположенным на высокой части крыши посольства. Чтобы дать возможность вертолетам улететь, сотрудники американского посольства использовали дубинки и кулаки, чтобы отбить отчаянных вьетнамцев, пытавшихся забраться на борт. Хотя в итоге удалось эвакуировать более 1000 американцев и 5500 вьетнамцев, операция заняла девятнадцать напряженных часов. Это была безумная, несчастная и, для многих американцев, унизительная драка, которую запечатлело телевидение и передало зрителям по всему миру.[270] На следующий день Сайгон был переименован в Хошимин. В течение следующих нескольких лет миллион или около того вьетнамцев покинули свою родину, многие из них в конечном итоге прибыли в Соединенные Штаты.

Спустя всего две недели после падения Сайгона Форд и Киссинджер решили отомстить. Когда силы красных кхмеров захватили американское торговое судно Mayaguez в Сиамском заливе, Форд обошелся без дипломатии. Не посоветовавшись с Конгрессом, он назвал захват «актом пиратства» и отправил на помощь военные самолеты, воздушную полицию и морскую пехоту. Американские войска, штурмовавшие остров, где стояло судно, потеряли тридцать восемь человек и восемь вертолетов. Форд также разрешил нанести авиаудары по материковой части Камбоджи. Когда американские войска наконец высадились на борт «Маягуэса», они узнали, что тридцать с лишним человек экипажа уже забрали и поместили на рыболовецкое судно. В конце концов камбоджийцы выдали их.

В другое время подобная затея, имеющая характер комической оперы, вызвала бы бурю критики. Time отметил, что в этом инциденте «было много элементов боевика Джона Уэйна». Критики указывали на то, что Форд вел себя крайне неуверенно и начал атаки, которые поразили не те цели и никого не освободили. В ходе этой операции погибло больше американцев, чем если бы погиб весь экипаж «Маягуэса». Тем не менее большинство американцев, казалось, были в восторге от стальной демонстрации Форда. Опросы общественного мнения показали всплеск его популярности. Сенатор Барри Голдуотер из Аризоны, частый сторонник решительных военных действий Америки, заявил: «Это показывает, что у нас в стране ещё есть яйца».[271] Ни один комментарий лучше не отражает гнев и разочарование, охватившие многих американцев после войны во Вьетнаме.

Форд столкнулся с особыми трудностями, пытаясь справиться с холодной войной. Хотя это противостояние было менее пугающим, чем во время ракетного кризиса 1962 года, оно оставалось центральным вопросом американской внешней политики. Ядерное оружие было способно испепелить большую часть мира. Следуя примеру Киссинджера, Форд поначалу надеялся, что политика разрядки Никсона ослабит напряженность. Так, он присоединился к советскому лидеру Леониду Брежневу в соблюдении условий Договора об ограничении стратегических вооружений (SALT I, 1972), который предусматривал пятилетний мораторий на испытания и развертывание межконтинентальных баллистических ракет (МБР). В середине 1975 года он, как и лидеры Советского Союза и тридцати одной страны, подписал так называемые Хельсинские соглашения. Они призывали подписавшие их стороны искать мирные решения споров, сотрудничать по научным и экономическим вопросам, а также содействовать свободному передвижению людей и идей. Они также подтвердили существующие границы Европы, тем самым признав «железный занавес» и приведя в ярость Рональда Рейгана и других правых республиканцев.

Однако разрядка не способствовала потеплению отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Более того, она столкнулась с решительными врагами внутри страны. Одним из них был министр обороны Шлезингер, который глубоко не доверял Советам. Другим был сенатор-демократ Генри Джексон из Вашингтона, который имел президентские амбиции. В конце 1974 года Джексон провел через Конгресс поправку Джексона-Вэника, которая лишала Советский Союз статуса страны наибольшего благоприятствования в торговле, если он не разрешит неограниченную еврейскую эмиграцию. Брежнев и другие в Кремле горячо возмущались этим вторжением в их внутренние дела. К моменту проведения Хельсинкской конференции, на которой Брежнев ледяным тоном высказался в адрес Форда, поддержка разрядки в Белом доме рушилась.[272] Форд, прислушавшись к ястребиным советам министра обороны Рамсфелда, держался на расстоянии от таких сторонников, как Киссинджер, и избегал публичного употребления этого слова во время предвыборной кампании 1976 года.[273]

При Брежневе Советский Союз значительно пополнил свой арсенал оружия дальнего радиуса действия. К 1975 году они, как считалось, отставали от Америки по количеству ядерных боеголовок и пилотируемых бомбардировщиков, но имели на 50 процентов больше межконтинентальных баллистических ракет, чем Соединенные Штаты.[274] Форд, как и его предшественники, считал себя обязанным увеличить расходы на оборону, тем самым расширив то, что критики называли потенциалом взаимного гарантированного уничтожения, или MAD. Критики наращивания вооружений жаловались, что Америка потворствует излишней жестокости и тем самым искажает свои экономические приоритеты, но они были бессильны остановить гонку вооружений или помешать Соединенным Штатам продавать оружие антикоммунистическим союзникам. Страх перед ядерной катастрофой продолжал нависать над миром.[275]

Либеральные критики президента были столь же неэффективны, чтобы заставить Соединенные Штаты отступить от авторитарных режимов, которые поддерживали американскую сторону в холодной войне, или проявить большой интерес к международному движению за права человека, которое набирало силу во время и после войны во Вьетнаме. Когда Киссинджер занимал пост советника Никсона по национальной безопасности, он вместе с ЦРУ сыграл ключевую роль в содействии насильственному свержению 11 сентября 1973 года леволиберального демократического режима Сальвадора Альенде в Чили. Во время президентства Форда он энергично сопротивлялся попыткам Конгресса в 1974–1976 годах прекратить продажу оружия жестокому преемнику Альенде, генералу Аугусто Пиночету. Киссинджер, сторонник Realpolitik в ведении внешних отношений, также поддерживал убийственную военную хунту, захватившую власть в Аргентине в 1976 году.[276]

Соперничество времен «холодной войны» не обошло стороной и страны третьего мира, в том числе многие африканские государства, которые наконец-то обрели независимость от колониальных держав. Одной из таких стран была Ангола, которая должна была получить независимость от Португалии в ноябре 1975 года. Однако к тому времени в ситуацию вмешались и Форд, и Брежнев. Соединенные Штаты в союзе с расово-дискриминационным режимом Южной Африки тайно помогали одной стороне в гражданской войне, а Советы — другой, с помощью 40 000 солдат с Кубы Фиделя Кастро. К 1976 году, когда просоветские группировки установили контроль в Анголе, Мозамбике и Эфиопии (где также действовали кубинские войска), многие американцы забеспокоились, что Брежнев был прав, когда утверждал, что СССР побеждает в холодной войне.

ВСЕ ЭТИ ВНУТРЕННИЕ И ВНЕШНИЕ ПРОБЛЕМЫ поставили Форда в затруднительное положение, когда он готовился к выборам 1976 года. Как действующий кандидат он мог рассчитывать на легкую борьбу за номинацию, но этого не случилось, благодаря вступлению в гонку Рональда Рейгана в конце 1975 года. Приятный человек и грозный участник избирательных кампаний, Рейган был популярным губернатором Калифорнии в течение двух сроков с 1967 по 1975 год. Когда он бросил вызов Форду, он вызвал большой энтузиазм среди политически активного правого крыла партии, которое отметило его призыв к школьной молитве и его появление (хотя и запоздалое) в качестве противника абортов.[277] Опросы показали, что республиканцы отдавали ему предпочтение перед президентом в борьбе за номинацию на пост главы партии. В феврале он почти одержал победу на ключевых праймериз в Нью-Гэмпшире. Будучи убежденным антикоммунистом, он нападал на Форда и Киссинджера за то, что они выступали за разрядку в отношениях с Советским Союзом и за то, что они собирались пересмотреть американский договор 1903 года о Панамском канале. «Мы купили его, мы заплатили за него, он наш, и мы собираемся сохранить его», — провозгласил он.[278] Подобная риторика, очевидно, помогла ему одержать крупные победы на праймериз в Северной Каролине и Техасе.

В мае 1976 года казалось, что Рейган сохранит небольшой перевес в числе делегатов на съезде партии, но Форд упорно боролся, используя президентский патронаж, чтобы привлечь людей на свою сторону. Он победил в первом же туре голосования, но лишь с небольшим перевесом — 1187 против 1070. Затем он назначил сенатора от Канзаса Роберта Доула, консерватора, который нравился Рейгану, своим кандидатом в вице-президенты.[279]

В гонке за выдвижение кандидатуры от Демократической партии в конечном итоге приняли участие одиннадцать претендентов, один из которых, бывший губернатор Джорджии Джимми Картер, казался самым маловероятным кандидатом. Когда он сказал матери, что собирается баллотироваться в президенты, она спросила: «В президенты чего?». Не успокоившись, он включился в предвыборную гонку уже в 1975 году. Хотя в январе 1976 года о нём слышали только 2 % американцев, он был очень амбициозным и конкурентоспособным суперудачником, который был полон решимости победить. Он проницательно понял, что ключ к победе в соответствии с процедурами Демократической партии, разработанными с 1968 года, заключается в сильном выступлении на ранних праймериз, число которых к тому времени выросло до тридцати. Особое внимание он уделил первым двум конкурсам — партийным участковым собраниям в Айове и праймериз в Нью-Гэмпшире.

Картер говорил с мягким акцентом и широко улыбался. Именуя себя «возрожденным» христианином, он подчеркивал свою приверженность семейной жизни и высоким стандартам личной морали. Людей привлекала его домашняя манера поведения, которую он использовал для того, чтобы показать себя чужаком в нечестивых устоях Вашингтона. Эффективно конкурируя в обоих первых конкурсах, Картер был назван национальными СМИ вероятным победителем президентской номинации и стремительно вознесся из претендента в лидеры. Вскоре он накопил внушительное преимущество по взносам на проведение кампании, что помогло ему обойти таких соперников, как сенатор Джексон из Вашингтона и представитель Моррис Удалл из Аризоны, и выиграть восемнадцать праймериз. Он получил номинацию в первом туре голосования и выбрал Уолтера Мондейла, либерального сенатора из Миннесоты, в качестве своего кандидата. Когда кампания против Форда развернулась всерьез, опросы показывали, что Картер имеет преимущество в двадцать процентных пунктов.

Ни один из кандидатов не вызвал восторга у избирателей во время кампании, в ходе которой состоялись первые с 1960 года теледебаты между основными соперниками. (Во время одной из них из-за сбоя в аудиосистеме оба кандидата застыли в тишине на своих местах более чем на двадцать минут). Картер, как и Форд, был неинтересным оратором. Юджин Маккарти, баллотировавшийся в 1976 году в качестве независимого кандидата в президенты, назвал его «ораторским гробовщиком», который «прячет свои слова и идеи за грудами синтаксической каши». Один из историков его президентства позже заметил, что у Картера была «аллергия на все попытки красноречия».[280] Хотя Картер с гордостью называл себя рожденным свыше христианином и учителем воскресной школы, он согласился на интервью для Playboy, в котором сказал: «Я смотрел на многих женщин с вожделением. В своём сердце я много раз прелюбодействовал».

Наклейки на бамперы, напоминающие о кампании 1964 года, когда слоган республиканцев говорил о кандидате в президенты Барри Голдуотере: «В глубине души ты знаешь, что он прав», вскоре появились с посланием Картеру: «В глубине души он знает твою жену».[281]

Это интервью, возможно, стоило Картеру расположения и, возможно, политической поддержки ряда евангелических протестантов, которым предстояло в течение следующих нескольких лет все активнее участвовать в политике.[282] Но Форд также допустил оплошность, заявив во время теледебатов: «Советского господства в Восточной Европе не существует». Похоже, он имел в виду, что восточноевропейцы, ненавидя советское присутствие, жаждали восстать. Действительно, в ходе дебатов он заявил, что при администрации Форда советского господства в Восточной Европе никогда не будет. Но в течение пяти дней он упорно сопротивлялся просьбам Чейни разъяснить его высказывания, которые особенно оттолкнули избирателей восточноевропейского происхождения и заставили его показаться плохо информированным и бесчувственным.

Картер, подчеркнув оплошность Форда, сосредоточил свой огонь на трех других проблемах. Первой была нестабильная экономика, в которой он обвинил действующую администрацию. При этом он использовал «индекс несчастья», который фокусировался на высоких показателях инфляции и безработицы в стране. Второй — ответственность республиканцев за Уотергейтский заговор. Третий — на «Белтуэй». Позиционируя себя как честного и откровенного борца, не желающего иметь ничего общего с политическим истеблишментом, Картер позировал как Джимми Стюарт в старом фильме «Мистер Смит едет в Вашингтон» (1939). Он неоднократно заявлял: «Я Джимми Картер, и я баллотируюсь в президенты. Я никогда не буду вам лгать».[283]

Помог ли этот антибелтуэйский имидж Картеру в ноябре, сказать трудно. Форд и Доул вели активные кампании. Картер потерял почти все преимущество, которое было у него в конце лета, и с трудом победил на чрезвычайно близких выборах, набрав 50,1 % голосов против 48 % у Форда.[284] Форд одержал победу в таких важных штатах, как Калифорния и Иллинойс. Он также был довольно силен на северо-востоке, выиграв четыре из шести штатов в Новой Англии. Если бы президент не помиловал Никсона, он мог бы победить в Огайо и на Гавайях, где перевес был минимальным. Картер продемонстрировал силу среди чернокожих избирателей на Юге, где он одержал победу, за исключением Вирджинии. Ему также удалось сохранить поддержку экономически трудных сторонников демократов, включая членов профсоюзов и чернокожих, в ключевых городских штатах, таких как Огайо, Пенсильвания и Нью-Йорк. Коалиция «Нового курса» хоть и дрогнула, но устояла в достаточном количестве мест, чтобы помочь Картеру стать президентом.[285]

Форд, умеющий проигрывать, утешал себя мыслью о том, что он был честным, прямым и доступным руководителем. Когда его спросили, каким бы он хотел, чтобы его запомнили, он ответил: «Я хочу, чтобы меня запомнили как… хорошего человека, который работал на своём посту и покинул Белый дом в лучшем состоянии, чем когда я его возглавил».[286] Это была справедливая оценка краткого и часто неспокойного пребывания Форда на посту президента в политически поляризованные времена.

4. Картер, Рейган и подъем правых

Большинство людей, друживших с Джимми Картером, сходились во мнении, что он был порядочным, любезным и сострадательным человеком. Одним из таких знакомых был Джеймс Фэллоуз, ведущий президентский спичрайтер, который в 1979 году написал, что Картер обладал изрядной долей личного обаяния и был «вероятно, умнее всех». Картер был «терпелив» и никогда не нажимал не на те кнопки. Стабильный, уверенный в себе человек, чьи причуды «немногочисленны», он был «возможно, таким же восхитительным человеком, как и все, кто когда-либо занимал эту должность».[287]

Как и другие, Фэллоуз был впечатлен успехами президента в жизни. Картер родился в 1924 году в Плейнсе, штат Джорджия, и был старшим ребёнком Джеймса Эрла Картера-старшего, успешного фермера и бизнесмена, и Лилиан, решительной и откровенной женщины, которая позже, в возрасте шестидесяти шести лет, стала членом Корпуса мира. Плейнс был маленьким городком с населением около 500 человек, и Джимми покинул его после окончания школы, чтобы поступить в Военно-морскую академию США. Там он преуспел в учебе и с 1946 по 1953 год служил на подводной лодке. Его наставником, как тогда, так и позже, был Хайман Риковер, противоречивый, перфекционистский морской офицер, возглавлявший американскую программу атомных подводных лодок.

Когда его отец заболел, Картер уволился из военно-морского флота и вернулся в Плейнс, чтобы заняться семейным бизнесом. Вскоре он занялся политикой, получив место в законодательном собрании штата в 1962 и 1964 годах и безуспешно баллотируясь на пост губернатора в 1966 году. В 1970 году он снова попытался стать губернатором и, хотя в ходе своей кампании он заручился поддержкой белых расистов, в своей инаугурационной речи он заявил: «Время расовой дискриминации прошло». Национальные издания приветствовали его как прогрессивного сына «Нового Юга». В мае 1971 года журнал Time поместил его на свою обложку.[288]

В 1977 году, когда Картер вошёл в Белый дом, казалось, что он обладает качествами, которые принесут ему успех на посту президента. Он начал все хорошо. Приняв присягу в Капитолии, он проследовал по Пенсильвания-авеню в Белый дом. Его жена Розалинн, три сына и невестки, а также девятилетняя дочь Эми шли рядом с ним под одобрительные возгласы толпы. Вскоре после вступления в должность он надел свитер-кардиган — символ того, как американцы могут экономить энергию, — чтобы выступить с телевизионной беседой у камина перед нацией. Казалось, что он отказывается от атрибутов офиса, он объявил, что продает президентскую яхту.

В те первые дни Картер повторял мантру своей предвыборной кампании: Он привнесет в правительство свежие подходы и будет держаться на расстоянии от вашингтонских инсайдеров. Он также будет быстро решать крупные нерешенные вопросы, включая энергетику, социальное обеспечение, здравоохранение и городские проблемы. Говоря как кейнсианец, он заявил, что будет продвигать план налоговых льгот и увеличит занятость на общественных работах, чтобы оживить экономику. К марту его рейтинг одобрения населения подскочил до 75 %.

Однако уже тогда у многих, кто общался с Картером, зародились сомнения в его манере поведения, особенно в общении с Конгрессом. К середине лета 1977 года его сияние потускнело, и Фэллоуз, среди прочих, разочаровался в нём. Остальная часть его широко читаемого эссе о Картере, состоящего из двух частей и опубликованного два года спустя, была решительно некомплиментарной. Картер, писал он, оказался самодовольным, высокомерным и недостаточно искушенным. Как и его самоуверенные помощники из Джорджии, новый президент вошёл в Белый дом с «блаженным неведением» о том, как добиться результата. Фэллоуз особенно жаловался на то, что Картер был «бесстрастным». В его администрации царил «дух бюрократии, лишённой рвения, одержимой формой». Его помощники, следуя примеру своего руководителя, придерживались «менталитета „ящика для бумаг“, который заключается в том, чтобы просто проталкивать бумаги».[289]

Через полтора года после появления этих слов, утром того дня, когда должен был закончиться срок его полномочий, у Картера под глазами были большие круги. Большую часть двух предыдущих ночей он не спал, отчаянно пытаясь освободить пятьдесят два американца, которые 444 дня находились в заложниках у иранских революционеров.

В эти тревожные месяцы Советский Союз вторгся в Афганистан, и холодная война стала такой острой, какой не было ни разу с начала 1960-х годов. Отчасти благодаря решениям ОПЕК, взвинтившим стоимость нефти, уровень инфляции в Америке вырос до двузначных цифр. Президент покинул свой пост с рейтингом общественного одобрения в 33 %, что было удручающим показателем по любым стандартам.

НЕКОТОРЫЕ ИЗ ТРУДНОСТЕЙ КАРТЕРА, в частности экономические проблемы, были вызваны событиями, которые Соединенные Штаты не могли контролировать. Как и Форд, Картер имел несчастье вступить в должность в эпоху после «Уотергейта», когда в обществе росло разочарование политиками в целом и имперским президентством в частности. Осознавая народные настроения, он активно опирался на эту тему в своей предвыборной кампании. Многие демократы в Конгрессе, включая «уотергейтских детей», избранных в 1974 году, разделяли это недоверие к исполнительной власти. Хотя они по-прежнему имели значительное большинство в Конгрессе, они были сильно расколоты по региональному признаку по расовым вопросам и по целому ряду других проблем. По многим ключевым вопросам, таким как энергетическая политика, Картеру пришлось противостоять решительно настроенным группам интересов, некоторые из которых возглавляли либералы, рассматривавшие его избрание как долгожданную возможность продвинуть те цели, которым противились Никсон и Форд.[290]

Набрав едва ли 50 процентов голосов, Картер явно не имел сильного народного мандата. Многие комментаторы считали его случайностью, другие — неудачником, который не справился со своими обязанностями в Вашингтоне. Том Вулф, отражая эту враждебность к сельским южанам, во время кампании язвительно заметил, что Картер был «неизвестным приземленным матроной с голосом воскресной школы мягкотелым водоплавающим лулу с губками на спине».[291] Многие влиятельные либералы, во главе с Тедом Кеннеди, который намеревался баллотироваться в президенты в 1980 году, считали Картера провинциалом из Равнины, которому повезло попасть на высший пост в стране.

Тем не менее, Картер мог быть своим злейшим врагом. Предельно уверенный в себе, он искренне верил в риторику своей предвыборной кампании: ему и его команде советников из Джорджии не нужна помощь вашингтонского истеблишмента. В начале 1977 года спикер Палаты представителей Тип О’Нил, опытный политический инсайдер, предложил новому президенту помощь в налаживании продуктивных отношений с коллегами на Капитолийском холме. Картер ответил, что он был губернатором и знает, как вести себя с законодателями. О’Нил, обеспокоенный, отметил, что большинство членов Конгресса имеют прочную политическую базу в своих округах и обладают собственным мышлением. Когда он спросил Картера, как он будет реагировать, если законодатели окажут ему сопротивление, президент ответил, что будет действовать так же, как и на посту губернатора: обратится к народу через их головы. О’Нил был поражен и позже заметил, что Рональд Рейган (чью политику он осуждал) был гораздо более искусен в общении с Конгрессом, чем Картер.[292]

О’Нилу и другим было особенно трудно проникнуться отстраненной, лишённой юмора манерой поведения Картера. Президент, окруженный командой молодых помощников, многие из которых были сотрудниками избирательной кампании из Джорджии, управлял жестким кораблем. Главой его команды, которую недоброжелатели окрестили «мафией Джорджии», был Гамильтон Джордан, который хвастался, что не утруждает себя ответами на телефонные звонки с Холма. Картер, одиночка, трудоголик и микроменеджер, вставал рано и работал допоздна. Он просматривал сотни меморандумов, выписывая комментарии на полях и отвечая на них своими собственными меморандумами, и не поощрял Джордана или кого-либо ещё из своих сотрудников принимать решения.[293] В течение первых шести месяцев своего правления он лично рассматривал все просьбы об использовании теннисного корта Белого дома. Только летом 1979 года, попросив всех помощников и секретарей кабинета министров подать в отставку, он учредил должность руководителя аппарата и передал её Джордану. Задолго до этого критики сравнивали его с Гербертом Гувером. «Джимми Гувер, как и Герберт, был трудолюбивым, но не вдохновляющим технократом и специалистом по подбору цифр, зацикленным на деталях».[294]

Временами Картер, казалось, понимал, что не может сделать все сам. В январе 1977 года он записал в своём дневнике: «Все предупреждали меня, чтобы я не брал на себя слишком много проблем так рано в администрации, но для меня почти невозможно отложить что-то, что я вижу, что должно быть сделано».[295] Затем он продолжил игнорировать свои собственные идеи. В 1977 году он руководил разработкой масштабных планов, некоторые из которых были придуманы в тайне, касающихся экономики, энергетики и благосостояния. Затем он объявил о них Конгрессу, который практически не принимал участия в их разработке. Картер не понимал, что успешные лидеры обычно должны устанавливать четкие приоритеты и что члены Конгресса не любят, когда на них обрушивается лавина крупных законодательных пакетов.

Как и многих других, их особенно возмущало то, что они считали благочестивым и педантичным подходом президента к политике. Картер мог быть политически жестким, особенно когда речь шла о проведении собственной кампании, но как прирожденный христианин и учитель воскресной школы он показался многим сенаторам и представителям самодовольным ханжой, провозгласившим, что «правое» должно преобладать над «политическим».[296] Вице-президент Мондейл, несмотря на свою лояльность, был одним из многих, кто отметил морализаторские наклонности своего босса. «Картер, — сказал он, — считал политику греховной. Самое худшее, что можно было сказать Картеру, если вы хотели что-то сделать, — это то, что с политической точки зрения это самое лучшее, что можно сделать».[297]

В начале 1977 года Картер подтвердил худшие опасения О’Нила и других демократов на Холме. Стремясь заручиться поддержкой своего плана экономического возрождения, он выстроил вокруг него лидеров демократического конгресса. Однако в апреле 1977 года его все больше тревожил размер дефицита, доставшийся ему в наследство от Никсона-Форда. Бросив законодателей, которые были на его стороне, он изменил своё решение и отменил налоговые льготы, которые ранее обещал поддержать. Его решение выявило ключевой аспект экономического мышления Картера: он был убежденным фискальным консерватором. Как и многие другие американцы в те экономически нестабильные годы, он также верил, что существуют «пределы» — в данном случае бюджетные — того, что должно пытаться делать федеральное правительство. Однако его отказ от кейнсианской программы, предусматривающей большие расходы, снова и снова вызывал ожесточенные споры с Кеннеди и другими либералами из его собственной партии. Некоторые так и не смогли простить Картеру резкий отказ от налоговых льгот.

Многие законодатели обеих партий с одинаковой яростью отреагировали на то, что в феврале 1977 года Картер принял пакет из девятнадцати плотин и водных проектов, которые были дороги интересам многих на Холме, особенно западных. В то время его министр внутренних дел направлялся на конференцию западных губернаторов, которые были сильно обеспокоены засухой. Картер, однако, любил дикие реки и не любил дорогостоящие проекты. Считая, что как президент он должен поступать правильно, то есть не капитулировать перед особыми интересами, он отменил финансирование проектов на 1978 финансовый год. Какими бы ни были достоинства его позиции, его действия были политически ошеломляющими. Как позже заметил один историк, этот шаг Картера продемонстрировал его «типичную способность к умопомрачительной политической наивности». Конгресс дал отпор, представив ему в августе 1977 года важный документ об ассигнованиях, законопроект, который также предусматривал финансирование проектов. Признав, что у Конгресса есть голоса для преодоления вето, он неохотно подписал его. Защитники окружающей среды, которые до этого радостно приветствовали президента, были деморализованы.[298]

ЛИБЕРАЛЬНЫЕ ГРУППЫ интересов, оценивавшие внутреннюю политику Картера, неоднозначно оценили его деятельность. Чернокожие, которые были его сильными союзниками во время предвыборной кампании 1976 года, были довольны назначением тридцати восьми афроамериканских федеральных судей, энергичностью, с которой Комиссия по равным возможностям в сфере занятости работала над пресечением дискриминации в рабочей силе, и поддержкой Министерством юстиции противоречивого плана позитивных действий Калифорнийского университета в Дэвисе.[299] Они приветствовали принятие в 1977 году Закона об общественных работах, который включал положение, предусматривающее, что подрядчики из числа меньшинств (если таковые имеются в местном регионе) получают «выделенные доли» в размере 10 % в год от федеральных грантов на общественные работы. К «меньшинствам», подпадающим под это положение, относились «негры, испаноговорящие, восточные народы, индейцы, эскимосы и алеуты». Хотя в то время этот закон привлек относительно мало внимания — как и позитивные действия при приёме в университеты, он предоставлял право, которое, как ожидали некоторые наблюдатели, в будущем станет ненужным, — ему суждено было закрепиться в федеральной государственной политике. С годами одобрение квот становилось все более противоречивым и втянуло суды, включая Верховный суд, в большое количество сложных судебных разбирательств.[300]

Сторонники более щедрой социальной политики приветствовали ряд президентских мер, в частности, пакет «Стимул» 1977 года, включавший 4 миллиарда долларов на программы общественных работ. Либералы, по-прежнему особенно сильные в Палате представителей, успешно добивались расширения других социальных программ, таких как EITC (Earned Income Tax Credit), программа налоговых льгот для малообеспеченных работающих семей с детьми, которую Конгресс инициировал в 1975 году. В конце 1970-х годов Конгресс также расширил программу продовольственных талонов. К 1980 году продовольственные талоны помогали содержать 21 миллион человек (по сравнению с 18,5 миллиона в 1976 году).[301] Эти программы, как и SSI для неимущих слепых, пожилых и инвалидов, Social Security и Medicare для пожилых людей, а также Medicaid для бедных инвалидов и пожилых людей, продолжали медленно расширяться в реальных долларах в течение многих последних лет века, частично латая дыры в национальной системе социальной защиты.

Однако чернокожие недовольны тем, что Картер, похоже, прохладно отнесся к решению суда об организации автобусного движения для продвижения расовой интеграции в школах, а также тем, что он оказал лишь вялую поддержку законопроекту о справедливом жилье, который не был принят в 1978 году.[302] Лидеры афроамериканского конгресса, объединившиеся в «Чёрную фракцию», особенно недовольны его фискальным консерватизмом, который способствовал росту либеральных надежд на значительное расширение программ социального обеспечения.[303] Конференция мэров Соединенных Штатов, ещё одна из многочисленных групп, выступающих за социальные расходы на нужды внутренних районов, была недовольна тем, что занятость на государственной службе не росла быстрее, чем она росла. Преподобный Джесси Джексон, ставший претендентом на пост президента, заявил, что экономическая политика Картера была подобна «внутренней нейтронной бомбе»: «Она не разрушает мосты — только людей, которые менее организованы и, следовательно, менее способны защитить себя от такой атаки».[304]

Некоторые лидеры профсоюзов, в частности Национальной ассоциации образования, имели основания приветствовать администрацию Картера, которая создала Министерство образования на уровне кабинета министров. Тогда и позже профсоюзы государственных служащих, такие как NEA, увеличиваясь в размерах на фоне общего упадка организованного труда, оказывали значительную поддержку либеральным кандидатам и государственной политике. Однако многие другие лидеры профсоюзов были недовольны Картером, который в целом скептически относился к профсоюзам. Они жаловались на то, что Картер отказался поддержать дорогостоящий законопроект о национальном медицинском страховании и значительное повышение минимальной заработной платы в федеральном бюджете. Особенно их злило то, что он мало способствовал продвижению законопроекта Хамфри-Хокинса. Эта мера, давняя цель главы AFL–CIO Джорджа Мени, в своей первоначальной форме гласила, что федеральное правительство, защищая рабочих от рецессии, должно быть работодателем последней инстанции. К тому времени, когда законопроект был принят в октябре 1978 года, он был настолько смягчен, что имел лишь символическое значение. Обиженный критикой Мени, Картер отказался встречаться с ним в 1978 году.[305]

Сторонники прав женщин тоже неоднозначно относились к Картеру. Они были довольны тем, что он назначил много женщин на государственные должности. С другой стороны, некоторые активисты считали, что он мог бы сделать больше для продвижения ERA, которую после 1977 года не ратифицировал ни один штат. Другие же призывали его приложить больше усилий для обеспечения соблюдения Title IX (1972), направленного на борьбу с гендерной дискриминацией в американском образовании.[306] Их разочарования отражали те высокие ожидания от правительства, которые американские либеральные группы интересов, работая, как и раньше, с благосклонными сотрудниками и председателями подкомитетов на Холме, сформировали к концу 1970-х годов.

Либералы, долгое время выступавшие за усиление государственного управления экономикой, все же согласились на всплеск дерегулирующего законодательства, которое было принято в конце 1970-х годов. Картер подписал ряд важных законов. Закон о дерегулировании авиаперевозок 1978 года упразднил Совет по гражданской аэронавтике и предоставил авиакомпаниям большую свободу действий в составлении расписания и других вопросах. Другие законы сократили федеральный надзор за грузоперевозками и связью. Волна дерегулирования той эпохи выявила широко распространенное чувство, что все ещё вялую американскую экономику необходимо «освободить» от жестких государственных ограничений, чтобы в дело вступили «освобождающие силы рыночной конкуренции».

Результаты этой волны в то время казались неясными. Дерегулирование авиакомпаний стимулировало острую (и во многих отношениях жестокую) конкуренцию и привело к снижению тарифов на многих маршрутах. В последующие десятилетия от этого выиграли многие экономные путешественники. Сторонники дерегулирования, возглавляемые ориентированными на рынок лидерами бизнеса, подчеркивали, что оно ослабило «мертвую руку» правительственного надзора, пробудило предпринимательскую энергию, вознаградило бережливые и конкурентоспособные корпорации и стимулировало экономический рост.[307] Позже они утверждали, что дерегулирование способствовало возрождению экономики и позволило американским корпорациям процветать в глобализирующемся мире 1980-х и 1990-х годов.

Однако некоторые либералы по-прежнему скептически относились к дерегулированию, которое, по их мнению, давало слишком много свободы крупным корпорациям. В конце 1970-х годов они также продолжали осуждать другие решения президента, особенно в части ассигнований на социальную сферу. Особенно они осуждали широко известное высказывание — одно из тех, что предвосхитили риторику республиканцев в годы правления Рейгана — во втором обращении Картера о положении дел в стране: «Правительство не может решить наши проблемы… Оно не может ликвидировать бедность, обеспечить процветание экономики, снизить инфляцию, спасти наши города, вылечить неграмотность или обеспечить энергией». Прогрессивный историк Артур Шлезингер-младший, служивший при Кеннеди советником и писавший хвалебные отзывы о «Новом курсе», был одним из многих критиков, не желавших ничего подобного. «Если бы Рузвельт верил в эти вещи, — огрызнулся Шлезингер (сторонник Теда Кеннеди), — мы бы до сих пор находились в Великой депрессии».[308]

Либералы несколько более благосклонно отзывались об экологической политике администрации Картера. Экологическое движение, действительно, вступило в свои права в начале 1970-х годов, когда Конгресс одобрил знаковые законы, приведшие к созданию Агентства по охране окружающей среды (EPA) и Управления по охране труда и здоровья (OSHA). Конгресс также принял Закон о чистом воздухе (1970), Закон об исчезающих видах (1973) и Закон о контроле за токсичными веществами (1976). Во многом благодаря неутомимым усилиям Ральфа Нейдера была создана Комиссия по безопасности потребительских товаров. К тому времени, когда Картер вошёл в Белый дом, экология превратилась в сильное и энергичное, хотя и не всегда целенаправленно объединенное политическое движение, которое охватывало целый ряд причин. Активисты лоббировали не только сохранение дикой природы и исчезающих видов, но и борьбу с чрезмерной застройкой пригородов, ядерной энергетикой, профессиональными заболеваниями, кислотными дождями, разрушением озонового слоя, расточительным использованием энергии, плотинами и другими огромными мелиоративными проектами. Сторонники контроля численности населения, обеспокоенные экологическими последствиями иммиграции, которая стремительно росла в 1970-х годах, основали в 1978 году Федерацию американской иммиграционной реформы (FAIR).

Немногочисленные экологические боевики, взяв на вооружение тактику, описанную в книге Эдварда Эбби «Банда обезьян» (1975), приковывали себя к деревьям и блокировали бульдозеры. Некоторые из этих активистов втыкали в деревья длинные гвозди, которые ломали бензопилы. Тем самым они вызвали широкую критику. Экологическое движение также получило неоднозначную реакцию со стороны рабочих, чернокожих и коренных американцев, некоторые из которых обвиняли его в элитарности и угрозе промышленным рабочим местам. Популярная наклейка на бампере профсоюза гласила: «Если ты голоден и без работы, съешь эколога». Но экологические идеи особенно привлекали все большее число молодых либералов из среднего класса. Подозревая связь правительства с промышленностью, они привносили в свои крестовые походы почти религиозный накал.[309] По оценкам, число американцев, вступивших в экологические организации, выросло со 125 000 в 1960 году до 1 миллиона в 1970-м, 2 миллионов в 1980-м и 6,3 миллиона в 1990-м.[310]

Подобный рост, наряду с технологическими разработками, способствовал улучшению экологической обстановки в конце 1970-х годов. Каталитические нейтрализаторы, впервые появившиеся вместе с неэтилированным бензином в середине 1970-х годов, помогли сократить загрязнение от автомобилей примерно на 75 % в течение следующих нескольких десятилетий. Законы о чистом воздухе и воде не сотворили чудес — в конце 1970-х годов усилилась тревога по поводу кислотных дождей, — но они сыграли важную роль. Питьевая вода стала чище, а засохшие реки и озера восстановились. Безопасность и здоровье на рабочем месте стали лучше защищены. Хотя Калифорния продолжала высасывать воду из Запада, многие американцы стали лучше осознавать необходимость сохранения рек, водно-болотных угодий, дикой природы и исчезающих видов. Промышленным предприятиям, загрязняющим окружающую среду, пришлось столкнуться с более жесткими общественными ограничениями. Грегг Истербрук, тщательно проанализировавший эти события, не преувеличил, заключив позже, что «защита окружающей среды — это, пожалуй, самое впечатляющее достижение прогрессивного правительства со времен создания системы социального обеспечения».[311]

Два тревожных события, получивших широкую огласку в годы правления Картера, ещё больше способствовали росту экологического сознания. Первое произошло в 1978 году в канале Любви, расположенном недалеко от Ниагарского водопада на севере штата Нью-Йорк. В течение некоторого времени местные жители, живущие рядом с каналом, жаловались, что дурно пахнущие промышленные отходы загрязняли канал и атмосферу, сочились в землю и вызывали серьёзные проблемы со здоровьем, включая высокий уровень выкидышей и врожденных дефектов у детей. Государственные чиновники, по их мнению, намеренно обманывали их относительно серьезности ситуации. Принятые к сердцу в июле 1978 года, жалобы заставили комиссию по здравоохранению штата объявить канал «большой и неминуемой угрозой для здоровья населения». После этого штат потратил 30 миллионов долларов на покупку близлежащих домов и переселение сотен семей. Интенсивное освещение в СМИ проблем, связанных с каналом Любви, вызвало национальный резонанс, особенно когда выяснилось, что у некоторых людей, живших рядом с каналом, были хромосомные нарушения.[312]

Менее чем через год, в марте 1979 года, произошло страшное событие, вызвавшее ещё большую тревогу. На станции Three Mile Island, расположенной недалеко от Миддлтауна, штат Пенсильвания, радиоактивная активная зона ядерного реактора перегрелась и частично расплавилась. Верхняя половина реактора разрушилась и вызвала утечку радиоактивного пара. В ужасе более 100 000 жителей близлежащих районов покинули свои дома. Оказалось, что пар находился внутри реактора. Никто не погиб и не пострадал. Опасения, что эта катастрофа вызвала рак, впоследствии оказались необоснованными, и 2100 исков были отклонены. Однако события на Три-Майл-Айленд разрушили веру населения в атомную энергетику. Хотя многие существующие атомные станции продолжали работать (в том числе один реактор на Три-Майл-Айленде), новые в США не строились, что способствовало усилению зависимости страны от нефти, особенно зарубежной, как основного источника энергии в будущем.[313]

Картер, сам любитель активного отдыха, с большим пониманием относился к большинству экологических целей. Во время своего президентского срока он подписал законопроекты о чистом воздухе и воде, а также спорное законодательство, регулирующее разработку месторождений полезных ископаемых. Он также укрепил Агентство по охране окружающей среды. Однако ему было нелегко удовлетворить противоборствующие силы внутри своей партии, одни из которых настаивали на экологических целях, а другие, включая местные группы интересов, упорно сопротивлялись.

Политическая борьба вокруг плотины Теллико, которая в то время строилась на реке Литтл-Теннесси к югу от Ноксвилла, выявила эти разногласия. Сторонники строительства плотины, включая Управление долины Теннесси (TVA), уже возводили её, когда защитники окружающей среды обнаружили, что в результате реализации проекта будут уничтожены улитки-дартеры — вид мелкой рыбы, который больше нигде не водился. Опираясь на Закон о видах, находящихся под угрозой исчезновения, они прибегли к судебному разбирательству, которое в 1978 году дошло до Верховного суда. Суд поддержал судебный запрет на строительство плотины. Разгневанные сторонники проекта в Конгрессе, которые обещали обеспечить занятость и экономические выгоды в этом районе, в ответ включили в законопроект об ассигнованиях дополнение, обязывающее завершить строительство плотины. Картер симпатизировал защитникам окружающей среды, но понимал, что Конгресс находится в напряжении по этому вопросу. С неохотой он подписал законопроект.[314]

В 1980 году экологи наконец одержали две победы. Одна из них, Закон о землях Аляски, более чем вдвое увеличила площадь американских земель, отведенных под национальные парки и заповедники. Другой закон создал программу Superfund, которая должна была тратить более 1 миллиарда долларов в год на очистку токсичных отходов. Часть этих средств должна была поступать от налогов на предприятия-загрязнители, в частности нефтяные и химические компании. Прогресс Суперфонда с годами шёл в гору, отчасти потому, что опасных объектов, которые нужно было очищать, становилось все больше. Восстановление канала Любви (номер один в списке Суперфонда) заняло двадцать один год и обошлось почти в 400 миллионов долларов.[315] Тем не менее закон стал значительным достижением в области охраны окружающей среды в годы правления Картера.[316]

Как показала борьба вокруг плотины Теллико, вопросы энергетической политики осложняли усилия по защите окружающей среды. Эти вопросы доставляли Картеру, создавшему в 1977 году Министерство энергетики на уровне кабинета министров, немало хлопот, но он был полон решимости разработать всеобъемлющую энергетическую политику, поскольку понимал, что использование энергии тесно связано с экономической и внешней политикой. Он надеялся, прежде всего, способствовать сохранению окружающей среды и уменьшить зависимость Америки от зарубежной нефти, потребление которой постоянно растет. Поэтому он призвал к развитию альтернативных (и экологически чистых) источников энергии, включая солнечную энергию, а также к введению ряда налоговых льгот и нормативных актов, повышающих энергоэффективность зданий, автомобилей и бытовой техники.[317]

В эти тревожные годы в Соединенных Штатах был предпринят ряд полезных шагов, направленных на энергосбережение, в частности, введены федеральные правила (впервые установленные в годы правления Форда), которые требовали от автопроизводителей выпускать автомобили с более низким расходом топлива. До середины и конца 198-х годов, когда стоимость нефти за рубежом значительно снизилась и американцы снова начали покупать большое количество автомобилей, способных разжигать бензин, эта реформа, а также снижение скоростных ограничений, введенное в 1974 году, оказывали благотворное влияние. Значительное усовершенствование бытовой техники, особенно холодильников, и распространение более качественной теплоизоляции домов ещё больше ограничили расточительность. С 1979 по 1983 год потребление энергии на душу населения в Америке сократилось на 10 % — за это время экономический рост позволил немного увеличить реальный валовой внутренний продукт (ВВП) на душу населения.[318] Подобные изменения имели положительные долгосрочные последствия: Общее потребление энергии в Америке, составлявшее в середине 1970-х годов около 18 % ВВП, со временем снизилось до примерно 9 % в начале 2000-х годов.[319]

Однако Конгресс и законодатели штатов постоянно отказывались рассматривать вопрос о том, что европейские страны уже давно сделали для сокращения потребления бензина: установили высокие налоги на продажу. Эти налоги, благодаря которым бензин в Европе стал в четыре раза дороже, чем в Соединенных Штатах, стимулировали зарубежных автопроизводителей выпускать экономичные автомобили, а водителей — следить за тем, сколько они тратят на бензин. Высокие налоги на бензин казались политически невозможными в Америке, где сильны интересы нефтяников и газовиков, плохо поддерживается массовый транспорт, а люди ездят на огромные расстояния, особенно на Западе. По этим и другим причинам Соединенные Штаты продолжали потреблять большое количество мировых источников энергии.

Кроме того, комплексная энергетическая программа Картера не увенчалась успехом. Он начал неудачно, побудив своего министра энергетики Джеймса Шлезингера разработать план в тайне. Когда в апреле 1977 года Национальный энергетический план (НЭП) был обнародован, его пугающая сложность вызвала антагонизм в Конгрессе. Как только группам интересов удалось его понять, они атаковали его со всех сторон. Нефтяные и газовые компании требовали освободить их от государственного контроля, без которого, по их словам, у них будет стимул к разведке и разработке новых ресурсов. Экологи, опасаясь эксплуатации новых месторождений, выступали против этих интересов. Потребители, как и в годы правления Форда, отказывались платить больше за бензин или печное топливо. Как с грустью заметил спикер О’Нил, энергетическая политика была «возможно… самым узкоспециальным вопросом, который когда-либо мог попасть на обсуждение».[320] В октябре 1978 года, через полтора года после введения НЭПа, Конгресс наконец одобрил законопроект, который не контролировал цены на природный газ и устанавливал налоговые льготы для мер по энергосбережению. В целом, однако, этот закон далеко не соответствовал грандиозным планам Картера 1977 года.

Эта борьба выявила особенно серьёзное препятствие на пути энергосбережения в Соединенных Штатах: Американцы, самые обеспеченные люди в мире, исторически использовали свои богатые ресурсы так, как будто завтрашнего дня не будет, и не очень-то задумывались о долгосрочных проблемах. Несмотря на нефтяной кризис 1973–74 годов, они продолжали сопротивляться серьёзному ограничения их способности потреблять. Когда Картер призвал американцев к самопожертвованию — что редко бывает мудрым и успешным политическим ходом, — люди воспротивились. А когда впоследствии вернулись хорошие времена, они стали ещё меньше стремиться к экономии: В 1983 году потребление энергии на душу населения снова начало расти. Нежелание американцев жертвовать собой выявило не менее устойчивый аспект общественных настроений 1970-х годов и последующего времени: Хотя американцы регулярно осуждали своё правительство, они ожидали, что оно обеспечит и расширит их права и удобства. Ничто не должно было ослабить их ожидания в отношении уровня жизни, который возрос во время бурных и радостных лет в 1950–1960-е годы.

НЕСМОТРЯ НА ТО что Картер был измотан этим давлением, он держался, но последние два года его правления были во многих отношениях мрачнее, чем все последние годы в новейшей истории страны. В основе этой мрачности лежали два взаимосвязанных события: одно касалось внешней политики, другое — экономики. Вместе они вызвали лавину консервативной оппозиции, которая должна была похоронить его и его партию на выборах 1980 года.

Картер был вильсонианским интернационалистом и идеалистом в своём подходе к внешним делам. Вступив в должность, он твёрдо верил, что Соединенные Штаты должны выступать против стран, нарушающих основные права. В феврале он заявил, что сократит иностранную помощь странам с плохими показателями в области прав человека. Он и Сайрус Вэнс, его рассудительный госсекретарь, серьёзно стремились улучшить отношения с Советским Союзом и уменьшить угрозу ядерной войны. В своей инаугурационной речи он провозгласил: «В этом году мы сделаем ещё один шаг к нашей конечной цели — уничтожению всего ядерного оружия на этой земле».[321] Надеясь залечить старые раны, президент быстро помиловал около 10 000 уклонистов от призыва на вьетнамскую войну. В 1977 году он остановил производство бомбардировщика B–1, который был разработан для замены B–52 в оборонном арсенале Америки. В 1978 году он отменил разработку нейтронной бомбы, которая предназначалась для использования в качестве оружия на поле боя в Европе. 1 января 1979 года Соединенные Штаты установили дипломатические отношения с Китайской Народной Республикой, чем привели в ярость консерваторов, поддерживавших Тайвань.

В 1978 году Картер одержал две воодушевляющие дипломатические победы, добившись ратификации сенатом двух договоров, обещавших передать Панамский канал Панаме в конце 1999 года, и выступив посредником в широко разрекламированном договоре — так называемом Кэмп-Дэвидском соглашении, — в котором Египет признал государство Израиль и Израиль согласились вернуть Синайский полуостров Египту.[322] Картер проявил немалое мастерство, ведя борьбу за Панаму, которая вызвала резкую консервативную оппозицию. В итоге оба договора едва набрали голоса необходимых двух третей сенаторов, многие из которых опасались реакции населения на избирательных участках.[323] (Так случилось, что двадцать сенаторов, голосовавших за договоры, потерпели поражение на перевыборах в 1978 или 1980 годах). Президент был столь же решителен, добиваясь от израильтянина Менахема Бегина и египтянина Анвара Садата заключения договора в сентябре 1978 года. Прежде чем соглашение было достигнуто, он тринадцать дней удерживал их вместе в Кэмп-Дэвиде. После этого его рейтинг одобрения населения, который в середине лета упал до 38 %, поднялся до 50 %.[324]

Однако в отношениях с Советским Союзом Картер с самого начала столкнулся с трудностями. К 1977 году президенту СССР Леониду Брежневу был семьдесят один год, и он сильно болел. Ему требовался слуховой аппарат и кардиостимулятор, временами он казался почти роботом в своих движениях и носил остекленевший взгляд, что, возможно, было вызвано приёмом лекарств. Брежнев никогда не был серьёзным сторонником разрядки, и его глубоко возмущали жалобы Картера на советские нарушения прав человека. Соединенные Штаты, жаловался он, не выглядели столь критичными по отношению к Китаю, Ирану, Никарагуа, Филиппинам и другим странам, которые, по общему мнению, были виновны в подобных нарушениях. В 1977 году Брежнев начал развертывание нового поколения ракет SS–20, которые могли поражать цели в любой точке Западной Европы. Кубинские войска, выступавшие в качестве доверенных лиц СССР, продолжали действовать в Эфиопии и Анголе.[325]

В июне 1979 года Картер и Брежнев провели встречу на высшем уровне в Вене и объявили о заключении договора SALT II, который предусматривал ограничение количества ракет и бомбардировщиков, которыми могла располагать каждая из сторон. Однако ястребы-антисоветчики в Сенате, возглавляемые Генри Джексоном из Вашингтона, заявили, что договор подрывает американскую безопасность. Советник Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский заявил, что поддерживает соглашение, но известно, что он тоже глубоко не доверял Советам и стремился увеличить расходы на американскую оборону. Бжезинский, который вел бюрократическую войну с Вэнсом с 1977 года, имел кабинет рядом с кабинетом Картера в Белом доме и часто пользовался вниманием президента. Видные представители «холодной войны», активно участвовавшие в работе основанной в 1976 году группы давления «Комитет по современной опасности», также усилили свою критику «культа умиротворения» в Америке.[326] На фоне растущих антисоветских настроений SALT II столкнулся с трудностями в Сенате, который не смог принять по нему решение в 1979 году.

Столкнувшись с этим давлением, Картер почувствовал себя обязанным ужесточить позицию Америки в холодной войне, сначала согласившись в июне поддержать полномасштабную разработку межконтинентальных ракет MX, которые должны были перемещаться по стране на подземных рельсах, чтобы быть мобильными в случае нападения. В середине декабря 1979 года он вместе с министрами НАТО заявил, что если Советы не уберут большую часть своего ядерного арсенала на европейском театре военных действий, то НАТО примет ответные меры, разместив там ограниченное количество крылатых ракет и ракет «Першинг II», начиная с 1983 года. Крылатые ракеты представляли собой небольшое оружие наземного базирования средней дальности с радиолокационным наведением, полезное для действий на театре военных действий. Мощные ракеты «Першинг II» имели дальность 800 миль, что вдвое больше, чем у уже имевшихся там ракет «Першинг I», и могли поражать цели на территории СССР.

Таково было ухудшение советско-американских отношений 27 декабря 1979 года, когда СССР начал вторжение в Афганистан. Зачем он это сделал, было неясно. Некоторые эксперты говорили, что Кремль стремился в основном сохранить просоветское правительство, которому угрожали повстанцы. Другие мрачно предполагали, что у СССР были планы на богатый нефтью регион Персидского залива. Какими бы ни были мотивы, вторжение разрушило все надежды Картера, Вэнса и других людей их убеждений на смягчение холодной войны. Картер быстро стал «ястребом», осудив вторжение как «самую серьёзную угрозу миру со времен Второй мировой войны». Он также провозгласил то, что некоторые наблюдатели назвали «доктриной Картера», которая предупреждала, что Соединенные Штаты в случае необходимости применят вооруженную силу, чтобы не допустить установления контроля внешних держав над регионом Персидского залива. Чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений, он ввел эмбарго на экспорт американского зерна в Советский Союз, снял с рассмотрения Сената соглашение SALT II и призвал возобновить регистрацию в избирательной службе для мужчин, достигших восемнадцатилетнего возраста. Он объявил, что Соединенные Штаты будут бойкотировать летние Олимпийские игры, которые должны были состояться в Москве в 1980 году. В конечном итоге к бойкоту присоединились шестьдесят четыре страны.[327]

В 1980 году Картер также призвал увеличить оборонные бюджеты Америки на 5 процентов в течение следующих пяти лет. Это было на 2 % больше, чем он просил ранее. Конгресс с готовностью выполнил это требование в отношении 1981 финансового года. Когда в 1981 году Рональд Рейган принял бразды правления от Картера, ему нужно было лишь продолжить — и усилить — наращивание оборонного потенциала, начатое его предшественником. Холодная война застыла в глубокой заморозке.[328]

Противодействуя Советам, Картеру пришлось столкнуться с особенно нестабильными событиями в Иране. Эти события имели богатую историю, начиная по крайней мере с 1953 года, когда ЦРУ помогло организовать переворот, в результате которого у власти в Тегеране оказался прозападный Мохаммед Реза-шах Пехлеви. В обмен на щедрую американскую помощь шах гарантировал Соединенным Штатам и Великобритании ценные права на добычу нефти в Иране. Он также встал на сторону Запада в холодной войне, став главным оплотом против распространения советского влияния в регионе Персидского залива. Хотя шах решился на несколько реформ — попытался провести секуляризацию образования, — это привело в ярость многих лидеров шиитского духовенства. Со временем он стал управлять все более жестоким полицейским государством, но все американские администрации после 1953 года оказывали ему мощную поддержку и продавали ему огромное количество оружия. В 1973–74 годах государственный секретарь Киссинджер отказался прекратить эти продажи, даже несмотря на то, что шах сыграл ключевую роль в четырехкратном росте цен на нефть ОПЕК.[329] Картер продолжил эту поддержку. В декабре 1977 года президент посетил Тегеран, где на государственном обеде похвалил шаха как «остров стабильности в одном из самых неспокойных регионов мира».[330]

Американские лидеры недостаточно осознавали враждебность, которую их поддержка таких тиранов, как шах, способствовала разжиганию вражды на Ближнем Востоке. К 1970-м годам многие иранцы, в том числе демократы и левые из среднего класса, пришли в ярость от лицемерной позиции Америки, которая провозглашала достоинства демократии, поддерживая при этом угнетателя. Американские чиновники, включая аналитиков ЦРУ, также не знали о растущей силе радикальных религиозных настроений в мусульманском мире. В январе 1979 года последователи находящегося в изгнании аятоллы Рухоллы Хомейни, темноглазого, снежнобородого, белокожего лидера этих радикалов, свергли шаха. Шах переезжал, прежде чем обосноваться в Мексике, но очень хотел приехать в Нью-Йорк, чтобы сделать операцию по поводу рака. К октябрю, когда рак шаха находился на опасной для жизни стадии, Картер поддался давлению и разрешил ему приехать.

Менее чем через две недели, 4 ноября 1979 года, толпа молодёжи захватила посольство США в Тегеране и взяла в заложники шестьдесят шесть американцев.[331] Хомейни отказался вмешиваться или даже разговаривать с американскими эмиссарами. Хотя суть требований революционеров была неясна, выделялись три: Америка, «Великий Сатана», должна вернуть шаха в Иран, отдать огромные богатства, которые он якобы спрятал в США, и принести извинения. Выдвигая такие требования, радикалы кардинально меняли подход к международным отношениям в будущем.

Картер оказался в ловушке. Возвращать шаха или извиняться было политически самоубийственно. Никто, похоже, не имел представления о размерах активов шаха и о том, как их можно законно передать. Запретив импорт иранской нефти, заморозив иранские активы в США и выдворив нелегальных иранских студентов, президент призвал Вэнса изучить ряд вариантов, которые могли бы привести к переговорам. Тем временем Бжезинский и другие тихо работали над планами американского военного спасения — операции, которая поначалу казалась невозможной, поскольку Тегеран находился в сотнях миль от ближайшего плацдарма для американской атаки.

Прошли недели, затем месяцы, в течение которых «Кризис заложников», поначалу способствовавший сплочению американцев вокруг президента, постепенно подорвал его авторитет как лидера. Президент утверждал, что он слишком поглощён освобождением заложников, чтобы активно заниматься политическими вопросами, и держался поближе к Белому дому. Его почти полная изоляция стала известна как «стратегия Роуз Гарден». СМИ, казалось, больше ни о чём не сообщали. ABC вел ночные передачи под названием «Америка в заложниках». На телеканале CBS ведущий Уолтер Кронкайт взял на вооружение ночную подпись, например, «И вот, значит, четверг, [какая бы дата ни стояла], 1979 год, [пронумерованный] день пленения американских заложников в Иране».[332]

В начале апреля, когда шах уже перебрался в Египет, Бжезинский и его окружение были готовы к действиям. Выбрав выходные, когда Вэнса не было в городе, они убедили президента одобрить спасательную операцию. Когда Вэнс вернулся, президент сообщил ему об этом решении, и тогда госсекретарь заявил, что уйдёт в отставку независимо от того, удастся ли миссия или нет. План предусматривал отправку восьми вертолетов со спасательной командой в отдалённое пустынное место в центральном Иране, где грузовые самолеты должны были дозаправить их, чтобы потом перевезти команду ещё на несколько сотен миль в перевалочный пункт в 100 милях к юго-востоку от Тегерана. Затем спасатели пересаживаются на грузовики, купленные американскими агентами, едут в Тегеран, нападают на здание, где содержатся заложники, берут верх над похитителями и спасают пленников. Заложников отвезут на близлежащую заброшенную взлетно-посадочную полосу и на ожидающих их транспортных самолетах доставят в безопасное место в Саудовской Аравии.

Это была нелепая затея, и она провалилась. Вихревая пыль и проблемы с гидравликой на первой площадке вывели из строя три вертолета, после чего американский командир рекомендовал прервать миссию. Картер согласился, но не успели спасатели улететь, как вертолет врезался в грузовой самолет. Боеприпасы взорвались, осветив небо. В результате взрыва и пожара погибли восемь американских солдат, остальные получили серьёзные ожоги. Семь самолетов были уничтожены. Позже телевидение показало фотографии обломков и тел погибших. Вэнс подал в отставку, а захватчики разогнали заложников по разным неизвестным местам. В сентябре Ирак, которым с июля 1979 года правил Саддам Хусейн, вторгся в Иран, положив начало десятилетней войне (во время которой Соединенные Штаты оказывали Ираку поддержку). В этот момент Хомейни дал понять, что готов вести переговоры. При посредничестве Алжира переговоры наконец начались.[333]

Но похитители не спешили отступать. Пятьдесят два заложника, со многими из которых плохо обращались, оставались в Иране до дня инаугурации Америки в январе 1981 года. Тогда захватчики, наконец, отказались от требования извинений и согласились на 7,955 миллиарда долларов и размораживание иранских активов. Это соглашение, хотя и привело к освобождению заложников, стало победой радикалов в Иране — и в долгосрочной перспективе для антиамериканской и террористической деятельности, которая должна была умножиться на Ближнем Востоке в будущем. В качестве последнего оскорбления Картера Иран ждал, пока его преемник, Рональд Рейган, будет приведен к присяге, прежде чем отправить заложников домой. Именно Рейган, а не Картер, сообщил народу долгожданную новость.

Эти затянувшиеся, деморализующие события способствовали ухудшению экономической ситуации в Соединенных Штатах. Галопирующая инфляция стала особенно пугающим призраком в конце 1970-х годов — и продолжалась до 1982 года. Корни этой инфляции были глубоки, отчасти они проистекали из дефицита федерального бюджета, возникшего в результате расходов на войну во Вьетнаме в конце 1960-х годов. Рост цен и безработица поразили многие страны того времени и привели к тому, что ряд европейских лидеров покинули свои посты. В Соединенных Штатах, где пакет «стимулирующих мер» Картера 1977 года поощрял потребительские расходы, президент не спешил принимать меры против инфляции. Американские цены, которые тревожно росли ещё до свержения шаха, уже поднялись до уровня, который в 1978 году составлял в среднем 9 процентов.[334]

Как показали последующие события, ошеломляющая инфляция тех лет помогла изменить отношение американцев к деньгам. Оставить сбережения в период инфляции в банке, где процентные ставки были относительно низкими, означало рисковать потерять деньги. После этого американцы стали ещё чаще, чем раньше, брать кредиты и покупать потребительские товары — и требовать от инвестиций более высокой прибыли, чем обычно могли обеспечить банковские депозиты. Наступил новый смелый мир кредитных карт и рискованных личных финансов.[335]

После иранской революции инфляционная спираль начала выходить из-под контроля. ОПЕК четыре раза за пять месяцев повышала цены на нефть, наиболее резко в июне 1979 года. Война между Ираном и Ираком усугубила нехватку нефти. Нехватка бензина стала серьёзной проблемой в США. В 1979 году начались драки между разгневанными американскими автомобилистами, отчаянно пытавшимися найти бензин. Отчасти подстегнутый ростом цен на нефть, уровень инфляции в 1979 году в итоге составил 11,3 %. Это был необычайно высокий показатель, который больше, чем какое-либо другое событие, нервировал американский народ и наносил ущерб политическому положению президента.

Беспокойное настроение американцев в середине 1979 года снизило рейтинг одобрения Картера до 29 процентов и заставило его пересмотреть курс своей администрации. В июле 1979 года он созвал секретарей кабинета министров, высокопоставленных помощников и множество мыслителей и экспертов на длительное совещание в Кэмп-Дэвид. Репортеры, безумно спекулируя, не имели достоверной информации о происходящем. Наконец Картер вышел на сцену, чтобы выступить с телеобращением к нации. По его словам, Америка оказалась в состоянии «кризиса доверия» и «кризиса духа». Позже на брифинге для прессы один из помощников говорил о «недомогании», охватившем американское общество. И тогда, и позже слово «недомогание», которое президент не использовал, стало тем, что запомнилось американцам в послании Картера.[336]

Многие люди, казалось, считали, что Картер говорил эффективно. Но они также чувствовали, что он обвиняет их в проблемах нации, а пессимистическое послание не вдохновляло и не помогало политически. Затем Картер ошеломил нацию, объявив, что он попросил об отставке всех секретарей кабинета министров и высокопоставленных помощников. Отставки четырех членов кабинета были быстро приняты, включая главу департамента здравоохранения, образования и социального обеспечения Джозефа Калифано, который был близок к ведущим либералам в партии. Многим американцам показалось, что Картер, потрясенный инфляцией в экономике, запаниковал и теряет контроль над своей администрацией.

ПРЕЗИДЕНТ НЕ СОБИРАЛСЯ СДАВАТЬСЯ. В эти трудные дни — как и в ещё более трудные дни, последовавшие за захватом заложников в ноябре, — он был полон решимости сплотить свои силы и выиграть второй срок. Ведя свою кампанию, он столкнулся с либеральными бунтами внутри своей собственной партии. Но главной историей выборов — и политики в будущем — стало наступление эпохи политического консерватизма в Соединенных Штатах.

Либералы, которые с 1977 года переживали из-за фискального консерватизма Картера, во время предвыборной кампании сплотились вокруг Теда Кеннеди. Картер признался, что не боится его, и, как сообщается, сказал: «Я надеру ему задницу».[337] Но когда осенью 1979 года Кеннеди объявил о выдвижении своей кандидатуры, опросы показывали, что он имеет преимущество над президентом два к одному. Захват заложников, однако, вызвал патриотические чувства, которые в сезон праймериз пошли на пользу главнокомандующему. Кроме того, Кеннеди не мог избавиться от воспоминаний о Чаппаквиддике на острове Марта, где в 1969 году он съехал с моста, выплыл на берег и отправился спать в свой отель. На следующее утро стало известно, что в результате аварии утонула двадцативосьмилетняя пассажирка Мэри Джо Копечне. Его безответственное поведение не повредило ему среди избирателей в Массачусетсе, которые, похоже, приняли извинения, принесённые им по телевидению, но оно сделало его политически уязвимым, поскольку он стремился занять высший пост в стране. Пользуясь преимуществами президентского срока и патронажа, Картер обошел Кеннеди и получил переизбрание в первом же туре. Мондейл снова баллотировался в вице-президенты от демократов.

Борьба за выдвижение кандидата в президенты быстро превратилась в гонку двух человек — Рональда Рейгана и Джорджа Буша, который два срока проработал в Палате представителей, был послом Никсона в ООН, председателем Национального комитета GOP и последним директором ЦРУ Форда. Буш напугал Рейгана в самом начале гонки, выиграв выборы в Айове и высмеяв призыв своего оппонента к 30-процентному снижению налогов как «экономику вуду». Рейган перегруппировался, провел активную кампанию, выиграл ряд праймериз и победил в первом туре. Чтобы обеспечить единство партии, Рейган выбрал Буша в качестве своего помощника.

У Рейгана была разнообразная биография. Он родился в маленьком городке Тампико, штат Иллинойс, в 1911 году, был сыном благочестивой матери и отца-алкоголика, который перевез жену и двух сыновей в разные города Иллинойса, пытаясь заработать на жизнь продавцом обуви. В конце концов семья поселилась в Диксоне, штат Иллинойс, где Рейган учился в средней школе и который считал своим родным городом. В 1930-х годах его отец устроился на работу в WPA, ключевую программу общественных работ в рамках «Нового курса» Рузвельта, и тем самым помог семье пережить трудные времена. Его мать, работавшая швеей, также была кормилицей. Позже Рейган говорил: «Мы не жили по ту сторону рельсов, но мы жили так близко, что могли слышать свист очень громко». Красивый, атлетически сложенный молодой человек, Рейган был капитаном футбольного клуба и президентом своего класса в средней школе, а также президентом студенческого корпуса в колледже Эврика в Иллинойсе. Всю свою жизнь он старался нравиться людям, и у него развился особый дар (которым обладал и его отец) рассказчика шуток и юмористических историй.

Окончив колледж, Рейган работал спортивным радиоведущим в Айове, а затем отправился в Голливуд. Там он быстро преуспел как актер, в итоге снявшись в пятидесяти трех фильмах в период с 1937 по 1953 год. Хотя в некоторых из них он играл главную роль, позже он шутил, что был «Эрролом Флинном из группы „Б“». Высоко ценимый коллегами-актерами, он возглавлял Гильдию актеров экрана, профсоюз, с 1947 по 1952 год (и снова в 1959–60 годах).[338] В конце 194-х годов, когда усилились опасения по поводу холодной войны, Рейган пришёл к убеждению, что коммунисты пытаются захватить Голливуд. В ответ он тайно передал ФБР имена подозреваемых коммунистов. Хотя эти события повернули его к правым политическим взглядам, Рейган не спешил отказываться от Демократической партии. Проголосовав ранее за Рузвельта, в конце 1940-х годов он оставался активным членом «Американцев за демократическое действие», антикоммунистической, либеральной политической организации. Он голосовал за Трумэна в 1948 году и за Хелен Гэхаган Дуглас, ярого либерального демократа, которая проиграла Ричарду Никсону в его грязной гонке за место в Сенате США, в 1950 году. Позже Рейган говорил о «гемофилическом либерализме», который он поддерживал в молодости и в раннем среднем возрасте.

Впоследствии ряд событий — гнев Рейгана по поводу высоких подоходных налогов, его женитьба в 1952 году на Нэнси Дэвис, происходившей из консервативной семьи, и его работа в качестве разъездного представителя компании General Electric с 1952 по 1962 год — привели к тому, что Рейган прочно занял правую часть политического спектра. Миллионы американцев узнали его как симпатичного, добродушного ведущего с 1954 по 1962 год высокорейтинговой воскресной вечерней телепрограммы драматических фильмов General Electric Theater. И тогда, и позже он был необычайно раскованным и эффективным исполнителем на телевидении. В 1962 году он официально стал республиканцем, а в 1964 году произнёс широко известную речь в поддержку кандидата в президенты от партии Барри Голдуотера, ярого консерватора.

«Речь», как называли её поклонники, принесла Рейгану огромную славу среди консерваторов по всей стране. Финансируя его приход в политику на уровне штата, эти консерваторы помогли ему одержать впечатляющую победу в качестве кандидата на пост губернатора Калифорнии в 1966 году. В 1970 году он выиграл второй четырехлетний срок. Консерваторам не всегда нравились его поступки — Рейган, политически проницательный компромиссный человек, повысил налоги, чтобы покрыть бюджетный дефицит, оставленный его предшественником, и подписал либеральный законопроект об абортах, — но они признавали, что по большинству вопросов он твёрдо стоял на их позициях и обладал выдающимися навыками оратора и организатора кампаний.[339] По этим причинам он едва не отобрал президентскую номинацию 1976 года у президента Форда. Хотя в феврале 1980 года ему исполнилось шестьдесят девять лет, он оставался энергичным и полным сил человеком.[340]

РЕЙГАНУ ПОСЧАСТЛИВИЛОСЬ оседлать новую волну, поднявшуюся в конце 1970-х годов и оставившую значительный след в американской политике до конца века и после него: политический консерватизм. Эта волна, значительно оживившая правых, хлынула из множества источников, поскольку консерваторы, известные своими спорами, едва ли видели друг друга во всех вопросах. Правые изоляционисты бросали вызов «холодной войне» и интернационалистам, фискальные консерваторы сражались с налоговиками, а либертарианцы и противники большого правительства спорили со сторонниками федеральных программ по продвижению социально-консервативных ценностей — некоторых из них клеймили как «теоконсерваторов». Однако к 1980 году несколько ранее не связанных между собой групп — белые «синие воротнички», южные белые противники гражданских прав, республиканцы, выступающие против большого правительства, и социально консервативные католики и евангелические протестанты — объединились, чтобы бороться за целый ряд целей и за кандидатов, которые будут их продвигать. Эта консервативная коалиция, умело использованная Рейганом, кардинально изменила политический ландшафт Соединенных Штатов.

Многие из новых консерваторов, так называемых «демократов Рейгана», были белыми представителями рабочего класса на Севере, которые по-прежнему поддерживали ряд либеральных экономических программ. Но, как и белые демократы в Солнечном поясе, которые ранее переходили на сторону GOP, эти «синие воротнички» возмущались «обратной дискриминацией», как они считали, социальной политики, такой как автобусное сообщение и позитивные действия. Их возмущал рост преступности, в котором они винили жестоких и беззаконных чернокожих. Некоторые из этих белых американцев, поддержав в 1960-х и 1970-х годах президентские кандидатуры Ричарда Никсона или губернатора Алабамы Джорджа Уоллеса, с яростью отвергали насмешливый и высокомерный «элитаризм», как они его воспринимали, образованных либеральных интеллектуалов из высшего среднего класса и видных деятелей СМИ и Голливуда. Защищая свой образ жизни, они собирались вместе, чтобы бороться с тем, что они проклинали как культурно вседозволенное наследие 1960-х годов.

Других консерваторов, например тех, кто продвигал программу Комитета по современной опасности, возбуждало то, что они считали мягкостью военной и внешней политики Картера. Многие из них были республиканцами, которые в 1964 году поддержали ястребиную позицию кандидата в президенты от GOP Барри Голдуотера. Среди них было несколько тридцати шести конгрессменов-республиканцев, избранных в 1978 году. Двое из этих новичков, Ричард Чейни из Вайоминга и Ньют Гингрич из Джорджии, в 1980-е годы быстро продвинулись по служебной лестнице в руководстве палаты представителей GOP.[341] Будучи глубоко антикоммунистически настроенными, эти консерваторы призывали к значительному увеличению расходов на вооруженные силы и к бескомпромиссному противостоянию коммунизму за рубежом. Хотя другие консерваторы — гораздо более изоляционистские по своим взглядам — резко расходились с ними, такие деятели, как Чейни и Гингрич, помогли укрепить и без того ястребиную позицию GOP в 1980-х годах.

Среди американцев, присоединившихся к рыхлой, но растущей коалиции за консерватизм в 1970-е годы, были и некогда либеральные интеллектуалы и эксперты по государственной политике, которые пришли к выводу, что программы «Великого общества» Линдона Джонсона — в частности, война с бедностью — были перехвалены и привели к непредвиденным и нерадостным последствиям. Некоторые из этих «неоконсерваторов», или, как их часто называли, «неоконов», писали в таких журналах, как The Public Interest, которые приобрели значительную читательскую аудиторию среди влиятельных политиков. В 1970-х годах они искали общий язык с республиканцами и консервативными демократами, которые всегда с опаской относились к либеральной политике социального обеспечения, высоким налогам и кейнсианским экономическим идеям. (Некоторые из них, однако, требовали, чтобы правительство расширило сферу своего влияния в определенных областях политики — для наращивания вооруженных сил, запрета абортов или восстановления «закона и порядка»).[342] Редакторы «Уолл-стрит джорнэл», обычно либертарианцы, делающие упор на сохранение свободы личности и достоинств рынка, в целом были последовательными противниками вторжения федерального правительства.

Возникновение «новых правых», как называли их многие наблюдатели в конце 1970-х годов, получило особую силу благодаря рвению и мастерству политических активистов, которые были полны решимости возродить консервативные идеи — и (или) GOP — после поражения, которое они получили от демократов в 1964 году. Одним из таких активистов был Пол Вейрих, сын немецких иммигрантов, обосновавшихся в Висконсине. Будучи убежденным католиком, выступающим за сохранение жизни, и поклонником бывшего сенатора Джо Маккарти, Вейрих установил выгодные отношения с богатыми консерваторами, такими как Джозеф Куртс, основатель пивной империи Coors, и Ричард Меллон-Скайф, наследник состояния Карнеги-Меллона. Опираясь на их финансирование, в 1973 году он основал Фонд «Наследие», который стал ведущим консервативным аналитическим центром. Другие консервативные аналитические центры — Институты Катона, Манхэттена и Американ Энтерпрайз — добавили интеллектуальной мощи правым. В 1974 году Вейрих основал Комитет за выживание свободного конгресса, ещё одну консервативную группу интересов.

Не менее эффективным организатором был Ричард Вигуэри, убежденный католик, выступающий против абортов, выросший в семье рабочего класса в Луизиане. Умелый организатор массовых прямых почтовых рассылок, Вигуэри к концу 1970-х годов привлек в ряды GOP более 4 миллионов жертвователей. Как и Вейрих, он много работал над тем, чтобы распространить евангелие республиканского консерватизма за пределы загородных клубов и пригородов, где проживает высший средний класс, и охватить католиков и рабочих-«синих воротничков», которые раньше голосовали за демократов. Консерваторы, заявил он, должны перенять ценности «Главной улицы, а не Уолл-стрит».[343] К 1980 году такие политические оперативники, как Вейрих и Вигуери, придали GOP более популистский имидж, восстановили её инфраструктуру и создали значительную низовую силу. Либералы стали обороняться. Как предупреждал в то время сенатор-демократ Дэниел Патрик Мойнихан из Нью-Йорка: «Внезапно GOP стала партией идей».[344]

Хотя в 1980 году некоторые из этих консерваторов с сомнением отнеслись к призыву Рейгана снизить налоги — что может быть «консервативного» в предложении, которое грозило увеличить и без того значительный дефицит федерального бюджета? Многие из этих людей уже присоединились к борьбе за антиналоговое предложение 13 в Калифорнии, которое в 1978 году вызвало всплеск снижения налогов во всех американских штатах. Говард Джарвис, семидесятипятилетний старик, возглавивший борьбу за предложение 13, сказал последователям: «Вы — народ, и вам придётся снова взять под контроль правительство, иначе оно будет контролировать вас». Как подчеркивал Джарвис, сочетание федеральных, штатных и местных налогов на самом деле отнимало все больший кусок от личных доходов с 1950-х годов, раздражая не только богатых, но и миллионы относительно молодых людей — бумеров, которые к концу 1970-х годов вступали в брак, покупали дома и пытались вырваться вперёд в условиях инфляционной экономики. Для таких американцев и для богатых людей крестовые походы за снижение налогов — как в 1980 году, так и в последующие годы — имели очень широкую привлекательность.[345]

МНОГИЕ КОНСЕРВАТОРЫ В 1970-е годы не направляли свой огонь на внешнюю политику, большое правительство или налоги. Вместо этого они направили свой огонь на социальные и культурные пороки — такие, как аборты, «женское ликбез», права геев и порнография, как они их воспринимали. Решение по делу Роэ против Уэйда в 1973 году вызвало особое возмущение консервативных католиков, которые пополнили ряды Национального комитета «Право на жизнь», а вскоре и голоса республиканских политических кандидатов. Филлис Шлафли, «возлюбленная молчаливого большинства», была особенно эффективным организатором этих сил. Юрист, двукратный кандидат в Конгресс от штата Иллинойс и мать шестерых детей, католичка, Шлафли выступала против решения по делу Роу. Она настаивала на том, что поправка о равных правах — это «антисемейная» попытка, которая сведет на нет защитное законодательство, принятое для того, чтобы оградить женщин-работниц от эксплуатации на рабочем месте.

Социально-консервативные протестанты, хотя и не спешили сотрудничать с католиками вроде Шлафли, ещё больше укрепили силы американских правых в конце 1970-х годов. В 1979 году Беверли ЛаХей, домохозяйка из Сан-Диего и автор бестселлеров, чей муж, преподобный Тим ЛаХей, был баптистским священником, известным своими работами против порнографии и гомосексуальности, создала организацию «Заботливые женщины Америки» (CWA).[346] Будучи прекрасным организатором и пропагандистом, ЛаХей превратил CWA в грозную силу, выступающую против ERA, абортов и законов о разводе без права голоса. К середине 1980-х годов CWA насчитывала гораздо больше членов — по оценкам, 500 000, чем гораздо более либеральная Национальная организация женщин.[347] Как и ЛаХей, большинство крестоносцев этого направления были традиционалистами. Они подчеркивали, что выступают «за семью», подразумевая под этим патриархальную семью прошлого. Они утверждали, что многие женщины, покидающие дом, чтобы присоединиться к рабочей силе, нарушают семейную гармонию и мешают мужчинам найти работу.[348]

В конце 1970-х годов к таким активистам, как Шлафли и ЛаХей, стали присоединяться многие социально консервативные и религиозно мотивированные американцы, что привело к появлению новой христианской или религиозной правой партии, которую стали называть по-разному. Многие из этих религиозных активистов поддержали быстро растущее лобби, Focus on the Family, которое было основано в 1977 году Джеймсом Добсоном, евангелическим детским психологом. Focus on the Family вела популярное радиошоу, в котором отстаивала ещё один набор прав — родителей, которых призывали воевать против сексуального образования в школах. Другие консерваторы, опираясь на конституционные гарантии свободы слова, начали подавать судебные иски — некоторые из них были успешными в 1980-х и 1990-х годах — в которых утверждалось право религиозных групп проводить собрания на территории школы и в учебное время, а также право религиозных школ получать государственное финансирование.[349]

Большинство этих активистов, как и многие протестантские верующие ранее в американской истории, были евангелистами в своём подходе к религии — то есть они, как правило, утверждали, что родились заново через некую форму кризисного обращения, часто во время восторженных возрождений, и охотно занимались прозелитизмом. Большинство из них признавали буквальную истинность Библии, и многие ожидали Второго пришествия Христа, за которым со временем последует тысячелетие и окончательный суд.[350] Преподобный Билли Грэм, самый известный из многих деятелей возрождения, способствовавших послевоенному росту евангелизма, вызвал значительный энтузиазм в народе в отношении убеждений, подобных этим. Задолго до 1970-х годов его называли «самым восхитительным человеком в Америке».[351]

К 1980 году члены религиозных правых уже были на пути к формированию того, что вскоре должно было стать самым мощным низовым, общинным движением конца XX века в Америке. Завоевывая все больше сторонников, особенно среди белых на Юге, они организовали множество дискуссионных групп, классов по изучению Библии, воскресных школ и программ самопомощи, а также основали большое количество консервативно ориентированных христианских школ, семинарий и колледжей. Стали появляться «мегацеркви», особенно в пригородах, где они служили жизненно важными центрами социальной и духовной активности. В отличие от большинства других групп по интересам, которые в значительной степени полагались на богатых доноров, компьютерные списки рассылки и профессиональных менеджеров, многие из этих религиозно мотивированных людей набирали в свои ряды как относительно бедных, так и американцев из среднего класса, чтобы создать организации, которые отличались большими личными собраниями членов и пересекали классовые границы.[352]

Возникновение религиозных правых в конце 1970-х годов стало неожиданностью для многих людей в Америке. Хотя в 1960 году некоторые протестантские церковники активно выступали против Кеннеди, католика, большинство американцев, которых называли «фундаменталистами» за то, что они верили в буквальную истинность Библии, даже тогда сохраняли политическую тишину. Многие из них последовательно отказывались голосовать. Они считали, что заниматься политической деятельностью — значит покинуть царство духа и запятнать себя — и свои церкви — развратом светского мира. Некоторые из этих благочестивых американцев продолжали воздерживаться от политической деятельности в 1960-х и 1970-х годах.

Но ряд событий привел волну евангелических протестантов в такие организации, как CWA, и в основное русло американской политической жизни к концу 1970-х годов, когда они начали пересекать некогда жесткие деноминационные границы, создавать экуменические союзы с католиками, выступающими против абортов, и клеймить «светский гуманизм» как особое зло.[353] Среди их особых мишеней был либеральный Верховный суд, который в начале 1960-х годов на основании Первой поправки вынес решение против официально спонсируемых молитв и чтений Библии в государственных школах. Эти решения, против которых выступило большинство американцев, глубоко оскорбили многих религиозных людей, считавших, что молитвы и чтение Священного Писания являются ключом к развитию моральных ценностей и поддержанию того, что, как они подчеркивали, является христианским наследием Соединенных Штатов. Не успокоившись, суд во главе с председателем Эрлом Уорреном продолжал раздражать религиозных консерваторов и других людей. Он даже наметил более либеральный курс в отношении непристойности. В 1964 году он постановил, что материалы, которые могут быть признаны непристойными, должны быть «абсолютно лишены искупительной социальной значимости».[354]

Дело «Роу против Уэйда» особенно взволновало религиозных консерваторов. Некоторые из них восклицали, что это решение равносильно «детоубийству» и «расправе над невинными». Другие рассматривали это решение как зловещий шаг к контролю государства над личными убеждениями. Как писал в 1973 году ведущий евангелический журнал Christianity Today, «христиане должны привыкнуть к мысли, что американское государство больше не поддерживает в каком-либо значимом смысле законы Божьи, и духовно подготовиться к перспективе, что однажды оно [государство] может официально отречься от них и обратиться против тех, кто стремится жить по ним».[355] Подобные высказывания раскрывают ключевой факт культурного конфликта в Соединенных Штатах до конца века и далее: Аборты, более непримиримые, чем любой другой социальный вопрос, вызывали у консерваторов всевозможные опасения.

В 1979 году Фрэнсис Шеффер, ведущий консервативный мыслитель, и доктор К. Эверетт Кооп (который впоследствии стал генеральным хирургом в администрации Рейгана) объединились для создания фильма против абортов и эвтаназии. Четырехчасовой фильм под названием «Что случилось с человеческой расой?» стоимостью 1 миллион долларов объехал двадцать американских городов и призвал зрителей бороться против Roe v. Wade. В противном случае американцы станут десенсибилизированы к ужасам убийства, вплоть до принятия детоубийства. В одной из запоминающихся сцен Кооп разглагольствует против абортов, стоя среди сотен брошенных кукол, разбросанных по берегу Мертвого моря.[356]

Однако либерализм суда был лишь одним из ряда событий, которые встревожили религиозных американцев в 1970-х годах. Многие учителя продвигали дарвиновскую теорию эволюции — и курсы сексуального воспитания — в классах государственных школ. Сексуальная графика, открыто демонстрируемая в журнальных киосках, казалась вездесущей. Геи постепенно мобилизовывались, чтобы влиять на политику.[357] И администрация Картера поддержала решение Налогового управления, вынесенное в 1975 году, которое отказало в статусе освобожденного от налогов Университета Боба Джонса, фундаменталистского протестантского учебного заведения в Южной Каролине, запрещавшего в то время межрасовые знакомства и браки. В 1978 году Налоговое управление, полагая, что Картер поддержит его усилия, предложило отказывать в освобождении от налогов частным школам, в том числе многим христианским академиям, которые не смогли соответствовать стандартам IRS по расовой интеграции. Все эти события встревожили консервативных христиан, которые восприняли их как рост порнографии, сексуального разврата, семейной напряженности, социальных беспорядков и «светского гуманизма».

Активность Налоговой службы особенно огорчила протестантов из недавно осознавшей себя Религиозной правой партии конца 1970-х годов. Многие из этих протестантов уже давно выступали против абортов. Используя язык прав, они утверждали, что аборт нарушает конституционные права плода, который, по их мнению, является полноценным человеком. Тем не менее, поначалу они не были так возмущены решением Роу, как консервативные католики. Библия, в конце концов, не давала четких указаний по этому вопросу. Протестанты-евангелисты, которым не нравилось преподавание в государственных школах основ сексуального воспитания или дарвиновской эволюции, могли отправить своих детей в христианские академии или обучать их дома. Однако решение налоговой службы показалось многим из них угрозой их родительским правам и пугающим расширением государственного вмешательства в частную жизнь людей. В течение нескольких недель после объявления Налогового управления о том, что оно планирует принять меры против таких христианских академий, религиозно вдохновленные противники отправили не менее полумиллиона писем в Налоговое управление, Белый дом и офисы Конгресса.[358] В 1979 году Налоговое управление отменило свои планы.

В июне того же года многие из этих людей объединились с Тимом ЛаХейем и преподобным Джерри Фолвеллом, глубоко консервативным сорокапятилетним баптистским проповедником из Линчбурга, штат Вирджиния, чтобы основать организацию «Моральное большинство». Фолвелл был ориентированным на бизнес промоутером, который обычно носил костюм-тройку. Он уже создал вокруг себя небольшую империю в районе Линчбурга: школу, дом для алкоголиков, летний лагерь для детей, колледж (Liberty Baptist College, позже названный Liberty University) и церковь, которая насчитывала 17 000 прихожан. В течение многих лет его церковь проводила несколько воскресных служб, чтобы вместить всех желающих. Фолвелл настаивал на буквальной истинности Библии и выступал против курения, пьянства, танцев и рок-н-ролла. Женщины должны были носить платья с подолом не ниже двух дюймов ниже колена. Библия, утверждал он, предписывает женщинам подчиняться своим мужьям. Фолвелл уже был хорошо известен благодаря своим ежедневным радиопередачам, которые транслировались на 280 станциях, и воскресной телепрограмме Old Time Gospel Hour, которая выходила на более чем 300 станциях и была доступна 1,5 миллионам человек.[359] Среди многочисленных развлечений программы была мужская и женская вокальная группа «Звуки свободы». В состав группы входили симпатичные женщины с прическами «Ангелов Чарли», чье присутствие, как предполагалось, должно было повысить популярность шоу.[360]

Хотя в 1960-х годах Фолвелл выступал против деятельности по защите гражданских прав, до середины 1970-х годов он был фундаменталистом, отказывавшимся заниматься политикой. Однако в 1977–78 годах он вместе с Тимом ЛаХейем боролся за отмену постановления о защите прав геев в Майами. Борьба за отмену постановления, начатая Анитой Брайант, известной христианской певицей и матерью, привлекла внимание всей страны и вызвала рост политической активности среди представителей религиозных правых. В итоге консерваторы выиграли эту борьбу. В 1978 году он начал проповедовать против решения Роу против Уэйда. «Аборт, — говорил он, — это оружие, которое уничтожило больше детей, чем фараон убил в Египте, чем Ирод убил в поисках младенца Христа, чем нацисты уничтожили евреев во Второй мировой войне».[361]

Создав в 1979 году организацию «Моральное большинство», Фолвелл и его единомышленники — религиозные консерваторы — смело вступили в межпартийную войну. Это был исторический прорыв, который вывел его за пределы однопроблемных сражений, в которых он участвовал ранее. Фолвелл дал понять, что «Моральное большинство» — это политическая, а не религиозная организация, и что это широкая консервативная коалиция, открытая для людей всех вероисповеданий. Заявив, что он приветствует всех желающих, он обидел ряд коллег-проповедников, которые не могли представить себе объединение с другими протестантскими деноминациями, не говоря уже о католиках. По этим и другим причинам большинство членов «Морального большинства» были баптистами.

Возникновение «Морального большинства», тем не менее, привлекло широкое внимание общественности. Фолвелл, который был самым ярким представителем организации, оказался популярным оратором и мастером по привлечению внимания общественности. Он заявил, что «Моральное большинство» — «за жизнь, за семью, за нравственность и за Америку». ERA, по его мнению, приведет к «унисексуальным туалетам» и отправке женщин на войну.[362] Моральное большинство, хотя и было относительно спокойным в отношении экономических вопросов, прохладно относилось к профсоюзам, экологическим программам и программам социального обеспечения, за исключением тех, которые помогали больным, пожилым или безработным в результате депрессии.

Фолвелл, выступая против SALT II, призывал политических лидеров бороться с коммунизмом: «Политический лидер, как служитель Бога, является мстителем, чтобы вести войну с теми, кто творит зло. Наше правительство имеет право использовать своё вооружение, чтобы обрушить гнев на тех, кто творит зло».[363] Хотя его (как и многих других представителей религиозных правых) трудно назвать «консерватором», когда он призывал к усилению роли правительства в жизни людей — как, например, выступая против абортов, — он гордился тем, что слыл противником либералов. «Если вы хотите знать, где я нахожусь политически, — говорил он, — то я справа от того места, где находитесь вы. Я считал Голдуотера слишком либеральным».[364]

«Моральное большинство» вызвало широкую враждебность и насмешки со стороны либералов, которые распространяли наклейки на бамперах с надписью: «Моральное большинство — это не то и не другое». Тем не менее, это способствовало всплеску религиозной активности на низовом уровне, которая способствовала распространению социально-консервативных христианских идей после 1979 года и, в конечном счете, привела к тому, что вопросы культуры оказались в центре общественных дебатов в Соединенных Штатах. К числу наиболее заметных сторонников этих целей относились харизматические «телевангелисты», как их называли критики, некоторые из которых (не считая Фолвелла) верили в исцеление веры и в то, что они говорят на языках. Среди таких верующих был преподобный Марион «Пэт» Робертсон из Вирджинии, бывший морской пехотинец, служивший в Корейской войне и получивший юридическую степень в Йельском университете. Основатель и владелец с 1960 года чрезвычайно успешной телекомпании Christian Broadcasting Network (CBN), Робертсон не любил термин «телеевангелист» и настаивал на том, чтобы его называли «религиозным вещателем». Другим таким верующим и телеведущим был преподобный Джим Баккер, проповедник Ассамблеи Бога, создавший в 1974 году в Южной Каролине служение Praise The Lord (PTL). Баккер организовал империю, которая в конечном итоге включала роскошный отель на 500 номеров, парк развлечений и амфитеатр. В 1979 году консерваторы получили контроль над Южной баптистской конвенцией, которая в 1970-х годах пополнила свои ряды примерно на 2 миллиона членов. В 1980 году она насчитывала около 13 миллионов членов и была крупнейшей протестантской группой в Америке, способной стать более влиятельной, чем «Моральное большинство».

Хотя некоторые популярные телевангелисты — например, Орал Робертс из Оклахомы — продолжали избегать политической деятельности, многие из них увлеклись делами религиозных правых. Им удалось собрать значительные суммы денег (некоторые из которых, как выяснилось позже, оказались в их карманах). Один историк подсчитал, что в 1980 году восемь ведущих телепроповедников заработали на своих программах 310 миллионов долларов. Другой пришёл к выводу, что радиопередачи с социально консервативными и религиозными посланиями, транслировавшиеся на сотнях станций, регулярно привлекали 840 000 слушателей, что телевизионные программы были доступны 20 миллионам зрителей, и что «Моральному большинству» и другим группам удалось зарегистрировать не менее 2 миллионов избирателей в 1980 году.[365] (Позже, в 1997 году, Робертсон продал свой «Семейный канал», сеть кабельного телевидения со спутниковым вещанием, компании Fox Broadcasting за 1,9 миллиарда долларов).[366] Многие из этих новых избирателей, по мнению современных наблюдателей, были относительно бедными южными белыми, включая значительное число пожилых женщин, которых привлекали прежде всего пропагандистские идеи семьи.[367]

Будут ли эти люди готовы голосовать за Рейгана в 1980 году, было трудно предсказать по мере приближения выборов. Картер, в конце концов, был широко известен как южный баптист, который восхвалял достоинства семейной жизни и преподавал в воскресной школе. Открыто и с гордостью заявив о своём рождении свыше, он, как ожидалось, получит определенную поддержку среди протестантов-евангелистов. Рейган, подписавший в 1967 году либеральный калифорнийский закон об абортах и выступивший против референдума против прав геев в Калифорнии в 1978 году, в 1979 году вряд ли мог быть уверен в большой поддержке со стороны социально-консервативных христиан.[368]

Однако было очевидно, что в конце 1970-х годов евангелические, социально консервативные религиозные группы стали занимать все более заметное место в американской культуре и политике. Около 50 миллионов человек, то есть более четверти взрослого населения Америки, заявили, что являются возрожденными христианами. Пятая часть из них, или 10 миллионов человек, придерживались теологических и социальных взглядов, которые относили их к правым. А число всех прихожан протестантских церквей, причисляющих себя к социально консервативным, евангелическим церквям, значительно выросло за это время — вероятно, на треть в период с 1960 по 1985 год. Значительная часть этого роста пришлась на конец 1970-х годов.[369]

Подобные события заставили некоторых авторов утверждать, что в 1960-е годы в Америке произошло очередное «великое пробуждение» духовности, которое привело к росту популярной религиозности (в том числе в противовес культурно-либеральным тенденциям 60-х) к 1970-м годам.[370] По некоторым определениям «великого пробуждения» это вполне правдоподобное утверждение, поскольку миллионы людей в 1960-е годы, как оказалось, искренне искали духовного руководства в той или иной форме. Как отмечали Том Вулф и Кристофер Лаш в 1970-х годах, многие молодые люди из поколения бумеров — в возрасте двадцати и тридцати лет в конце 1970-х годов — казались особенно жаждущими прийти к терапевтически утешительному «новому сознанию», которое помогло бы им достичь «личного просветления» или обрести «душевный покой». Другие американцы, искавшие духовной подпитки в стремительной, материалистической культуре «искателей», со времен Второй мировой войны увеличивали число членов церкви в Соединенных Штатах.[371]

Но эти искатели вряд ли представляли собой однородную группу. Некоторые консервативные протестантские лидеры — в частности, члены Южной баптистской конвенции — были приверженцами идеи отделения церкви от государства. Опасаясь, что правительство будет поддерживать католические школы, они настороженно относились практически к любому вмешательству государства в сферу религии и поддержали решение Верховного суда о запрете спонсируемых государством школьных молитв. Другие набожные американцы отнюдь не были консерваторами — ни в социальном, ни в политическом, ни в теологическом плане. Некоторые из них были либералами и поддерживали движение за гражданские права, которое черпало свою силу в религиозных идеалах. Многие люди с низким уровнем дохода, регулярно посещавшие церковь, оставались независимыми или левоцентристами в своей политике. Афроамериканцы, в целом либеральные по экономическим и расовым вопросам и поддерживающие демократические партии и кандидатов, были многочисленны среди евангелических христиан (хотя и не среди последователей таких лидеров, как Фолвелл) в эти и более поздние годы.

Более того, не так уж очевидно, что в 1970-е годы Соединенные Штаты переживали такое религиозное возрождение, которое привело бы к росту общего числа членов церквей. Напротив, хотя Соединенные Штаты — всегда высокорелигиозная страна — продолжали оставаться одной из самых воцерковленных наций в развитом мире, тенденция к секуляризации, которая развивалась в западном мире с XIX века, все ещё действовала как мощная противодействующая сила. Сокращение числа членов «мейнстримных» протестантских общин, верующие которых старели, компенсировало рост числа евангельских христиан в 1970-х и 1980-х годах.[372]

Отчасти благодаря сокращению численности этих основных церквей членство в американских религиозных организациях упало с 77 процентов взрослого населения в 1960 году до 69 процентов в 1980 году и оставалось примерно на этом уровне до начала 2000-х годов. По другим оценкам, еженедельное посещение церковных служб упало с 47 процентов взрослого населения в 1960 году до 40 в 1980 году, а затем выросло, но лишь незначительно, до 44 процентов к 2000 году. Хотя римский католицизм сохранил свои позиции — согласно правительственным оценкам, примерно 28 % взрослых американцев (включая миллионы латиноамериканских иммигрантов) придерживались этой веры в период между 1975 и 2000 годами, — количество учащихся в католических школах, многие из которых были городскими учреждениями, сильно пострадавшими от субурбанизации, в эти годы резко сократилось.[373] Католическая церковь также отчаянно пыталась привлечь молодых людей в качестве монахинь, священников или братьев и разрешить внутренние споры, разгоревшиеся из-за либеральных реформ, которые были проведены на Втором Ватиканском соборе в 1962–1965 годах. Кроме того, большинство американских католиков ясно дали понять, что они не принимают церковные учения, касающиеся контроля над рождаемостью, абортов и разводов.

Как показывает частное поведение католиков (среди прочих), американцы не всегда придерживались того, что говорили им их священники, министры и раввины. Многие люди, заявившие, что они родились свыше, впоследствии, похоже, не вели себя совсем по-другому. Большинство людей также не замкнулись в теологически чистых сектантских анклавах. Напротив, хотя доктринальные вопросы продолжали разделять религиозных лидеров, большинство людей, регулярно посещавших богослужения, как и те, кто их не посещал, становились более терпимыми к иным верованиям, чем их собственное. Папа Иоанн Павел II, непреклонно отстаивая консервативные католические доктрины, касающиеся сексуальности и семейной жизни, также выступал за межконфессиональное сотрудничество и старался преодолеть острые разногласия с евреями. Внутренние разногласия внутри деноминаций — в основном по классовому и либеральному/консервативному признакам — становились в США более значимыми, чем первичная идентификация (протестант, католик или иудей) или деноминационная лояльность, которая обычно характеризовала американскую религиозную жизнь в прошлом.[374]

Тем не менее, никто не сомневался, что по многим меркам Соединенные Штаты оставались самой религиозной страной в западном мире в 1970-е годы и в последующий период. Около 50 % американцев в конце 1970-х годов заявили в ходе опросов, что молятся каждый день, а 80 % сказали, что верят в загробную жизнь. Как показывают цифры членства, набожные люди социально-консервативного толка, похоже, росли в численности и в процентном отношении к религиозно настроенным людям в Соединенных Штатах. Более активные в политическом плане, чем когда-либо со времен расцвета битв вокруг дарвинизма в 1920-х годах, они стремились регистрировать избирателей, влиять на партийные дебаты, выбирать кандидатов, побеждать либералов и продвигать «моральные ценности».[375] В большинстве северных районов они были слабы. Даже на Юге они только в 1980 году начали приобретать значительную политическую власть. Это произошло в 1984 году, когда Южная баптистская конвенция стала более активной в политическом плане.[376] Однако даже во время кампании 1980 года казалось, что представители религиозного права смогут оказать значительную поддержку консервативным кандидатам.[377] Уже не в первый раз в американской истории в Соединенных Штатах вновь возникла политика кафедры.

РАЗРАБАТЫВАЯ СВОЮ ПРЕДВЫБОРНУЮ КАМПАНИЮ, Рональд Рейган сделал ряд обращений, некоторые из которых были политически конъюнктурными, к религиозным консерваторам. Республиканцы, подчеркивал он, решительно выступают против преступности, порнографии и безнравственности. Университет Боба Джонса, по его словам, должен иметь статус освобожденного от налогов. Отказавшись от своей прежней поддержки либерализации абортов, Рейган поддержал платформу GOP, которая призывала принять поправку к конституции, запрещающую эту практику. В отличие от предыдущих платформ GOP, он выступил против ERA. Он заявил, что поддержит поправку к конституции, восстанавливающую молитву в государственных школах, и что в школах должны преподавать креационизм — «библейскую историю сотворения мира» — так же, как и дарвинизм.[378] Картер, тем временем, отказался поддержать конституционную поправку, запрещающую аборты.

Хотя Рейган сделал карьеру в левом Голливуде и лишь изредка посещал церковь, эти аспекты его прошлого, казалось, не причинили ему особого вреда среди религиозных консерваторов. По некоторым ранним опросам, он опережал Картера, который признался в незаконных сексуальных побуждениях в Playboy, среди таких избирателей с перевесом два к одному. Против Картера также выступили недавно созданные группы против геев, такие как Коалиция традиционных ценностей и «Зонтичный голос». В 1979–80 годах Фолвелл, известный сборщик средств, собрал на цели «Морального большинства» 100 миллионов долларов, что значительно превышало сумму, собранную Демократическим национальным комитетом.[379] По мере продвижения кампании Рейган имел все основания надеяться, что белые избиратели, пристрастные к религиозным правым, найдя общий язык с южными белыми, выступавшими против борьбы за гражданские права, с консервативными рабочими «синих воротничков» и католиками, а также с людьми, отвергавшими большое правительство, помогут ему победить на выборах.[380]

Рейган, однако, не был заинтересован в войне за социальный консерватизм. Уверенный в том, что многие приверженцы религиозных правых на его стороне, он сосредоточил свой огонь против многих других, как ему казалось, изъянов в доспехах Картера. Одним из них, воскликнул Рейган, был послужной список президента в отношении иностранных дел. Говоря так, словно американская внешняя политика не ужесточилась после вторжения в Афганистан, Рейган неоднократно обрушивался на отказ Картера от бомбардировщика B–1 и нейтронной бомбы. Он обещал тратить на оборону гораздо больше денег, чем выделял Картер, ставший к 1980 году «ястребом». По поводу того, что Картер ранее поддерживал разрядку, он сказал: «Разрядка: разве это не то, что фермер делает со своей индейкой — до Дня благодарения?» Картер и его сторонники в Конгрессе, по его словам, «похожи на Санта-Клауса. Они отдали Панамский канал, бросили Тайвань красным китайцам и заключили договор SALT II, который вполне может сделать нашу нацию номером два».[381]

Требуя от Америки решительных действий в мире, Рейган был полон решимости вывести нацию из той, по его мнению, пассивной позиции, которую Соединенные Штаты заняли после войны во Вьетнаме. Тот конфликт, по его словам, был «благородным делом». Рейган снова и снова подчеркивал своё видение Соединенных Штатов как исключительной нации, которая исторически была силой добра в мире. На Америку, последнюю великую надежду, возложена особая миссия по преодолению коммунизма, который, по его словам, был тиранической и в конечном итоге обреченной системой. Рейган пообещал превратить президентство, находящееся под угрозой, в динамично эффективный институт. Он позволит Соединенным Штатам, униженным иранскими революционерами, которые все ещё держали в заложниках 52 американца, вновь встать во весь рост.

Пораженные подобной риторикой, многие противники Рейгана осуждали его как поджигателя войны. Другие считали его неандертальцем, не знающим или не понимающим целого ряда вопросов. Эти негативные впечатления навсегда остались в памяти недоброжелателей. Кларк Клиффорд, видный демократ, позже знаменито сказал, что Рейган был «приятным тупицей». Эдмунд Моррис, несимпатичный биограф, внимательно наблюдавший за ним в середине и конце 1980-х годов, позже назвал его «явным тупицей».[382]

Критики были правы, называя Рейгана жестким консерватором. Противник позитивных действий, выбора и большого правительства, он упрямо и гордо стоял на правом крыле своей партии. Однако те, кто считал его воздушным болваном, недооценивали его. Задолго до 1980 года Рейган был увлечен политическими вопросами до такой степени, что знакомые, которые знали его в голливудские годы, считали, что он скучал и пренебрегал своей первой женой, актрисой Джейн Уайман.[383] В течение многих лет он был прилежным читателем журнала Human Events, ведущего журнала консервативных взглядов. После 1975 года, когда он закончил свой второй срок на посту губернатора Калифорнии, он уделял много времени изучению современных проблем. В период с 1976 по 1979 год он произнёс сотни речей, многие из которых были написаны им от руки, в основном по вопросам внешней политики и обороны.[384] К 1980 году он почти не делал пауз, чтобы пересмотреть свои взгляды. Зная, куда он хочет идти, он следовал прямым и обычно предсказуемым курсом, даже если другие, менее уверенные в своих силах, видели камни и другие опасности на его пути. Упрямая уверенность Рейгана по-прежнему приводила в ужас его противников, но она укрепляла идеологическую последовательность, как её воспринимали его сторонники, которая стала основным источником его значительной политической популярности.

По мере продвижения предвыборной кампании 1980 года становилось очевидно, что Рейган — грозная политическая фигура. Несмотря на возраст, он оставался изящным, спортивным, физически крепким мужчиной, который выглядел гораздо моложе своих шестидесяти девяти лет. Он обладал удивительно спокойным баритональным голосом и легкой манерой держаться на трибуне, а также привлекал внимание публики и был оратором. Американцев, казалось, притягивала его необыкновенная уверенность в себе и особенно его оптимизм, который заставлял его утверждать, что Соединенные Штаты ни в коем случае не вступили в «эпоху пределов». Напротив, по его словам, Соединенные Штаты — исключительная нация во всей мировой истории. Они способны и обязаны делать практически все, что способствует развитию свободы за рубежом. Это неизменно жизнерадостное послание резко контрастировало с атмосферой «недомогания», которая окружала злополучное президентство Картера.[385]

Его дочь Морин позже сказала, что его жизнерадостность выводит из себя: «Этого достаточно, чтобы сойти с ума». Она была права: Подход Рейгана к внутренним и международным проблемам по принципу «Соединенные Штаты могут сделать все» был таким же упрощенным, как и заявления Картера в 1976 году — что он может приехать в Вашингтон как аутсайдер и навести порядок в стране. Но Гэрри Уиллс, биограф Рейгана, понимал ключевые источники его политической привлекательности, подчеркивая, во-первых, что его самоуверенность была заразительна, а во-вторых, что он был странным — «веселым консерватором».[386]

Хотя эти активы сослужили Рейгану хорошую службу в 1980 году, больше всего ему помогло плачевное состояние экономики. В 1979 году инфляция настолько обеспокоила Картера, что он назначил Пола Волкера, консерватора, которым широко восхищались лидеры бизнеса, председателем Федеральной резервной системы. При поддержке президента Волкер начал проводить жесткую политику, включая ограничение денежной массы, чтобы снизить инфляцию. Однако в краткосрочной перспективе это привело к рецессии — худшему из всех возможных политических событий для действующего президента. Безработица, которая в 1977 году составляла в среднем 6 %, к маю 1980 года выросла до 7,8 %. Процентные ставки взлетели до неправдоподобного уровня — 18,5 % в апреле. Плохие экономические новости сохранялись и в последующие годы.[387]

Рейган, воспользовавшись неспособностью Картера вылечить внутренние недуги страны, по понятным причинам подчеркнул магию своих собственных средств. Как показывает его требование увеличить расходы на оборону, он вряд ли был таким последовательным сторонником малого правительства, как надеялись некоторые консерваторы. Он с такой нежностью отзывался о Рузвельте в своей речи при выдвижении кандидатом в президенты, что на следующий день в газете New York Times появилась передовая редакционная статья «Франклин Делано Рейган». Призывая к снижению налогов на 30 %, он рисковал вызвать огромный дефицит бюджета. Но, тем не менее, он направил свои призывы консервативным противникам большого правительства. Он настаивал на том, что внутренние расходы должны быть сокращены, а федеральная бюрократия — уменьшена. Он обещал ликвидировать недавно созданные министерства энергетики и образования. «Правительство, — подшучивал он, — похоже на ребёнка, на пищеварительный канал с большим аппетитом на одном конце и отсутствием чувства ответственности на другом».

По мере приближения к концу предвыборной кампании Рейган все активнее высмеивал экономическую политику Картера. К тому времени он регулярно задавал аудитории риторический вопрос: «Стало ли вам лучше, чем четыре года назад?»[388] Республиканской аудитории особенно понравилась его любимая фраза: «„Рецессия“ — это когда ваш сосед теряет работу, депрессия — это когда вы теряете работу, а „восстановление“ — это когда Джимми Картер теряет работу»[389] — здесь он сделал паузу для эффекта.

Несмотря на то, что подобные колкости уязвляли демократов, в последнюю неделю кампании борьба казалась близкой. Демократы неоднократно утверждали, что Рейган слишком стар для этой работы: Если бы его избрали, он стал бы самым пожилым человеком в истории США, который был избран на пост президента. Более того, Джон Андерсон, фискально-консервативный, социально умеренный конгрессмен-республиканец из Иллинойса, который баллотировался как независимый кандидат, казалось, мог сократить поддержку Рейгана. Больше американцев по-прежнему причисляли себя к демократам, чем к республиканцам. Если Картер сможет удержать остатки избирательной коалиции Нового курса, которая помогла ему победить в 1976 году, он сможет одержать победу снова.

Однако Рейган произвел впечатление во время долгожданных теледебатов с Картером в конце октября. Спокойный и уравновешенный, он притворился, что его огорчают нападки президента. Когда Картер обвинил его в том, что он выступает за глубокое сокращение программы Medicare, он покачал головой и заметил: «Ну вот, опять». В течение следующих нескольких дней Рейган вырвался вперёд.

Результаты выборов, на которых Рейган легко обошел Картера, свидетельствовали о том, что демократическая избирательная коалиция сохранила некоторую остаточную силу, в частности среди чернокожих, членов профсоюзов и малообеспеченных жителей городов. Последующий анализ результатов голосования также показал, что открылся «гендерный разрыв». Женщины, обеспокоенные ястребиной позицией Рейгана во внешней политике и его консервативным подходом к таким вопросам, как образование и здравоохранение, поддержали его с небольшим перевесом — 46 % против 45 %. В отличие от них, 54 % мужчин поддержали Рейгана (против 37 % за Картера).[390] Гендерный разрыв сохранился и в последующие годы. Кроме того, Рейган не привлек массы людей на избирательные участки: Явка составила 54,7 % избирателей, имеющих право голоса, что было немного ниже, чем 54,8 %, проголосовавших в 1976 году.[391] Он набрал лишь 28 % от числа тех, кто имел право голоса, и 51 % от числа проголосовавших, что всего на 3 % больше, чем было у Форда четырьмя годами ранее. Демократы также сохранили контроль над Палатой представителей, 243 против 192.

Тем не менее, не было никаких сомнений в том, что избиратели отвергли Картера. Многие либералы, поддерживавшие Теда Кеннеди в период праймериз, остались к нему равнодушны. Президент получил всего 41 процент голосов, что на 9 процентов меньше, чем в 1976 году. Андерсон, сокративший число голосов обоих кандидатов, получил 8 процентов. Рейган был особенно успешен в Солнечном поясе, проиграв только в Джорджии, родном штате Картера. Его популярность среди белых избирателей на Юге, где Картер был силен в 1976 году, показала мощное влияние расовых чувств — и в меньшей степени религиозных правых — на американскую жизнь и политику.[392] После этого и в течение последующих четверти века кандидаты в президенты от демократов имели низкие показатели среди белых избирателей в Дикси и среди религиозных консерваторов. Рейган проиграл только Мэриленд, округ Колумбия, Гавайи, Род-Айленд, Западную Вирджинию и родной штат Мондейла — Миннесоту. Он одержал подавляющую победу в коллегии выборщиков — 489 против 49.

Рейган также мог утверждать, что на его хвосте пришло к власти немало республиканцев. Хотя Палата представителей оставалась демократической — как и после выборов 1954 года, — в 1980 году GOP получила тридцать три места. Наиболее впечатляющим был скачок числа членов партии с сорока одного до пятидесяти трех в Сенате, который в 1981 году впервые с января 1955 года оказался под контролем республиканцев. Несколько либеральных сенаторов-демократов, попавших в списки консерваторов во время предвыборной кампании, потеряли свои места. Среди них были Фрэнк Черч из Айдахо и Джордж Макговерн из Южной Дакоты, кандидат в президенты от демократов в 1972 году. В Индиане сенатор Берч Бэйх уступил место консерватору-республиканцу Дж. Дэнфорту Куэйлу.

Объяснения катастрофы демократов по понятным причинам были самыми разными. Билл Мойерс, либерал, который был главным помощником Линдона Джонсона, заметил: «Мы избрали этого парня [Рейгана] не потому, что он знает, сколько баррелей нефти находится на Аляске. Мы избрали его, потому что хотим чувствовать себя хорошо».[393] Мойерс был прав: Большинство американцев явно устали от Картера и надеялись, что оптимистичный Рейган избавит их от мрачных дней конца 1970-х. В этом смысле выборы напоминали выборы 1932 года, когда избиратели предпочли оптимистичного Рузвельта действующему президенту Герберту Гуверу, мрачному олицетворению тяжелых времен. Картер стал первым действующим президентом со времен Гувера, который проиграл в борьбе за переизбрание.

Многим избирателям в 1980 году также понравилась перспектива снижения налогов — это казалось простым (и незамысловатым) способом сделать жизнь лучше — и они поддержали войну Рейгана против культурных излишеств 1960-х годов, как он их воспринимал. Подобные результаты вряд ли утешали демократов, которые признавали, что Рейган одержал поразительный личный триумф и что его победа предвещала эпоху, когда политические консерваторы смогут доминировать в национальных делах. Спикер О’Нил был мрачно откровенен по поводу результатов: «Приливная волна обрушилась на нас со стороны Тихого океана, Атлантики, Карибского бассейна и Великих озер».[394]

5. «Снова утро в Америке»

Рональд Рейган любил рассказывать о двух молодых братьях, один из которых был заядлым пессимистом, а другой — неизлечимым оптимистом. Их родители попытались сгладить эти крайности, подарив им на Рождество совершенно разные подарки. Пессимист, получив огромную кучу игрушек, заплакал в углу, уверенный, что игрушки сломаются. Оптимист, глядя на кучу конского навоза, радостно копался в ней и восклицал: «Я просто знаю, что где-то здесь есть пони».[395]

На протяжении всего своего президентства Рейган был оптимистом. Как и во время своей предвыборной кампании, он неоднократно высмеивал мнение о том, что страна вступила в эпоху пределов или скатывается в эпоху упадка, и не переставал повторять американцам, что у них есть все необходимое, чтобы подняться до невообразимых высот. Соединенные Штаты, повторял он, «как город на холме», исключительная, свободолюбивая нация, демократическим институтам которой суждено распространиться по всему миру.[396] В своей инаугурационной речи он призвал американцев «верить в себя и верить в нашу способность совершать великие дела, верить… что мы можем и сможем решить проблемы, которые сейчас стоят перед нами». Он требовал: «Почему бы нам не верить в это? Мы же американцы».

То, что Рейган искренне верил в этот оптимистичный посыл, было очевидно для всех, кто общался с ним или слышал его речи. Его вера в возможности Соединенных Штатов по-прежнему не знала границ. А его помощники, знающие толк в средствах массовой информации, позаботились о том, чтобы это послание дошло до людей. Как позже сказал один из его помощников Майкл Дивер, «мы все время поддерживали яблочный пирог и флаг». В 1984 году Дивер и другие сделали «В Америке снова утро» центральной темой кампании Рейгана по переизбранию. Затем, как всегда, они тщательно организовывали его публичные выступления, часто предоставляя телерепортерам «реплику дня» — почти неизменно оптимистичную — для использования в вечерних новостях.

В такой постановке Рейган показался оппонентам не более чем питчменом — национальным церемониймейстером, оторванным от происходящих вокруг него событий. Так часто бывало, особенно во время его второго срока, но некоторые из целей, которые он выдвигал, — победа в холодной войне, укрепление традиционных ценностей, воплощение американской мечты о социальной мобильности — нашли отклик у миллионов избирателей. Обвиняя либералов в «мягкости» по отношению к коммунизму и «вседозволенности» по отношению к событиям внутри страны, многие американцы восприняли его риторику и поддержали его политику. Иными словами, они не были глупцами, которых соблазнили вспышка и лихость. Послание Рейгана, как и его манера доносить его, помогли объяснить, почему его политическая привлекательность, хотя и колебалась в течение восьми лет его правления, смогла сохраниться.

Тем не менее он мастерски выступал на телевидении. Когда он готовил важное выступление, он заучивал свои сценарии до такой степени, что ему нужно было лишь взглянуть на карточки с репликами, когда он говорил.[397] В свои лучшие годы он был мощным, трогательным, вдохновляющим оратором — Великим Коммуникатором из легенды. Спикер Палаты представителей Тип О’Нил, слушая выступление Рейгана перед нацией после огненного взрыва космического челнока «Челленджер» в 1986 году, признался, что прослезился, и добавил: «Может, он [Рейган] и не слишком хорош в дебатах, но с подготовленным текстом он — лучший оратор, которого я когда-либо видел… Я начинаю думать, что в этом отношении он превосходит и Рузвельта, и Кеннеди».[398]

Рейган был достаточно опытным политиком и администратором, чтобы в январе 1981 года понять, что ему придётся не только говорить: Он должен был как можно быстрее действовать в соответствии со своим избирательным мандатом. Если Картер полагал, что он и его команда молодых грузин смогут покорить Конгресс, то Рейган не стал рисковать. Собрав сильную переходную команду, он выбрал Джеймса Бейкера, руководителя предвыборной кампании Буша в 1980 году, в качестве главы администрации. Бейкер проявил себя как политически проницательный, проницательный для СМИ и очень эффективный инсайдер во время первого срока Рейгана, после чего он занял пост министра финансов.[399] Перед инаугурацией Рейган также посетил Вашингтон, чтобы встретиться с О’Нилом и другими ключевыми фигурами в Конгрессе. Его приветливость и очевидное желание консультироваться и сотрудничать произвели впечатление на титанов на Холме. Тогда, как и позже, политические оппоненты находили его неизменно вежливым и дружелюбным, никогда не демонизируя их. Его талант рассказчика особенно располагал к нему О’Нила, который с удовольствием рассказывал о нём.

В отличие от Картера, Рейган знал достаточно, чтобы не отправлять на Капитолийский холм кучу больших программ. Вместо этого он сосредоточился на самых важных вопросах кампании: увеличении военных расходов, сокращении внутренних расходов на социальное обеспечение и — самое главное — снижении федеральных подоходных налогов на 30 % в течение следующих трех лет. Рвение Рейгана к снижению налогов отчасти основывалось на его понимании современных теоретических аргументов в пользу экономики предложения, как её называли, но в первую очередь оно было висцеральным — во многом благодаря его собственному опыту работы с налоговой службой. Дональд Риган, министр финансов во время первого срока Рейгана, позже объяснил, почему Рейган так относился к налогам:

Когда он работал в Голливуде, то зарабатывал около трех-четырех сотен тысяч долларов за картину. Рейган работал три месяца и три месяца зарабатывал на хлеб, так что в год он получал от шести до семисот тысяч долларов. Более 91 процента этой суммы уходило на налоги дяде Сэму и штату Калифорния. Его вопрос, заданный риторически, звучал следующим образом: «Почему я должен был сниматься в третьей картине, даже если бы это были „Унесенные ветром“? Какая мне от этого польза?».

Так что часть года он провел в безделье. И он сказал, что то же самое происходит по всей Америке. Люди достигали определенного пика и не хотели прилагать дополнительных усилий, необходимых для того, чтобы мы оставались первоклассной страной.[400]

Фундаментальная концепция экономики предложения была проста: Снижение налогов позволит американцам, в частности работодателям и инвесторам, сохранять больше доходов, что даст им стимул зарабатывать ещё больше. Более активная предпринимательская деятельность подстегнет быстрый экономический рост, что приведет к увеличению доходов населения — и к увеличению налоговых поступлений даже при более низких ставках. Многие экономисты высмеивали эти идеи, жалуясь на то, что люди, поддерживающие идеи предложения, относятся к правительству по принципу «бери пирог и ешь его тоже»: Они требуют от Вашингтона льгот, но отказываются за них платить. В этих жалобах, безусловно, была правда, но Рейгана это не трогало. «Вы же знаете экономистов», — часто говорил он. «Они из тех людей, которые видят, что что-то работает на практике, и задаются вопросом, работает ли это в теории». Рейган также подчеркнул, что в последние годы налоговый укус стал острее. По этой причине, помимо прочего, снижение налогов имело большую политическую привлекательность. А экономическая стагфляция 1970-х годов убедила многих политиков в том, что преобладающая экономическая мудрость, в частности кейнсианские идеи, не сработала.

Экономика предложения получила широкую поддержку в конце 1970-х годов. Ещё в 1977 году конгрессмен-республиканец Джек Кемп из Нью-Йорка, претендовавший на пост президента в 1980 году, решительно отстаивал идеи экономики предложения. Сенатор-демократ Ллойд Бентсен из Техаса, председатель Объединенного экономического комитета Конгресса, заявил в 1980 году, что Америка вступила в «начало новой эры экономического мышления. Слишком долго мы концентрировались на краткосрочной политике стимулирования расходов, или спроса, не обращая внимания на предложение — труд, сбережения, инвестиции и производство. Как следствие, спрос был чрезмерно стимулирован, а предложение задушено». Комитет, следуя примеру Бентсена, рекомендовал «всеобъемлющий набор мер, направленных на укрепление производственной стороны экономики, стороны предложения».[401]

Позиция Бентсена указывала на то, что налоговые планы Рейгана могут рассчитывать на двухпартийную поддержку. Тем не менее, большинство демократов выступили против него. Обладая большинством в Палате представителей — разделенное правительство сохранялось на протяжении всего президентства Рейгана, — они имели достаточно голосов, чтобы остановить его. Снижение налогов, говорили они, принесёт больше выгоды богатым, чем бедным, и усугубит экономическое неравенство. Кроме того, они увеличат дефицит бюджета, тем более что президент также призывал к огромному увеличению расходов на оборону. Когда в марте 1981 года Рейган и его помощники усиленно лоббировали законопроект, было далеко не ясно, что он будет принят.

В этот момент судьба преподнесла президенту жестокую, но, как оказалось, политически выгодную руку. 30 марта глубоко озабоченный двадцатипятилетний Джон Хинкли-младший попытался убить его, когда он выходил с выступления в одном из вашингтонских отелей. Выстрелив шесть раз из пистолета 22-го калибра, Хинкли попал в голову Джеймсу Брейди, пресс-секретарю Рейгана.

Тяжело раненный, Брейди навсегда остался инвалидом. Другие выстрелы окровавили вашингтонского полицейского и агента Секретной службы. Один из выстрелов Хинкли отрикошетил от президентского лимузина, попал Рейгану под левую руку, задел ребро и застрял в левом легком рядом с сердцем. Его срочно доставили в ближайшую больницу, где у него открылось сильное кровотечение. Врачи в течение двух часов проводили операцию, чтобы извлечь пулю и спасти ему жизнь. Смертельная схватка Рейгана, более близкая, чем понимали в то время американцы, продлила его пребывание в больнице до 11 апреля.

Пока Рейган приходил в себя в больнице, новостные выпуски сообщали испуганной американской общественности, каким спокойным и добродушным он был. Когда его везли в операционную, он сказал своей жене Нэнси: «Дорогая, я забыл пригнуться». Когда врачи собирались оперировать, он сказал: «Пожалуйста, скажите мне, что вы все республиканцы». Опросы зафиксировали, что его мужество и юмор помогли ему взлететь на новые высоты популярности: более 70 процентов людей дали ему благоприятные оценки. Вернувшись в Белый дом, Рейган оставался в тени до 28 апреля, когда он выступил с долгожданной телеречью на совместном заседании Конгресса. Все ещё восстанавливая силы, он воспользовался этим драматическим, эмоционально насыщенным поводом, чтобы призвать законодателей к принятию его программ по налогам и расходам.

Как мог Конгресс бросить вызов такому популярному человеку? В течение следующих трех месяцев Рейган упорно работал над тем, чтобы провести через Конгресс свой бюджет и налоговые законопроекты. Один историк подсчитал, что за первые 100 дней своего срока (в течение которых он восстанавливался после ранения) он шестьдесят девять раз встречался с 467 членами Конгресса, а также лоббировал интересы многих других по телефону.[402] При этом он проявил терпение и хорошее настроение. Хотя Рейган отвергал серьёзные изменения в своих планах, его действия свидетельствовали (как и в бытность губернатором Калифорнии) о том, что он далеко не такой несгибаемый идеолог, каким его описывали критики. Когда ему нужны были голоса, он шёл на компромисс, чтобы создать двухпартийные коалиции республиканцев и консервативных демократов — «долгоносиков», как называли их критики. О’Нил, который недооценивал его, жаловался одному из избирателей: «Из меня выжимают все дерьмо». Джеймс Райт из Техаса, лидер большинства в Палате представителей, записал в своём дневнике в июне: «Я стою в благоговении… перед политическим мастерством [Рейгана]. Я не уверен, что видел равных ему».[403]

Упорство президента принесло свои плоды в июле, когда Конгресс принял несколько измененные законопроекты о налогах и бюджете. Рейган подписал оба законопроекта 13 августа. Налоговый закон, который при окончательном голосовании поддержали сорок восемь членов Палаты представителей-демократов, предусматривал снижение федеральных подоходных налогов на 23 % в течение следующих трех лет. Он снижал верхнюю предельную ставку для физических лиц с 70 до 50 процентов, а также уменьшал ставки в более низких диапазонах. По оценкам администрации, сумма сокращений составит 750 миллиардов долларов — огромная сумма за следующие пять лет. Бюджетный законопроект, а также новые правила, введенные в действие его ставленниками, позволили Рейгану сократить многие из тех внутренних расходов на государственную помощь, продовольственные талоны и другие программы для бедных, за которые он боролся. Рейган также прекратил действие программы занятости времен Картера, Всеобъемлющего закона о трудоустройстве и обучении (CETA), который в 1980 году обеспечил работой около 300 000 человек. В то же время он одобрил вычеркивание около 500 000 имен из списков людей, охваченных программой социального обеспечения по инвалидности.[404] Рейган заявил, что сокращения только в бюджетном законопроекте составят около 130 миллиардов долларов в течение следующих трех лет.[405]

Добившись этих масштабных целей, Рейган значительно повысил значимость консервативных экономических идей, тем самым заставив либералов — как тогда, так и впоследствии — обороняться. Его успехи поразили многих опытных наблюдателей. Репортеры говорили о «рейгановской революции», которую он совершил в фискальной политике. Хедли Донован из Fortune писал, что законы о налогах и бюджете представляли собой «самую грозную внутреннюю инициативу, которую проводил любой президент со времен „Ста дней Франклина Рузвельта“».[406] Наконец-то, казалось, у Соединенных Штатов появился президент, способный смазать шестеренки правительства и заставить их вращаться.

Всего через несколько дней после того, как Конгресс принял законопроекты о налогах и бюджете, Рейган предпринял шаг, который обеспечил ему незыблемую репутацию человека, проявляющего твердость под давлением. Когда федеральные служащие, состоявшие в Профессиональной организации авиадиспетчеров (PATCO), пригрозили забастовкой, требуя повышения зарплаты и льгот, он решил не поддаваться их требованиям. Когда они проголосовали за забастовку, он дал им сорок восемь часов, чтобы вернуться на работу или быть уволенными. Многие американцы были потрясены, уверенные, что безопасность полетов рухнет, но Рейган (который был первым в истории американским президентом, возглавлявшим профсоюз, и который получил поддержку PATCO в 1980 году) считал, что такая забастовка была бы незаконной, и держался твёрдо.

Когда срок истек, он объявил, что 38 процентов бастующих вернулись на работу и что на помощь им придут военные диспетчеры. Десять дней спустя, уволив более 11 000 авиадиспетчеров, он заверил страну, что расписание полетов вернулось на 80 % к нормальному. Его действия разрушили профсоюз и дали понять другим лидерам профсоюзов, что он может быть человеком из стали.

Для либералов и лидеров профсоюзов поведение Рейгана было анафемой. Имперское президентство, жаловались они, вернулось с местью — и с долгосрочными последствиями, поскольку действия Рейгана не только сорвали забастовку, но и ещё больше деморализовали организованный труд. После этого количество забастовок в год, которое и так снижалось с максимума начала 1970-х годов, упало до рекордно низкого уровня.[407] Некоторые из самых драматичных из них закончились неудачей, в частности, ожесточенная забастовка упаковщиков компании Hormel в Миннесоте в 1985–86 годах. Но президент, предприняв смелые действия в 1981 году, остался глух к жалобам на то, что он стремился подавить профсоюзное движение. Пожалуй, ни один поступок его администрации не продемонстрировал лучше, что Рейган мог быть, а зачастую и был, упрямым человеком с убеждениями. Миллионы консервативных американцев, которые восхищались его мужеством, когда в него стреляли, теперь были как никогда уверены, что у них есть лидер, который стоит за свои убеждения, даже если они были суровыми и в то время могли казаться политически опасными. Его образ последовательного защитника основных идей помогал ему снова и снова отмахиваться от множества критических замечаний, заставляя противников сетовать на то, что он был «тефлоновым президентом» — к нему ничего не прилипало.[408]

Рейган, получавший огромное удовольствие от жизни, был восхищен ходом событий в течение первых семи месяцев своего срока, но его экономическая политика оставалась крайне противоречивой. На протяжении всей его администрации критики сетовали на то, что «рейганомика» — снижение налогов в сочетании с увеличением военных расходов — привела к беспрецедентному дефициту бюджета. За период с 1980 по 1989 финансовый год государственный долг увеличился в три раза — с 914 миллиардов долларов до 2,7 триллиона долларов.[409] Часть этого роста была вызвана расходами Конгресса, который, как республиканцы, так и демократы, щедро раздавал федеральные средства избирателям и группам интересов. Президент и его советники, не сумев предвидеть силу политики «свиных бочек», не смогли её остановить. Тем не менее, администрация Рейгана, которая никогда не представляла сбалансированный бюджет, была далеко не главным источником правительственных красных чернил.

Как отмечали критики, дефициты требовали от казначейства больших заимствований для обслуживания долга и высоких процентных ставок. Рейганомика, жаловались они, лишила правительство денег, которые в противном случае оно могло бы потратить на инфраструктуру и социальные нужды, и поглотила частные инвестиции (значительная часть которых была привлечена государственными облигациями с высокими процентами), которые могли бы способствовать более быстрому экономическому росту. Высокий дефицит, по их мнению, подает плохой пример, побуждая людей влезать в долги в своей жизни и способствуя повышению уровня стресса и неуверенности во всём американском обществе.

Хуже всего то, что тревожно высокие бюджетные дефициты Рейгана, казалось, указывали на то, что само правительство, лишённое фискальной дисциплины, вышло из-под контроля. К концу его президентского срока государственный долг составлял 53 % ВВП по сравнению с 33 % в 1981 году.[410] Некоторые экономисты опасались, что впереди маячит катастрофа. Знаменитый биограф Лу Кэннон в 1989 году заключил: «Дефицит — это величайшая неудача Рейгана».[411]

Либеральные критики были в равной степени потрясены враждебностью Рейгана к масштабным расходам на социальное обеспечение, особенно когда эта скупость противопоставлялась пышности образа жизни Нэнси Рейган и блеску празднеств, окружавших инаугурационные церемонии — «вакханалии имущих». Гардероб Нэнси Рейган для этих мероприятий, по слухам, обошелся в 25 000 долларов.[412] Увольнение авиадиспетчеров, добавляли они, было ничем иным, как разгоном профсоюза. Снижение налогов для богатых при одновременном сокращении льгот для бедных казалось особенно несправедливым. «Когда дело доходит до предоставления налоговых льгот богатым людям этой страны, — воскликнул О’Нил, — у президента золотое сердце». В народе ходила шутка (возможно, от самого президента), что правая рука Рейгана не знает, что задумала его дальняя правая рука.

Либералы, однако, не смеялись. Сенатор Дэниел Патрик Мойнихан из Нью-Йорка был одним из многих демократов, утверждавших, что Рейган намеренно наращивал дефицит за счет снижения налогов и военных расходов, чтобы уморить социальные программы. Это, по мнению Мойнихэна, было «местью Рейгана», дьявольским заговором, направленным на саботаж государства всеобщего благосостояния.[413] Мойнихан не смог доказать, что это была главная цель Рейгана, и государство всеобщего благосостояния не рухнуло, но он был прав в том, что консерваторы стремились сократить социальные расходы и что большой дефицит препятствовал усилиям по созданию новых либеральных программ.

Недоброжелатели Рейгана указывали и на другие недостатки его работы. Распространенной жалобой было то, что он слишком много времени проводил вне работы. По сравнению с Картером, который был трудоголиком, это было правдой. Рейган, которому в феврале 1981 года исполнилось семьдесят лет, отказывался проводить утренние совещания с сотрудниками и обычно покидал Овальный кабинет до пяти. Особенно после смертельного исхода ему требовался сон, и ходили слухи, что он дремал на заседаниях после обеда. За восемь лет пребывания на посту президента он почти целый год проводил дни на своём любимом ранчо в Калифорнии, а также 183 выходных в Кэмп-Дэвиде. Ходила и другая шутка: Вопрос: «Угрожал ли бы Рейган взорвать мир?». Ответ: «Только с девяти до пяти часов». На самом деле Рейган не засыпал на заседаниях, но он явно был в курсе слухов. Он шутил, что его кресло в кабинете министров должно быть помечено надписью «Рейган спал здесь».[414] Юмор помог обезоружить критиков. Он сказал журналистам: «Я обеспокоен тем, что происходит в правительстве, и это стало причиной многих бессонных дней». Он пошутил: «Правда, от тяжелой работы никто не умирает, но я думаю, зачем рисковать?»[415]

Другие недоброжелатели задавались вопросом, действительно ли Рейган контролирует свою администрацию. Некоторые считали, что за троном стоит его жена Нэнси, которая, как известно, консультировалась с астрологами и придерживалась очень твёрдого мнения о людях, работавших на её мужа. Если они знали, что им выгодно, то старались не перечить ей. Другие считали Рейгана пушинкой в руках таких помощников, как Дивер, Бейкер или Эдвин Миз, его советник, которые выставляли его на торжественные церемонии и иным образом пытались укрыть его от прессы. Многим, включая его собственных детей, Рейган казался странно оторванным от людей и важных событий вокруг него. Сотрудники Белого дома, находившие его приветливым, но неуловимым, любили шутить: «Кто был этот человек в маске?»[416] О’Нил заметил, что Рейган, актер по профессии, «большую часть времени был актером, читающим реплики, который не понимал своих собственных программ». Президент, по его мнению, «был бы чертовски хорошим королем». Бейкер вспомнил случай в 1983 году, когда он оставил Рейгану толстый справочник накануне встречи лидеров демократических стран мира на экономическом саммите. На следующее утро Бейкер увидел, что книга лежит нераспечатанной. Он спросил Рейгана, почему тот до сих пор не заглянул в неё. «Ну, Джим, — спокойно ответил президент, — вчера вечером шли „Звуки музыки“».[417]

Бейкер был не единственным сотрудником администрации, которого порой беспокоила невнимательность президента. Глухой на правое ухо и плохо слышащий на левое, Рейган казался пассивным во время обсуждений на совещаниях.[418] Мало что говоря, он оставлял помощников в недоумении, чего же он от них хочет. Как позже заметил Мартин Андерсон, советник по внутренней политике, Рейган «принимал решения, как турецкий паша, пассивно позволяя своим подданным прислуживать ему, выбирая только те кусочки государственной политики, которые были особенно вкусными. Он редко задавал вопросы и требовал объяснить, почему кто-то что-то сделал или не сделал. Он просто сидел в абсолютно спокойной, расслабленной манере и ждал, пока до него донесут важные вещи».[419]

Некоторые люди признавали, что Рейгану порой было трудно отделить факты от вымысла. Одна из его любимых патриотических историй, которую он рассказывал во время предвыборной кампании 1980 года, касалась американского пилота бомбардировщика во время Второй мировой войны, чей самолет был подбит и падал. Однако тяжело раненый член экипажа был зажат внутри самолета. Как рассказал Рейган, пилот приказал остальным членам экипажа спасаться, а затем лег рядом с раненым. Затем пилот сказал члену экипажа: «Не бери в голову, сынок, мы долетим вместе». Проблема с этой историей заключалась в том, что её никогда не было, разве что в фильме о Второй мировой войне «Крыло и молитва» с Даной Эндрюсом в главной роли, который президент, предположительно, видел. Хотя критики публично жаловались, что Рейган все выдумал, он снова использовал эту историю в 1982 году, выступая перед американскими солдатами в Европе. На этот раз он противопоставил героизм летчика злобному поведению Советов.[420] В другой раз Рейган рассказал о том, что, будучи офицером армейского авиационного корпуса во время Второй мировой войны, помогал снимать немецкие лагеря смерти. Эта история тоже была порождена его воображением — Рейган, страдавший крайней близорукостью, проходил военную службу в Соединенных Штатах, в основном в Калвер-Сити, недалеко от своего дома, и в это время работал над созданием правительственных учебных и пропагандистских фильмов.[421]

Некоторые из этих критических замечаний в адрес Рейгана были близки к истине. Президент, умея держать себя в руках, не был ленив, но он был администратором, который, казалось, не замечал многочисленных разногласий и вражды, разделявших его высших советников. В отличие от Картера, он не часто утруждал себя тем, чтобы записывать предложения в меморандумы или документы с изложением позиции.[422] Как сказал Мартин Андерсон, Рейган полагался на своих помощников, которые сами доносили до него решения. Увлеченный несколькими вопросами — беззаконием коммунизма, необходимостью высоких расходов на оборону, достоинствами низких налогов, — в остальном он имел узкие интересы. Будучи сторонником меньшего правительства, он, казалось, намеренно игнорировал вопросы жилья, здравоохранения, городских проблем, образования, окружающей среды, которые, по его мнению, должен был решать свободный рынок или решать местные власти. «Правительство, — повторял он снова и снова, — это не решение, это проблема». Отчасти по этой причине он был небрежен в назначениях персонала — некоторые из них были катастрофическими — в этих департаментах.[423] В одном из публичных случаев он не признал своего единственного чернокожего сотрудника кабинета, Сэмюэла Пирса из отдела жилищного строительства и городского развития.

БЫЛА ЛИ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА Рейгана полезна для страны, судить трудно. Однако большинство историков ставят ему в заслугу то, что он сумел обратить вспять инфляционную спираль, которая сильно пугала американцев с конца 1970-х годов. Рейган оказывал сильную и неизменную поддержку председателю Федеральной резервной системы Полу Волкеру, который продолжал проводить жесткую монетарную политику, начатую им ещё при Картере. Рецессия, которую помог создать жесткий подход Волкера, оставалась болезненной в конце 1981 и 1982 годов. В 1982 году средний уровень безработицы составил 9,7 %, что стало самым высоким показателем со времен Великой депрессии. Республиканцы, которых обвиняли в массовых страданиях, потеряли двадцать шесть мест в Палате представителей на промежуточных выборах. Рецессия способствовала тому, что на протяжении большей части 1982 и 1983 годов рейтинг одобрения работы Рейгана был ниже 50 %. Хотя люди по-прежнему высоко оценивали его личные качества, рецессия привела к ослаблению политического импульса, который он создал весной и летом 1981 года.

Но Рейган, сделавший лозунг «Держать курс» своим лозунгом во время промежуточных избирательных кампаний 1982 года, проявил характерную для него уверенность в себе в эти трудные времена. А лекарство Волкера в долгосрочной перспективе оказалось целебным. Инфляция, которая в 1980 году казалась запредельной, через пять лет снизилась до 3,5 процента и оставалась в этом диапазоне, чему способствовал разлад в ОПЕК, который привел к снижению цен на нефть после 1985 года, продолжался до конца десятилетия. Цены на бензин упали с 1,38 доллара за галлон в 1981 году — исторического максимума с учетом инфляции — до минимума в 95 центов в 1986 году и оставались в этом диапазоне до 1990 года.[424] Хотя уровень безработицы оставался высоким, он также снизился, составив к 1988 году около 5 %.[425] Возвращение хороших времен в середине и конце 1980-х годов было чрезвычайно обнадеживающим.[426]

Кроме того, Рейган не был таким уж доктринерским консерватором, каким его представляют либералы. Хотя он любил порицать большое правительство и обличать «королев благосостояния», он признавал, что либеральные группы интересов имеют эффективное лобби на холмах, что основные социальные программы Нового курса и Великого общества — многие из них льготы — останутся, и что правосознание стало мощной политической силой. Он понимал, что, хотя люди говорят, что не доверяют правительству, они ожидают от него важных услуг. Поэтому, хотя в мае 1981 года он допустил грубую ошибку, неумело рекомендовав почти немедленное сокращение пособий по социальному обеспечению для ранних пенсионеров (в качестве способа решения надвигающейся проблемы неплатежеспособности программы), он спрятался в укрытие, когда шквал оппозиции — как со стороны республиканцев, так и демократов — захлестнул его предложение. Атакованный со всех сторон, он пошёл на политически более благоразумный шаг — назначил двухпартийную комиссию (во главе с Аланом Гринспеном), которая должна была рекомендовать способы укрепления ресурсов программы.[427]

Социальное обеспечение было практически неприкасаемым «третьим рельсом» американской политики — заветным пособием, которое в то время застраховало 140 миллионов человек и выплачивало пособия примерно 36 миллионам пенсионеров, нетрудоспособных работников и их семей, а также кормильцам умерших работников. В 1980 году общая сумма выплат составила 121 миллиард долларов. Молодые люди также поддерживали социальное обеспечение, которое обещало заботиться об их родителях, когда они выйдут на пенсию.[428] Лидеры Конгресса, входящие в комиссию, дрожа перед политической силой пожилых людей, не решались рекомендовать изменения, которые могли бы сократить программу. Однако после выборов 1982 года комиссия осмелилась действовать, рекомендовав в начале 1983 года ряд поправок к программе. Они предусматривали увеличение налогов на фонд заработной платы, что позволило бы создать трастовый фонд, который превратил бы программу социального обеспечения из программы, работающей по принципу «плати, как хочешь», в программу, собирающую большие суммы денег, которые должны были использоваться для выплаты пенсионных пособий и пособий по инвалидности в будущем. Поправки также повышали пенсионный возраст (шестьдесят пять лет) для получения полных пособий; со временем этот возраст должен был увеличиться до шестидесяти шести лет в 2009 году и до шестидесяти семи лет в 2027 году.[429]

Обнадеженный тем, что у него в руках оказались двухпартийные рекомендации, Конгресс быстро принял их, и Рейган подписал закон. Как оказалось, изменения не решали долгосрочных структурных проблем Social Security — в частности, предсказуемого кризиса, который настигнет программу в 2000-х годах, когда миллионы бэби-бумеров выйдут на пенсию (и, живя дольше, чем люди в прошлом, будут получать пособия в течение гораздо большего количества лет, чем предыдущие пенсионеры). Тем не менее, реформы позволили решить краткосрочные проблемы финансирования программы Social Security.[430] В течение следующих двадцати пяти лет жизнеспособность программы была обеспечена.

Регрессивные налоги на фонд социального обеспечения особенно сильно ударили по малообеспеченным слоям населения. Наряду со снижением предельных налоговых ставок для богатых, которого добилась администрация Рейгана, они способствовали росту экономического неравенства в Соединенных Штатах. Как и раньше, миллионы американцев (33,1 миллиона в 1985 году, 31,5 миллиона в 1989 году) продолжали жить в семьях за чертой бедности. Ещё миллионы, включая множество низкооплачиваемых работников, находились на грани бедности.[431]

Но, согласившись на двухпартийные изменения в системе социального обеспечения, Рейган избежал политической катастрофы, и больше не предпринимал никаких усилий по сокращению крупнейших программ социального обеспечения, Social Security и Medicare. В последующие годы они продолжали расти.

Такие программы, как SSI, Medicaid, Earned Income Tax Credit, продовольственные талоны и Aid to Families with Dependent Children (AFDC), также постепенно расширялись после 1982 года, и в 1990 году нуждающиеся получали несколько большие пособия в реальных долларах, чем в 1980 году.[432] Рейгану и его консервативным советникам удалось замедлить, но ни в коем случае не остановить растущий поток федеральных расходов на пособия и другие социальные цели.[433]

По поводу последствий снижения подоходного налога в 1981 году экономисты и другие специалисты продолжали расходиться во мнениях и много лет спустя. Недоброжелатели президента справедливо отмечали, что ни он сам, ни его советники не всегда знали, что делают. Главным среди этих советников был Дэвид Стокман, которого Рейган назначил директором Управления по управлению и бюджету (OMB). В 1981 году Стокману было всего тридцать пять лет, и в конце 1960-х годов он был членом левоцентристской организации «Студенты за демократическое общество» (SDS), когда учился в университете штата Мичиган. В 1977 году он вошёл в Палату представителей как конгрессмен-республиканец от штата Мичиган. Энергичный и целеустремленный, Стокман со времен студенчества значительно сдвинулся вправо в политическом плане. В 1981 году он был ревностным сторонником предложения, решительно настроенным на сокращение государственных расходов. В то время он произвел впечатление на Рейгана и других членов Белого дома как гений в области цифр и экономических прогнозов.

Однако Стокману и его команде в OMB не удалось достичь многих из своих фискальных целей. Общий объем федеральных расходов — в значительной степени за счет увеличения расходов на оборону — достиг 23,5 % ВВП в 1983 году, после чего медленно снизился до 21,2 % в 1989 году. Этот последний показатель все ещё был на пункт или около того выше, чем в конце 1970-х годов, и на два пункта выше, чем в конце 1990-х годов, когда федеральные расходы в постоянных долларах наконец-то приблизились к выравниванию и когда дефицит ненадолго исчез.[434] Занятость федерального гражданского населения, которая несколько снизилась в 1970-е годы, выросла при Рейгане с 2,9 млн до 3,1 млн человек.[435] Рейган, как и другие президенты в эпоху после 1986 года, обнаружил, что группы интересов и избиратели обладают способностью сохранять и увеличивать размер правительства.

Президент и его советники также ошиблись, полагая, что снижение налогов, стимулируя экономику, увеличит налоговые поступления и тем самым предотвратит дефицит. Это были грубые просчеты. Хотя налоговые поступления в 1980-х годах действительно увеличились, они не смогли покрыть резкий рост федеральных расходов, и валовой федеральный долг в процентах от ВВП резко вырос с 33 в 1981 году до максимальных после 1960 года 53 процентов в 1989 году.[436] Сам Стокман признался в конце 1981 года: «Никто из нас не понимает, что происходит со всеми этими цифрами».[437]

Рейган, пойдя на поводу у противников, которые утверждали, что дефицит растет, вскоре разочаровал сторонников предложения. В 1982 году (и позже) он согласился на повышение акцизов, корпоративных и подоходных налогов. Эти повышения, добавленные к повышению налогов на социальное обеспечение, на которое он согласился в 1983 году, привели к тому, что общее налоговое бремя в Америке не снизилось во время его правления. Хотя основной налоговый закон, принятый в 1986 году, ещё больше снизил предельные ставки подоходного налога (до 28 % для тех, кто находится в верхней планке), он также закрыл ряд лазеек, которые лишали правительство доходов. По всем этим причинам доходы от федеральных налогов в 1980-е годы оставались на уровне около 19 процентов от ВНП.[438]

Кроме того, методы, ориентированные на предложение, не способствовали достижению двух главных экономических целей Рейгана: значительному увеличению объема средств, направляемых в производственные инвестиции, и более быстрому экономическому росту. Многие инвесторы воспользовались высокими процентными ставками, чтобы купить государственные облигации. Другие, платя меньше налогов, предавались спекулятивным начинаниям, таким как непроизводительные выкупы и «нежелательные облигации». Отчасти благодаря все ещё вялому росту производительности труда увеличение реального денежного дохода на душу населения в период президентства Рейгана было скромным и составляло в среднем около 2 % в год — ниже темпов роста в старые добрые времена после Второй мировой войны и примерно на том же уровне, что и в 1970-е годы.[439]

На самом деле, общая экономическая картина в середине 1980-х годов хоть и улучшилась, но была неравномерной. В то время как многие богатые люди процветали как никогда раньше, реальная заработная плата мужчин-производственников, занятых полный рабочий день, продолжала стагнировать.[440] Как и в 1970-е годы, соискатели часто жаловались, что самые быстрорастущие профессии относятся к низкооплачиваемой части сферы услуг: официанты и официантки, медсестры, уборщики, кассиры и водители грузовиков.[441] Хотя Солнечный пояс продолжал демонстрировать впечатляющий рост, другие регионы, в частности Ржавый пояс, по-прежнему испытывали трудности. Пострадали и фермеры-зерновики, столкнувшиеся с ростом мирового производства, что привело к снижению цен на их продукцию. Увеличилось число лишений прав собственности на фермы. Столкнувшись со значительной конкуренцией из-за рубежа, Соединенные Штаты в середине 1980-х годов превратились из одной из крупнейших в мире стран-кредиторов в крупнейшего в мире должника.[442]

По этим причинам обоснованность идей стимулирования экономики оставалась предметом жарких споров. И тогда, и позже оппоненты жаловались, что снижение налогов усугубляет экономическое неравенство, которое (в том числе благодаря сравнительно пористой системе социальной защиты в Америке) стало более резким, чем где бы то ни было в промышленно развитом мире. Они также утверждали, что между снижением налогов и экономическим прогрессом нет необходимой связи: По мнению этих критиков, бешеный дефицит 1980-х годов сделал инвесторов осторожными и ограничил экономический рост.

Тем не менее сторонники предложения сохраняли веру. Отвергая аргумент о том, что они были финансово безответственны, они подчеркивали, что большие федеральные дефициты появились в 1970-х, а не в 1980-х годах, и что Картер, а не Рейган, был инициатором значительного увеличения военных расходов. Рост экономического неравенства, отмечали они, обусловлен прежде всего структурными тенденциями на рынках труда, в частности увеличением разрыва в зарплате между квалифицированными и неквалифицированными работниками. Они добавили, что относительно высокие доходы, получаемые семьями с двумя доходами и хорошо образованными, технологически подкованными людьми в наступающей информационной эпохе, ещё больше усугубляют неравенство. Это действительно было одной из основных причин, по которым неравенство доходов увеличилось не только в 1980-х годах, когда налоговые ставки для богатых снизились, но и в 1990-х, когда они повысились. Аналогичный, хотя и более мягкий, рост неравенства произошел по сопоставимым структурным причинам в других промышленно развитых странах.[443]

Защитники Рейгана также утверждали, что, хотя сокращения 1981 года были особенно щедрыми для очень богатых, в 1980-х годах люди с любым уровнем дохода жили лучше. На самом деле так оно и было: Хотя богатые развивались быстрее всех, реальный располагаемый доход всех слоев населения в течение десятилетия вырос.[444] По этой и другим причинам — американцы склонны завидовать богатым, а не порицать их — классовое недовольство в 1980-е годы не процветало. Большинство молодых американцев, которые после 1983 года жили лучше, чем в 1970-е годы, получили больше образования, чем их старшие, и использовали его для продвижения в жизни. Преимущества рождения и религии, которые в прошлом были ключевыми факторами социальной мобильности, похоже, стали играть чуть меньшую роль.

Так получилось, что большинство американцев, которые в молодости боролись в категории малообеспеченных, к середине и концу 1980-х годов сумели подняться на более высокие позиции в жизни. Миллионы американцев, устраиваясь на работу «белыми воротничками», покупая дома и всевозможные товары для дома, говорили, что в 1980-е годы они с оптимизмом смотрели на свою личную жизнь — даже если они громко ворчали по поводу тенденций в обществе в целом и предсказывали всевозможные катастрофы для других людей. Казалось, они не отказывались от американской мечты, которую питали великое природное изобилие Соединенных Штатов, политические идеалы революционной эпохи, а также вера, мечты и предпринимательская жилка миллионов иммигрантов и их потомков.[445]

Можно даже утверждать, что общий эффект фискальной политики Рейгана, включая налоговый закон 1986 года, который на некоторое время позволил сузить лазейки, способствовал некоторому росту веры населения в возможности налоговой службы и правительства в целом.[446] С точки зрения Рейгана, выступавшего против государства, это, безусловно, было ироничным развитием событий. Очевидно также, что снижение налоговых ставок имело долгосрочные последствия. Впоследствии политики не решались вернуть высокие предельные налоговые ставки, существовавшие в начале эпохи после Второй мировой войны. В 1981 году они достигали 70 %. По состоянию на 2004 год самая высокая предельная ставка составляла 35 %.

Некоторые защитники Рейгана также утверждали, что снижение налогов в 1981 году помогло поддержать потребление во время рецессии 1981–82 годов и тем самым ускорить восстановление экономики. Рейган не имел в виду подобные кейнсианские эффекты, но некоторые эксперты продолжали утверждать, что дефицит государственного бюджета, хотя и приводит к росту процентных ставок и расходов на списание долгов, может стать хорошим лекарством, когда экономике нужен толчок.

Если не принимать во внимание эти споры, то не приходится сомневаться в том, что после 1982 года американская экономика оживилась, и реальный рост, хотя и скромный, продолжался до конца пребывания Рейгана у власти. По мере того как экономика улучшалась, все большее разнообразие потребительских товаров — многие из них, включая автомобили, были сделаны лучше, чем в прошлом, — становилось доступным для американцев. К началу 1990-х годов у американцев было около миллиарда кредитных карт, которыми они пользовались с остервенением, увеличивая личные долги. Как и в предыдущие десятилетия, семьи, хотя и меньшие по среднему размеру, чем в прошлом, покупали и жили в больших, более комфортабельных домах, которые они наполняли видеомагнитофонами, персональными компьютерами, телефонными автоответчиками, кабельным телевидением и пультами дистанционного управления — электронными предметами, которых не существовало в 1970 году.[447]

Отнюдь не очевидно, что все эти разработки способствовали глубокому личному удовлетворению: Чем больше можно было купить, тем сложнее был выбор. Чем больше люди потребляли, тем больше им хотелось. Этот разрыв — между комфортом, которым люди наслаждались, и их ещё более высокими ожиданиями относительно хорошей жизни — продолжал быть источником беспокойства в Америке конца двадцатого века. Насколько полноценным было самоудовлетворение, которое в значительной степени зависело от приобретения потребительских товаров? Чувствуя, что чего-то не хватает, многие американцы, хотя и жили лучше, все равно чувствовали себя хуже.

Однако по сравнению с мрачными днями, когда при Картере инфляция и «недомогание» были явно бешеными, экономика середины и конца 1980-х годов явно предвещала для многих людей более блестящий материальный мир.[448] Рейган с удовольствием грелся в этом сиянии, приписывая его не только своей фискальной политике, но и мерам по дерегулированию, которые, по его словам, высвободили рыночные силы, стимулирующие предпринимательскую активность и продуктивные инвестиции. Его сторонники указывали на то, что в период с 1981 по 1989 год число рабочих мест увеличивалось примерно на 200 000 в месяц — или более чем на 18 миллионов в целом.[449]

Средний промышленный индекс Доу-Джонса подскочил с 950,88 во время его первого вступления в должность до 2239 восемь лет спустя. Как никакое другое событие за время пребывания Рейгана в Белом доме, поворот в экономике обусловил популярность, которую ему предстояло вернуть, когда неприятные воспоминания о рецессии 1981–82 годов окончательно развеялись.

БУДУЧИ ГУБЕРНАТОРОМ КАЛИФОРНИИ, Рейган с удовольствием подшучивал над хиппи и радикалами, особенно над теми, кто вызывал яростные споры в кампусе Калифорнийского университета в Беркли. Политические баталии, связанные с абортами и социальным обеспечением, также увлекали его. Однако и тогда, и позже внутренние проблемы, которые больше всего волновали его, касались налогов и расходов. Многие другие вопросы — городские дела, трудовые отношения, раса, права женщин, окружающая среда — его практически не интересовали. Поэтому неудивительно, что либеральные противники его администрации, воспринимая его как агента богатых, ставили ему низкие оценки в этих областях политики.[450]

Среди современных критиков были лидеры профсоюзов. Они осуждали его увольнение работников PATCO, а также его близость к корпоративным интересам, которые вознаграждали его щедрыми взносами на избирательные кампании, и его успешное противодействие повышению федеральной минимальной заработной платы, которая оставалась на уровне 3,15 доллара в час на протяжении всего его президентства.[451] Во время его правления членство в профсоюзах продолжало падать: примерно с одной четвертой части всех работников до одной шестой к 1989 году. К концу 1980-х годов либералы также обвиняли президента в бедственном положении бездомных, число которых выросло с примерно 200 000 в начале 1980-х годов до 400 000 к концу десятилетия.[452]

Как и профсоюзные лидеры, защитники интересов афроамериканцев и других групп меньшинств не испытывали особой симпатии к Рейгану. Конечно, как и в предыдущие десятилетия, в 1980-е годы им было что отпраздновать — не смотря на политику Рейгана. В 1983 году мэром Чикаго был избран Гарольд Вашингтон, а мэром Филадельфии — Уилсон Гуд. Оба они были афроамериканцами. В конце 1983 года Рейган подписал закон, согласно которому третий понедельник января стал национальным праздником — Днём Мартина Лютера Кинга-младшего. В 1984 году преподобный Джесси Джексон стал первым чернокожим американцем, выдвинувшим свою кандидатуру на пост президента США. В том же году впервые появилось «Шоу Косби», завоевавшее высокие рейтинги до конца десятилетия. Шоу Опры Уинфри начало свою необычайно долгую и успешную работу в 1985 году. Август Уилсон, талантливый драматург, в середине и конце 1980-х годов создал ряд высоко оцененных пьес, в том числе «Чёрное дно Ма Рейни» (1985) и «Ограды» (1986). Тони Моррисон, уже ставшая признанной писательницей, в 1987 году опубликовала «Возлюбленную» — богатый воображением роман о пороках рабства. Этот роман помог ей получить Нобелевскую премию по литературе шесть лет спустя.

Тем временем Рейган неохотно пришёл к выводу, что будет политически опасно пытаться положить конец позитивным действиям, которые к 1980-м годам стали считаться правом в корпоративном и образовательном мире, и которые ревностно защищались либералами в федеральной правительственной бюрократии. Федеральные чиновники продолжали контролировать положения о выделении льгот для меньшинств, участвующих в финансируемых правительством строительных проектах. Сохранение в годы Рейгана подобных программ показало, что чернокожие — как и другие целеустремленные группы интересов — могут держаться на плаву даже в политически недружелюбные времена.

Многие лидеры групп меньшинств были особенно довольны двумя событиями на Холме в конце второго срока Рейгана. В ходе длительной и ожесточенной борьбы в конце 1987 года они объединились с другими либералами, чтобы добиться поражения (58 против 42) в Сенате кандидатуры Роберта Борка в Верховный суд. Борк, федеральный судья, ранее работавший профессором права в Йельском университете, был откровенным консерватором, занимавшим должность генерального солиситора Никсона по совместительству. Он также выступал против Закона о гражданских правах 1964 года, позитивных действий и дела Роу против Уэйда.[453] Эта чрезвычайно ожесточенная борьба за утверждение кандидатуры, в центре которой были политические и социальные взгляды Борка, а не его квалификация — она была достаточно высокой — сопровождалась обстрелом с обеих сторон. Это свидетельствовало о том, что назначения в Суд, который в то время был глубоко разделен, становились крайне пристрастными. Приведя в движение идеологов как справа, так и слева, эта борьба привела к резкому усилению межпартийной войны в Конгрессе в 1990-е годы.

Второе событие было ещё более однозначно приятным для либералов — и для многих других. В 1988 году демократы и республиканцы отложили в сторону партийные баталии, чтобы одобрить так называемый Акт о возмещении ущерба японцам-американцам (иногда называемый Акт о гражданских свободах). Эта мера предусматривала признание вины американцев японского происхождения за переселение и заключение в тюрьму 120 000 из них во время Второй мировой войны. Она также предусматривала выплату компенсаций в размере 20 000 долларов каждому из 60 000 до сих пор живущих американцев японского происхождения, которые были интернированы, а также наследникам некоторых других. Когда в 1999 году Министерство юстиции закрыло бухгалтерские книги по этой программе, оно сообщило, что было произведено 82 210 выплат на общую сумму более 1,6 миллиарда долларов.[454]

Несмотря на эти политические победы, у лидеров меньшинств было мало поводов для радости в эти годы. Два получивших широкую огласку случая расистского насилия спровоцировали особенно длительную напряженность. Первый произошел в июне 1982 года, когда Винсент Чин, двадцатисемилетний американский чертежник китайского происхождения, был забит до смерти дубинкой в пригороде Детройта двумя белыми работниками автосервиса, которые решили, что он японец и, следовательно, виноват в увольнениях в отрасли. Убийцы были признаны виновными в непредумышленном убийстве второй степени и приговорены к трем годам условно. Хотя один из нападавших был позже признан виновным в нарушении гражданских прав Чина и приговорен к двадцати пяти годам тюрьмы, приговор был отменен по формальным основаниям, и последующий суд в 1987 году привел к его оправданию. Затянувшийся и получивший широкую огласку судебный процесс возмутил многих американцев азиатского происхождения, некоторые из которых создали боевые паназиатские организации, чтобы бороться за лучшие права и защиту.

Второй акт насилия вызвал бурную полемику в обществе. В нём участвовал Бернхард Гетц, невысокий тридцатишестилетний инженер-электронщик. В декабре 1984 года он оказался окружен в вагоне нью-йоркского метро четырьмя агрессивными чернокожими молодыми людьми, которые требовали у него деньги. Гетц, белый человек, ранее был ограблен и ранен чернокожими. Он достал револьвер 38-го калибра и застрелил всех четверых. Один из них, получивший новое ранение, лежа на полу поезда, получил повреждение мозга и остался парализованным на всю жизнь. На суде в 1987 году выяснилось, что все четверо молодых людей имели судимости и что у троих из них в карманах были отвертки. Присяжные (среди которых было только двое чернокожих) приняли заявление Гетца о самообороне и оправдали его по обвинению в покушении на убийство и нападении. Его признали виновным только в незаконном владении огнестрельным оружием и приговорили к восьми месяцам тюрьмы. Местный опрос показал, что 90 % белых согласились с приговором, в то время как среди чернокожих их было 52 %. Многие белые американцы, травмированные расовой поляризацией и очевидной эпидемией преступности и беспорядков в городах, считали Гетца, «Мстителя в метро», героической фигурой.[455]

В 1980-х годах афроамериканские лидеры осуждали общий подход Рейгана к расовым отношениям. Наложив вето на экономические санкции против режима апартеида в Южной Африке в 1986 году, он признал своё поражение только после того, как Конгресс преодолел его вето. Кларенс Томас, консервативный афроамериканец, которого он назначил главой EEOC в 1982 году, разочаровал меньшинства, которые обвиняли его в том, что под его руководством агентство медленно противостояло дискриминации в сфере занятости. Как и Рейган, Томас выступал против позитивных действий. Лидеры групп меньшинств особенно сетовали на то, что Рейган не уделял должного внимания решению проблем, которые продолжали мучить жителей внутренних городов, в частности, высокому уровню преступности, бедности и безработицы. Благодаря распространению крэк-кокаина в конце 1980-х годов, эти проблемы могли усугубиться в течение десятилетия.

Отчаявшись в прогрессе на Севере, толпы чернокожих ежегодно возвращались на Юг, чтобы обнаружить, что и Дикси не является землей обетованной.[456] Хотя судебные решения, предписывающие десегрегацию государственных школ, в целом оставались в силе, прогресс в достижении горячо оспариваемой цели обеспечения расового баланса в школах был гораздо медленнее, чем в 1970-е годы. Ресурсы большинства городских школ по-прежнему были недостаточными. Разрыв между результатами тестов чёрных и белых детей хотя и сократился, но оставался значительным. Линда Браун, которая была главным истцом в деле «Браун против Совета по образованию» в 1954 году, с грустью заявила в тридцатую годовщину решения: «Это было не то быстрое решение, на которое мы рассчитывали».[457]

Основное наследие администрации Рейгана в области расовых отношений, которое вызывало сожаление у лидеров меньшинств, связано с назначением судей. По большей части президент не играл особенно активной роли в процессе отбора кандидатов, но во время предвыборной кампании 1980 года он заявил, что будет назначать на судейские должности только тех кандидатов, которые пропагандируют «семейные ценности». У ревностных консервативных сотрудников Министерства юстиции, отвечавших за отбор кандидатов, не было сомнений в его позиции. К моменту ухода Рейгана с поста президента он назначил 368 судей окружных и апелляционных судов — больше, чем любой другой президент. Они составляли почти половину всех судей этих федеральных судов. Подавляющее большинство из них были консервативными белыми мужчинами. Из 368 назначенцев семь были чернокожими, пятнадцать — латиноамериканцами и двое — азиатами.[458]

Рейгану удалось повернуть Верховный суд вправо. Если у Картера не было возможности сделать назначение на этом уровне, то у Рейгана их было три. В 1981 году он назначил Сандру Дэй О’Коннор, судью из штата Аризона, первой женщиной в Суде. Хотя многие представители религиозных правых были недовольны этим выбором — будучи сенатором от штата Аризона, О’Коннор поддерживала легализацию абортов и выступала за ERA, — президент твёрдо решил выбрать женщину, и Сенат утвердил её 99 голосами против 0.[459] В 1986 году, когда председатель Верховного суда Бургер ушёл в отставку, Рейган выдвинул на эту должность судью Уильяма Ренквиста, назначенца Никсона. Сенат утвердил его, но только после борьбы, проголосовав 65 против 33. В то же время Рейган назначил на место Ренквиста Антонина Скалию, который был единогласно утвержден. Скалия стал первым в Америке американским судьей итальянского происхождения. В 1987 году, не добившись назначения Борка (и второго кандидата на вакантное место, Дугласа Гинзбурга), он выбрал Энтони Кеннеди, который был утвержден в феврале 1988 года.[460] Эти три назначенца оставались в Суде в течение многих лет. Хотя О’Коннор (и в меньшей степени Кеннеди) иногда вставали на сторону либералов, Скалиа и Ренквист твёрдо стояли на правых позициях. В 1989 году Суд начал выносить консервативные решения в горячо оспариваемых делах, касающихся выделения мест для меньшинств и расового баланса в школах.

Либеральные противники Рейгана также осуждали его политику в области регулирования, которая, по их мнению, обычно благоприятствовала корпоративным интересам. Рейган пытался сократить ассигнования для либеральных федеральных агентств, таких как Министерство жилищного строительства и городского развития (HUD) и Министерство здравоохранения и социальных служб (HHS). Он призвал к «новому федерализму», направленному на сокращение размера и масштабов правительства в Вашингтоне и возвращение регулирующих полномочий штатам. Один из сторонников этого нового федерализма воскликнул: «Тысячи и тысячи белых воротничков [в Вашингтоне] … … ничего не делают, только тасуют бумажки и не делают ничего, что было бы ценно для кого-либо. А они получают прибавку к зарплате, получают невероятные льготы, но за что? Это просто дряблость, это просто отходы».[461]

Часто красочные обличения Рейганом большого правительства, как и обличения других консерваторов, начиная с 1960-х годов, возможно, были популярны среди большинства американцев. «Ближайшая вещь к вечной жизни, которую мы когда-либо увидим», — язвил он в 1986 году, — «это правительственная программа». Однако либералы заблокировали его попытку создать новый федерализм и ослабить федеральные бюрократические структуры. Министерство энергетики выжило. Хотя Рейгану удалось сократить федеральную помощь образованию в 1981 году, он не предпринял серьёзных попыток выполнить своё политически опасное обещание ликвидировать Министерство образования, которое в 1980-х годах выросло в размерах и увеличило своё влияние. Не было прекращено ни одной весьма спорной правительственной программы — например, позитивных действий — или агентства.

Тем не менее Рейган явно поощрял сторонников дерегулирования. В 1982 году он подписал малозаметный в то время законопроект, который увеличил сумму федеральной страховки, доступной вкладчикам сберегательно-кредитных компаний (S&L), с 40 000 до 100 000 долларов. Конгресс также разрешил ссудо-сберегательным компаниям заниматься широким спектром займов и инвестиций, включая нежелательные облигации и другие высокорискованные ценные бумаги. Вскоре руководители S&L стали участвовать во всевозможных нечестных сделках; некоторые воровали из своих учреждений и утаивали миллионы. Хотя несколько чиновников администрации среднего звена пытались остановить эту деятельность, Рейган и другие высокопоставленные помощники не обращали на них внимания, тем самым усугубляя плохую ситуацию. В конце 1980-х годов многие банки S&L рухнули, разорив вкладчиков и потребовав огромных государственных выплат. Оценки стоимости этих спасений разнятся, но по одним достоверным данным, к 1999 году их сумма составила 161 миллиард долларов, из которых 132 миллиарда были получены из государственных средств.[462] Крах S&L стал самым дорогостоящим финансовым скандалом в истории Соединенных Штатов.

Другие скандалы, отчасти вызванные слабым надзором Рейгана за федеральными агентствами, омрачили его администрацию. Особенно заметными были разоблачения коррупции на высоком уровне в HUD, которое, по заключению расследования Палаты представителей, было «охвачено торговлей влиянием, фаворитизмом, злоупотреблениями, жадностью, мошенничеством, растратами и воровством». Уголовное расследование, проведенное независимым адвокатом, длилось девять лет и привело к семнадцати обвинительным приговорам и штрафам на сумму более 2 миллионов долларов.[463]

Ничто лучше не демонстрирует негативное отношение Рейгана к государственному регулированию, чем его подход к экологической политике. Президент, любивший ухаживать за своим ранчо в Калифорнии, считал себя большим другом природы, но он не верил, что окружающая среда находится под серьёзной угрозой, и в основном игнорировал научные исследования, касающиеся кислотных дождей и глобального потепления. Однажды Рейган оступился, заявив, что деревья и другая растительность являются источником загрязнения воздуха. Студенты Клэрмонтского колледжа встретили его с табличкой, прикрепленной к дереву: «Срубите меня, пока я снова не убил».[464]

Министр внутренних дел Рейгана Джеймс Уотт оказался особой мишенью для противников администрации из числа защитников окружающей среды. Уроженец Вайоминга, Уотт был ярым сторонником «восстания шалфея» жителей Запада, которые горячо возмущались вмешательством федеральных властей в их дела. Они горько жаловались на то, что федеральное правительство цепляется за миллионы акров земли на Западе — около 40 процентов всех площадей в Калифорнии и 90 процентов в Неваде. Там, как и в других западных штатах, споры о водных ресурсах, лесах, хищниках и правах на выпас скота приводили к резким изменениям в политике штатов. По этим причинам корни враждебности запада к «элитарным восточным бюрократам» и правительственным «посредникам» уходят глубоко в землю. Опираясь на эти и другие обиды, GOP с 1980 года добилась большого успеха в западных политических соревнованиях.

Уатт, однако, был политически неумелым. Будучи глубоко религиозным, он публично заявлял, что защита окружающей среды не имеет никакого значения по сравнению с неизбежным возвращением Иисуса Христа на землю. Он делил людей на две категории — «либералов» и «американцев». Когда руководители Общества Одюбона потребовали его отставки, он назвал их «скандирующей толпой». Пообещав «добывать больше, бурить больше, рубить больше леса», он высказался за разведку нефти у побережья Калифорнии и ввел мораторий на приобретение земель для национальных парков. В течение короткого времени экстремизм Уатта привел в движение защитников окружающей среды: Членство в Обществе дикой природы, составлявшее 48 000 человек в 1979 году, выросло до 100 000 к 1983 году и до 333 000 в 1989 году.[465] Наклейки на бамперы гласили: Я знаю, что Уатт не прав.

К началу 1983 года советникам Рейгана стало ясно, что Уотт — политическая обуза. Когда он совершил ошибку, объявив, что консультативный комитет департамента состоит из «чернокожего… женщины, двух евреев и калеки», эти советники заставили его уйти. После этого спорные экологические баталии по поводу политики Рейгана затихли, но президент продолжал противостоять сторонникам защиты окружающей среды, раздражая их медленными действиями по очистке токсичных объектов. Как и раньше, он призывал к сокращению ассигнований для EPA и Комиссии по безопасности потребительских товаров.

Узкая направленность Рейгана на экономические и внешнеполитические вопросы привела к тому, что он уделял относительно мало внимания даже повестке дня социальных консерваторов, включая религиозных правых. Консервативные христиане активизировали усилия по цензурированию учебников, созданию частных академий и домашнему обучению своих детей.[466] Хотя Рейган заявил, что выступает за принятие конституционной поправки, запрещающей аборты, он ни разу не выступил на митинге против абортов. Конгресс, тем временем, предсказуемо отказался одобрить поправку. Рейган объявил 6 мая 1982 года «национальным днём молитвы» и поддержал предложенную поправку к Конституции о восстановлении молитвы в государственных школах, но и она не получила большинства в две трети голосов в Конгрессе, необходимого для её ратификации в штатах.

Разочарованные отсутствием перемен, религиозные консерваторы стали проявлять беспокойство. В ответ Рейган и его политические советники назначили на федеральные посты противников выбора, таких как К. Эверетт Кооп (ставший генеральным хирургом), время от времени приглашали религиозных лидеров в Белый дом и предлагали им другие символические заверения, как, например, когда они привлекли Фолвелла произнести заключительное благословение на съезде кандидатов в президенты 1984 года. Однако Рейган мало что сделал по существу, поскольку он был не столько истинно верующим, сколько, как позже выразился Гарри Уиллс, «дружелюбно и экуменически благочестивым» политиком. Прекрасно понимая, что небольшое, но устойчивое большинство американцев выступает за выбор, он старался не предпринимать шагов, которые могли бы сильно навредить ему на избирательных участках. Он знал, что большинство приверженцев религиозных правых, оказавшись перед выбором между GOP и либеральными демократами, в конечном итоге не оставят другого выбора, кроме как поддержать его.[467] Не добившись своих политических целей, лидеры религиозных правых в конце 1980-х годов с нарастающим ожесточением жаловались на дискриминацию в отношении них со стороны правительства и средств массовой информации.

Однако это не означает, что активисты, выступающие за выбор и другие права женщин, были уверены в себе в годы правления Рейгана. Это не так. Хотя разрыв в заработках, отделявший женщин от мужчин, сократился (с 62 % от мужских зарплат в 1980 году до 72 % в 1990-м), он оставался слишком большим, чтобы удовлетворить активистов движения за равенство. Как и раньше, многие женщины жаловались на «двойную смену», которая заставляла их быть в напряжении как дома, так и на работе. Сторонники выбора были особенно обеспокоены в годы правления Рейгана. Активисты движения против абортов, используя риторику, основанную на правах человека, продолжали отстаивать права плода.[468] После 1987 года многие из них присоединились к новой воинственной организации Operation Rescue, которая взяла на вооружение методы прямого действия, в частности сидячие забастовки, Мартина Лютера Кинга, чтобы перекрыть доступ к клиникам, где проводятся аборты. Тысячи людей были арестованы и заключены в тюрьму в 1988–89 годах.[469] Некоторые из них, потерпев неудачу в своих кампаниях, позже прибегли к насилию, взрывая клиники и убивая врачей. Защитники прав женщин, используя свои собственные разговоры о правах, направили основные силы на борьбу с этими действиями. Их более широкая повестка дня в 1980-х и последующих годах также включала борьбу с сексуальными домогательствами и избиениями жен. Однако в годы правления Рейгана защитники прав женщин часто чувствовали себя осажденными.

Тенденции в популярной культуре в эти годы ещё больше оттолкнули активистов женского движения. Десятилетие «Она» 1970-х годов ушло в прошлое. В популярных журналах появились статьи, отрицательно относящиеся к феминизму, например, статья на обложке журнала Newsweek в 1984 году «Сколько стоит дневной уход?», в которой сетовали на рекордно высокий уровень разводов и задавались вопросом, правильно ли поступают ориентированные на карьеру «супермамы».[470] В середине десятилетия журнал Ms. отказался от своей феминистской позиции и сосредоточился на рассказах о знаменитостях. В индустрии одежды женские костюмы вышли из моды, их заменили «женственные» наряды с оборками и бюстами. После 1986 года мини-юбки снова стали хорошо продаваться. «Девочки хотят снова быть девочками», — объяснил один дизайнер (как и большинство мужчин). К концу десятилетия магазины Victoria’s Secret разрастались и способствовали так называемому «взрыву интимной одежды».[471]

Либералы и другие были возмущены, наконец, бесчувственной, по их мнению, реакцией администрации на рост синдрома приобретенного иммунодефицита, или СПИДа. Впервые СПИД был замечен в 1981 году и передавался половым путем и через зараженные иглы, которыми пользовались наркоманы, употребляющие инъекционные наркотики. В 1984 году, когда СПИД начал распространяться по всему миру, ученым удалось идентифицировать возбудителей инфекции — вирусы иммунодефицита человека (ВИЧ), но у них не было способа облегчить течение синдрома, не говоря уже о том, чтобы вылечить его: Диагноз «СПИД» был практически смертным приговором. Для миллионов американцев, которые с 1960-х годов стали сомневаться в авторитетах, СПИД стал горьким подтверждением того, как мало «эксперты» знают о серьёзных медицинских проблемах. Многие люди продолжали верить, что СПИДом можно заразиться через сиденье унитаза, при поцелуе или по воздуху.[472] СПИД быстро превратился в бич, который растрачивал и убивал своих жертв, большинство из которых были молодыми мужчинами. К началу 1985 года от СПИДа умерло, по оценкам, 5600 американцев. К январю 1989 года, когда Рейган покинул свой пост, Центры по контролю заболеваний (CDC) подтвердили 82 764 случая СПИДа и 46 344 смерти. По оценкам ЦКЗ, на каждый зарегистрированный случай заболевания приходилось десять американцев, зараженных вирусом.[473]

К середине 1980-х годов стало ясно, что СПИД особенно губителен для геев, но он озадачил всех американцев, три четверти из которых в то время заявили, что не знают никого, кто был бы геем.[474] Не понимая этого, президент не спешил поднимать эту проблему, упомянув о ней публично лишь однажды, пока в октябре 1985 года от СПИДа не умер киноактер Рок Хадсон, друг супругов Рейганов. Тогда Рейган обратился к врачу Белого дома, который дал ему полное объяснение синдрома. Тем не менее, президент больше не говорил о СПИДе до февраля 1986 года, и тогда он попросил Коопа подготовить доклад по этой проблеме. Однако бюджет Рейгана на тот момент предусматривал сокращение исследований в области СПИДа.[475]

Евангелический христианин с бородой голландского морского капитана, Кооп был известным детским хирургом. Либералы, считавшие его противником абортов, выступали против его назначения, но он провел серьёзное исследование этого вопроса и в конце 1986 года выпустил нешуточный доклад. В нём говорилось о том, что к концу 1991 года от СПИДа умрут 179 000 американцев.[476] Американский народ, заявил он, должен изменить своё личное поведение. Его средство было таким: «Первое — воздержание; второе — моногамия; третье — презервативы». Кооп призвал к широкому распространению полового воспитания в школах, даже в начальных классах.[477]

Хотя некоторые консерваторы поддерживали Коопа, многие другие, включая Филлис Шлафли и Уильяма Беннетта, министра образования при президенте, горячо возражали против его поддержки использования презервативов и сексуального образования. Многие консерваторы утверждали, что СПИД — это «чума геев», вызванная девиантным гомосексуальным поведением, нарушающим библейские предписания. Патрик Бьюкенен, который был директором по коммуникациям Рейгана, ранее (ещё до подписания контракта с администрацией) воскликнул: «Бедные гомосексуалисты. Они объявили войну природе, и теперь природа совершает ужасное возмездие».[478]

Как следует из комментария Бьюкенена, рост заболеваемости СПИДом выявил уже широко распространенную в Америке враждебность к гомосексуальности. В 1986 году Верховный суд пятью голосами против четырех поддержал закон штата Джорджия, предусматривавший уголовную ответственность за содомию, связанную с частными однополыми отношениями по обоюдному согласию между взрослыми людьми.[479] В то время в двадцати четырех других штатах и округе Колумбия действовали аналогичные законы, направленные против того, что в некоторых из них называлось «девиантным сексуальным контактом», даже в частном порядке. Многие американцы, особенно пожилые люди и социальные консерваторы, не хотели отказываться от таких законов; вопросы прав геев, как и другие культурные конфликты того времени, вызывали резкий разрыв между поколениями и регионами. Американцы сопротивлялись целому ряду инициатив в области общественного здравоохранения, включая обмен шприцев и телепередачи о безопасном сексе. В большинстве регионов Западной Европы, где подобные инициативы были широко распространены, заболеваемость ВИЧ-инфекцией оставалась гораздо ниже, чем в Соединенных Штатах.[480]

Подобное отношение привело в ярость геев и лесбиянок, некоторые из которых занимались защитой своих прав с конца 1960-х годов. Уже в 1977 году гей-активисты привлекли к себе внимание всей страны, пытаясь предотвратить отмену постановления, защищающего права геев в Майами. Хотя они проиграли эту битву, борьба ускорила рост все более воинственного движения за равные права. Активисты движения за права геев были особенно активны в некоторых крупных городах, в частности в районе Кастро в Сан-Франциско. К 1980-м годам Кастро стал практически полностью гей-сообществом, в котором были гей-бары, рестораны, магазины, политические организации и общественные праздники.[481]

Как только вспыхнул СПИД, гей-активисты в Сан-Франциско и других городах были настолько полны решимости защитить свои права, что боролись против попыток запретить гей-бани, которые чиновники здравоохранения определили как места опасного беспорядочного сексуального поведения. Только в конце 1984 года активисты проиграли эту борьбу в Сан-Франциско. Воинствующие геи также организовали ACT-UP (AIDS Coalition to Unleash Power), которая провела парад с участием 500 000 человек в Нью-Йорке в День Колумба в 1987 году. Представители участников шествия громко выступали за улучшение финансирования исследований СПИДа и принятие законов, гарантирующих равные права. Ларри Крамер, особенно ярый боевик, провозгласил, что «СПИД — это наш Холокост, а Рейган — наш Гитлер».[482]

В 1987 году президент, столкнувшись с подобным давлением, дошел до того, что заявил, что СПИД — «враг общества номер один», но даже тогда он ещё не разговаривал лично с Коопом по поводу его доклада. Игнорируя советы своей жены, он отказался одобрить использование презервативов. Из долгожданного выступления в мае 1987 года перед Американским фондом исследований СПИДа он позволил своим спичрайтерам удалить упоминание о Райане Уайте, подростке-гемофилике, который подвергся остракизму в своём родном городе Кокомо, штат Индиана, после того как заразился СПИДом от препарата для свертывания крови. К 1987 году Уайт стал национальным представителем жертв СПИДа. Рейган встретился с Уайтом только в марте 1990 года, через четырнадцать месяцев после его ухода с поста президента и менее чем за месяц до того, как Уайт умер в больнице Индианаполиса в возрасте восемнадцати лет. Тогда Рейган написал статью для газеты Washington Post, в которой отдал дань уважения Уайту и добавил: «Как бы мы с Нэнси хотели, чтобы у нас была волшебная палочка, которой мы могли бы помахать, чтобы все это [СПИД] исчезло».[483]

Как стало ясно из резкого письма в редакцию, это был запоздалый жест. Лидерство Рейгана в этом вопросе было крайне неудачным. Тем не менее, его нерешительность во время президентства, похоже, не повредила ему в глазах американского народа, многие из которых называли гомосексуальное поведение источником СПИДа. Подобные настроения указывают на то, что культурные изменения могут происходить медленно. В 1980-х годах, как и в 1970-х, американцы были готовы смотреть сексуально возбуждающие материалы на телевидении и в кино (или платить за порно, которое стало процветать на кабельном телевидении), чем рассматривать откровенное публичное обсуждение презервативов или заболеваний, передающихся половым путем.

Борьба за политику в отношении СПИДа — одна из самых ожесточенных битв в ряду современных культурных противоречий, связанных с вопросами секса и гендера, — заслуживает внимания как политическое явление.[484] Позднее, в начале 1990-х годов, они показали, чего может в конечном итоге добиться решительно настроенная группа интересов — та, которая требует действий, и действий немедленно, — если она осадит правительство, конечный распределитель прав и льгот. К 1992 году лоббистам, подобным ACT-UP, удалось добиться от Конгресса выделения 2 миллиардов долларов на исследования, профилактику и лечение СПИДа. Это было больше, чем правительство потратило на борьбу с раком, от которого погибло в двадцать два раза больше людей.[485] Тем не менее, в начале 1990-х годов отношение американцев к гомосексуальности оставалось преимущественно прохладным.

В конце 1990-х годов эти взгляды несколько либерализовались, в основном за счет молодёжи. В отношении гомосексуальности, как и во многих других противоречиях, связанных с полом, гендером и расой, молодые поколения возглавили движение за перемены. В начале нового века темп движения несколько ускорился. В 2003 году Верховный суд (шестью голосами против трех) отменил своё решение 1986 года, которое подтвердило криминализацию однополой содомии. В ноябре того же года Верховный суд Массачусетса четырежды против трех постановил, что отказ однополым парам в заключении брака является нарушением конституции штата. Суд назначил 17 мая 2004 года — пятидесятую годовщину решения по делу «Браун против совета по образованию» — днём, когда такие браки должны быть разрешены. Таким образом, низовой активизм, политика заинтересованных групп, сознание прав и решения все более влиятельных американских судов, пусть и медленно, но объединялись для достижения либеральных целей в порой бурной борьбе за культурные ценности в стране.[486]

НЕСМОТРЯ НА РАЗРАСТАНИЕ ЭПИДЕМИИ СПИДа, ряд достижений в области технологий, фундаментальной науки и здравоохранения в 1980-х годах вселял в Америку оптимизм. В апреле 1981 года в космос отправился первый космический челнок многоразового использования на орбитальном корабле «Колумбия».[487] В 1988 году ученые ввели генетическую дактилоскопию, а позже улучшили генетическое понимание таких недугов, как шизофрения и муковисцидоз. Курение сигарет на душу населения, которое лишь незначительно снижалось в 1970-е годы, наконец-то начало резко сокращаться — и продолжало снижаться до конца века. К концу 1980-х годов в городах и поселках начали запрещать курение в общественных зданиях и ресторанах.[488] Другие социальные тенденции, встревожившие американцев в 1970-е годы — рекордно или почти рекордно высокий уровень разводов и рост благосостояния, — по-прежнему вызывали беспокойство, но в 1980-е годы стабилизировались. По этим и другим причинам тревога населения по поводу того, что нация находится в упадке, которая была широко распространена в середине и конце 1970-х годов, ослабла после середины 1980-х.

Оптимисты получили дополнительное удовлетворение от события 1982 года, которое, возможно, помогло ослабить гневные чувства по поводу войны во Вьетнаме. Это было посвящение новаторского и широко известного вьетнамского мемориала Майи Лин в Вашингтоне. Многие ветераны Вьетнама приняли участие в параде «Добро пожаловать домой», радуясь первому важному общественному событию, посвященному их участию в войне. После этого «Стена», хотя и подвергалась критике со стороны некоторых ветеранских групп, стала самым посещаемым местом в Вашингтоне. Два года спустя многие американцы отмечали совсем другой военный опыт: День Д. Во главе с триумфальным президентом Рейганом в Нормандии они с ликованием отметили сороковую годовщину этого грандиозного в военном отношении события, подтвердив тем самым широко распространенные патриотические чувства.

Несмотря на такие торжественные события, многие американцы в годы правления Рейгана продолжали оплакивать более печальные стороны жизни в Соединенных Штатах. Как и раньше, либералы требовали реформировать систему медицинского страхования в стране. Совокупность факторов — старение населения, распространение высокотехнологичных и часто спасающих жизнь медицинских процедур (область НИОКР, в которой США опережали весь остальной мир), растущие расходы на бумажную волокиту и растущие ожидания относительно того, что значит быть «здоровым», — привели к росту стоимости медицинского обслуживания, которая стремительно росла с 1970-х годов (с 7 % ВНП в 1970 году до 14 % к 2000 году). Отчасти благодаря ослаблению профсоюзов под угрозой оказались и корпоративные медицинские льготы. Хотя Medicare обеспечивала частичное страховое покрытие для большинства пожилых людей, а Medica помогала многим бедным, в системе медицинского страхования оставались большие дыры. В конце 1980-х годов около 14 процентов американцев не имели медицинской страховки. Консервативные интересы, однако, противостояли серьёзным усилиям по расширению государственного участия. По этой и другим причинам Соединенные Штаты оставались единственной развитой страной на Западе, не имеющей системы всеобщего медицинского страхования.

Как и в 1970-е годы, многие американцы также были обеспокоены моральным упадком. Продолжали расти показатели внебрачной беременности и подростковой беременности. В 1981 году на сцену вышел телеканал MTV, освещавший секс, чтобы захватить аудиторию, в основном молодых зрителей, которая в 1984 году оценивалась в 23 миллиона человек.[489] Рейган, как ему казалось, выступал против излишеств секса и насилия на телевидении, которое американцы в среднем смотрели по двадцать восемь часов в неделю, но его поддержка дерегулирования распространялась и на политику Федеральной комиссии по связи (ФКС), которая в 1980-х годах стала относиться к программам беззаботно. Пользуясь очевидным — секс продает — телепродюсеры и Голливуд смело демонстрировали секс и насилие. Безответственность телепродюсеров на пике кризиса СПИДа настолько возмутила Федерацию планирования семьи Америки в 1988 году, что она выпустила рекламу на всю страницу в журналах и газетах. Персонажи на телевидении, говорилось в рекламе, «занимались этим 20 000 раз по телевидению в прошлом году, но никто не использовал презерватив».[490]

Критики Рейгана прежде всего подчеркивали, что он подает плохой пример, обращаясь к нации с грубым и материалистическим посланием. «Больше всего я хочу видеть, — сказал он в 1983 году, — чтобы эта страна оставалась страной, где кто-то всегда может разбогатеть».[491] Критики, осуждавшие это послание, утверждали, что если культура 1970-х годов, десятилетия «Я», была жадной, то 1980-е годы были ещё хуже. Благодаря посланию Рейгана, ворчали они, «яппи», или молодые профессионалы, стремящиеся вверх по карьерной лестнице, стали образцом для подражания. К этим якобы скупым выпускникам колледжей, добавляли они, присоединялось все большее число «баппи» (чернокожих городских профессионалов), «динков» (семейных пар с двумя доходами и без детей) и «ворчунов» (мрачных, безжалостных молодых профессионалов, стремящихся вверх по карьерной лестнице). Казалось, всем этим людям не терпится погрузить руки в рог изобилия товаров, которые соблазнили Соединенные Штаты стать нацией раскованных, жадных до благ потребителей.[492]

Единодушное стремление к богатству и имуществу, жаловались критики, коммерциализировало практически всю американскую культуру и создало новый позолоченный век. «Ханойская Джейн» Фонда, которая в 1972 году отправилась во Вьетнам, чтобы выразить протест против войны, теперь зарабатывала миллионы, продавая видеоролики с упражнениями и пропагандируя физическую форму. (Деньги, по её словам, шли на борьбу за права трудящихся, которую продвигал её левый муж Том Хейден). Ренни Дэвис, видный радикал 1960-х годов, работал биржевым брокером. Джеральдин Ферраро, кандидат в вице-президенты от Демократической партии в 1984 году, после выборов снялась в рекламе Pepsi-Cola. Майкл Джексон сделал то же самое, заработав в процессе 1,5 миллиона долларов (и случайно подпалив волосы).

Противники материализма сетуют на то, что такие телешоу, как «Даллас» и «Династия», в которых рассказывалось о манипуляциях богатых и влиятельных людей, были одними из самых популярных программ в эфире в начале десятилетия. Позднее, в 1980-е годы, бестселлером стала хвастливая автобиография доселе не знаменитого Дональда Трампа, магната недвижимости.[493] Многие наблюдатели были особенно потрясены широко распространенным сообщением о том, что одна треть выпускников Йельского университета 1985 года проходила собеседования для получения работы в качестве финансовых аналитиков в First Boston Corporation.[494] Какая перемена по сравнению с социально сознательными 60-ми годами!

К середине десятилетия противники чрезмерного материализма направили все свои силы против масштабных поглощений и слияний корпораций, которые в то время, как это часто бывает в экономически благополучные периоды, стали приобретать массовый характер. Консерваторы, как правило, приветствовали слияния, считая, что они помогают Соединенным Штатам избавляться от неэффективных компаний, инвестировать в современные технологии и опережать иностранных конкурентов. Другие американцы, однако, утверждали, что слияния приводят к «сокращению» занятости, уничтожению хорошо управляемых малых предприятий, обогащению руководителей компаний, уничтожению профсоюзов и повышению стоимости товаров.[495] Более того, невозможно было скрыть грубость, связанную с некоторыми побочными продуктами слияний. Яркие фразы — «нежелательные облигации», «выкупы с использованием заемных средств», «корпоративные рейдеры», «золотые парашюты», «враждебные поглощения» — вошли в повседневный язык. Было подсчитано, что средняя компенсация самых высокооплачиваемых американских руководителей выросла в постоянных долларах с 3 миллионов долларов в год в 1980 году до более чем 12 миллионов долларов в 1988 году. Стратегически грамотно расставленные мошенники зарабатывали на жизнь, иногда нелегально. Один из самых ярких из них, Айвен Боески, на церемонии вручения дипломов в Беркли в 1986 году знаменито заявил: «Жадность — это здорово». Другой инсайдер, «король нежелательных облигаций» Майкл Милкен, в 1987 году заработал 550 миллионов долларов. Позднее обоим были предъявлены обвинения, на них наложили огромные штрафы и отправили в тюрьму.[496]

Подобные эксцессы вызвали серьёзную культурную критику, особенно в середине и конце десятилетия. В 1985 году группа социологов под руководством Роберта Беллаха из Калифорнийского университета в Беркли опубликовала результаты своих широко известных исследований американских ценностей в конце 1970-х и начале 1980-х годов. Отражая растущий консенсус среди либералов — и среди критиков Рейгана, — они пришли к выводу, что в эти годы «американский индивидуализм, возможно, стал раковым» и «угрожает выживанию самой свободы». Призывая людей к развитию духа сообщества, авторы заключили: «Гражданин поглощён экономическим человеком».[497]

К этой атаке на материализм присоединились кинематографисты и писатели. В 1987 году Оливер Стоун, сын брокера, снял фильм «Уолл-стрит», в котором спекулянт, сыгранный Майклом Дугласом, был представлен как олицетворение жадности. Вторя Боэски, он провозгласил: «Жадность — это хорошо». В том же году роман Тома Вулфа «Костер тщеславия» получил значительное признание критиков. Подчеркивая огромные пропасти, разделяющие богатых и бедных, чёрных и белых, книга изобразила Нью-Йорк как жестокие бетонные джунгли и сатирически описала аморальных торговцев облигациями и корпоративных юристов как самообманутых «повелителей вселенной». Книга разошлась миллионным тиражом.

ЕСЛИ РЕЙГАНА И БЕСПОКОИЛИ подобные сетования, он об этом не говорил. У него не было причин для беспокойства, поскольку даже ошеломляющий по своим масштабам скандал с S&L в конце десятилетия, похоже, не поколебал веру большинства американцев в традиционные ценности, включая приобретение богатства. Многие жители Соединенных Штатов не возмущались богатыми, а продолжали восхищаться теми, кто достиг «американской мечты», которую они склонны были отождествлять с накоплением личного богатства и собственности. Рейган, конечно, был самым ярким примером мальчика из маленького городка, который благодаря собственным заслугам возвысился до обожания и славы. Другим примером был Ли Якокка, которого прославляли за то, что в начале 1980-х годов он вывел корпорацию Chrysler из корпоративного кризиса (хотя и с помощью государственного спасения), и который стал небольшим культурным героем. Его автобиография 1984 года, шаблонная история «от лохмотьев к богатству», прослеживающая его восхождение от детства сына итальянских иммигрантов к вершинам корпоративного успеха, прославляла традиционные американские ценности. Она была бестселлером в течение двух лет.[498]

Популярные телевизионные шоу середины и конца 1980-х годов укрепляли другие традиционно провозглашаемые ценности, в том числе добродетели семьи с двумя родителями, стремящейся вверх по карьерной лестнице. Одним из таких шоу было «Шоу Косби», ситком, в котором Билл Косби играл роль патриарха высшего среднего класса в семье с пятью благовоспитанными детьми. Семейные проблемы, которые в то время были широко распространены в Соединенных Штатах — добрачный секс, наркомания, подростковое бунтарство — получили относительно мало внимания в этих эпизодах. Сам Косби, игравший акушера, излучал теплый и отеческий образ; жена его героя была успешным адвокатом. Шоу Косби, впервые появившееся в 1984 году, собирало около 63 миллионов зрителей в неделю и было самой рейтинговой программой на протяжении большей части конца 1980-х годов.

Ещё одной популярной «теплой семейной комедией» конца 1980-х был сериал «Семейные узы», в котором Майкл Дж. Фокс сыграл роль старшего брата в дружной семье. Как и в «Шоу Косби», в сериале практически не было напряженности между поколениями, за исключением той, что периодически возникала между родителями, которых описывали как «демократов 60-х», и Фоксом, верным республиканцем. В одном из эпизодов персонаж Фокса носил с собой школьный ланчбокс с изображением Ричарда Никсона на обложке. Некоторые критики сравнивали сериал с такими сахариновыми сериалами 1950-х годов, как «Оставьте это Биверу» и «Отец знает лучше всех».

Подобные программы, отражающие более консервативную культуру 1980-х годов, значительно отличались от шоу, вышедших после Вьетнамской войны, таких как «Все в семье», самый рейтинговый телевизионный ситком начала и середины 1970-х годов. В этом сериале отец, фанатик из рабочего класса по имени Арчи Банкер, был большим поклонником Никсона и других антилиберальных политиков. (Тематическая песня сериала, «Those Were the Days», включала строчку: «Мистер, нам бы снова пригодился такой человек, как Герберт Гувер»). Его грубовато-неуважительный, длинноволосый зять, напротив, высмеивал практически все источники власти. Арчи называл его «Мясоедом». Когда жена Арчи, Эдит, встала на сторону зятя, Банкер назвал её «тупицей». Сериал «Вся семья» гораздо чаще, чем высокорейтинговые ситкомы 1980-х годов, вызывал острую политическую реакцию.

Даже M*A*S*H, популярное телешоу, в котором в первые годы 1970-х годов высмеивались военные авторитеты во время Корейской войны, в 1980-х годах смягчило свой укор. К тому времени командир подразделения, полковник Шерман Поттер, был изображен гораздо более компетентным и эффективным офицером, чем его предшественник, неумелый и часто нетрезвый Генри Блейк. Майор Маргарет Хулахан, получившая в первых частях прозвище «Горячие губки», превратилась из сильно пьющей сексуальной женщины в уважаемого лидера медсестер под её командованием. Сериал продолжал высмеивать идиотизм армейской жизни, но уже не с той резко антиавторитарной и сатирической ноткой, которая привела его к коммерческому успеху в 1970-х годах.[499]

РЕЙГАН, ЗАСЛУЖИВШИЙ ВСЕОБЩЕЕ ВОСХИЩЕНИЕ как авторитетная фигура в 1981 году, казался воплощением многих традиционных ценностей, о которых говорилось в таких ситкомах, как «Семейные узы». После того как в экономике произошел перелом — удивительное, долгожданное событие, — его показатели в опросах неуклонно росли. В год выборов 1984 года он пользовался особенно большой популярностью. Успехи американцев на Олимпиаде в Лос-Анджелесе, которую тем летом бойкотировали Советы, способствовали росту патриотических чувств, что пошло на пользу администрации. Комитеты политических действий, поддерживавшие кандидатуру Рейгана, собрали 7,2 миллиона долларов по сравнению с 657 тысячами долларов, собранными группами, пристрастными к его оппоненту, вице-президенту Уолтеру Мондейлу.[500] То, что Мондейла на раннем этапе поддержали все девяносто девять профсоюзов AFL–CIO, казалось, в таких обстоятельствах принесёт ему сравнительно мало пользы.[501]

Лидеры республиканцев особенно эффективно использовали ключевую телевизионную рекламу GOP «Снова утро в Америке». Хотя в рекламе ни разу не был изображен Рейган, она подчеркивала домашние, семейные ценности, словно сошедшие с картины Нормана Рокуэлла, которые якобы сделали нацию великой и которые многие американцы к тому времени ассоциировали с президентом. В них изображались сообщества друзей: свадебная вечеринка, на которой невеста обнимает свою мать; старик и полицейский поднимают флаг, которому школьники присягают на верность. Голос за кадром произносит: «Америка гордится нами, она сильнее, она лучше. Зачем нам возвращаться туда, где мы были менее четырех лет назад?». Демократы называли эти лирические ролики пошлыми. Но Рейгану они нравились. Многие американцы, смотревшие рекламу «Снова утро в Америке», говорили, что она вдохновляет их, что они рады тому, что традиционные ценности по-прежнему сильны в Соединенных Штатах, и что им приятно, что у руля стоит такой сильный лидер, как Рейган.

Мондейл держался, изо всех сил сопротивляясь подобным настроениям. Эксперты считали, что он превзошел президента в первых теледебатах. Демократы, чувствуя, что плохое выступление президента на дебатах делает его уязвимым по причине возраста (семьдесят три года), воспряли духом. Но на следующих дебатах Рейган показал себя с лучшей стороны. С напускной серьезностью он сказал Мондейлу: «Я не буду делать возраст проблемой в этой кампании. Я не собираюсь использовать в политических целях молодость и неопытность моего оппонента». Аудитория разразилась хохотом.

Мондейл огрызался на большие дефициты Рейгана и заявил, что в случае избрания повысит налоги. Это обещание, не имевшее большого политического смысла, привело в восторг республиканцев, которые заклеймили Мондейла как «типичного демократа, который платит налоги и тратит деньги, мрачен и угрюм». Рейган обратился к патриотически настроенным избирателям, заявив, что он значительно укрепил американскую оборону и выстоял в борьбе с коммунизмом во всём мире. Он напомнил американцам — как будто они нуждались в напоминании, — что администрация Картера-Мондейла руководила стагфляцией конца 1970-х годов. Демократы, добавил он, находятся в плену у групп интересов, особенно профсоюзов, и бездумно выступают за большое правительство. Республиканцы также намекали на то, что у Ферраро, первой женщины в президентском билете от крупной американской политической партии, был муж, участвовавший в теневых финансовых сделках в Нью-Йорке.

Результаты выборов подтвердили то, что предсказывали опросы: Рейган одержал уверенную победу. Он победил везде, кроме округа Колумбия и родного штата Мондейла — Миннесоты, получив в коллегии выборщиков 525 голосов против 13. Он получил 54,5 миллиона голосов (58,8 процента от общего числа) против 37,6 миллиона (40,6 процента) у Мондейла. Мондейл, как и все кандидаты в президенты от демократов с 1960-х годов, обошел всех чернокожих избирателей, за исключением очень небольшого меньшинства. Среди членов профсоюзов и городских избирателей у него было больше шансов, чем среди жителей пригородов. Он был более популярен среди женщин (набрал 44 процента их голосов), чем среди мужчин (37 процентов). Но было очевидно, что присутствие Ферраро в билете не сотворило чудес.[502]

Ещё более очевидно, что Рейган пользовался большой популярностью среди белых южан — особенно, как казалось, среди тех, кто симпатизировал религиозным правым.[503] Экзит-поллы показали, что Мондейл набрал лишь 28 % голосов белых южан. Хотя демократы-южане показали достойные результаты на выборах в штатах и местных органах власти — политические партии на этих уровнях в 1980-е годы были достаточно конкурентоспособными — республиканцы увеличили своё представительство среди южан в Палате представителей и Сенате. Эти выборы способствовали устойчивому сдвигу, который трансформировал южную — и, следовательно, национальную — политику.

Ища утешения в результатах, демократы настаивали на том, что триумф Рейгана носил в основном личный характер: Американцы, по их словам, голосовали за него, потому что он им нравился, а не потому, что они были согласны с большинством его консервативных взглядов. Либеральная социальная политика, утверждали они, остается популярной. Либералы и другие аналитики также справедливо утверждали, что выборы не дали Рейгану мандата на какие-то конкретные действия и что они не изменили американскую политику таким драматическим образом, как это сделали триумфы Рузвельта в 1930-х годах. Хотя республиканцы по-прежнему контролировали Сенат в 1985 году, имея 53 места против 46 у демократов (в 1984 году они лидировали 54 против 46), они получили только семнадцать дополнительных мест в Палате представителей в 1984 году и остались в меньшинстве в 1985 году, имея 182 места против 252 у демократов. В 1987 году демократы, похоже, сохранили небольшое преимущество в партийной идентификации избирателей.[504] Благодаря силе демократов на Капитолийском холме партизанская война оставалась характерной чертой разделенного правительства во время второго срока Рейгана.

Тем не менее, выборы показали, что, хотя Рейган не уделял большого внимания созданию партии, в период с 1974 по 1984 гг. партия значительно продвинулась вперёд. Его триумф также заставил демократов, потрясенных поражением, сдвинуться вправо. В феврале 1985 года умеренные консерваторы и центристы в партии, многие из которых были выходцами с Юга, основали Совет демократического лидерства (DLC). Его первым президентом стал Ричард Гепхардт, конгрессмен от штата Миссури. (Губернатор Арканзаса Билл Клинтон возглавлял его в 1990–91 гг.) Обвиняя либералов, включая Мондейла, в потворстве профсоюзам и другим группам интересов, эти «новые демократы» начали поиск путей расширения привлекательности партии. Многие либеральные демократы, однако, высмеяли эти усилия. Джесси Джексон назвал DLC «демократами для досугового класса». Сражения между этими двумя фракциями бушевали в Демократической партии на протяжении многих лет.

Выборы 1984 года также показали, что критика американского материализма не имела практически никакой политической эффективности. Яппи, конечно, были удобной мишенью, но вряд ли они составляли большинство среди молодёжи. Большинство американцев в возрасте двадцати и тридцати лет в начале 1980-х годов принадлежали к 75-миллионному поколению бэби-бума. Если в 1970-х годах многие из них придерживались либеральных взглядов или стиля жизни хиппи, то к середине 1980-х миллионы женились, купили дома в пригородах и пытались обеспечить молодые семьи и выплачивать ипотечные кредиты. Имея средства, которые можно потерять, они становились немного более консервативными не только в экономических вопросах, но и в некоторых (не во всех) социальных и культурных вопросах, таких как важность «семейных ценностей». «Делай, как я говорю, а не как я делаю», — говорили они своим детям. В 1984 году они составляли почти 40 процентов населения страны избирательного возраста.[505]

По этим и другим причинам либералы, сетовавшие на консервативные взгляды президента, боролись с течением 1980-х годов. На самом деле Рейган оказался важным президентом, возможно, более значимым, чем любой другой глава государства со времен Рузвельта. Его политика кардинально изменила налоговое законодательство, значительно увеличила расходы на оборону и бросила вызов либеральным представлениям о достоинствах большого правительства. Его «политика ценностей», подчеркивающая благословение единства семьи, солидарности соседей и трудолюбия, похоже, нашла отклик у большинства избирателей. Белые южане, евангельские христиане и многие представители среднего класса в пригородах, казалось, были особенно восприимчивы к подобным ценностям, а также к бескомпромиссному противостоянию Рейгана коммунизму за рубежом. По крайней мере, на данный момент политическое мнение по многим вопросам в Соединенных Штатах сместилось вправо.[506]

Возвращение хороших времен особенно пошло на пользу президенту. Многие американцы в 1984 году по-прежнему были обеспокоены состоянием экономики, но они чувствовали себя лучше — гораздо лучше, чем в 1980 году. Рейган, по мнению его сторонников, также сумел возродить величие президентства, которое было разрушено при Никсоне и Картере. Возможно, самое важное, что его заразительно оптимистичная манера поведения, как у мальчика, который копается в куче навоза в поисках пони, помогла ему победить. Эта манера и его видение Соединенных Штатов как великой и исключительной нации продолжали привлекать миллионы американцев и после 1984 года и помогли ему пережить серьёзные неудачи во время второго срока. Как позже заключил Лу Кэннон, «благодаря своей способности отражать и озвучивать чаяния своих сограждан Рейгану удалось возродить национальное доверие в то время, когда была большая потребность в вдохновении. Это был его большой вклад в качестве президента».[507]

6. Америка и мир в 1980-е годы

Генерал Александр Хейг, первый госсекретарь Рейгана, никогда не чувствовал себя комфортно на своём посту. Люди президента, ворчал он, были «кучкой второсортных хамбонов». Он добавил: «Для меня Белый дом был таким же таинственным, как корабль-призрак; вы слышали скрип такелажа и стон бревен, а иногда даже видели команду на палубе. Но кто из команды стоял у штурвала? Мис, Бейкер, кто-то ещё? Узнать наверняка было невозможно».[508]

Хейг, показавшийся многим соратникам высокомерным, продержался на своём посту недолго. В июне 1982 года Рейган заменил его Джорджем Шульцем, спокойным и уравновешенным человеком, который умело руководил Государственным департаментом в течение следующих шести с половиной лет. Но обвинения Хейга в адрес стиля президента были лишь чуть более резкими, чем у многих чиновников, которые в 1980-е годы занимали при Рейгане посты в сфере обороны и внешней политики. За эти восемь лет шесть человек занимали пост советника по национальной безопасности, четвертый из которых, адмирал Джон Пойндекстер, оказался в центре скандала с иранской контрой, который угрожал разрушить президентство Рейгана в конце 1986 года. Только при Фрэнке Карлуччи, который сменил Пойндекстера в январе 1987 года, и генерале Колине Пауэлле, который сменил Карлуччи годом позже, кабинет начал работать эффективно.

Министр обороны Рейгана до октября 1987 года Каспар Уайнбергер с упорством бульдога решал задачу расширения военного бюджета, но при этом почти постоянно ссорился с Шульцем.[509] Рейган, не обращая внимания на их вражду, иногда держал их обоих в неведении относительно своих намерений. В 1983 году он объявил о грандиозном плане создания противоракет космического базирования «Стратегическая оборонная инициатива» — критики назвали его «звездными войнами», — не сообщив ни одному из них до последнего момента о том, что он собирается это сделать. Это был один из немногих случаев, когда Шульц и Уайнбергер сходились во мнениях по существу. Уайнбергеру эта идея не понравилась. Шульц сказал, что это «безумие».[510] Рейган, демонстрируя сверхъестественную самоуверенность и упрямство, за которые его одновременно любили и поносили, отмахнулся от мнений этих сильных мира сего и продолжил реализацию плана.

Учитывая такое управление, иронично, что некоторые из самых драматических трансформаций международных отношений двадцатого века произошли в 1980-х — трансформации, которые вознесли Соединенные Штаты к такому экономическому и военному превосходству, какого не было ни у одной страны со времен Римской империи. Рейган, заявивший в марте 1983 года перед аудиторией южных евангелистов, что Советский Союз — «империя зла», к середине 1985 года установил полезные отношения с Михаилом Горбачевым, который к тому времени стал президентом Советского Союза. В конце 1987 года они заключили соглашение о сокращении ядерных вооружений и — наконец-то — о размораживании холодной войны. Когда Рейган покидал свой пост в январе 1989 года, некоторые его поклонники приписывали ему заслугу в установлении в мире «Pax Reaganica». Тогда и в течение некоторого времени после этого большинство американских избирателей, похоже, считали, что партия GOP — со времен войны во Вьетнаме более агрессивная партия, призывающая к американской гегемонии в мире, — является той партией, которой можно доверить управление внешними и военными делами.

К 1989 году коммунизм рухнул в Восточной Европе и в Советском Союзе, который выводил последние войска из Афганистана. Внезапность этих перемен, которые американские спецслужбы не смогли предсказать, ошеломила студентов, изучающих международные отношения.[511] Другие страны, долгое время находившиеся в условиях авторитарных режимов, также развивали демократические системы управления. Летом 1989 года консервативный писатель Фрэнсис Фукуяма в эссе, вызвавшем широкий резонанс, рапсодировал об этих изменениях, особенно о триумфе либерализма над коммунизмом. «Возможно, мы являемся свидетелями не просто завершения определенного периода современной истории, а конца истории… конечной точки идеологической эволюции человечества и универсализации западной либеральной демократии как окончательной формы человеческого правления».[512]

К этому времени в Белом доме находился Джордж Буш-старший, победивший на президентских выборах 1988 года. За четыре года пребывания Буша у власти произошло множество почти невообразимых событий — большинство из них завершилось без значительного кровопролития — которые произвели революцию в международной политике. Толпы рапсодов демонтировали Берлинскую стену; Германия была воссоединена (оставшись в НАТО); гонка ядерных вооружений замедлилась; а Южная Африка начала медленно отказываться от системы апартеида. Советские сателлиты в Восточной Европе вырвались из-под гнета, который Советский Союз накладывал на них во время и после Второй мировой войны. Горбачев, руководивший многими из этих драматических перемен, был вынужден покинуть свой пост на Рождество 1991 года, и к этому моменту коммунистическая партия была запрещена, а некогда огромная советская империя распалась на пятнадцать независимых государств. В конце года красный флаг на Кремле был снят и заменен российским триколором. В феврале 1992 года Буш и российский президент Борис Ельцин, ставший самой влиятельной фигурой в новой федерации республик, стремящихся к демократическому правлению, официально объявили, что холодная война ушла в историю.[513]

Захватывающая тенденция к демократизации в мире, продолжавшаяся во время пребывания Буша у власти, побудила его провозгласить приход «нового мирового порядка» под американской эгидой. Длительная и разрушительная гражданская война в Ливане, унесшая жизни более 100 000 человек, закончилась в 1990 году, после чего в стране начала формироваться демократия. К демократии в эти годы повернулись также Сенегал, Мозамбик, Филиппины, Никарагуа, Сальвадор, Индонезия, Бангладеш и Чили, где диктатор Аугусто Пиночет, находившийся у власти с 1973 года, был вынужден уйти с поста президента в 1990 году. Через несколько лет единственными странами Западного полушария, оставшимися под авторитарным правлением, были Куба и Гайана. Позднее было подсчитано, что в период с 1982 по 2002 год появилось тридцать две новые демократии. К 2004 году большинство людей в мире проживало в странах, которые считались демократическими — впервые в истории. Несмотря на ужасающее кровопускание в Руанде и других местах, этнические и гражданские распри в период с 1990 по 2004 год также сократились.[514] Оптимизм Фукуямы в отношении будущего, хотя и немного бездыханный, казался оправданным.

Однако даже в то время, когда Фукуяма писал, было очевидно, что нестабильность продолжает угрожать многим частям мира. Внезапное окончание холодной войны, более сорока лет являвшейся центральным элементом международных отношений, обрадовало американцев, которые были правы, говоря, что терпеливая и решительная внешняя политика Запада в конце концов восторжествовала. Но распад Советского Союза не означал конца коммунизма. Китай наращивал запасы ядерного оружия большой дальности. Северная Корея оставалась отдалённым и враждебным форпостом сталинизма. Вьетнам, Лаос и Куба продолжали оставаться коммунистическими государствами. Убийственные бои между коммунистами, другими левыми и их врагами продолжали опустошать Гватемалу до середины 1990-х годов. Сохранялись и другие проблемы. Сирийские войска оставались в Ливане до 2005 года. И Россия, и Соединенные Штаты сохранили большое количество ядерных боеголовок.

Хотя триумф Запада в холодной войне завершил пугающую эпоху в мировой истории, многие страны, освободившись от необходимости выступать на стороне советского или американского блока, стали проявлять все больше национализма.[515] Среди множества этнических групп, включая мусульман, которые ранее подавлялись в Советском Союзе, вспыхнули волнения. В Афганистане, который Соединенные Штаты в основном игнорировали после ухода Советов в 1989 году, к власти пришли радикальные, антизападные мусульмане — талибы, которые способствовали подготовке террористов. Миллионы людей в двадцати двух арабских странах мира — все они были авторитарными государствами, в которых жестоко угнетали женщин, — были неспокойны под властью собственных правителей и возмущены многими экономическими и военными стратегиями более богатого немусульманского Запада. Множество азиатских и африканских стран, освободившись от колониализма, боролись с бедностью, голодом, СПИДом, гражданскими войнами и агрессией со стороны соседних государств. Индия и Пакистан (который, как предполагалось к 1990 году, обладал ядерным оружием) питали исторические религиозные и территориальные обиды и регулярно угрожали напасть друг на друга. Израиль, демократическое государство, вторгся в Ливан в 1982 году и строил поселения для евреев на арабских территориях в Газе и на Западном берегу, захваченных им после войны 1967 года. Он был окружен мусульманскими странами, которые отказывались признавать его легитимность и жаждали уничтожить его.

Тем временем продолжали создаваться пугающие арсеналы: В 1990 году, по оценкам, пятнадцать стран обладали потенциалом для производства химического оружия.[516]

Благодаря распаду Советского Союза Соединенные Штаты быстро превратились в колосса, единственную сверхдержаву на планете. Хотя им не хватало той мощи, которая позволяла Великобритании осуществлять прямой контроль над другими странами, они были экономическим и военным гигантом. Будучи богатым и открытым обществом, Америка в эти и последующие годы притягивала к своим берегам миллионы иммигрантов. Её идеалы свободы и демократии воодушевили многих людей в мире: Диссиденты на пекинской площади Тяньаньмэнь в 1989 году с гордостью демонстрировали на своей одежде символы Статуи Свободы. Страны Латинской Америки и Восточной Европы черпали вдохновение в американской Конституции, внося изменения в свои собственные государственные системы. Престижные университеты США, лучшие в мире во многих областях, привлекали потоки амбициозных молодых людей, многие из которых оставались в Штатах и становились продуктивными гражданами. Многие другие, открыв для себя Америку как свободное и гостеприимное место, вернулись в свои страны, чтобы рассказать о её достоинствах.

Аспекты яркой американской популярной культуры — от McDonald’s, Coca-Cola и джинсов до телепрограмм, голливудских фильмов и рок-н-ролла — действовали как магнит на людей по всему миру. Проникая повсюду, эти культурные экспорты раздражали космополитичных иностранцев, но порой умиляли даже самых злобных и религиозных диссидентов. Лас-Вегас, «последний рубеж» Америки, стал меккой для миллионов иностранных туристов. Английский язык, особенно американский, становился лингва-франка. Утверждать, как это часто делали враждебные наблюдатели, что американская культура вызывает только отвращение или ненависть, — значит, конечно, недооценивать привлекательность её динамизма, её невоенных институтов и демократических идеалов. Вдохновляя на добрую волю и подражание, они были грозными источниками «мягкой силы», укреплявшими имидж Америки за рубежом.[517]

С другой стороны, богатство, власть и внешняя политика Соединенных Штатов часто вызывали зависть и недовольство миллионов людей в мире, многие из которых были бедны и не имели перспектив на достойную жизнь. Некоторые люди, в частности в Чили и Иране, с горечью вспоминали, что ЦРУ помогло установить в их странах тиранические режимы. По этим и другим причинам в 1980-е годы за рубежом участились случаи убийств и терроризма, направленных против американцев. Американские дипломаты, военнослужащие и правительственные чиновники были убиты в Греции, Пакистане, Ливане и Мексике. Насилие, в значительной степени совершаемое мусульманскими экстремистскими группировками, усилилось ещё до того, как иранские революционеры захватили американских заложников в 1979 году. В том же году был создан «Исламский джихад», в 1987 году — боевая палестинская группировка «Хамас». Хезболла, поддерживаемая Ираном шиитская «Партия Бога», стала, пожалуй, самой непримиримой антиамериканской и антиизраильской организацией из всех. В апреле 1983 года на территории посольства Соединенных Штатов в Бейруте взорвался фургон, начиненный взрывчаткой, в результате чего погибли 63 человека, в том числе 17 американцев. Шесть месяцев спустя «Хезболла» взорвала грузовик, в результате чего погиб 241 американский морской пехотинец в штаб-квартире в Бейруте, где они находились с августа 1982 года в составе многонациональных миротворческих сил. В начале 1984 года «Хезболла» начала захватывать американцев в заложники в Ливане.

В других странах в 1980-х годах бомбы и ракеты взрывались у американских посольств или военных баз в Португалии, Италии, Боливии, Перу, Колумбии, Западном Берлине и Кувейте. В 1987 году в Персидском заливе иракские самолеты случайно попали ракетой в американский фрегат, в результате чего погибли тридцать семь моряков. В 1988 году американский военный корабль в Персидском заливе случайно сбил иранский пассажирский самолет, в результате чего погибли 290 человек. В декабре 1988 года террорист, связанный с Ливией, сумел спрятать взрывчатку на борту самолета авиакомпании Pan American Airways, следовавшего рейсом 103. Пролетая над Локерби (Шотландия) по пути в Нью-Йорк, самолет взорвался, в результате чего погибли 259 пассажиров и одиннадцать человек на земле.

Вопреки оптимизму по поводу затмения авторитарного правления, в 1980-е годы за власть держался целый ряд диктаторов, некоторые из них оставались у власти ещё долгие годы: Хафез эль-Асад в Сирии, Саддам Хусейн в Ираке, Фидель Кастро на Кубе, Роберт Мугабе в Зимбабве, Муаммар эль-Каддафи в Ливии, Сухарто в Индонезии, Ким Ир Сен в Северной Корее — и это лишь некоторые из них. Ультраконсервативная королевская семья Саудовской Аравии, обладающая крупнейшими в мире запасами нефти, властно управляла страной. Ряд других стран, включая многие бывшие республики Советского Союза и нестабильные правительства в Латинской Америке, боролись за существование в качестве «нелиберальных демократий», чьи правовые и политические институты стояли на хрупком фундаменте.[518] Мексика, внешне демократическая страна, с 1929 года была однопартийным государством. Некоторые режимы жестоко подавляли инакомыслие. В одном из самых варварских событий той эпохи Китайская Народная Республика использовала танки для подавления протеста студентов на пекинской площади Тяньаньмэнь в июне 1989 года, в результате чего погибли сотни, а возможно, и тысячи людей.

В 1993 году Сэмюэл Хантингтон, выдающийся профессор государственного управления, опубликовал широко известную статью, в которой напомнил читателям о постоянных опасностях в мире, возникшем после окончания холодной войны. Озаглавленное «Столкновение цивилизаций», его эссе выявило серьёзные «линии разлома» по всему миру и утверждало, что международные отношения вступают в новую фазу, в которой ненависть и соперничество между «различными цивилизациями» будут серьёзно угрожать миру во всём мире. Хантингтон предсказал, что особенно разрушительными окажутся культурные и религиозные силы. «Ислам, — предупреждал он, — имеет кровавые границы». Центральной осью мировой политики, — подчеркивал он, — будет «ЗАПАД ПРОТИВ ОСТАЛЬНОГО МИРА».[519]

Некоторые рецензенты задавались вопросом, не слишком ли мало внимания Хантингтон уделил разногласиям внутри незападных стран: между богатыми и бедными, религиозными радикалами и умеренными, этническими и сектантскими группировками. Эти разногласия как внутри ислама, так и внутри других религий — сложный процесс, и они могут быть такими же яростными, как фурии, которые вызывают гнев и недовольство Запада. В последующие несколько лет этнические и религиозные конфликты проливали кровь в Чечне, Индии, Шри-Ланке, Ираке, Югославии, Руанде, Судане, Конго и многих других местах. Тем не менее, никто не сомневался, что Хантингтон прав: Культурные и религиозные различия в период после окончания холодной войны поставили перед американскими политиками 1990-х годов чрезвычайно сложные проблемы.

Таким был неспокойный мир, который развивался в то время, когда Рональд Рейган определял внешнюю и военную политику Америки. Учитывая исторические преобразования, происходившие в эти годы, неудивительно, что он, как и другие западные лидеры, часто импровизировал, иногда неуклюже, в поисках ответов на опасности, угрожавшие американским интересам и мирным международным отношениям.

НЕСМОТРЯ НА МЕЖДОУСОБИЦЫ, которые нарушили работу команды советников Рейгана по внешней политике в начале 1980-х годов, направление деятельности его администрации было ясным. Это стало ясно ещё во время предвыборной кампании 1980 года, когда будущий президент снова и снова подчеркивал свою убежденность в том, что Соединенные Штаты — исключительная нация, которой суждено пережить и в конечном итоге преодолеть тиранические системы, такие как коммунизм, и распространить свои демократические добродетели по всему миру. Это видение, лежащее в основе взглядов Рейгана на американскую историю, было непоколебимым. Оно придало внешней политике Соединенных Штатов импульс, который его поклонники, искавшие оптимистичных подходов, способных развеять «малазию» картеровских лет, сочли просто неотразимым.

Во время предвыборной кампании 1980 года Рейган неоднократно обещал укрепить национальную оборону Америки. Он утверждал, что это не является статьей бюджета: «Вы тратите то, что вам нужно». И он так и сделал. Возобновив разработку бомбардировщика B–1, он добился финансирования нового бомбардировщика B–2, крылатых ракет, ракеты MX и военно-морского флота на 600 кораблей. С 1981 по 1985 год расходы на оборону США выросли на 34 % в реальных долларах 1982 года — со 171 до 229 миллиардов долларов. За восемь лет правления Рейгана военные расходы составили почти 2 триллиона долларов. Его расходы на оборону составляли меньший процент от федерального бюджета, чем в годы правления Эйзенхауэра и Кеннеди (когда холодная война была наиболее острой, а финансирование внутренних целей было относительно низким). Тем не менее, расходы на оборону при Рейгане были огромными и составляли почти четверть федеральных расходов на протяжении большей части десятилетия.[520]

Наращивая оборону Америки, Рейган и его высшие советники надеялись, что им удастся запугать врагов за рубежом и тем самым свести к минимуму вероятность войны. В ноябре 1984 года Уайнбергер изложил этот образ мышления, который отражал его ужас перед убийством американских морских пехотинцев в Ливане в 1983 году, а также продолжающееся влияние войны во Вьетнаме на американское военное мышление. Соединенные Штаты, по его мнению, должны отправлять войска в боевые действия за границу только в крайнем случае и только при определенных особых условиях: когда под угрозой находятся важные национальные интересы, когда ясно, что Конгресс и народ поддерживают такой шаг, и когда политики имеют «четко определенные политические и военные цели», включая хорошо продуманную стратегию выхода. Прежде всего, Соединенные Штаты должны воевать только тогда, когда у них под рукой есть настолько превосходящая военная сила, что они уверены в победе без значительных потерь среди американцев.[521] Позже, когда Колин Пауэлл стал председателем Объединенного комитета начальников штабов при президенте Буше, этот подход стал известен как «доктрина Пауэлла», которая диктовала действия США в войне в Персидском заливе 1991 года. «Война, — сказал Пауэлл, — должна быть крайним средством. И когда мы вступаем в войну, у нас должна быть цель, которую наш народ может понять и поддержать; мы должны мобилизовать ресурсы страны для выполнения этой миссии, а затем идти к победе».[522] После 1983 года значительная часть денег, собранных на оборону, пошла на стратегическую оборонную инициативу Рейгана (SDI), которая лично увлекала его больше, чем любая другая политика его президентства, за исключением снижения налогов. SDI не была чем-то, что он внезапно придумал, находясь в Белом доме. Она возникла из его ужасающего удивления, когда в 1979 году он узнал, что Соединенные Штаты, потратив миллиарды на наступательные вооружения, практически не имеют защиты от подлетающих ракет. Рейган испытывал вязкий ужас перед ядерной войной, которая, по его мнению, приведет к Армагеддону, и считал, что существующее советско-американское противостояние взаимного гарантированного уничтожения (MAD) путем наращивания наступательных ракет гарантирует либо капитуляцию Америки, либо взаимное самоубийство. Создание надежного оборонительного щита, такого как SDI, по его мнению, убедит СССР в бесполезности наращивания запасов наступательных вооружений. После этого может последовать разоружение.

Будучи оптимистом, Рейган также почти мистически верил в научную и технологическую изобретательность нации. Хотя он не понимал технологических аспектов SDI, он настаивал на том, что Соединенные Штаты должны сделать акцент на фундаментальных исследованиях оборонительного оружия космического базирования, такого как химические лазеры и пучки частиц, лазеры наземного базирования, лазеры накачки с ядерным наконечником и различные виды оружия кинетической энергии. Суть SDI заключалась в лазерах на ядерной энергии, которые должны были функционировать в космосе. Не зря скептики прозвали SDI «звездными войнами».[523]

Хотя различные оборонные подрядчики встали на сторону Рейгана, оппоненты поспешили оспорить его предположения. Некоторые из этих скептиков опасались, что SDI приведет к милитаризации космоса и, возможно, вызовет взрывы, которые опустошат его. Другие утверждали, что «Звездные войны» обойдут договор о противоракетной обороне (ПРО), который советская и американская стороны подписали в 1972 году. Другие мрачно предполагали, что SDI — это прикрытие, под которым в космосе может быть размещено и наступательное оружие. Они опасались, что Советский Союз, опасаясь, что SDI позволит Соединенным Штатам безнаказанно нападать, может ответить на инициативу превентивным ударом, чтобы разбить Америку до того, как она успеет разместить свою новую систему обороны. По меньшей мере, добавляют критики, Советы разработают новое и более сложное наступательное оружие, которое сможет пробить любой защитный щит, который американские ученые смогут возвести. Большинство ведущих ученых соглашались с тем, что ни одна оборонительная система не может обеспечить полную защиту от вражеских атак. Некоторые противники SDI считали, что Рейган сошел с ума и пускает нацию в чрезвычайно дорогостоящую, полубезумную авантюру в странное и неизвестное.[524]

По мере того как в середине и конце 1980-х годов американские расходы на SDI и другие оборонные объекты росли, критики, подобные этим, сумели вызвать значительные дебаты. Особенно заметным скептиком был Пол Кеннеди, британский ученый в области международных отношений, преподававший в Йельском университете. В конце 1987 года он опубликовал длинную и эрудированную книгу «Взлет и падение великих держав», которая привлекла большое внимание и была продана тиражом более 225 000 экземпляров в течение следующего года.[525] Соединенные Штаты, признавал Кеннеди, все ещё остаются могущественной страной — «в своём собственном классе в экономическом и, возможно, даже в военном отношении», — но они слишком много делают, вмешиваясь в дела всего мира. Слишком долго она вносила значительный вклад в «спиралевидную гонку вооружений», тем самым нагнетая напряженность в мире. По его словам, большие расходы на оборону в Соединенных Штатах искажают экономические приоритеты, ослабляют внутреннюю инфраструктуру и приводят к «масштабному долгосрочному снижению занятости американских „синих воротничков“». Короче говоря, Соединенные Штаты виновны в «имперском перенапряжении». Если они не исправятся, их постигнет участь имперской Испании конца XVI века и Великобритании конца XIX. Перефразируя смертельно серьёзное высказывание Джорджа Бернарда Шоу о Британии, он написал: «Рим пал, Вавилон пал, придёт и черед Скарсдейла».[526]

Внимание к книге Кеннеди, которую вряд ли можно было прочесть быстро, говорит о том, что он задел за живое. В течение следующих двух лет страхи по поводу американского экономического и политического «упадка» — упадка, вызванного, как утверждали Кеннеди и другие, отчасти чрезмерными расходами на оборону, — казалось, охватили всю культуру. Многие американцы уже были близки к панике после стремительного падения фондового рынка 19 октября 1987 года. В тот день, «чёрный понедельник», промышленный индекс Доу-Джонса упал на 23 процента, или 508 пунктов, и закрылся на отметке 1738,74. Это было крупнейшее однодневное падение в истории Соединенных Штатов. Федеральная резервная система, которую в то время возглавлял Алан Гринспен, быстро приняла меры, чтобы предотвратить дальнейшее падение, предоставив кредиты, которые поддержали банки и инвестиционные дома. Этим Гринспен порадовал руководителей корпораций, многие из которых впоследствии его превозносили. Но резкое падение стоимости акций резко обнажило спекулятивный избыток, охвативший Уолл-стрит в 1980-х годах, и напугало руководителей компаний, держателей акций и многих других американцев. Только в сентябре 1989 года рынок превзошел максимум, существовавший до краха 1987 года.

Особую тревогу вызвало появление «азиатских тигров», в частности Японии, чей стремительный экономический рост, казалось, угрожал американской гегемонии. В период с 1987 по 1989 год японские интересы приобрели ряд американских объектов, включая CBS Records и Рокфеллер-центр. Когда в 1989 году стало известно, что Sony купила Columbia Pictures, Newsweek опубликовал статью на обложке «Япония покупает Голливуд». Бестселлер 1992 года «Восходящее солнце: Роман» популярного писателя Майкла Крихтона, вызвал призрак захвата американской экономики японцами. Слегка избавленный от расового кодирования, роман был превращен в популярный голливудский фильм с таким названием в 1993 году. Один ученый, расстроенный тем, что Соединенные Штаты отстают в области исследований и разработок, написал в 1993 году, что стране грозит опасность превратиться в «страну третьего мира» и что сама американская мечта находится в осаде.[527]

Учитывая потребительский характер американской культуры и относительно слабое внимание, которое в большинстве школ и университетов уделялось математике, естественным наукам и иностранным языкам, были основания для беспокойства о конкурентоспособности Соединенных Штатов в будущем. Однако многие пессимисты в то время преувеличивали бедственное положение страны. Конечно, доля Америки в международном производстве, составлявшая в 1945 году около 50 процентов мирового ВНП, снизилась после окончания Второй мировой войны, но вряд ли стоит удивляться тому, что энергичные промышленные страны, такие как Германия и Япония, продвинулись вперёд, оправившись от разрушений, которые их захлестнули. Более того, этим странам ещё предстояло пройти долгий путь, чтобы вплотную приблизиться к Соединенным Штатам.

США, которые в 1980-е годы оставались экономическим гигантом. При 5 процентах населения планеты на Америку в 1990 году приходилось 25 процентов мирового производства. Знающие наблюдатели, наблюдая за неповоротливостью японской бюрократии и междоусобицей, разделявшей её мощные группы интересов, предсказывали (как оказалось, правильно), что Япония когда-нибудь потеряет своё конкурентное преимущество, а Соединенные Штаты останутся гигантом мировой экономики.[528]

Рейган, казалось, не обращал внимания на подобные дебаты. С 1983 года, когда он запустил SDI, и до 1989 года, когда он покинул свой пост, он энергично, даже страстно, отстаивал этот план. По мере того как исследования продвигались вперёд, многие высокопоставленные чиновники все ещё не верили, что он действительно рассчитывал на то, что «наука» окажется успешной. Они предполагали, что он поддерживал SDI главным образом для того, чтобы заставить Советы рассмотреть возможность разработки собственных защитных экранов, затраты на которые разорили бы их экономику, или что он использовал SDI в качестве разменной монеты, чтобы заставить СССР вступить в переговоры. Позже, когда Советы все же пошли на серьёзные переговоры, некоторые наблюдатели говорили, что Рейган преуспел в этой хитрой цели.[529] Рейган отрицал, что проталкивал SDI по этим причинам. Будучи уверенным в том, что MAD потенциально катастрофична, он считал, что SDI предотвратит Армагеддон.

Он был уверен и в другом: коммунизм — коррумпированная и деспотичная система, которая в конце концов погибнет. Будучи уверенным в таком исходе, он предпринял шаги, чтобы ускорить этот процесс. С самого начала он провозгласил то, что стало известно как «Доктрина Рейгана», в рамках которой открыто или тайно оказывалась военная помощь антикоммунистическим вооруженным силам в Никарагуа, Сальвадоре, Гватемале, Афганистане, Камбодже, Мозамбике и Анголе.[530] Некоторые из этих получателей, в частности в Сальвадоре и Гватемале, отвечали на восстания убийственными нападениями на демократически настроенных противников, в том числе на безоружных крестьян. Их действия, последовавшие за действиями Соединенных Штатов во время войны во Вьетнаме, способствовали разрастанию всемирного движения за права человека в 1980-х годах.

Рейган, в значительной степени игнорируя правозащитников, в начале 1980-х годов не проявлял склонности отступать от своей антикоммунистической политики в мире. Сотрудничая с AFL–CIO и Папой Иоанном Павлом II, поляком, он поддерживал силы «Солидарности», рабочих, которые вели борьбу против советского господства в Польше. Выступая в британском парламенте в июне 1982 года, он заявил, что мир достиг «исторического поворотного пункта» и что «коммунистическая тирания не сможет остановить марш свободы». Советский Союз, по его словам, переживает «великий революционный кризис» и окажется «на пепелище истории». В марте 1983 года, когда он осудил Советский Союз как империю зла, он знаменито назвал коммунизм «печальной, причудливой главой истории, последние страницы которой пишутся даже сейчас». В сентябре 1983 года, когда советский истребитель сбил пассажирский самолет компании Korean Air Lines, вторгшийся в советское воздушное пространство, он осудил этот акт, в результате которого погибли 269 человек, включая 61 гражданина США, как «преступление против человечности».

В конце 1983 года Рейган также приказал развернуть американские крылатые ракеты средней дальности и «Першинг II» — оружие нового поколения — для усиления ядерного оружия НАТО в Западной Европе, где они должны были противостоять советским ракетам SS–20. При этом ему пришлось столкнуться с огромным количеством возмущенных голосов, многие из которых исходили от бесстрашных женских групп, от сторонников «ядерной заморозки» в странах НАТО. Широко разрекламированное письмо католических епископов призывало к ядерному разоружению. Телевизионный фильм «Послезавтра», вышедший в 1984 году и наглядно показавший последствия воображаемой ядерной атаки на Соединенные Штаты, собрал аудиторию в 75 миллионов американцев. Страхи перед ядерной катастрофой редко казались более распространенными.

Хотя Рейган, предвидевший Армагеддон в случае распространения ядерного оружия, возможно, и симпатизировал долгосрочным целям активистов, подобных этим, он остался глух к критике своей антикоммунистической политики. Когда в октябре 1983 года прокоммунистические силы устроили кровавый переворот, свергнув правительство крошечного карибского острова Гренада, и выяснилось, что они использовали кубинских рабочих для строительства взлетно-посадочной полосы аэродрома длиной 10 000 футов, он пришёл к выводу, что Советы и Кастро создают коммунистический плацдарм на острове. Назвав новых лидеров «жестокой бандой левых головорезов», он направил около 5000 элитных войск для восстановления порядка, защиты американских жителей (в частности, 800 или около того студентов-медиков) и свержения левых. За два дня боев американские войска убили сорок пять гренадцев и пятьдесят девять кубинцев. В общей сложности девятнадцать американцев были убиты и 115 ранены. Был захвачен большой склад оружия, достаточный для снабжения 10 000 солдат, а также патрульные катера и бронетехника.[531]

Большинство этих шагов встревожили либеральных и партийных критиков. Как и Рейган, они выступали против коммунизма, но, в отличие от него, считали, что холодная война стала более или менее постоянным и управляемым состоянием дел. Яростная, недипломатичная риторика президента, по их мнению, была дилетантской и опасной. Его вторжение на Гренаду, добавляли они, было уловкой, чтобы отвлечь внимание народа от ужасного события, потрясшего нацию двумя днями ранее: гибели 241 американского морского пехотинца в Бейруте, когда заминированный террористами грузовик взорвал их казарму.

Последнее обвинение было трудно доказать. Планы вторжения с целью свержения мятежного гренадского режима и защиты студентов-медиков разрабатывались ещё до катастрофы в Ливане и могли быть реализованы в любом случае. Кроме того, Рейган искренне опасался создания нового коммунистического форпоста в Карибском бассейне. Помня о захвате в 1979 году американских заложников в Иране, он был твёрдо намерен, чтобы это не повторилось на Гренаде. По этим причинам он послал туда войска — единственный раз за восемь лет своего правления, когда американские солдаты участвовали в боевых действиях за рубежом. И все же многим казалось, что вторжение Рейгана в Гренаду было политически мотивированной чрезмерной реакцией.

Противники президента также обвиняли его в том, что его жесткая внешняя и военная политика стимулирует военные фантазии у себя дома. В 1982 году «Первая кровь», жестокий фильм с Сильвестром Сталлоне в главной роли мстительного Зелёного берета, пережившего войну во Вьетнаме, собрал большую и восторженную аудиторию. В фильме «Красный рассвет», вышедшем в 1984 году, рассказывалось о русских захватчиках, захвативших Соединенные Штаты в ходе Третьей мировой войны. В том же году вышла книга Тома Клэнси «Охота за Красным Октябрем», а в 1986 году — «Восход Красного шторма». Эти книги стали одними из многочисленных бестселлеров Клэнси, в которых рассказывалось о коварстве коммунистических врагов.[532]

Однако президент придерживался своего курса: В борьбе с коммунизмом, как и во многом другом, он был абсолютно уверен в себе. Сразу после успешного вторжения на Гренаду Рейган выступил с политически хорошо принятым телеобращением, в котором он вплел сбитый самолет Korean Air Lines, Бейрут и Гренаду в патриотический обвинительный акт против террористов, советских и коммунистических беззаконий. Он ничего не сказал о крайне ошибочном процессе принятия решений, который в августе 1982 года привел его к размещению морской пехоты в качестве миротворцев в охваченном войной Ливане.

Таким образом он надеялся добиться успеха в урегулировании арабо-израильских военных действий на Ближнем Востоке. Однако Уайнбергер и Объединенный комитет начальников штабов выступили против такого шага, предупредив, что плохо защищенные морские пехотинцы окажутся между израильскими войсками под руководством министра обороны Ариэля Шарона, сирийскими силами и бойцами, верными «Хезболле» и Организации освобождения Палестины (ООП). Рейгану также нечего сообщить о своём последующем решении не предпринимать военного возмездия против врагов, осуществивших нападение.[533]

Возможно, для его популярности не имело значения, говорил ли он о таких вещах: После Гренады многие американцы пребывали в таком эйфорическом настроении, что, казалось, не желали критиковать Рейгана, который изображал из себя бесстрашного защитника интересов Соединенных Штатов, за то, что он подверг опасности морских пехотинцев и не сделал ничего существенного для наказания убийц 241 человека из их числа. Пережив с 1960-х годов ряд международных унижений, из которых кровопролитие в Бейруте было лишь самым последним, они радовались победе Соединенных Штатов на Гренаде. Во время президентской кампании 1984 года вторжение на этот крошечный остров прославлялось как пример решимости Рейгана в борьбе с красной волной коммунизма.[534]

В 1982–1984 ГОДАХ и на протяжении всего второго срока Рейгана напряженность на Ближнем Востоке глубоко волновала его администрацию. Рейган был особенно обеспокоен судьбой американских заложников в Ливане, которых террористы «Хезболлы», возможно, ободренные нежеланием Соединенных Штатов мстить за бомбардировки Бейрута, начали захватывать в феврале 1984 года. Хотя Иран, все ещё находящийся под властью аятоллы Хомейни, считался главной силой, стоящей за «Хезболлой», другие страны в этом регионе также были виновны в терроризме. Одним из них, по мнению президента, была Ливия. После того как в апреле 1986 года ливийцы убили двух американских солдат в западноберлинской дискотеке, Рейган заморозил ливийские активы и приказал нанести мощные ответные авиаудары, направленные против лидера этой страны Муаммара Каддафи. В результате атак погибли десятки мирных жителей. Среди погибших была двухлетняя приемная дочь Каддафи.

Мучительная забота Рейгана о заложниках оказалась ключом к тому, что после ноября 1986 года стало известно как скандал с иранской контрой, который, помимо всего прочего, выявил множество недостатков, присущих его стилю управления. Скандал едва не разрушил его администрацию.

Истоки скандала лежат в Центральной Америке. В июле 1979 года никарагуанские повстанцы — так называемые сандинисты — вынудили Анастасио Сомосу, жестокого, поддерживаемого американцами диктатора страны, отправиться в изгнание. В течение следующих восемнадцати месяцев их лидер, Даниэль Ортега, предпринимал усилия по продвижению социальных и экономических реформ. Однако сандинисты не прекращали репрессий, отдавая чиновников времен Сомосы под суд кенгуру. Сблизившись с Москвой, сандинисты предложили военную помощь марксистским повстанцам, сражающимся против проамериканского правительства соседнего Сальвадора. В последние дни своей администрации Картер направил военных на помощь правительству Сальвадора и прекратил помощь Соединенных Штатов Никарагуа. Начиная с 1981 года Рейган направил дальнейшую экономическую и военную помощь правительству Сальвадора, а также тайную помощь, организованную ЦРУ, никарагуанским силам «контрас», которые формировались для борьбы с сандинистами. Тогда и позже тайная помощь заставляла сандинистов сосредоточиться на военных нуждах, тем самым сдерживая прогресс в проведении социальных и экономических реформ.[535]

В 1982 году, когда уже просочилась информация о помощи Рейгана контрас, Палата представителей приняла поправку, автором которой был конгрессмен-демократ Эдвард Боланд из Массачусетса, запрещавшую ЦРУ и Министерству обороны использовать средства для свержения сандинистов. Поправка Боланда, как её называли, показала, что в американской политике конца XX века сохраняется мощный источник политических разногласий: противоречия между Конгрессом и исполнительной властью по поводу полномочий президента по ведению войны. Поправка прошла Палату представителей со счетом 411 против 0 и была подписана президентом. Администрация, однако, проигнорировала поправку и все чаще использовала Совет национальной безопасности (СНБ) в качестве канала для поставок тайной помощи. Директор СНБ Роберт «Бад» МакФарлейн и работавший с ним подполковник морской пехоты Оливер «Олли» Норт, энергичный штабной помощник, контролировали этот процесс.

В 1984 году МакФарлейн и Норт добились тайной помощи для контрас от правительства Саудовской Аравии, которая в 1985 году выросла до 2 миллионов долларов в месяц. Когда они рассказали президенту о помощи Саудовской Аравии, он был доволен и велел им держать это в тайне. СНБ также привлек к сотрудничеству частных оружейных брокеров и Мануэля Норьегу, наркоторговца, диктатора Панамы, чтобы помочь их делу. Кроме того, администрация тайно минировала никарагуанские гавани. Узнав в 1984 году о минировании, о котором директор ЦРУ Уильям Кейси солгал в своих показаниях на Холме, многие в Конгрессе были возмущены. Консервативный сенатор Барри Голдуотер из Аризоны направил Кейси записку со словами: «Так нельзя управлять железной дорогой. Я в бешенстве».[536]

Пытаясь остановить эту деятельность, Палата представителей в октябре 1984 года приняла вторую поправку Боланда. Она запрещала даже невоенную американскую поддержку контрас. Однако Норт и другие знали, что Рейган стремился сделать все возможное, чтобы помочь контрас, чтобы предотвратить распространение коммунизма в Центральной Америке. Воодушевленные этим, МакФарлейн и Норт уверили себя, что поправка не распространяется на действия СНБ, который продолжил свои махинации. В середине 1985 года Рейган заявил, что контрас — это «моральный эквивалент отцов-основателей», а в марте 1986 года он выступил по телевидению с речью, которую критики назвали «красным приливом». Советы, кубинцы и «другие элементы международного терроризма», — воскликнул он, — направляют обширную коммунистическую деятельность в Центральной Америке, которая в конечном итоге подорвет Мексику и будет угрожать Соединенным Штатам.

Но Рейган не мог выбросить из головы американских заложников в Ливане. Хотя он публично заявил, что Соединенные Штаты никогда не будут иметь дело с террористами — «мы не идем на уступки, мы не заключаем сделок», — сказал он в июне 1985 года, — он поощрял МакФарлейна и адмирала Джона Пойндекстера, преемника МакФарлейна в конце 1985 года, начать тайные продажи оружия Ирану, который стремился получить помощь в своей продолжающейся войне с Ираком. Эти продажи были организованы иранским бизнесменом в изгнании и, чтобы скрыть участие Америки, осуществлялись через Израиль. МакФарлейн и Пойндекстер надеялись, что помощь, противоречащая оружейному и торговому эмбарго Ирана, пойдёт «умеренным» в стране, которые склонят страну в более прозападном направлении, противостоят советскому давлению на Ближнем Востоке и помогут освободить американских заложников, удерживаемых террористами в Ливане. На момент начала продаж Соединенные Штаты имели семь таких заложников.[537]

Шульц и Уайнбергер, узнав об этих планах, были потрясены. Когда Пауэлл, бывший в то время военным помощником Уайнбергера в Пентагоне, показал своему боссу сверхсекретный меморандум СНБ о продаже, Уайнбергер нацарапал на нём: «Это почти слишком абсурдно, чтобы комментировать… Здесь предполагается, что 1). Иран вот-вот падет и 2). мы сможем справиться с этим на рациональной основе — это все равно что пригласить Квадхаффи в Вашингтон для уютной беседы».[538] Но МакФарлейн и Пойндекстер с одобрения Рейгана сумели исключить Шульца и Уайнбергера из круга политиков, занимающихся этим вопросом. Тем временем Норт тайно организовал, чтобы прибыль от продажи оружия Ирану шла на нужды контрас в Никарагуа. Шульц и Уайнбергер продолжали выступать против продажи оружия, которая к 1986 году переросла в прямой обмен оружия на заложников, но они понимали, что Рейган отчаянно хотел добиться освобождения заложников, и не смогли остановить темпы развития сделки.

Как и предсказывали Шульц, Уайнбергер и другие оппоненты, продажа оружия не способствовала росту влияния «умеренных» в Иране. Хомейни и его последователи оставались у власти до самой его смерти в 1989 году. Продажи также не смогли снять беспокойство Рейгана по поводу заложников. Захватчики, понимая, что Соединенные Штаты, по сути, предлагают взятку, знали, что, захватив больше людей, они ещё больше укрепят свои позиции на переговорах. Хотя несколько заложников были освобождены в 1985 и 1986 годах, другие были захвачены. Один заложник, начальник отдела ЦРУ в Бейруте Уильям Бакли, умер от недосмотра врачей в июне 1985 года, после чего похитители продемонстрировали его труп по телевидению. Терри Андерсон, шеф бюро Associated Press в Бейруте, захваченный «Хезболлой» в марте 1985 года, был освобожден только в декабре 1991 года.[539]

Все эти сложные и коварные договоренности буквально рухнули в октябре 1986 года, когда над Никарагуа был сбит американский грузовой самолет, перевозивший оружие для контрас. В результате крушения погибли трое американцев, но один был захвачен в плен. К началу ноября газеты и журналы в Иране и Ливане уже сообщали о сути истории с «Иран-контрас». Шульц и вице-президент Буш, помня о том, как Никсон разорился на сокрытии информации, убеждали Рейгана признать, что Соединенные Штаты обменивали оружие на заложников. Президент, однако, настаивал на том, что его администрация имела дело с иранскими посредниками, а не с террористами. В середине ноября он заявил, что его администрация «не обменивала оружие или что-либо ещё на заложников».

Затем Шульц отправился в Белый дом и рассказал президенту, что его, Рейгана, ввели в заблуждение. Рейган, однако, по-прежнему не признавал, что проблема существует. «Я ничуть не поколебал его», — сказал Шульц одному из помощников.[540] Президент все же поручил своему советнику Эду Мизу разобраться в ситуации. Пойндекстер, присутствовавший при том, как президент попросил Миза провести расследование, предупредил Норта, который быстро начал уничтожать документы. Когда 24 ноября Миз доложил президенту, что Норт действительно перевел прибыль от продажи оружия контрас, лицо Рейгана стало пастообразно белым, как будто он впервые полностью осознал, что произошла диверсия. Пойндекстер подтвердил, что диверсии имели место, и пришёл в Овальный кабинет, чтобы подать в отставку. Рейган принял его отставку и не задавал никаких вопросов.

Только после этого, 25 ноября, Рейган снова появился перед прессой. Выглядя постаревшим и пораженным, он объявил, что Пойндекстер подал в отставку, что Норт освобожден от своих обязанностей, что помощники не информировали его должным образом и что он формирует специальный совет по проверке (его возглавит бывший сенатор Джон Тауэр из Техаса), чтобы разобраться в противоречиях. Затем Миз шокировал прессу, рассказав о диверсии. Через несколько недель Рейган счел необходимым обратиться к коллегии судей с просьбой назначить независимого специального прокурора для проведения расследования. Им стал Лоуренс Уолш, республиканец и бывший федеральный судья. Палата представителей и Сенат провели свои собственные расследования. Все эти события сильно подорвали политическое положение президента, чья партия уже понесла потери на выборах в межгодие: Получив восемь мест, демократы вернули себе контроль над Сенатом — пятьдесят пять против сорока пяти. Особенно ошеломило американцев известие о том, что администрация, позиционировавшая себя как самый решительный противник терроризма, обменяла оружие на заложников. Рейган — из всех людей — подкупил террористов! В начале декабря опрос New York Times/CBS показал, что рейтинг одобрения работы президента, который с середины 1985 года превышал 60 %, упал с 67 % до 46 %.[541]

Следователи искали ответы на ключевой вопрос: Знал ли президент о том, что Норт и другие люди переводили прибыль на сторону «контрас»? Рейган, наконец, публично попытался ответить на этот вопрос в своём выступлении по национальному телевидению в начале марта 1987 года. Сожалея о «деятельности, предпринятой без моего ведома», он сказал, что произошедшее было «ошибкой». «Как сказали бы во флоте, — добавил он, — это произошло в мою смену». Он подчеркнул, что никогда не предполагал, что продажа оружия будет связана с освобождением заложников. «Несколько месяцев назад, — пояснил он, — я сказал американскому народу, что не буду обменивать оружие на заложников. Моё сердце и самые лучшие намерения по-прежнему говорят мне, что это так, но факты и свидетельства говорят мне, что это не так».[542]

Тщательно продуманное полупризнание Рейгана, казалось, успокоило многих слушателей, но следователи продолжали копать: Действительно ли сам Рейган не знал о бизнесе с оружием в обмен на заложников? Пойндекстер, пав на меч, дал показания под присягой, что он сам одобрил поставки контрас и не сказал о них президенту. «Я принял очень взвешенное решение, — сказал он, — не спрашивать президента, чтобы застраховать его… и обеспечить в будущем возможность отрицания». Его заявление помогло оградить президента, но оно также обнажило абстрактный, безразличный стиль управления Рейгана. Был или не был он информирован о деятельности своих помощников? Вспоминал он или нет то, что ему говорили? Как говорится в заключительном отчете Конгресса, «если президент не знал, чем занимаются его советники по национальной безопасности, он должен был знать».[543] Следователи не смогли найти ни одного «дымящегося пистолета», который напрямую связывал бы Рейгана с перераспределением средств в пользу контрас. Независимый прокурор Уолш, потративший годы на поиски улик, в 1994 году сообщил, что Рейган «создал условия, которые сделали возможными преступления, совершенные другими», и что он «сознательно участвовал или попустительствовал в сокрытии скандала». Однако Уолш добавил, что «нет никаких достоверных доказательств» того, что президент «санкционировал или знал об отвлечении прибыли от продажи оружия Ирану на помощь контрас, или что Риган [глава администрации Рейгана], Буш или Миз знали об этом отвлечении».[544]

Фокус на том, что Рейган знал или не знал о диверсиях, был вполне объясним. Уотергейтский скандал заставил людей искать «дымящийся пистолет» и усилил подозрительность конгресса в отношении президентских излишеств при формировании внешней и военной политики.[545] Тем не менее, акцент на действиях (и бездействии) президента отвлекал внимание общественности от серьёзного обсуждения фундаментальной политики администрации — крайне ошибочной и незаконной торговли оружием в обмен на заложников и предоставления тайной помощи контрас вопреки поправкам Боланда. Как ни странно, Уолш, казалось, сочувствовал разочарованию Рейгана в связи с противодействием конгресса помощи контрас. Позднее он сказал биографу Рейгана, что было бы несправедливо, если бы Конгресс резко прекратил такую помощь, пока «контрас» активно действовали на местах. Тем не менее, в своём заключительном докладе Уолш заявил, что если бы в 1987–88 годах Конгресс располагал всеми фактами, которые он в итоге собрал в 1994 году, то ему следовало бы рассмотреть вопрос об импичменте президента.

Конгресс никогда всерьез не рассматривал возможность такого шага. Хотя скандал с иранской контрой нанес ущерб президентству Рейгана, американский народ все ещё проявлял к нему любовь — гораздо большую, чем когда-либо проявлял к Никсону в 1974 году. Они склонны были верить, что Рейган, известный своей невнимательностью на совещаниях, действительно не знал всего, что делали его помощники. В этом странном смысле осведомленность общественности о его плохих управленческих навыках могла сработать на его политическое преимущество. Демократы также смотрели в будущее: Они понимали, что если Рейгану объявят импичмент и отстранят от должности, Буш станет президентом и тем самым приобретет более грозную силу в качестве действующего соперника на выборах 1988 года.

Расследования Уолша не принесли особых результатов. Хотя он добился четырнадцати обвинительных заключений и одиннадцати приговоров, большинство из них были вынесены в результате сделок о признании вины и закончились легкими штрафами или общественными работами. Другие приговоры, вынесенные Пойндекстеру и Норту, были отменены в ходе апелляций. Только одна мелкая рыбешка попала в тюрьму — за то, что неправильно указала свои доходы в федеральных налоговых формах. В октябре 1992 года Уолшу удалось предъявить Уайнбергеру (противнику программы «оружие в обмен на заложников») обвинение в даче ложных показаний (о том, что ему было известно на тот момент) следователям. Однако в канун Рождества 1992 года, за двенадцать дней до начала суда над Уайнбергером, президент Буш помиловал Уайнбергера и ещё пятерых человек, включая МакФарлейна.[546]

В ТО ВРЕМЯ КАК РЕЙГАН пытался пережить скандал с иранской контрой, он также продвигался вперёд к историческому соглашению с Советским Союзом. Они не только помогли многим американцам простить его за скандал с Иран-контрас; они также представляли собой самые выдающиеся достижения во внешней политике за восемь лет его президентства.

Конечно, почти никто не мог предположить, что Рейган, непревзойденный «холодный воин», будет искать такие уступки, не говоря уже о том, что ему удастся их добиться. Кроме того, в период с 1981 по начало 1985 года Кремль представлял собой нечто вроде гериатрической палаты, где правили стареющие, а затем умирающие лидеры, которые не проявляли особого желания серьёзно смягчить советско-американские отношения. Но Рейган всегда надеялся положить конец потенциально катастрофической гонке вооружений. Шульц, более того, разделял эти надежды и терпеливо работал над их достижением. Даже когда в 1983 году Рейган осуждал Советский Союз как империю зла, американские переговорщики вели постоянные переговоры с советскими представителями о сокращении вооружений. Хотя Советы прервали эти переговоры после того, как Соединенные Штаты направили ракеты «Першинг II» в Западную Европу, Рейган все ещё мечтал о прогрессе в будущем. В марте 1985 года, когда к власти в Москве пришёл Михаил Горбачев, Рейган увидел шанс возобновить серьёзные переговоры с Советским Союзом на высшем уровне.

Для попыток были веские причины. Горбачев, которому в 1985 году исполнилось пятьдесят четыре года, был гораздо моложе своих предшественников. Ещё задолго до прихода к власти он понял, что свободы и процветание Запада имеют соблазнительную привлекательность для обнищавших и угнетенных людей коммунистического блока. Он знал, что советская система остро нуждается в реформах. Как позже писал член Политбюро Александр Яковлев, СССР в то время «находился в состоянии длительного и потенциально опасного застоя». Только 23 процента городских и 7 процентов сельских домов в СССР имели телефоны. Этнические и религиозные противоречия (русские составляли лишь половину населения) раздробляли страну. Расходы на оборону поглощали в два-три раза больше ВНП в Советском Союзе, чем в Соединенных Штатах. Военные обязательства в Афганистане и Африке истощали российскую экономику и уносили тысячи жизней советских солдат. Волнения, в частности подъем «Солидарности» в Польше после 1980 года, распространялись в восточноевропейских сателлитах СССР.[547] Надеясь решить эти сложные проблемы, Горбачев выступил за гласность, открытость советского общества, и перестройку, реструктуризацию экономики.

Горбачев особенно стремился сократить военные расходы, которые, как он знал, обескровливали его страну. Однако было очевидно, что Рейган не только наращивает обычные вооружения Америки, но и призывает к реализации чрезвычайно амбициозной Стратегической оборонной инициативы. Горбачев считал, что если Советский Союз будет вынужден пойти на астрономически дорогие расходы на оборонительные вооружения, то он никогда не сможет исправить свои внутренние слабости. Он пришёл к выводу, что должен попытаться достичь соглашения о сокращении вооружений с Соединенными Штатами. Ничто другое не позволило бы ему продвинуть перестройку, которая должна была спасти советскую экономику.

Последовавшее за этим сближение развивалось почти с головокружительной быстротой. Начиная со встречи в Женеве в ноябре 1985 года, к которой Рейган тщательно готовился (даже обратился за советом к историкам России), два человека провели пять встреч на высшем уровне и установили периодически спорные, но все более продуктивные личные отношения. Их дружба вызвала недоумение среди сторонников жесткой линии в обеих странах: Консервативный обозреватель Джордж Уилл обвинил Рейгана в том, что он ускоряет «моральное разоружение Запада, возводя выдачу желаемого за действительное в ранг политической философии».[548] Министр обороны Уайнбергер, сторонник жесткой линии, был в равной степени встревожен усилиями Рейгана, считая, что Советы не будут вести переговоры в духе доброй воли. Оба лидера отмахнулись от такого противостояния. Хотя Рейган продолжал осуждать коммунистический авантюризм, как, например, в Центральной Америке, после 1985 года его риторика смягчилась.

За саммитом в Женеве последовали другие встречи на высшем уровне. Первый из них, состоявшийся в Рейкьявике (Исландия) в октябре 1986 года, в какой-то момент показался близким к достижению поразительно масштабного соглашения — которое неожиданно предложил Рейган — которое позволило бы ликвидировать все американское и советское ядерное оружие в течение десяти лет.[549] Американские помощники на конференции были потрясены идеей Рейгана, которая дала бы Советам, чьи обычные вооружения были более мощными, значительное преимущество.[550] Но Горбачев, встревоженный мыслью о попытке сравниться с SDI, попытался ограничить исследования в этой области лабораторными. Рейган рассердился и сказал Горбачеву: «Я говорил вам снова и снова, что SDI не является разменной монетой», тем самым отступив от любого радикального соглашения о стратегическом ядерном оружии. Стороны, участвовавшие в том, что один историк позже назвал «сюрреалистическим аукционом», расстались, так и не заключив сделку.[551] В июне 1987 года Рейган выразил своё непреходящее разочарование, стоя перед Бранденбургскими воротами в разделенном Берлине и бросая Советскому Союзу вызов, чтобы наступила новая эра свободы в Европе. «Господин Горбачев, — гремел он, — откройте эти ворота! Господин Горбачев, разрушьте эту стену!»

Однако уже тогда на более тихих переговорах наметился прогресс в достижении соглашения о сокращении вооружений. В феврале 1987 года Горбачев принял ключевое решение отделить вопрос о SDI от сделок, которые могли бы быть заключены по сокращению ядерных вооружений. Он заявил, что Советский Союз «без промедления» согласится на ликвидацию в течение пяти лет советских и американских ракет средней дальности в Европе. Это стало большим прорывом, позволившим Рейгану и Горбачеву договориться о заключении договора о промежуточных ядерных силах (INF), который лидеры двух стран с большой помпой подписали в Вашингтоне в декабре 1987 года. Он обязывал обе стороны окончательно уничтожить свои ракеты средней и малой дальности и тем самым снизить напряженность в Европе. В договор были включены процедуры мониторинга на месте, отсутствие которых мешало многим предыдущим дискуссиям между двумя сверхдержавами. Впервые Соединенные Штаты и Советский Союз договорились об утилизации ядерного оружия.

Затем Рейгану пришлось убеждать сторонников жесткой линии холодной войны принять договор. Поначалу это оказалось проблематично: некоторые противники договора уподобляли его британскому Невиллу Чемберлену, который умиротворял Гитлера в 1930-х годах. Но вскоре Горбачев объявил, что СССР начнёт выводить свои войска из Афганистана и завершит этот процесс к февралю 1989 года. Рейган тем временем работал над тем, чтобы склонить на свою сторону Сенат. Все, кроме нескольких сторонников, стали поддерживать договор, который был ратифицирован в мае с впечатляющим перевесом — 93 против 5. INF стал важным шагом к снижению напряженности между двумя самыми могущественными странами мира.

И тогда, и позже политически ангажированные наблюдатели этого исторического соглашения спорили о том, кому больше принадлежит заслуга Горбачева или Рейгана в этих замечательных событиях — и, со временем, в окончании холодной войны. Некоторые из этих наблюдателей подчеркивали роль Рейгана. Премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, сильная союзница, заявила просто: «Рейган выиграл холодную войну, не сделав ни одного выстрела».[552] Другие обозреватели не ограничиваются упоминанием усилий одного человека, такого как Рейган, и отмечают не только важную роль Горбачева, но и решимость многих западных лидеров и НАТО на протяжении более чем сорока лет. Они также указывают на давление со стороны диссидентских групп в советском блоке, таких как «Солидарность». Назвать кого-то одного человеком, «положившим конец холодной войне», значит слишком упростить сложную комбинацию технологических и экономических сил и проигнорировать мужество и решимость огромного количества людей — как лидеров, так и последователей, — которые противостояли Советам и их коммунистическим союзникам на протяжении более чем одного поколения.

Многие эксперты, тем не менее, справедливо признают вклад Рейгана. С самого начала своего президентства он отвергал мнение о том, что холодная война должна быть постоянной или что коммунизм надолго останется силой в мировой политике. Придерживаясь таких взглядов, он игнорировал мнения практически всех экспертов, включая сотрудников ЦРУ, большинство из которых не смогли предсказать распад Советского Союза. С 1981 года он выступал за сокращение ядерных вооружений в соответствии с договором INF. Хотя сторонники жесткой линии в Советском Союзе разочаровали его до 1985 года, он не торопился, тем временем укрепляя американскую оборону. Поклонники Рейгана подчеркивают, что непреклонная настойчивость Рейгана в отношении SDI напугала Горбачева, который понял, что Соединенные Штаты обладают гораздо большим экономическим и технологическим потенциалом. Вся эта политика, добавляют они, утвердила Рейгана в качестве преданного врага коммунизма, что позволило ему сделать то, что более либеральные американские лидеры, возможно, не смогли бы сделать политически: провести переговоры по INF-договору, продать его американскому народу и провести через Сенат США.[553]

Другие наблюдатели отдают Горбачеву большее предпочтение. SDI, соглашаются они, беспокоила его. Более того, эта инициатива была странной и дипломатически дестабилизирующей идеей, которая мешала серьёзному разговору с Советами. Провоцируя сторонников жесткой линии в СССР, добавляют эти критики, SDI, вероятно, усложнила для Горбачева поиск компромисса с Соединенными Штатами. Ключом к успеху, по мнению этих наблюдателей, стало раннее признание Горбачевым того факта, что СССР должен сократить свои расходы на вооружение и заключить соглашение, чтобы предотвратить дальнейшую эскалацию военных технологий. Путь к потеплению отношений и окончанию холодной войны, настаивают они, начался не в Белом доме, а с экономических и политических кризисов Советского Союза — огромной потемкинской деревни, которую Горбачев и другие реформаторы были полны решимости переделать. Не все хорошее, что происходит в мире, напоминают нам эти наблюдатели, исходит в первую очередь от Соединенных Штатов.[554]

Эти споры могут продолжаться вечно, или, по крайней мере, до тех пор, пока не будут рассекречены и доступны ученым многие другие ключевые документы. В любом случае, очевидно, что и Горбачев, и Рейган добросовестно вели переговоры по ослаблению напряженности. Впереди было много сложной дипломатии — долгое время после того, как США и СССР (а затем и Россия) начали сокращать свои вооружения, обе страны все ещё обладали огромной ядерной мощью, в частности оружием дальнего радиуса действия, — но после 1989 года мир стал более безопасным, чем был в течение десятилетий. И SDI так и не была развернута. Роль Рейгана в ослаблении ядерной угрозы позволила ему вернуть часть популярности, которую он потерял в результате скандала с «Иран-контрас», и покинуть пост с очень высоким (68 %) рейтингом одобрения работы.[555] Содействие таянию холодной войны, которое почти никто не предсказывал в 1981 году, стало самым важным международным наследием Рейгана как президента.

7. Буш

Американцы, которые очень гордятся своими демократическими институтами, часто выбирали патрициев и мультимиллионеров в качестве кандидатов в президенты. В период с 1904 по 1960 год среди них были Теодор Рузвельт, Уильям Говард Тафт, Герберт Гувер, Рузвельт, Адлай Стивенсон и Кеннеди.

Выбирая Джорджа Герберта Уокера Буша в качестве своего кандидата в 1988 году, Республиканская партия следовала этой традиции. Буш, которому в июне того года исполнилось шестьдесят четыре года, был сыном Дороти Уокер и Прескотта Буша, сурового и опытного человека, ставшего управляющим партнером Brown Brothers, Harriman, ведущей фирмы Уолл-стрит, и занимавшего с 1953 по 1963 год пост сенатора-республиканца от Коннектикута. Джордж создал послужной список, которым мог бы гордиться любой родитель. Отправленный в Академию Филлипса в Андовере, он преуспел как студент и спортсмен и был избран президентом своего выпускного класса. После окончания академии в 1942 году он быстро поступил на службу в военно-морской флот, став самым молодым пилотом. Во время Второй мировой войны он совершил пятьдесят восемь полетов на Тихом океане, получив Крест за отличие в полетах за то, что выполнил задание на горящем самолете, а затем выбросился в море. После войны он учился в Йельском университете, где был капитаном бейсбольной команды и окончил университет в 1948 году со степенью Phi Beta Kappa. Его достижения к этому моменту были столь же значительны, как и у любого кандидата в президенты в современной истории Соединенных Штатов.[556]

После окончания Йельского университета Буш отправился в Техас, где семейные деньги помогли ему добиться больших успехов в бизнесе по разработке нефтяных месторождений. Затем он обратился к миру политики и с 1967 по 1971 год работал на Капитолийском холме в качестве представителя республиканцев от пригородного округа Хьюстона. Проиграв Ллойду Бентсену в гонке за место в Сенате в 1970 году, он работал послом Никсона в ООН, а затем председателем Национального комитета GOP. Затем Форд назначил его главой ЦРУ. Хотя в 1980 году ему не удалось выиграть президентскую номинацию от GOP, он стал помощником Рейгана. В течение следующих восьми лет он был сдержанным и абсолютно лояльным вице-президентом — настолько добросовестным, что многие люди, не сразу осознавшие, что он очень амбициозен и конкурентоспособен, высмеивали его как «слабака» и «мальчика на побегушках», который никогда не сможет стоять на своём. Другие, знавшие его (включая некоторых преданных Рейгану людей), считали его политическим хамелеоном, не имеющим твёрдых взглядов. Однако большинство людей, работавших с ним, считали его необычайно добродушным, вежливым и воспитанным человеком. Он вызвал значительную и длительную преданность среди своего круга друзей и советников.[557]

Хотя Буш столкнулся с несколькими трудностями на пути к выдвижению в 1988 году, он оказался более популярным на праймериз, чем его основные соперники — сенатор от Канзаса Роберт Доул и Пэт Робертсон, который перед тем, как начать борьбу, сложил с себя сан в Южной баптистской конвенции.[558] К марту Бушу была обеспечена номинация, которую — как и все кандидаты в президенты от основных партий в Америке конца XX века — он получил в первом туре голосования на съезде GOP в августе. (К тому времени политические съезды превратились в сценарии, анахроничные ритуалы, а не в события, связанные с принятием решений). Буш выбрал сенатора от штата Индиана Дж. Дэнфорта Куэйла в качестве своего кандидата, вызвав всеобщее недовольство тем, что он выбрал сенатора с низкой репутацией, который использовал семейные связи, чтобы избежать призыва во время войны во Вьетнаме. Хотя критика в адрес Куэйла, часто высмеиваемого, была нервной, Буш, которому не доверяли многие консерваторы, надеялся, что его кандидат, ярый сторонник «семейных ценностей», поможет ему привлечь на свою сторону белых избирателей из числа христиан-евангелистов. Принимая президентскую номинацию, Буш произнёс сильную речь, в которой пообещал придерживаться курса на налогообложение. «Читайте мои слова», — сказал он делегатам. «Никаких новых налогов».[559]

В 1987 году из стартовых ворот вышло стадо претендентов на выдвижение от Демократической партии: представитель Ричард Гепхардт из Миссури, сенатор Эл Гор-младший из Теннесси и сенатор Пол Саймон из Иллинойса. Сенатор от штата Делавэр Джозеф Байден, бывший сенатор от штата Колорадо Гэри Харт и преподобный Джесси Джексон вырвались вперёд среди первых лидеров. Однако задолго до 1988 года подозрительность, вызванная Вьетнамом и Уотергейтом, стала повсеместной и побудила все более агрессивных репортеров-расследователей копаться в личной жизни основных кандидатов. Вскоре выяснилось, что Байден занимался плагиатом речей. В мае 1987 года газета Miami Herald опубликовала материал о том, что у Харта, женатого человека, который осмеливался лезть в личную жизнь репортеров, был роман с моделью, работающей на полставки. В газетах и таблоидах появилась фотография Харта, сидящего на яхте Monkey Business с моделью Донной Райс, сидящей у него на коленях. Оба претендента выбыли из гонки.

Некоторое время Джексон вел себя хорошо, выиграв пять праймериз на юге страны в «супервторник» в начале марта. Но он был намного левее большинства членов партии. Считалось, что у него, как у чернокожего, нет шансов победить на национальных выборах. К тому же у Джексона были свои собственные политические обязательства. Выступая в Нью-Йорке четырьмя годами ранее, он назвал этот город антисемитской кличкой «Хаймитаун». Когда Луис Фаррахан, глава «Нации ислама», назвал иудаизм «религией сточных канав», Джексон отказался критиковать это заявление.

Победителем кампании за демократическую номинацию, которая оказалась спорной, стал губернатор Массачусетса Майкл Дукакис, сын успешных греческих иммигрантов. Выиграв праймериз в соседнем Нью-Гэмпшире, Дукакис, либерал по большинству вопросов, добился большого перевеса в сборе средств. Затем он сохранил шаткое преимущество, выиграв ключевые праймериз у Гора и Джексона в течение следующих нескольких месяцев. Как и Буш, он получил номинацию в первом туре голосования. На съезде он сбалансировал билет, выбрав сенатора от Техаса Ллойда Бентсена, консерватора, в качестве своего помощника. Ещё ни один кандидат в президенты от демократов не побеждал на выборах в ноябре без победы в штате Техас.

Когда в июле съезд демократов подошел к концу, Дукакис имел семнадцатиочковый перевес в опросах над Бушем. Будучи трижды избранным губернатором, он имел репутацию неподкупного, умного и эффективного администратора. Пытаясь использовать свои сильные стороны и привлечь широкие слои электората, он заявил в своей речи: «Эти выборы — не про идеологию, а про компетентность». Во время предвыборной кампании он пытался связать Буша со скандалом вокруг Иран-контрас, спрашивая избирателей: «Где был Джордж?». Другие демократы сосредоточились на Куэйле, высмеивая его как уклониста от призыва и интеллектуального «легковеса». Техасский казначей Энн Ричардс, энергичный участник избирательной кампании, с удовольствием высмеивала попытки Буша (которые были неуклюжими) перенять народный уклад техасцев, говоря, что он «родился с серебряной ногой во рту». Демократы также высмеивали его малапропизмы, или «язык Буша». В одном случае Буш заявил: «Каждый, у кого есть работа, хочет иметь работу»; в другом он пообещал увеличить количество «экспертов», хотя хотел сказать «экспорт».[560]

Однако, как и Джимми Картер в 1976 году, Дукакис потерял своё преимущество. Как он ни старался, ему не удалось доказать, что Буш знал об обмене оружия на заложников. Бывший вице-президент протестовал, что он был «не в курсе».[561] Хотя избиратели, похоже, согласились с тем, что Дукакис «компетентен», они также сочли его отстраненным, невозмутимо спокойным и не имеющим четко сформулированных целей. Сатирик Морт Сахл ворчал, что Дукакис — «единственный бесцветный грек в Америке». Республиканцы высмеяли рекламу, призванную, по замыслу демократических стратегов, показать, что Дукакис был бы сильным главнокомандующим, в которой он был изображен глупо ухмыляющимся, одетым в комбинезон и огромный шлем в стиле Снупи, едущим на танке. Буш пошутил: «Он думает, что военно-морские учения — это то, что можно найти в сборниках упражнений Джейн Фонды». Буш также воспользовался тем фактом, что Дукакис (на предыдущем губернаторском сроке в 1977 году) наложил вето на закон, обязывающий учителей вести учеников за собой при произнесении Клятвы верности. Советники Дукакиса правильно сказали ему, что эта мера, которая предусматривала уголовное наказание для учителей, не соблюдающих требования, противоречит конституции. Буш остался невозмутим, назвав Дукакиса «членом Американского союза гражданских свобод».[562]

Справляясь с подобными символическими и культурными проблемами, Дукакису было трудно удержать свою громоздкую партию вместе. Центристы в Совете демократического лидерства, сформированном в 1985 году, все ещё боролись с либералами за главенство. Либералы также боролись друг с другом, раздробив старую коалицию Нового курса. Роберт Райх, либерал из Массачусетса, жаловался после выборов, что «либерализм и, неизбежно, Демократическая партия стали меньше воплощать общее видение и больше представлять собой клубок узких призывов к профсоюзам, учителям, геям, латиноамериканцам, чёрным, евреям… раздробленные демократические группы, каждая из которых продвигает свою собственную программу».[563] Хотя республиканцам приходилось бороться с внутренними разногласиями, они не были такими ссорящимися, как демократы. В большинстве своём они были согласны по ключевым вопросам, в частности с необходимостью высоких расходов на оборону, низких налогов и (по крайней мере, в теории) малого правительства в большинстве внутренних дел. Они оставались популярными среди политически активных избирателей, которые поддерживали идеи религиозных правых.[564] Республиканцы также пользовались большими преимуществами в сборе средств. К 1988 году число корпоративных комитетов политических действий, большинство из которых были твёрдо республиканскими, выросло до 1806 (по сравнению с 89 в 1974 году и 1206 в 1980 году). Для сравнения, у рабочих было 355 PAC.[565] Позже стало известно, что 249 вкладчиков, которым правила финансирования избирательных кампаний запрещают давать более 1000 долларов непосредственно кандидату, в 1988 году пожертвовали 100 000 долларов и более в «Команду 100», организацию доноров больших денег, входящую в GOP. Это было разрешено законом, в котором имелись лазейки.[566]

Буш был республиканцем-центристом, который никогда не был расположен к правому крылу в своей партии. Будучи умеренным епископалом, он не имел тесных связей с евангелическими христианскими правыми, члены которых склонны были считать его нерелигиозным республиканцем из сельского клуба. Но в 1988 году, как и в годы своего пребывания на посту вице-президента, он старался не враждовать с ними. Как и многие другие республиканцы, он демонизировал слово «либерал». Выступая против контроля над оружием, он поддерживал добровольные молитвы в государственных школах и смертную казнь для людей, совершивших особо жестокие преступления. Он выступал против абортов, за исключением случаев изнасилования, инцеста или для спасения жизни матери. Среди помощников, которые помогали ему налаживать контакты с социально консервативными религиозными людьми, был его старший сын, Джордж Буш-младший. Два года назад молодой Джордж бросил серьёзную привычку пить и нашел Бога. «Прощай Джек Дэниелс, здравствуй Иисус», — сказал он.

Республиканцы с особым усердием взялись за то, что они называли «политикой вращающихся дверей» в тюрьмах во время губернаторства Дукакиса. Это была программа, введенная предшественником-республиканцем, которая позволяла заключенным брать кратковременный отпуск. В большинстве штатов, включая Калифорнию в бытность Рейгана губернатором, действовали аналогичные программы, как и в федеральной тюремной системе, хотя только в Массачусетсе они были доступны для пожизненно заключенных.[567] Одним из таких заключенных в Массачусетсе был Вилли Хортон, осужденный за убийство первой степени, который во время отпуска на выходные неоднократно избивал и наносил ножевые ранения мужчине, а также нападал на его невесту и насиловал её. Дукакис, защищая программу, прекратил её только в апреле 1988 года. Некоторые партийные комитеты штата Буша и независимые группы распространили фотографии Хортона, зловеще выглядящего чернокожего мужчины, и выпустили телевизионную рекламу, в которой показывали потоки заключенных, входящих и выходящих из тюрьмы через турникет. Хотя национальный комитет Буша открестился от материалов, в которых фигурировал заключенный, нет сомнений в том, что команда Буша знала и одобрила эту рекламу.[568]

Подобные тактики показали, что Буш, при всём его благородстве, может быть безжалостным в преследовании своих амбиций. Они также указывали на то, что социальные и культурные вопросы, связанные с преступностью и расой, по-прежнему занимают важное место в жизни американцев и вызывают разногласия, и что республиканцы будут использовать эти вопросы, как они делали это с 1968 года, чтобы приглушить привлекательность экономических платформ, которые были в пользу демократов. В 1988 году эта негативная тактика практически доминировала в кампании Буша, затрудняя понимание того, за что он выступает. Временами он отвергал «идею видения», то есть идею о том, что он должен пытаться донести до американского народа какую-либо всеобъемлющую или вдохновляющую идею (как это пытался сделать Рейган).

Подобные тактические приёмы со стороны партии оттеснили на периферию более важные вопросы, такие как огромный бюджетный дефицит, и поставили Дукакиса в оборонительное положение. До последних двух недель гонки, когда он вел более активную кампанию, он, казалось, почти не осознавал, насколько эффективно республиканцы изображали его — и Демократическую партию — «мягким» по самым разным вопросам, от преступности до внешней политики. Дукакис также, казалось, не хотел переходить в наступление. Когда на президентских дебатах его спросили, будет ли он поддерживать смертную казнь для того, кто изнасиловал и убил его жену, он ответил, что нет, а затем предложил холодную, безличную и — как показалось многим зрителям — политически фатальную защиту своей оппозиции смертной казни.[569] Буш назвал своего оппонента «ледяным человеком».

У Дукакиса был последний, возможно, решающий политический недостаток: в 1988 году республиканцы претендовали на то, чтобы поднять настроение американцев в течение предыдущих восьми лет. Хотя «Иран-контрас» была ещё свежа в памяти избирателей, Рейган все ещё пользовался широкой популярностью. Подтверждение Сенатом весной договора по МНВ укрепило впечатление, что Рейган был решителен в ведении холодной войны. И, пожалуй, самое главное — с 1983 года экономика страны медленно, но непрерывно росла. Буш, будучи вице-президентом Рейгана, извлек политическую выгоду из более оптимистичного национального настроения, сложившегося после «плохих старых дней» картеровских лет.

Результаты ноябрьских выборов вряд ли обнадеживают сторонников демократического правления: Только 54,2 процента избирателей, имеющих право голоса, приняли участие в выборах, что является самым низким показателем на президентских выборах с 1924 года. Почему так мало? Наблюдатели предполагали, что ни Буш, ни Дукакис не были вдохновляющими кандидатами, что отвратительная кампания вызвала отвращение у избирателей, что вопросы не были особенно захватывающими, и что многие люди (как и на предыдущих выборах) больше заботились о личных делах, чем о том, что обещали их политические лидеры. Каковы бы ни были причины, низкая явка вызвала растущую тревогу по поводу того, что американцы становятся все более апатичными по отношению к политике и общественным делам.[570]

Хотя Буш не сравнился с Рейганом, добившимся оглушительного успеха в 1984 году, он легко победил и стал сорок первым президентом страны. (Когда его сын Джордж Буш-младший стал сорок третьим в 2001 году, многие называли отца «Буш 41»). Получив 48,9 миллиона голосов против 41,8 миллиона за Дукакиса, он набрал 53,4 процента голосов против 45,6 процента у своего соперника. Он победил в сорока штатах, победив в коллегии выборщиков со счетом 426 против 111. Он был особенно силен на Юге, где (как и Рейган в 1984 году) он набрал 66 процентов голосов белых. Аналитики пришли к выводу, что в целом он получил 60 % голосов представителей среднего класса и даже обошел Дукакиса (50 % к 49 %) среди женщин-избирателей.[571] Три последовательные победы партии GOP на президентских выборах свидетельствовали о том, что Республиканская партия, сильно пострадавшая от Уотергейта, пережила значительное возвращение.

Однако, как и в 1984 году, результаты 1988 года не свидетельствовали о том, что произошел коренной политический перелом.[572] Демократы сохранили большинство в Сенате и Палате представителей, которое они удерживали с момента захвата Сената в 1986 году, что побудило представителя демократов Пэта Шредера из Колорадо пошутить: «Хвосты? Буш был избран в бикини».[573] В 1989–90 годах Бушу пришлось бы бороться с преимуществом демократов 55 против 45 в Сенате и 259 против 174 в Палате представителей. Выборы 1990 года дали демократам ещё больше сил на холме. Бушу, как и Никсону, Форду и Рейгану до него, пришлось справляться с разделенным правительством и высоким уровнем партийного антагонизма.

ДЛЯ УПРАВЛЕНИЯ АМЕРИКАНСКОЙ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКОЙ, которая была его главным интересом на посту президента, Буш собрал опытную команду советников. Джеймс Бейкер, техасец, сторонник политики, служивший Рейгану в качестве начальника штаба и министра финансов, стал государственным секретарем. Ричард Чейни, координатор штаба Форда до того, как стать влиятельным конгрессменом от Вайоминга, возглавил отдел обороны и быстро установил высокий уровень контроля над Пентагоном.[574] Советником по национальной безопасности был выбран Брент Скоукрофт, отставной генерал ВВС и профессор русской истории в Вест-Пойнте. Хорошо информированный и эффективный человек, он занимал этот пост при Форде. В октябре 1989 года генерал Колин Пауэлл стал председателем Объединенного комитета начальников штабов, первым афроамериканцем, занявшим этот пост. Хотя между этими советниками периодически возникали разногласия, по большинству вопросов они были сплоченной командой.[575]

К тому моменту, когда эта команда покинула свой пост в январе 1993 года, ряд вопросов, возникших в последнее время, оставался нерешенным. Один из них касался Югославии, которая распалась в 1991–92 годах на фоне жестоких столкновений между восточными православными сербами, римскими католическими хорватами и боснийскими мусульманами. Множество возмущенных наблюдателей, включая миротворцев Организации Объединенных Наций, направленных в этот регион в ноябре 1992 года, сообщали о фактах массовых «этнических чисток», особенно со стороны боснийских сербов, поддерживаемых сербским режимом в Белграде. На протяжении всего 1992 года в американских газетах появлялись материалы о лагерях смерти и «геноциде» под управлением сербов. К концу года, по оценкам, более 1,7 миллиона мусульманских беженцев были рассеяны по бывшей Югославии и близлежащим странам. Однако администрация Буша в то время была сосредоточена на предвыборной кампании и серьёзно отвлекалась на тяжелую рецессию. Она также надеялась сохранить теплые отношения с Россией, которая исторически поддерживала сербов. Кроме того, союзники по НАТО выступали против серьёзных военных действий в регионе. Соединенные Штаты и их западные союзники ввели эмбарго на поставки оружия в этот регион, хотя такая политика вредила боснийским мусульманам, у которых было мало экономических и военных ресурсов, больше, чем сербам или хорватам. Пауэлл и высокопоставленные чиновники Пентагона опасались, что американское военное вмешательство в дела региона приведет к новой катастрофе, подобной Вьетнаму. По всем этим причинам администрация Буша держалась в стороне от Балкан.[576]

Буш оставил в незавершенном состоянии и другие направления внешней политики. В конце 1992 года его администрации удалось договориться о заключении Североамериканского соглашения о свободной торговле (NAFTA), которое предполагало отмену тарифов между Канадой, США и Мексикой. Но когда он покидал свой пост в 1993 году, соглашение все ещё нуждалось в одобрении Сената, что, как ожидалось, будет непросто. В последний месяц своей администрации он отправил 28 000 американских солдат с гуманитарной миссией, чтобы помочь миротворческим силам ООН в Сомали, где населению угрожал голод. Хотя не предполагалось, что американцы останутся там надолго, они все ещё находились в стране, когда он покидал Белый дом. Урегулирование напряженной ситуации в Сомали, как и получение одобрения NAFTA, легло на плечи его преемника.

Однако в Латинской Америке президенту повезло больше, чем Рейгану, которого едва не погубил скандал с иранской контрой. В феврале 1990 года сандинисты в Никарагуа потерпели серьёзное поражение от коалиции противников на свободных выборах. После этого Соединенные Штаты прекратили торговое эмбарго, и «контрас» прекратили свою деятельность. К 1992 году гражданская война в Сальвадоре, ставшая причиной гибели 75 000 человек в 1980-х годах — в основном крестьян, боровшихся против деспотичного правительства, — наконец-то завершилась. Хотя в Гватемале продолжались жестокие бои, а жители всей Центральной Америки продолжали бороться с повсеместной нищетой, часть военных действий, заливших регион кровью и глубоко втянувших в него Соединенные Штаты, наконец-то утихла.

В конце 1989 года Буш принял меры, чтобы устранить ещё один источник беспорядков в регионе: Панамского силовика Мануэля Норьегу. Как и многие другие антикоммунистические тираны, Норьега на протяжении многих лет получал щедрую американскую поддержку. При Рейгане ЦРУ оказывало его режиму военную и экономическую помощь, в обмен на которую Норьега помогал «контрас». Но когда в конце 1980-х годов Сандинисты начали слабеть, его полезность для Соединенных Штатов снизилась. Кроме того, Норьега был жестоким и коррумпированным диктатором, обогатившимся за счет подарков от ЦРУ и торговли наркотиками. В мае 1989 года он аннулировал президентские выборы, после чего его приспешники избили и окровавили Гильермо Эндару, законно избранного кандидата. Буш, прекрасно понимая, что в конце 1999 года Панамский канал перейдет под контроль Панамы, также беспокоился о том, что может сделать такой преступник, как Норьега, если ему позволят контролировать такой стратегический актив. В середине декабря 1989 года, когда люди Норьеги застрелили американского лейтенанта морской пехоты, избили лейтенанта военно-морского флота, а также избили и облапали жену морского офицера в Панама-Сити, Буш, Чейни и Пауэлл решили свергнуть его.

Вмешательство, которое Буш назвал операцией «Справедливое дело», стало крупнейшим военным шагом США со времен Вьетнама. В ней участвовали 24 000 десантников, которые ранним утром 20 декабря предприняли драматическую атаку на ключевые пункты в Панаме. На побережье высадились морские котики. После кровопролитных уличных боев американские войска быстро овладели зоной канала и городом Панама, но узнали, что Норьега укрылся в резиденции папского нунция в этом городе. Чтобы выгнать его, американские войска и танки окружили резиденцию и круглосуточно врубали рок-музыку, от которой закладывало уши. Военные автомобили заводили свои двигатели, чтобы усилить шум. После демонстрации бравады, продолжавшейся до 3 января, Норьега сдался, когда элитные американские войска пригрозили атакой. Через день он оказался в тюрьме в Майами.

То, как Буш разрешил ситуацию в Панаме, обеспокоило некоторых критиков, которые указывали на то, что в ходе боевых действий погибли мирные жители. Гражданские либертарианцы позже жаловались, что Норьега более года находился в тюрьме в ожидании суда в США, который вряд ли мог быть справедливым. В апреле 1992 года Норьега был признан виновным по восьми обвинениям, включая торговлю кокаином, отмывание денег и рэкет, и приговорен к сорока годам заключения в федеральной тюрьме.[577] Но панамская операция Буша придала сил его администрации: После окончания холодной войны Америка, наконец, провела крупномасштабную военную операцию. Она пользовалась большой популярностью в Соединенных Штатах. В ходе боевых действий погибли 23 американца и 394 были ранены. Эндара был немедленно приведен к присяге в качестве законно избранного президента Панамы. Хотя в течение пятилетнего срока ему приходилось нелегко, он и его преемники сумели укрепить демократические институты, включая независимую прессу и судебную систему, конкурирующие политические партии и честные выборы. Учитывая печальную историю американского военного вмешательства в дела Латинской Америки, эти результаты не могут не радовать.[578]

Разбираясь с конфликтами в Латинской Америке, Бушу пришлось столкнуться с событиями, возникшими в результате внезапного и ошеломляющего краха коммунизма в Советском Союзе и Восточной Европе. Некоторые консерваторы, недовольные тем, что Рейган пошёл на уступки Советам, призывали его занять более жесткую позицию в отношении Горбачева, который, оставаясь коммунистом, пытался удержать несколько националистических советских республик от выхода на свободу и провозглашения своей независимости. Защитники прав человека также требовали от Буша решительных действий против китайских коммунистов — «пекинских мясников», которые убили сотни, а может быть, и тысячи продемократических демонстрантов на площади Тяньаньмэнь в июне 1989 года.

Буш и его советники осторожно подходили к решению подобных проблем. Поначалу он сохранял настороженную дистанцию с Горбачевым и угрожал ужесточить торговую политику в отношении Китайской Народной Республики, если она не освободит диссидентов и не примет более умеренную политику. Однако к 1990 году он установил с Горбачевым вполне удовлетворительные личные отношения, и исторические события 1990–92 годов — воссоединение Германии в рамках НАТО, независимость стран Балтии, вывод советских войск из стран-сателлитов Восточной Европы, суверенитет советских республик, отпадение от власти Горбачева и приход к власти президента России Бориса Ельцина — прошли с минимальной потерей крови. Буш также старался наладить отношения с Китаем, который стал важным торговым партнером. После того как администрация заключила с китайцами соглашение, предусматривающее амнистию для нескольких сотен участников протестов на площади Тяньаньмэнь, китайско-американские отношения несколько улучшились.[579]

Это не означало, что сторонники жесткой американской внешней политики исчезли со сцены. Министр обороны Чейни, среди прочих, считал, что Соединенные Штаты должны энергично вмешаться в вакуум, образовавшийся после распада Советского Союза. В 1992 году Чейни вместе с Полом Вулфовицем, заместителем заместителя министра по вопросам политики, поддержал сотрудников, разработавших амбициозный план «Руководство по оборонному планированию», касающийся международных обязательств Америки. В нём говорилось, что Соединенные Штаты в новом мире после окончания холодной войны должны «препятствовать [всем другим странам] оспаривать наше лидерство или пытаться перевернуть установленный политический и экономический порядок».[580] Хотя отчасти этот документ был направлен против потенциальных конкурентов, таких как Япония и Германия, в более широком смысле он представлял собой заявление о том, что Соединенные Штаты должны сохранить статус непревзойденной сверхдержавы, как колосс, противостоящий всем желающим. И тогда, и в последующие годы он оставался руководящим документом американской внешней и военной политики.[581]

Следуя этому предписанию, администрация Буша сохраняла довольно высокие расходы на оборону, чем разозлила либералов, стремившихся получить «дивиденды мира», которые можно было бы использовать для внутренних социальных программ. Хотя за четыре года президентства Буша расходы на оборону — и на зарубежную разведку — несколько снизились, Чейни и другие высокопоставленные чиновники продолжали придерживаться «доктрины Пауэлла», которая, перейдя из рейгановских времен, утверждала, что Соединенные Штаты должны поддерживать высокий уровень военной готовности, чтобы, если им когда-нибудь придётся вести войну, они могли сделать это с подавляющей силой, тем самым защищая американских солдат от риска потерь, подобных вьетнамским.[582]

По большей части президент и его советники действовали благоразумно в связи с распадом Советского Союза. В 1991 году Буш заключил с Горбачевым соглашение, которое привело к выводу большинства тактических вооружений с зарубежных позиций и снижению уровня боеготовности ядерных арсеналов. В договоре СНВ–1, заключенном в середине 1991 года, лидеры двух стран договорились о сокращении ядерных вооружений — с 13 000 боеголовок в 1990 году до 9000 в 1992 году и до 7000 к 1995 году.[583] Незадолго до ухода с поста президента в 1993 году Буш и Ельцин провели переговоры по СНВ–2, в соответствии с которым максимальный предел для каждой из сторон в будущем составлял от 3000 до 3500 боеголовок. Это соглашение показало, что Соединенные Штаты и их некогда самый могущественный противник развивают захватывающие дух успехи, достигнутые Рейганом и Горбачевым. Большинство обозревателей американской внешней политики дали Бушу хорошую оценку за его дипломатию в отношениях с Москвой, за его роль в содействии воссоединению Германии и за его попытки привлечь западных союзников к усилиям по оказанию помощи хрупким новым государствам, пришедшим на смену советским республикам, а также бывшим коммунистическим сателлитам Советского Союза в Восточной Европе.[584]

С такими достижениями Буш вполне мог рассчитывать войти в историю как один из самых искусных президентов Америки в управлении внешней политикой. К моменту ухода с поста президента его особенно хорошо запомнили как президента, который привел тщательно созданный и грозный международный альянс к войне против Ирака. Хотя эта война не предотвратила возвращения нестабильности на глубоко неспокойный Ближний Восток, коалиция одерживала триумф за триумфом в ходе самих боевых действий.

В глазах Буша — и многих других глав государств — главным источником проблем в регионе был президент Ирака Саддам Хусейн. Придя к власти в 1979 году, Хусейн вообразил себя современным Навуходоносором, который приведет арабский мир к великим высотам. Среди его кумиров были Гитлер и Сталин. Со временем он построил ряд роскошных дворцов для себя и своей семьи. В стране появилось множество его статуй и портретов. В 1980 году он начал войну против соседнего Ирана, гораздо более крупного государства. Боевые действия продолжались восемь лет, в течение которых Хусейн применял химическое оружие против иранцев, прежде чем война закончилась безрезультатно в 1988 году. В течение этого времени Хусейн поддерживал усилия по производству ядерных бомб и убил сотни тысяч своих людей, в основном курдов и шиитов, которые были неспокойны под деспотичным правлением его жестко организованной клики мусульман-суннитов.[585] В марте 1988 года он санкционировал применение химического оружия в курдской деревне Халабджа, в результате чего за один день погибло 5000 человек.

Ближний Восток, 1991 г.

Представители администрации Рейгана, считая Иран более серьёзной угрозой стабильности на Ближнем Востоке, в основном закрывали глаза на эксцессы Хусейна и осторожно поддерживали его режим в период с 1980 по 1988 год. Во время ирано-иракской войны Хусейн получал выгоду от американской разведки и помощи в планировании боевых действий. В июле 1990 года американский посол в Ираке, возможно, непреднамеренно заставил Хусейна думать, что Соединенные Штаты не будут бороться, чтобы остановить его, если он решит напасть на богатый нефтью Кувейт, иракского соседа на юге. Но иракско-американские отношения всегда были непростыми, и они рухнули 2 августа 1990 года, когда Ирак начал неспровоцированное и быстро успешное вторжение в Кувейт. Буш, чувствительный к воспоминаниям о вьетнамской трясине и осознающий потенциально огромные последствия военного вмешательства, был ошеломлен дерзкой агрессией Ирака. Говорят, что «железная леди» Великобритании, премьер-министр Маргарет Тэтчер, пыталась укрепить его позвоночник. «Помни, Джордж, — предупредила она, — сейчас не время шататься».[586]

На самом деле Буш не нуждался в жестких мерах. Быстро введя экономические санкции против Ирака, он стал самым сильным голосом в администрации против агрессии Хусейна. Заявив: «Этого не будет», президент отменил предупреждения советников, в частности Пауэлла, о том, что война против Ирака будет дорогостоящей и опасной. По оценкам Чейни и Пауэлла, в таком конфликте могут погибнуть до 30 000 американских солдат.[587] Отправив госсекретаря Бейкера в ряд зарубежных миссий, Буш сумел привлечь тридцать четыре страны в многонациональную коалицию, которая была готова внести определенный вклад в борьбу с Ираком под руководством США. В конце ноября Буш добился принятия резолюции Совета Безопасности ООН, санкционирующей применение силы для изгнания Ирака из Кувейта, если Хусейн не уберется оттуда до 15 января 1991 года. Резолюция была принята двенадцатью голосами против двух, причём Советский Союз был в числе двенадцати. Китай, один из пяти государств, обладающих правом вето, воздержался. Только Йемен и Куба высказались против.[588]

Однако Буш с самого начала понял, что Хусейн, претендовавший на Кувейт как на иракскую территорию, не намерен отступать. Как и Картер, заявивший, что Америка в случае необходимости вступит в войну, чтобы не позволить врагам контролировать Персидский залив, он был готов сражаться с агрессорами в регионе. Поэтому, пока вращались колеса дипломатии, он привел в действие доктрину Пауэлла. Больше не опасаясь советских военных замыслов в отношении Западной Европы, он вывел часть американских войск из Германии, чтобы укрепить то, что вскоре превратилось в грозные боевые силы коалиции. В коалицию, которая пользовалась нервной поддержкой нескольких мусульманских стран (включая Пакистан, Афганистан, Египет, Сирию и Турцию) и которая должна была в значительной степени опираться на готовность Саудовской Аравии служить плацдармом, в конечном итоге вошли войска из пяти арабских государств. В район Персидского залива было переброшено более 460 000 американских военнослужащих, 1500 самолетов и 65 боевых кораблей.[589]

Готовясь к конфликту, который, по его мнению, был неизбежен, Буш не хотел добиваться одобрения со стороны Конгресса, в котором преобладали демократы. Однако в январе 1991 года он поддался политическому давлению, призывавшему его сделать это. Как он и предполагал, большинство демократов выступили против него. Некоторые обвиняли президента, заработавшего миллионы в нефтяном бизнесе, в том, что он стремится к войне, чтобы защитить богатые нефтяные интересы в США. Другие утверждали, что на Хусейна следует оказать дальнейшее экономическое и дипломатическое давление, которое, по их мнению, заставит его пойти на уступки. Некоторые противники войны опасались, что президент может санкционировать вторжение и захват самого Ирака, тем самым втянув Соединенные Штаты в затяжную и потенциально опасную оккупацию.

Буш добился своего на Холме, хотя и с небольшим перевесом. Конгресс принял совместную резолюцию, санкционирующую войну в соответствии с резолюцией ООН от ноября 1990 года. Палата представителей проголосовала 251 против 182, республиканцы одобрили резолюцию 165 против 3, а демократы выступили против 179 против 86. В Сенате, который принял решение 11 января, счет был 52 против 47, республиканцы поддержали резолюцию 42 против 2, а демократы выступили против 45 против 10. Среди горстки демократов Сената, проголосовавших за резолюцию, был Эл Гор-младший из Теннесси. Среди тех, кто выступил против, был Джон Керри из Массачусетса.[590] Это было самое близкое голосование в сенате по вопросу о войне в истории Соединенных Штатов.

То, что завоевания Хусейна угрожали нефтяным интересам Запада, не вызывало сомнений. В то время считалось, что Ирак добывает 11 процентов, а Кувейт — 9 процентов мировых поставок. На долю соседней Саудовской Аравии, ведущего производителя, приходилось 26 %. В районе Персидского залива находилось более половины мировых доказанных запасов. Соединенные Штаты, которые все больше зависели от зарубежной добычи, в то время импортировали четверть своей нефти из Персидского залива. Ярые сторонники войны, такие как министр обороны Чейни и Вулфовиц, прекрасно понимали, каким крупным экономическим активам угрожало завоевание Ирака.[591]

Отстаивая свою позицию, Буш, однако, настаивал на том, что ключевым вопросом является открытая агрессия Ирака, которую нельзя терпеть. Он также утверждал, что Хусейн тайно разрабатывает возможности для создания ядерных бомб.[592] Особое возмущение вызвало жестокое и убийственное обращение Хусейна с собственным народом. Хусейн, по его словам, был «хуже Гитлера». Когда истек срок, установленный ООН на 15 января, он, не теряя времени, начал войну, которая началась 16 января.

Нападение коалиции состояло из двух этапов. Первый заключался в массированных бомбардировках Кувейта, Багдада и других иракских городов и объектов. Она продолжалась тридцать девять дней. Самолеты коалиции выпустили по этим целям 89 000 тонн взрывчатки, меньшую часть из которых составляли «умные бомбы» с лазерным наведением и крылатые ракеты. Бомбардировки были устрашающими, вызвав дезертирство примерно 100 000 или более из 400 000 иракских солдат, которые, как считалось, были развернуты изначально. Она также была разрушительной. Воздушное наступление разрушило энергосистему Ирака и вывело из строя его военные коммуникации. По мнению ряда современных наблюдателей, бомбардировки вызвали острую нехватку продовольствия, повредили объекты, защищающие воду от загрязнения, спровоцировали вспышки холеры и тифа, а также серьёзно нарушили медицинское обслуживание.[593]

Часть этой воздушной войны была показана по сетевому телевидению и по Cable News Network (CNN), которая с момента своего создания в 1980 году зарекомендовала себя как успешная сеть, предоставляющая круглосуточные новости о событиях по всему миру. CNN вела завораживающие репортажи из Багдада о проносящихся ракетах и вспышках взрывов. Иракские ракеты «Скад» устремлялись к целям в Израиле и Саудовской Аравии, а американские ракеты «Пэтриот» поднимались, чтобы перехватить их. Хотя одна из ракет «Скад» (из восьмидесяти шести, предположительно выпущенных за время войны) убила двадцать восемь американских военных в Дахране (Саудовская Аравия), большинство из них не причинили серьёзного вреда. Американцы утверждали обратное, но более поздние исследования показали, что «Патриотам» относительно не везло с попаданием «Скадов». Однако «Скады» послужили поводом для широко распространенной шутки: «Вопрос: Сколько иракцев нужно, чтобы выпустить по Израилю ракету „Скад“? Ответ: Трое: один вооружается, другой стреляет, третий смотрит CNN, чтобы понять, куда она упала». Президент Буш с жадностью следил за CNN, которая, по его словам, была более оперативным источником новостей, чем ЦРУ.

Когда иракская оборона оказалась практически беспомощной, коалиционные силы приступили ко второму этапу войны в Персидском заливе — операции «Буря в пустыне». Возглавляемая американским генералом Норманом Шварцкопфом, она стала окончательной демонстрацией «доктрины Пауэлла», которая призывала к направлению подавляюще превосходящей военной силы. Часть войск использовала GPS-гаджеты, позволяющие ориентироваться в пустыне. Всего за 100 часов с 23 по 27 февраля эта армия сломила сопротивление иракцев. Десятки тысяч иракских солдат были взяты в плен. Большинство оставшихся бежали из Кувейта в Ирак. Недостоверные ранние оценки числа убитых иракских солдат варьировались в широких пределах, доходя до 100 000 человек.

Реальные цифры, согласно большинству более поздних оценок, вероятно, были гораздо меньше. Один из тщательно просчитанных подсчетов, проведенный бывшим военным аналитиком Разведывательного управления Министерства обороны, признал, что оценки сильно разнятся, но установил максимальное число потерь иракских военных в воздушной и наземной войнах — 9500 убитых и 26 500 раненых. Его минимальные оценки составляют 1500 погибших и 3000 раненых. Число погибших среди гражданского населения, добавил он, могло быть меньше 1000 человек. Американские потери могли быть ничтожными по сравнению с другими. По большинству оценок, число американских солдат, погибших в бою, составило 148 человек (по крайней мере 35 из них — от дружественного огня), а число погибших в результате несчастных случаев, не связанных с боевыми действиями, — 145. В общей сложности 467 американских солдат были ранены в бою. По тем же оценкам, в бою погибли 65 солдат из других стран коалиции (39 из арабских стран, 24 из Великобритании, 2 из Франции).[594]

Когда 27 февраля иракские солдаты бежали, Буш остановил боевые действия. Такое резкое прекращение позволило многим средствам Хусейна, включая танки российского производства и подразделения его элитной Республиканской гвардии, избежать уничтожения или захвата. Когда армии коалиции остановились, они оставили Багдад и другие важные города в руках своих врагов. Саддам Хусейн и его окружение зализывали раны, перегруппировывались и оставались у власти до тех пор, пока очередная война под руководством американцев не отстранила его от власти.

Нет необходимости говорить, что решение о прекращении боевых действий вызвало споры, многие из которых всплыли двенадцать лет спустя, когда президент Джордж Буш-младший (Буш 43) отправил американские войска на очередную войну против Ирака Саддама Хусейна. Буш 41 отменил боевые действия в 1991 году по нескольким причинам. Во-первых, он и его советники, как говорят, беспокоились о том, что коалиционные силы будут обвинены в «резне» — «индюшачьей стрельбе», — если они будут убивать почти беззащитных иракских солдат на полном ходу на «Дороге смерти» в Ирак. Однако он настаивал на том, что его стратегия выхода всегда была ясна: освободить Кувейт и загнать Хусейна обратно в Ирак. Таков был мандат ООН и резолюции Конгресса. «Я не верю, — сказал Буш позже, — в то, что я называю „mission creep“».[595]

Отказываясь преследовать Саддама Хусейна, президент прекрасно понимал, как трудно было обнаружить Норьегу сразу после нападения американцев на Панаму, гораздо более мелкое государство. Буш обратил внимание на ещё одно важное обстоятельство: Некоторые партнеры Америки по коалиции, такие как Сирия и Египет, опасались нарушения баланса сил на Ближнем Востоке. Опасаясь, что беспорядки в Ираке распространятся и будут угрожать их собственным режимам, они выступили против более широкой миссии, которая могла бы свергнуть Хусейна с власти.

Буш также полагал, что операция «Буря в пустыне» нанесла серьёзный ущерб военному потенциалу Ирака. Фактически она помогла завершить так и не удавшиеся попытки Хусейна создать ядерные бомбы. Чтобы гарантировать, что Ирак останется слабым в будущем, Хусейн был вынужден согласиться на запрет импорта военной продукции и воздержаться от перевооружения или разработки оружия массового уничтожения. Инспекторы ООН были уполномочены следить за соблюдением этих ограничений и оставались в Ираке до 1998 года. ООН также установила «бесполетные зоны» над шиитскими и курдскими районами Ирака, в которых запрещалось летать самолетам Хусейна. Эмбарго на экспорт и продажу иракских товаров, в частности нефти, должно было ограничить возможности Хусейна по перевооружению. Считается, что эти экономические санкции (в сочетании с жадностью и бездушием Хусейна по отношению к собственному народу) были причиной значительных страданий народа Ирака до декабря 1996 года, когда Хусейн наконец согласился на управляемое ООН соглашение «нефть в обмен на продовольствие», которое позволило ему закупать продовольствие и медикаменты за счет доходов от ограниченных продаж нефти.[596]

В 1992 году министр обороны Чейни изложил аргументы администрации за то, чтобы не брать Багдад, не захватывать Хусейна и не пытаться реформировать страну. Это сильно отличалось от тех аргументов, которые ему предстояло привести в качестве вице-президента одиннадцать лет спустя, когда он защищал оккупацию Ирака Бушем 43. Хусейна, говорил Чейни в 1992 году, было бы очень трудно найти. Более того, смогли бы Соединенные Штаты провести в Ираке значительные реформы? Хотя в Ираке имеется значительный средний класс, и со временем в стране могут быть созданы демократические институты, этот процесс может занять много лет. Учитывая братоубийственную ненависть, разделявшую шиитов, суннитов и курдов (неарабский народ) в Ираке, трудно было представить себе стабильный союз фракций, который мог бы возникнуть для управления страной. Как долго американские и коалиционные силы, осажденные партизанами, должны будут оставаться в Ираке, прежде чем он — продукт давнего межевания, проведенного британцами, — сможет стать хоть чем-то похожим на конституционную республику? Как сказал Чейни в то время: «Как только мы поймаем его [Саддама Хусейна] и избавимся от его правительства, встанет вопрос о том, что поставить на его место?» В 1992 году также было ясно, что администрация Буша, никогда не намеревавшаяся решать столь долгосрочные задачи, мало задумывалась о «стратегии выхода», включающей послевоенную оккупацию и реформы.[597]

Недостаток послевоенного планирования стал до боли очевиден весной 1991 года, когда тысячи курдов и шиитов на севере и юге Ирака, ранее поощряемые Соединенными Штатами, подняли восстание против власти Хусейна. Они были подавлены. Жестокость репрессий Хусейна озлобила многих курдов и шиитов, которые не забыли, что Соединенные Штаты не смогли их защитить. Военные успехи коалиции в 1991 году также не способствовали росту теплых чувств к Америке среди других народов Ближнего Востока. Арабские лидеры — все они были авторитарными — продолжали опасаться, что война, погубив Хусейна, может пробудить беспокойные демократические настроения в их собственных странах. Многие мусульмане особенно возмущались расширением послевоенного присутствия американских военных и либеральных американских культурных традиций в Бахрейне, Омане и Катаре, и особенно в Саудовской Аравии, которая была Святой землей ислама.[598] Тесные отношения, которые Соединенные Штаты поддерживали с Израилем, который Буш убедил не вмешиваться в войну, оставались особенно яростным источником антиамериканских настроений в этом регионе.

Второе мнение Буша, однако, не повредило его политическим перспективам в то время. В конце концов, предвоенная дипломатия была искусной, а военный триумф — славным. Коалиция освободила Кувейт, наказала агрессию и сохранила доступ Запада к нефти в регионе. Буш ликовал: «Ей-богу, мы раз и навсегда покончили с вьетнамским синдромом».

Это было значительным преувеличением: Многие из основных решений администрации во время кризиса — отказ от ротации войск, управление восприятием войны населением путем удержания средств массовой информации вдали от поля боя, опора на доктрину Пауэлла — были приняты для того, чтобы свести к минимуму вероятность повторения событий, подобных вьетнамским. Но в том, что война имела для президента счастливые политические последствия, сомневаться не приходилось. Вскоре после прекращения боевых действий опрос New York Times/CBS показал, что рейтинг его одобрения населением составляет 89 %. Это был самый высокий показатель для президента с момента появления подобных опросов в 1977 году.

В СВОЕЙ ПЕРВОЙ ИНАУГУРАЦИОННОЙ РЕЧИ Буш намеренно несколько дистанцировался от рейгановских противников большого правительства. Он пообещал «сделать добрее лицо нации и мягче лицо мира». Но он также повторил тему своей предвыборной кампании: само по себе правительство не может гарантировать более мягкую внутреннюю обстановку. Американцы должны полагаться на «тысячу точек света» — «все общественные организации, которые, как звезды, разбросаны по всей стране и творят добро».

Ни тогда, ни позже Буш не считал, что правительство может игнорировать внутреннюю политику, но больше всего его интересовали международные отношения. Как и во время предвыборной кампании, когда он отвергал «идею видения», он не считал, что в его задачу входит выдвижение большого количества новых внутренних инициатив. Будучи фискальным консерватором, он с болью осознавал огромный дефицит, который образовался в годы правления Рейгана, — дефицит, который препятствовал амбициозным внутренним начинаниям. Буш также осознавал очевидное: разделенное правительство, ставшее результатом значительного большинства демократов в обеих палатах Конгресса, помешает осуществлению большинства планов, которые он мог бы предложить. Поэтому он позволил своему начальнику штаба, бывшему губернатору Нью-Гэмпшира Джону Сунуну, курировать многие внутренние вопросы. Сунуну, грубый и недипломатичный администратор, завёл мало друзей на Холме, а в декабре 1991 года был вынужден уйти в отставку из-за разоблачений, касающихся его использования льгот.[599]

Одной из областей политики, которую Буш привнес в американскую внутреннюю повестку дня, было образование. В этом отношении он отчасти отреагировал на то, что после выхода в 1983 году в свет книги A Nation at Risk («Нация в опасности»), вызвавшей бурные споры, осуждение американских образовательных практик.[600] Как и члены комиссии, написавшие этот доклад, Буш считал, что школы должны принять более высокие стандарты, чтобы способствовать повышению успеваемости. Хотя в 1980-х годах средние показатели SAT стабилизировались, они по-прежнему оставались ниже уровня 1960-х годов.[601] Осенью 1989 года Буш созвал губернаторов всех стран в Шарлотсвилл, штат Вирджиния, на «Саммит по образованию», который, как он надеялся, стимулирует дебаты на уровне штатов. Губернаторы, в частности Билл Клинтон из Арканзаса, были, похоже, восприимчивы. В апреле 1991 года Буш призвал Конгресс одобрить его план «Америка 2000». Этот план предусматривал более детальные стандарты по основным учебным предметам и призывал штаты разработать строгие тесты для детей в четвертом и восьмом классах. Буш также поддержал выделение федеральных демонстрационных грантов на ваучеры, которые помогли бы родителям отправлять детей в частные школы.[602]

Проект «Америка 2000» ни к чему не привел в Конгрессе. Либералы выступали против идеи ваучеров и беспокоились о возможном введении национального тестирования. Как и в 1960-е годы, они призывали увеличить федеральные расходы на такие программы, как Раздел I Закона о начальном и среднем образовании 1965 года, чтобы расширить возможности получения образования для меньшинств и бедных слоев населения. Буш, однако, считал, что расходы на образование — это в первую очередь забота штатов и местных властей. Как и большинство республиканцев, он считал, что финансирование «компенсирующего образования» мало чего дало. В своём бюджете на 1992 финансовый год он призвал сократить, а не увеличить федеральные расходы на образование.[603]

Тем не менее, со временем акцент Буша на достижениях и стандартах стал значительным. Ни один президент со времен ЛБДж не делал больше для того, чтобы драматизировать проблемы школ. Как и «Нация в опасности», размышления Буша выявили рост двух мощных тенденций в представлениях об образовании. Первая выявила силу растущих ожиданий — в данном случае ожиданий того, что школы должны повышать академическую успеваемость, чтобы способствовать международной конкурентоспособности Америки. Многие современники считали, что хорошо образованный студент 1990-х годов должен быть подготовлен к жизни в гораздо более сложном с технологической точки зрения мире, чем это требовалось его или её родителям. Все больший процент молодых людей должен быть хорошо подготовлен к серьёзной работе в колледже.

Вторая заключалась в том, что главное в реформе образования — не столько обеспечение более широкого доступа к равным возможностям, на что был сделан упор в программе Title I, сколько достижение академических результатов. Ключ, по мнению реформаторов, заключается в улучшении «результатов», а не в сосредоточении на «входах», таких как деньги на компенсационное образование, предназначенное для бедных. Акцент на достижениях и на жестких оценках с помощью тестирования получил двухпартийную политическую поддержку в 1990-х годах, что привело консерваторов и либералов к поддержке такой степени федерального надзора за государственными школами, которую Буш 41 едва ли мог себе представить в бытность свою президентом. В 1994 году Конгресс принял программу «Цели 2000», в рамках которой штатам выделялись деньги на эти цели. Так называемый закон Закон об оставлении детей без присмотра, триумфально подписанный Бушем 43 в январе 2002 года, наделил федеральное правительство беспрецедентными полномочиями в сфере государственного образования — настолько, что многие, подняв знамя прав штатов, после 2002 года стали жаловаться на чрезмерное вмешательство федеральных властей. Уже не в первый раз «консерваторы», которые обычно жалуются на большое правительство, отклонились от своих идеологических ориентиров.[604]

Что касается большинства других внутренних вопросов во время президентства Буша, то их решали демократы в Конгрессе. За четыре года его правления они неоднократно вступали с ним в перепалки по поводу экологической политики. В этой области политики Буш вел себя неоднозначно. Он издал распоряжения, которые защитили или восстановили 1,7 миллиона акров водно-болотных угодий и удвоили финансирование парков и заповедников.[605] С другой стороны, экологические активисты сетовали на его отказ подписать договор, направленный на сохранение биоразнообразия растений. Соединенные Штаты были единственной развитой страной, не подписавшей договор. Буш потребовал смягчить другой договор, направленный на борьбу с причинами глобального потепления, прежде чем согласился поддержать его.

Либералы в Конгрессе одержали победы на нескольких фронтах. Им удалось почти вдвое увеличить ассигнования на программу Head Start для детей из семей, живущих за чертой бедности. В 1990 году, самом активном для них году, они расширили федеральное финансирование для получателей социального обеспечения, нуждающихся в дневном уходе, одобрили поправки, усиливающие защиту чистого воздуха, приняли закон о семейном и медицинском отпуске, который разрешал работникам брать до двенадцати недель неоплачиваемого отпуска в год, чтобы справиться с чрезвычайными семейными обстоятельствами, и приняли Закон о защите могил коренных американцев и репатриации, который, в частности, устанавливал уголовное наказание за несанкционированную торговлю останками и культурными артефактами коренных американцев.

Две из самых громких инициатив Конгресса в эти годы также были приняты в 1990 году. Первая — законопроект о гражданских правах, который обещал расширить юридические права меньшинств, жалующихся на дискриминацию в сфере занятости. В 1980-х годах число таких жалоб резко возросло, что не давало покоя Комиссии по равным возможностям в сфере занятости. Либералы надеялись, что эта мера позволит противостоять недавним решениям Верховного суда, которые ставили под угрозу недискриминацию на рабочем месте и программы выделения субсидий для меньшинств.[606] Второй инициативой, которую также поддерживал Буш, был Закон об американцах с ограниченными возможностями. Он направлен на борьбу с дискриминацией инвалидов в сфере занятости.[607]

Закон об американцах с ограниченными возможностями — это всеобъемлющий закон о гражданских правах, запрещающий частным работодателям дискриминировать инвалидов при трудоустройстве, предоставлении общественных услуг, размещении в общественных местах и телекоммуникациях. Названный прокламацией об эмансипации инвалидов, он значительно продвинул революцию прав в Америке конца XX века. Важным достижением стал Закон о чистом воздухе, который, помимо прочего, ужесточил соблюдение национальных стандартов качества воздуха в отношении озона, угарного газа и различных загрязняющих веществ, но другие меры, принятые во время пребывания Буша в Белом доме, не достигли больших успехов. Как и в прошлом, лишь незначительное меньшинство работающих женщин получали государственную помощь по уходу за детьми. Только 40 процентов детей, имеющих право на Head Start, смогли найти в нём места после 1990 года. Многие коренные американцы продолжали жить в ужасающих условиях в нищих резервациях, где уровень смертности от алкоголя оставался высоким.[608]

Более того, Буш отказывался соглашаться со всем, что ему предлагали демократы. Он дважды накладывал вето на законы о семейных и медицинских отпусках. Он наложил вето на законопроект о гражданских правах, утверждая, что он способствует введению расовых квот. Сенат с перевесом в один голос не смог преодолеть это вето, после чего Конгресс, который после выборов 1990 года стал немного более демократичным, успешно принял аналогичный законопроект в 1991 году. Этот закон был направлен непосредственно против недавних решений Верховного суда, касающихся дискриминации в сфере занятости. Он расширил юридические права пострадавших работников, в частности, предоставив им право требовать суда присяжных. Хотя он не положил конец партийным и юридическим баталиям по всегда спорным вопросам, связанным с расой и занятостью — в 1990-е годы EEOC занималась бизнесом на суше, — он порадовал лидеров меньшинств.[609]

Как показывает борьба вокруг этого закона, либералы в то время сильно беспокоились по поводу растущего активизма Суда Ренквиста, как его стали называть после того, как Уильям Ренквист стал главным судьей в 1986 году. Начиная с 1989 года консерваторы в Суде, похоже, были восприимчивы не только к оспариванию позитивных действий и установленных льгот, но и к искам, которые ставили под угрозу выбор.[610] В июле 1989 года суд принял широко ожидаемое решение, поддержав закон штата Миссури, запрещающий аборты в больницах и клиниках, финансируемых государством.[611] Сторонники выбора, собравшие в Вашингтоне во время рассмотрения дела в суде огромную демонстрацию на 500 000 человек, были напуганы и возмущены этим решением.

Освещая деятельность суда, корреспондент New York Times Линда Гринхаус назвала 1989 год «Годом, когда суд повернул направо». «Этот срок, — писала она, — стал переломным в современной истории Суда. Впервые за целое поколение консервативное большинство оказалось в состоянии контролировать решение важных вопросов», в частности тех, которые касались прав меньшинств и женщин.[612] Хотя в последующие годы это большинство оказалось не таким дерзким, как предсказывал Гринхаус, оно было явно дерзким.[613] Кроме того, Буш продвигал начатые администрацией Рейгана усилия по назначению консервативных республиканцев в федеральные суды. К 1992 году во всех тринадцати федеральных апелляционных судах было большинство республиканцев.[614] Как и во второй срок Рейгана, назначения в суды, которые становились все более влиятельными в делах нации, продолжали вызывать острую политическую борьбу.

Первый кандидат Буша в Верховный суд, Дэвид Соутер, выдвинутый в 1990 году, не вызвал оппозиции среди демократов в Конгрессе. Хотя Соутер не выглядел таким страстным либералом, каким был его недавно ушедший в отставку предшественник Уильям Бреннан, он часто вставал на сторону умеренных и либералов в Суде. В одном из особенно спорных дел в 1992 году голос Соутера помог в последнюю минуту добиться большинства пять к четырем в решении, вызвавшем жаркие споры, которое подтвердило суть решения Roe v. Wade. Трое из пяти судей в этом большинстве были назначенцами Рейгана и Буша.[615] Сторонники выбора, хотя их по-прежнему преследовали боевики из таких организаций, как Operation Rescue, радовались, что выбор выстоял.

С другой стороны, вторая кандидатура Буша — Кларенс Томас в 1991 году — спровоцировала одну из самых ожесточенных битв в Конгрессе за последние годы. Томас, которому на тот момент было всего сорок три года, был относительно редким явлением: чернокожим консерватором. Выбирая его, Буш и его советники рассчитывали, что либералы, не одобряя консервативные взгляды Томаса, дважды подумают, прежде чем отвергнуть афроамериканца. Но Томас, будучи главой EEOC, а затем федеральным судьей, выступал против процедур позитивных действий. Сторонники выбора опасались, что он проголосует за отмену решения Roe v. Wade. Национальные советы NAACP и Городской лиги выступили против его кандидатуры. Они были потрясены мыслью о том, что такой консерватор займет «чёрное место», которое с 1967 года занимал Тургуд Маршалл, «мистер Гражданские права».

Дорога Томаса к утверждению в Сенате, и без того неровная, стала ещё более скалистой, когда Анита Хилл, чернокожий профессор права из Университета Оклахомы, обвинила его в сексуальных домогательствах, когда она работала на него в EEOC. Её неохотные, но поразительные показания, которые, помимо прочего, показали, что Томас смотрел порнофильмы, привели в ярость его сторонников. Томас, отрицая обвинения Хилл, горячо заявлял, что стал жертвой «высокотехнологичного линчевания недовольных чернокожих». Некоторые демократы, в том числе и либералы, засомневались в целесообразности голосования против чернокожего кандидата. Выдвижение Томаса открыло раскол между его сторонниками, в большинстве своём мужчинами-республиканцами, и множеством женщин, как чернокожих, так и белых.

Все республиканцы в Сенате, кроме двух из сорока шести, в конечном итоге проголосовали за утверждение Томаса, которое было окончательно утверждено в октябре 1991 года со счетом 52 против 48.[616] Но пристрастная, зачастую жестокая борьба, во многом напоминающая борьбу против выдвижения кандидатуры Борка, поляризовавшую Сенат в 1987 году, оставила синяки. Политически либеральные женщины обвиняли Сенат, состоящий на 98 % из мужчин, в том, что он отмахнулся от обвинений Хилл в сексуальных домогательствах. Они решили дать отпор на избирательных участках, где в 1992 году женщинам удалось выиграть пять сенатских гонок и увеличить своё число в Палате представителей и законодательных органах штатов. Воодушевленные, они объявили 1992 год «Годом женщины».[617] Обвинения Хилл также привлекли внимание к проблеме сексуальных домогательств. Судебные иски о сексуальных домогательствах, число которых в 1990-е годы возросло в разы, ещё больше расширили возможности судов как арбитров революции прав в американской жизни.

В то время как споры вокруг кандидатуры Томаса доминировали в заголовках газет, в районе Лос-Анджелеса нарастала расовая напряженность. В марте 1991 года дорожная полиция устроила погоню за превысившим скорость Родни Кингом на протяжении 7,8 миль по шоссе Футхилл-Фривей возле Сан-Фернандо. Когда Кинг, афроамериканец, наконец остановился и вышел из машины, он оказал сопротивление полицейским Лос-Анджелеса. Услышав шум на улице, один из жителей близлежащих домов направил свою домашнюю видеокамеру на противостояние и заснял белых полицейских с дубинками, которые усмирили Кинга, оглушив, а затем избив его, когда он лежал на земле. Благодаря этой записи четырем полицейским были предъявлены обвинения в избиении. Место проведения судебного процесса было перенесено в близлежащий район Сими-Вэлли, где проживали преимущественно белые, и жители которого были известны как убежденные сторонники закона и порядка.

Телевизионный судебный процесс, который наконец состоялся более чем через год после избиения Кинга, собрал большую аудиторию по всему Лос-Анджелесу. Свидетельские показания выявили целый ряд порочащих фактов о полиции Лос-Анджелеса — в частности, то, что её штат был сокращен, и то, что она плохо готовила своих офицеров, — но в конечном итоге все белые присяжные округа Сими были убеждены, что поведение полиции Лос-Анджелеса соответствовало калифорнийским правовым нормам обращения с неуправляемыми подозреваемыми, такими как Кинг. В апреле 1992 года присяжные признали трех полицейских невиновными, а в деле четвертого зашли в тупик.

Известие об этих приговорах немедленно вызвало беспорядки, мародерство и пожары во многих районах Лос-Анджелеса. В результате беспорядков, продолжавшихся четыре дня, 55 человек погибли и 2300 получили ранения. Пожары сожгли дотла около 800 зданий и нанесли материальный ущерб на сумму около 1 миллиарда долларов. Стало ясно, что комплекс классовых и этнических противоречий усугубил те, что уже разделяли чёрных и белых. Меньшинства в Лос-Анджелесе, как и во многих других городских районах, сталкивались с серьёзными социальными проблемами, включая бедность, распад семей и школы, в которых с трудом обучались ученики из внутренних районов города. Жестокие банды патрулировали кварталы, где преобладали представители меньшинств, и враждовали из-за торговли наркотиками и других вопросов. Безработица в районе была особенно высока, отчасти из-за сокращений после холодной войны, которые привели к упадку аэрокосмической промышленности региона. Многие чернокожие жители Лос-Анджелеса возмущались ростом числа латиноамериканцев и азиатов, которые конкурировали с ними за рабочие места. Латиноамериканцы тоже чувствовали, что с ними плохо обращаются, и злились: половину арестованных составляли латиноамериканцы. Многие участники беспорядков были нацелены на корейских и других азиатских американских владельцев магазинов, чей экономический прогресс — и якобы враждебное отношение к цветным неазиатам — разозлил многих латиноамериканцев и чернокожих, участвовавших в беспорядках.

Бунт, хотя и был пугающим, не обязательно свидетельствовал об ухудшении расовых отношений в Америке в целом.[618] Тем не менее было очевидно, что ожидания многих афроамериканцев, чьи надежды значительно возросли в 1960-е годы, продолжали опережать достижения, которых они добились с тех пор. Неоспоримо, что причиной беспорядков стали нестабильные отношения между чернокожими и белыми, в частности белой полицией Лос-Анджелеса. Широко показанные кадры, на которых чернокожие вытаскивают белого водителя грузовика из кабины, избивают его до потери сознания и пинают, пока он лежит на улице, потрясли телезрителей по всей стране. За этими беспорядками, ставшими худшими со времен призывных волнений времен Гражданской войны, последовали межрасовые столкновения в ряде городов, включая Атланту, Бирмингем, Чикаго и Сиэтл.[619]

БЕСПОРЯДКИ В ЛОС-АНДЖЕЛЕСЕ ясно показали, что расовая напряженность, сопровождаемая этническими и классовыми разногласиями, по-прежнему сильна и вызывает беспокойство. Однако Буш не предполагал, что эти неприятности сильно повлияют на его политические перспективы переизбрания. Опираясь на фантастические рейтинги одобрения, которые подняли его после войны в Персидском заливе, он ожидал, что благополучно перейдет на второй срок. Две проблемы помогли ему опуститься на землю: раскол в его партии и серьёзная рецессия. Все вместе это позволило одному из самых харизматичных, умных, политически проницательных, ловких и лично безрассудных политиков в истории Америки вытеснить его из Белого дома.

Раскол в рядах GOP, поставивший консерваторов против умеренных, таких как Буш, в определенной степени был связан с окончанием холодной войны. Во время этого долгого и мрачного конфликта антикоммунистические настроения в Соединенных Штатах во многом способствовали росту политической удачи республиканцев, которые представляли себя как самые решительные противники Советского Союза. Антикоммунизм служил клеем, скреплявшим разнородных консервативных республиканцев. Когда угроза со стороны Советского Союза стала делом истории, внутренние вопросы отошли на второй план, что дало демократам больше шансов на победу. Антикоммунистически настроенные республиканцы, лишившись общей связи, стали легче враждовать между собой. Таким образом, окончание холодной войны улучшило политические возможности демократов в 1990-е годы.

Более серьёзный источник разногласий между членами партии в 1992 году относится к лету 1990 года, когда Буш решил, что должен остановить растущий федеральный долг. В текущих долларах он вырос с 909 миллиардов долларов в 1980 году до 3,2 триллиона долларов в 1990 году. Отчасти благодаря огромным расходам на спасение сберегательно-кредитных учреждений, федеральный дефицит, составлявший в 1989 финансовом году 153 миллиарда долларов, через год подскочил до 221 миллиарда долларов.[620] После этого Буш разработал пакет мер по повышению налогов и сокращению дефицита, который обещал со временем уменьшить федеральный долг на 500 миллиардов долларов. Предельные налоговые ставки в верхнем брекзите должны были вырасти с 28 до 31,5 процента.

Многие демократы приветствовали эту сделку, но сторонники предложения были возмущены. Некоторые указывали на то, что федеральные расходы в начале 1990-х годов, хотя и достигли рекордного уровня в долларовом выражении, составляли примерно тот же процент от ВВП (21,8 % в 1990 году), что и в середине 1970-х годов. Консерваторы были особенно возмущены тем, что Буш отказался от своего обещания, данного в 1988 году: «Читайте по губам: Никаких новых налогов». Газета New York Post вышла с заголовком «Читайте мои губы: я солгал». В октябре, когда Конгресс наконец принял соглашение — так называемый Закон об исполнении бюджета, — значительное большинство республиканцев проголосовало против него. После выборов в Конгресс месяцем позже, когда GOP потеряла семь мест в Палате представителей и одно в Сенате, эти консерваторы гневно обвинили Буша в ослаблении Республиканской партии.[621]

Имела ли сделка большой экономический эффект, неясно. Отчасти благодаря неумолимому росту государственных пособий, а отчасти из-за продолжающихся расходов на спасение S&L, федеральные расходы росли в течение следующих нескольких лет, причём примерно теми же темпами, что и раньше. Годовой дефицит федерального бюджета достиг рекордной отметки в 290 миллиардов долларов в 1992 финансовом году, а затем, в середине 1990-х годов, наконец, снизился. Повышение налогов, однако, имело долгосрочные политические последствия. Во главе с Ньютом Гингричем, пламенным республиканцем из Джорджии, консервативные республиканцы с трудом сдерживали свою ярость на президента. Бюджетное соглашение усилило раскол внутри партии.

Рецессия началась в 1990 году и продолжалась до середины 1991 года, после чего восстановление происходило очень медленно. Как обычно, причины спада объяснялись по-разному. Одни винили окончание холодной войны, что привело к скромному сокращению расходов на оборону. Другие, в том числе приверженцы Буша, критиковали председателя Федеральной резервной системы Алана Гринспена, который, по их мнению, медлил со снижением процентных ставок, что могло бы сдержать или предотвратить экономический спад. Другие наблюдатели отмечали, что с 1982 года экономика улучшалась каждый год — рано или поздно следовало ожидать рецессии. Каковы бы ни были причины, спад был серьёзным. По оценкам, 4,5 миллиона американцев потеряли работу, в том числе многие представители среднего класса. Современники говорили о «рецессии белых воротничков». Уровень безработицы подскочил с 5,9 % в 1989 году до пика в 7,8 % в середине 1991 года. Это был самый высокий показатель за последние десять лет.

В 1991 и 1992 годах в заголовках многих газет преобладали плохие экономические новости. AT&T уволила 100 000 работников, GM — 74 000. Pan American и Eastern Airlines обанкротились, в результате чего 48 000 человек остались без работы. Япония, хотя и начала терять свои конкурентные преимущества, все ещё казалась угрозой экономической гегемонии Америки. В 1991 году японская корпорация Matsushita заплатила 6,4 миллиарда долларов за покупку MCA, которой принадлежали Universal Studios и MCA Records. Бывший сенатор Пол Тсонгас из Массачусетса, претендовавший на президентскую номинацию от Демократической партии, воскликнул: «Холодная война закончилась, и Япония победила».

В начале 1991 года, когда Буш пользовался высокими рейтингами после войны в Персидском заливе, Тсонгас была единственным демократом, но по мере того, как экономика колебалась, в борьбу вступили другие. Среди них были бывший губернатор Калифорнии Джерри Браун, сенатор Роберт Керри из Небраски, награжденный Почетной медалью во Вьетнаме, сенатор Том Харкин из Айовы и Л. Дуглас Уайлдер из Вирджинии, который в 1989 году стал первым со времен Реконструкции афроамериканцем, победившим в губернаторской гонке. В октябре к числу претендентов присоединился Билл Клинтон, который шесть раз по два года занимал пост губернатора Арканзаса. К концу года, когда рейтинг одобрения Буша упал ниже 40 %, демократы были воодушевлены перспективами победы в 1992 году.

Клинтон вскоре стал самым сильным соперником Тсонгаса. Он родился в Хоупе, штат Арканзас, в 1946 году и был назван Уильямом Джефферсоном Блайтом III, но его отец погиб в автокатастрофе за три месяца до его рождения, и позже он взял свою фамилию у отчима, Роджера Клинтона. Его жизнь в семье — в основном в Хот-Спрингс к западу от Литл-Рока — была далеко не безмятежной, поскольку отчим был алкоголиком и жестоко обращался с матерью Билла.[622] Но Клинтон был ярким и амбициозным молодым человеком. Он любил политику, боготворил Кеннеди и жаждал оказаться в центре политической жизни Вашингтона. Он ушёл из дома, чтобы учиться в Джорджтаунском университете, позже выиграл стипендию Родса в Оксфорде, а затем поступил на юридический факультет Йельского университета, где встретил однокурсницу, на которой впоследствии женился, Хиллари Родэм. Вернувшись в Арканзас, он быстро погрузился в политику и в 1976 году выиграл выборы на пост генерального прокурора. В 1978 году он выиграл свой первый срок на посту губернатора. В то время ему было всего тридцать два года, и он стал самым молодым американским губернатором за последние тридцать лет. Хотя он проиграл в 1980 году, он проработал ещё пять двухлетних сроков с 1982 по 1992 год. В конце 1991 года Клинтону было всего сорок пять лет, и он стремился стать первым представителем поколения бумеров, пришедшим на президентский пост после Второй мировой войны. Он был на двадцать один год моложе президента Буша.

Чрезвычайно хорошо информированный по внутренним вопросам, Клинтон произвел впечатление на многих партийных лидеров, когда возглавил Институт прогрессивной политики — аналитический центр, расцветший после 1989 года в рамках идеологически центристского Совета демократического лидерства. Как и многие представители бумеров, он занимал либеральные позиции по ряду социальных вопросов, таких как аборты и здравоохранение, но, хотя в его предвыборных кампаниях прослеживалась популистская направленность, он не позиционировал себя как левый. Будучи умеренным губернатором, он дистанцировался как кандидат в президенты от таких либералов, как Мондейл и Дукакис, которые потерпели серьёзное поражение в 1984 и 1988 годах.

Вместо этого Клинтон вела кампанию как осторожно прогрессивный «новый демократ», отстаивающий центристскую политику, направленную на возвращение в партию избирателей из среднего класса. Демократы, по его словам, никогда не победят, если не будут избегать чрезмерного отождествления с группами интересов, такими как профсоюзы. Хотя они должны защищать такие пособия, как Social Security и Medicare, они должны отбросить свою «старую политику налогов и трат». Клинтон снова и снова настаивал на том, что его партия должна выступать за «возможности», «ответственность» и «сообщество». Как и Джимми Картер, он заявил, что является возрожденным верующим человеком. Во время предвыборной кампании он выступал за смертную казнь. Он обещал реформировать систему социального обеспечения, в первую очередь ограничив срок получения денежной помощи, и добиваться снижения налогов для среднего класса. Не объясняя, как он это сделает, он заявил, что в течение четырех лет вдвое сократит дефицит федерального бюджета.[623]

Клинтону, однако, пришлось преодолеть несколько политических проблем. Как и многие образованные молодые люди времен войны во Вьетнаме, он манипулировал системой Selective Service, чтобы избежать службы в армии. Как он мог рассчитывать победить такого героя войны, как Буш? Ходили слухи, что он курил марихуану. Хуже всего то, что убедительные доказательства указывали на то, что, будучи женатым мужчиной, он был бабником. Во время праймериз в Нью-Гэмпшире, первого серьёзного испытания, средства массовой информации наперебой рассказывали о его давних сексуальных отношениях с Дженнифер Флауэрс, бывшей служащей штата Арканзас. Клинтон ворчал: «Все, о чём меня спрашивала пресса, — это женщина, с которой я не спал, и призыв, от которого я не уклонялся».

Но Клинтон не мог объяснить все эти истории. Это была правда, что он обманул призывную комиссию и что, как и огромное большинство молодых бумеров конца 1996 года, он курил марихуану. (С прямым лицом Клинтон сказал, что попробовал её один раз, но не вдыхал и больше не пробовал). Появившись вместе со своей женой Хиллари в широко освещаемой программе «60 минут», он постарался преуменьшить рассказы о своих сексуальных похождениях, признав лишь, что «причинил боль в своём браке». В итоге он проиграл праймериз Тсонгасу. В процессе выборов он также приобрел устойчивую репутацию ловкого, но болтливого и скользкого политика — «Слик Вилли», который обещал всевозможные вещи и говорил со всех сторон.[624] Один республиканец назвал его «курящим травку, бабником, уклоняющимся от призыва».[625]

Однако вскоре стало очевидно, что сексуальные подвиги Клинтона оказались гораздо менее разрушительными, чем предсказывали политические обозреватели во время праймериз. В отличие от Гэри Харта, чье бабство выбило его из борьбы за демократическую президентскую номинацию 1988 года, Клинтон вышла из Нью-Гэмпшира в хорошей политической форме. Что же происходило? Некоторые обозреватели отмечали, что Харт лицемерил, изображая из себя «мистера Чистоту», пока не был разоблачен, в то время как Клинтон не делал подобных заявлений.

Другие оценили искусное представление, которое Клинтон, обладающий приятным характером, устроил на телевидении, и восхитились Хиллари, которая стояла рядом с ним. Если поведение Клинтона её устраивает, говорили избиратели, то почему они должны беспокоиться?

Оглядываясь назад, можно предположить, что два долгосрочных события помогли Клинтону пережить заслуженную репутацию бабника. Во-первых, к тому времени все более любознательные СМИ приучили американцев к тому, что они слышат о сексуальных проступках своих политических лидеров — не только Гэри Харта, но и Рузвельта, Айка (возможно), Кеннеди и ЛБДжея. Клинтон, хотя и был проступком, тем самым выработал своего рода иммунитет. (Аналогичный иммунитет помог защитить более поздних кандидатов в президенты, таких как Эл Гор в 2000 году, от нападок, связанных с употреблением марихуаны в юности). Второе событие, связанное с первым, стало одним из многочисленных признаков того, что культурные нормы в Соединенных Штатах неуклонно меняются. Многие американцы, принадлежавшие к огромному и политически влиятельному поколению бэби-бума, взрослевшие в более свободные 1960–70-е годы, на личном опыте — или на опыте друзей и родственников — понимали, что поведение Клинтона вряд ли было уникальным. Они были гораздо терпимее к разгульному личному поведению, чем их старшие. Они считали, что то, что государственные деятели делали в спальне, не должно влиять на их кандидатуры.

Тсонгас, к тому же, не был сильным соперником. Самопровозглашенный «пробизнес-либерал», он был неуступчив на сцене. Даже в Нью-Гэмпшире, соседнем штате, он набрал всего 33 % голосов против 25 % у Клинтон. Клинтон, всегда стойкий и энергичный, после Нью-Гэмпшира стал уверенным в себе и назвал себя «ребенком-возвращенцем». Он уверенно чувствовал себя на телевидении и часто выступал в ток-шоу. Они становились настолько ключевым элементом американской политики, что Рассел Бейкер из New York Times написал, что президентские кампании вступили в «эру Ларри Кинга».[626] По всем этим причинам Клинтон привлек значительное финансирование и активно продвигался вперёд. В марте, в Супервторник, он выиграл восемь из одиннадцати праймериз. Вскоре после этого Тсонгас сошел с дистанции, и хотя Браун оставался в числе претендентов, Клинтон победил его на последовавших за этим ключевых праймериз. Задолго до съезда демократов номинация была у него в кармане. Рассчитывая привлечь южан и молодёжь в ряды демократов, он назначил Гора из Теннесси, своего соратника по бэби-бумеру, своим помощником.

Буш, тем временем, столкнулся с проблемами со стороны консерваторов, которые сплотились вокруг Патрика «Пэта» Бьюкенена, бывшего спичрайтера Никсона, директора коммуникаций Рейгана, колумнист и ведущий телевизионных ток-шоу. Бьюкенен был сильным, часто яростным оратором, которому нравилось, когда его называли «правым популистом» и «питбулем правых». Будучи убежденным католиком, он решительно выступал против абортов и направлял свои призывы религиозным правым. Будучи изоляционистом в своих взглядах на внешнюю политику, он выступал против участия американских войск в Ираке и призывал к резкому сокращению иммиграции. Хотя никто не ожидал, что он вырвет у Буша номинацию на пост президента, он участвовал в республиканских праймериз в Нью-Гэмпшире, где получил 36 % голосов против 53 % у президента. Его участие в выборах стало сигналом, который высветил раскол в партии.[627]

В апреле другой критик, Г. Росс Перо, вступил в кампанию как независимый кандидат. Перо был бизнесменом-миллиардером из Техаса, который сам оплачивал свою телерекламу и, таким образом, не беспокоился о правилах финансирования избирательной кампании. Объявив о своей кандидатуре в программе Larry King Live, он почти полностью вел свою кампанию на телевидении, появившись перед избирателями лишь в конце гонки. Разрушая экономическую политику Буша, народный Перо заявлял, что «двигатель сломан» и «мы должны залезть под капот и починить его». Говоря о вкладе Буша в рост национального долга, он остроумно заметил: «Может быть, это была экономика вуду. Что бы это ни было, мы находимся в состоянии глубокого вуду». Дефицит, добавил он, «как сумасшедшая тётка, которую мы держим в подвале. Все соседи знают, что она там, но никто не хочет о ней говорить».[628] Летом, когда Буш добивался заключения соглашения NAFTA с Канадой и Мексикой, которое должно было устранить тарифы между тремя странами, Перо предсказал, что это приведет к «гигантскому сосущему звуку», когда американские рабочие места потянутся через границу на рынки дешевой рабочей силы Мексики.

Пока эти угрозы нарастали, Буш не спешил создавать организованную команду и оставался странно рассеянным и невовлеченным.[629] Репортеры писали, что он был «не в ладах» с простыми американцами. Казалось, он не понимал важного факта американской политики конца XX века: Победа на президентских выборах стала требовать постоянного, всепоглощающего внимания. Его отрешенность оказалась катастрофической на съезде GOP в августе, где он по неосторожности позволил религиозным консерваторам доминировать. Они одобрили ярко выраженную консервативную платформу, в которой основное внимание уделялось сохранению «семейных ценностей», призыву восстановить молитву в государственных школах и осуждению абортов. Бьюкенену предоставили место для выступления в прайм-тайм в первый вечер съезда, где он выступил с суровым и религиозным посланием перед общенациональной телевизионной аудиторией. Порицая «радикальный феминизм», «аборты по требованию» и «права гомосексуалистов», он провозгласил: «В этой стране идет религиозная война. Это культурная война, столь же важная для того, какой нацией мы станем, как и сама холодная война. Это война за душу Америки».[630]

Поскольку Буш, очевидно, не в состоянии контролировать свою собственную партию, Клинтону пришлось довольно легко. Он обещал не только снижение налогов для среднего класса, но и создание национальной системы медицинского страхования для всех американцев. Хотя он держался на расстоянии от Джесси Джексона и других левых афроамериканцев, он был очень популярен среди чернокожих избирателей. Возможно, благодаря тому, что он был южанином, на Юге он показал лучшие результаты (впоследствии он победил в четырех из одиннадцати южных штатов), чем любой другой кандидат от демократов со времен Картера в 1976 году.[631] В основном он придерживался центристской позиции, которой ранее придерживался по вопросу преступности, в частности, покинул предвыборную кампанию и вернулся в Арканзас, чтобы одобрить казнь умственно отсталого чернокожего заключенного.

Клинтон уделял мало внимания иностранным делам. В конце концов, холодная война закончилась, и в стране царил мир. К тому же Буш был героем войны, а значит, более привлекательным кандидатом для многих американцев, участвовавших во Второй мировой войне или во Вьетнаме. Вместо этого Клинтон стал лидером благодаря своей сильной внутренней политике. Выступая так, словно рецессия ещё не отступила, он сосредоточился на том, чтобы донести до слушателей главную мысль: Экономическая политика администраций Рейгана и Буша нанесла серьёзный ущерб нации. Республиканцы, по словам Клинтона, создали «худший экономический рекорд со времен Великой депрессии». На видном месте в его «военном штабе» в Литл-Роке висела табличка с четкой стратегией: «Главный вопрос — экономика, глупости».

По всем этим причинам Клинтон легко победил в ноябре. Он набрал 44,9 миллиона голосов, 43 процента от общего числа, против 39,1 миллиона голосов Буша, 37,4 процента. Женщины, не обращая внимания на репутацию Клинтона как бабника, поддержали его сильнее, чем мужчины.[632] На выборах, на которые пришло почти на 13 миллионов избирателей больше, чем в 1988 году, Буш получил на 9,7 миллиона голосов меньше, чем четырьмя годами ранее. Он был силен только в Солнечном поясе, равнинных штатах и на Горном Западе. Эти регионы, которые Рейган также выиграл и где религиозные консерваторы были особенно активны, стали довольно твёрдой республиканской страной. Но Буш потерпел серьёзное поражение в ключевых городских штатах Северо-Востока, Среднего Запада и Западного побережья. Клинтон одержал большую победу в Калифорнии, которая лидировала в стране по количеству голосов (54) в коллегии выборщиков. Он победил в коллегии выборщиков со счетом 370 против 168.

Большинство анализов результатов голосования говорят о том, что кандидатура Перо навредила Бушу. Перо набрал 19,7 миллиона голосов, или 19 процентов от общего числа голосов. Это был самый впечатляющий результат кандидата от третьей партии с тех пор, как Теодор Рузвельт набрал 27 % голосов как кандидат от Прогрессивной партии в 1912 году. По оценкам исследователей, до 70 процентов поддержки Перо могли получить люди, которые сказали, что голосовали за Буша в 1988 году.[633] Наиболее вероятное объяснение сильных результатов Перо, которые удивили многих наблюдателей, заключается в том, что многие американцы решили выразить своё недовольство обеими партиями.

Хотя Клинтон одержал убедительную победу, он знал, что ему нечем похвастаться. Его процент голосов, 43, был самым низким для любого победителя с тех пор, как Вудро Вильсон победил с 42 процентами в 1912 году. Даже Дукакис, набравший 45 % в 1988 году, был немного лучше. Демократы получили одно место в Сенате с перевесом 57 к 43 в 1993 году, но потеряли девять мест в Палате представителей, где у них было бы преимущество 258 к 176.

Тем не менее, это была воодушевляющая победа демократов, которые уже двенадцать лет не имели Белого дома. Более того, Клинтон, умелый и часто харизматичный участник избирательных кампаний, казалось, заклеил по крайней мере несколько трещин, ослабивших Демократическую партию с 1960-х годов. Хотя либералы опасались, что он может направить партию слишком далеко вправо, они были в восторге от того, что он оттеснил от власти гоп-группу. Поскольку демократы получили контроль над президентским креслом, сохранив большинство в обеих палатах Конгресса, у них были все основания надеяться, что чума разделенного правительства не поразит новую администрацию. Поскольку рецессия осталась в прошлом, сторонники Клинтона ожидали, что его «прогрессивный центризм», как его называли некоторые, оживит нацию.

8. «Культурные войны» и «упадок» в 1990-е годы

Роберт Борк, которому Сенат в 1987 году отказал в месте в Верховном суде, в 1990-е годы стал воинствующим консерватором в «культурных войнах», как их называли современные писатели в то спорное десятилетие. Свою гневную и широко известную книгу «Сутулясь к Гоморре» (1996) он открыл цитатой из стихотворения Уильяма Батлера Йитса «Второе пришествие», написанного в 1919 году после Первой мировой войны. Среди отчаянных строк стихотворения были такие: «Все рушится, центр не держится, / Просто анархия на мир набросилась, / Прилив, помутневший от крови, и повсюду / Церемония невинности утонула; / Лучшие лишены всякой убежденности, а худшие / Полны страстного накала».[634]

Подзаголовок полемической книги Борка «Современный либерализм и упадок Америки» подчеркивал две главные темы, о которых бились многие консерваторы в 1990-е годы: Америка находилась в «упадке», а либералы были виноваты в культурных войнах, раскалывающих нацию. Борк писал: «Почти в каждой отрасли нашей культуры есть аспекты, которые сейчас хуже, чем когда-либо прежде, и гниль распространяется». Он стрелял по целому ряду целей: «Ослабленная, гедонистическая культура» Америки, её «разнузданная демонстрация сексуальности», «популяризация насилия в… развлечениях» и «разъяренные активисты феминизма, гомосексуальности, экологии, прав животных — список можно продолжать до бесконечности». В заключение он посетовал, что Соединенные Штаты «сейчас находятся на пути к моральному хаосу, который является концом радикального индивидуализма, и тирании, которая является целью радикального эгалитаризма. Современный либерализм испортил нашу культуру по всем направлениям».[635]

Борк был далеко не единственным писателем, сетовавшим на «упадок» Америки в 1990-е годы. Карл Роуэн, афроамериканский журналист, также в 1996 году выступил с гневной книгой под названием «Грядущая расовая война в Америке: Пробуждающий звонок». Хотя его главной мишенью был совершенно иной белый расизм, Роуэн согласился с тем, что Соединенные Штаты «находятся в упадке… на скалах в духовном, моральном, расовом и экономическом плане». Он добавил: «Повсюду я вижу признаки упадка, разложения и саморазрушения». Америка, по его словам, «тонет в жадности» и «сексуальной гнили и беспричинном насилии». Привлекая внимание читателей к судьбам Древнего Рима и Греции, а также Британской империи, Роуэн с отчаянием констатировал: «Эта страна… находится в стремительном упадке».[636]

Проницательные читатели могли бы заметить, что ссылки Роуэна на Рим, Грецию и Британскую империю перекликаются с предупреждениями, которые либерал Пол Кеннеди сделал в своей широко цитируемой книге «Взлет и падение великих держав», опубликованной в 1987 году. Они также должны были знать, что идеологическая и культурная война, которая, казалось, охватила начало и середину 1990-х годов, берет своё начало в сражениях, обострившихся ещё в 1960-х годах. Они разгорелись в конце 1980-х, когда литературный критик Аллан Блум в своей агрессивной книге под названием «Закрытие американского разума» выступил против тривиализации американской интеллектуальной жизни. В том же году Э. Д. Хирш-младший в книге «Культурная грамотность: Что должен знать каждый американец» более сдержанно жаловался на то, что, по его мнению и мнению других авторов, вызывает недоумение и культурный раскол в школьных программах.[637]

Однако в начале и середине 1990-х годов иеремиады об «упадке Америки», похоже, задели более серьёзный культурный нерв. Многие из них, как и у Борка, исходили от консерваторов, которые чувствовали себя маргиналами в результате либеральных изменений в культуре и были возмущены тем, что они воспринимали как постоянно растущее зло: сексуальная безнравственность, насильственные преступления, вульгарность и сенсационность в СМИ, школы без стандартов, мусор, выдаваемый за «искусство», и просто плохой вкус.[638] Как писал Збигнев Бжезинский в 1993 году «массовое крушение… почти всех устоявшихся ценностей» грозило уничтожить американскую цивилизацию.[639] Что, по мнению других критиков, должен был думать суд присяжных, присудивший женщине 2,9 миллиона долларов за то, что она пролила горячий кофе из «Макдоналдса», который сильно её ошпарил? Или о Билле Клинтоне, президенте Соединенных Штатов, который ответил на вопрос, заданный ему в эфире MTV, носит ли он боксеры или трусы? Возможно, думая о голосах молодёжи, Клинтон ответил: «Обычно боксеры».

Как и ранее, многие консервативные авторы находили источник культурного упадка в том, как американцы — особенно бумеры — воспитывали своих детей. Для таких «воинов культуры» старомодные «семейные ценности» были одной из высших добродетелей. Встревоженные тем, что они считали качеством семейной жизни, они обратили внимание на статьи, в которых сообщалось, что только 30 % американских семей садятся ужинать вместе — в отличие от 50 %, которые должны были делать это в 1970-х годах. Как заявил в 1993 году Дэвид Бланкенхорн, директор Института американских ценностей с показательным названием, главная проблема Америки — это «упадок семьи». Он добавил: «Это не „экономика, тупица“. Это культура».[640]

Религиозные консерваторы, расширяя такие организации, как Family Research Council, раздули этот хор стенаний, вызвав возмущение либералов, которые предупреждали, что религиозные правые становятся все более агрессивными, ведя войну против абортов, прав геев и других вопросов.[641] Хотя Фолвелл, ослабив «Моральное большинство» весьма противоречивыми выступлениями (в одном из них он защищал политику апартеида в Южной Африке), распустил организацию в начале 1989 года, из президентской кампании Пэта Робертсона в 1988 году выросла новая сила — Христианская коалиция. Появившись на сцене в 1989 году, она быстро приобрела известность под руководством Ральфа Рида, молодого, с мальчишеским лицом грузина, который ранее возглавлял Республиканский национальный комитет колледжа. Рид проявил незаурядные политические, организаторские способности и умение собирать средства и в то же время успел получить степень доктора философии по истории в Университете Эмори в 1991 году. К середине 1992 года Христианская коалиция утверждала, что насчитывает более 150 000 членов и контролирует республиканские партии в нескольких южных штатах.[642]

В начале 1990-х годов появилась ещё одна религиозная группа — «Хранители обещаний». Основанная Биллом Маккартни, футбольным тренером Университета Колорадо, это была полностью мужская организация евангельских христиан, которые поклялись беречь своих жен и детей и тем самым укреплять семейную жизнь в Америке. Поначалу медленно развиваясь, «Хранители обещаний» вырвались вперёд к середине десятилетия. На пике своего развития в 1997 году организация провела массовое собрание и митинг на торговом центре в Вашингтоне, где около 480 000 мужчин пообещали быть любящими и поддерживающими мужьями и отцами.

Многие американцы, присоединившиеся к подобным группам, все ещё оспаривали раскольническое культурное и политическое наследие 1960-х годов — светское наследие, как они считали, курения травки, сжигания лифчиков, любовных бус, радикального феминизма, власти чёрных, преступности на улицах, порнографии и сексуальной свободы, абортов, упадка семьи, дарвиновских идей об эволюции и отвратительной популярной культуры. Уязвленные тем, что они считали высокомерием либералов из высшего среднего класса, они жаловались, что элитарная леволиберальная культура захватила университеты, фонды, Голливуд и средства массовой информации. В Америке конца XX века царила «великая разруха».[643]

Либералы отвергали эти сетования, воспринимая их как разглагольствования христианских правых, политических неандертальцев и гиперпатриотов, которые ставят под угрозу гражданские права и свободы и угрожают толерантным ценностям нации. Но некоторые левые тоже беспокоились о социальном и культурном упадке. В 1993 году сенатор Мойнихан из Нью-Йорка, видный либерал, написал статью, которая привлекла большое внимание. В ней утверждалось, что Америка «спускает определение девиантности вниз», то есть слишком спокойно принимает за норму все виды некогда стигматизированного и зачастую неблагополучного поведения, такие как внебрачная беременность.[644] Другие либералы выявляли иные признаки упадка: показное потребление, растущее неравенство и неправильное распределение ресурсов, которые, по словам одного испуганного автора, грозили превратить США в «страну третьего мира».[645]

Другие наблюдатели культурных событий начала и середины 1990-х годов, многие из которых, но не все, придерживались центристских или слегка левоцентристских взглядов, выдвигали идеи коммунитарного движения. Как утверждали Роберт Белла и его соавторы в книге «Привычки сердца» (Habits of the Heart, 1985), они заявляли, что безудержный индивидуализм подрывает давно признанную способность Америки к кооперативному участию в жизни общества.[646] В 1995 году профессор Гарвардского университета Роберт Патнэм опубликовал широко обсуждаемую статью под названием «Боулинг в одиночку». Патнэм заметил, что, хотя боулинг остается популярным видом спорта, люди все реже играют в боулинг вместе, объединяясь в лиги. Вместо этого они играют в одиночку. Американцы, по его словам, обратились внутрь себя и стали заботиться только о себе. Все большее число богатых людей переезжает в закрытые анклавы. Американский народ, известный своим добровольчеством, становится все более разрозненным, изолированным и оторванным от общественных проблем.

По мнению Патнэма и других, судьба боулинг-лиги была симптомом более масштабного, поколенческого отказа от участия в групповой деятельности, которой ранее славились исторически общинные люди Америки: голосование, посещение церкви, домашние развлечения и волонтерство в благотворительных организациях, таких как клубы обслуживания, YMCA, PTA и Лига женщин-избирателей. Критики, подобные этим, были правы: Многие из групп, которые в 1980-х и 1990-х годах сообщали о большом и растущем числе членов — такие как AARP и Sierra Club, — были в основном профессионально управляемыми организациями, которые полагались на фонды, массовые рассылки и манипуляции со СМИ для накопления финансовых ресурсов. Казалось, что низовые, личные встречи заинтересованных и неоплачиваемых местных жителей, которые посвящают время и усилия тому, чтобы улучшить жизнь общества, находятся под угрозой исчезновения.[647]

Патнэм рассмотрел ряд возможных причин предполагаемого спада общественной активности — люди все чаще стали ездить на работу; график работы с двумя родителями сокращает время на волонтерство (которое в прошлом в значительной степени осуществлялось женщинами); все более широкий охват крупного бизнеса и глобализация затмевают местные привязанности; расширение большого правительства приводит к централизации, — прежде чем прийти к выводу, что потеря общинности обусловлена главным образом тенденциями поколений: Общественное поколение, выросшее во время Депрессии и Второй мировой войны, постепенно вымирает.

Как и многие американцы того времени, Патнэм сожалел о развитии средств массовой информации, особенно о негативном влиянии телевидения. Отчасти благодаря распространению кабельных каналов, многие из которых полагаются на нишевый маркетинг, чтобы привлечь людей с особыми интересами, американцы стали реже, чем в прошлом, получать информацию из газет или даже из сетевых новостей. Хуже того, по его словам, американцы посвящают долгие часы бездумному просмотру телеканала — немигающего глаза, который возбуждает массы. По мнению Патнэма, поглощение людей телевидением с 1950-х годов стало основным источником растущей изоляции американцев друг от друга.[648]

Множество ученых и журналистов вступили в активные дебаты с коммунитариями и такими писателями, как Патнэм. Ламентации о пагубном влиянии телевидения, отмечали некоторые из них, имеют долгую историю, которая восходит как минимум к получившим широкую огласку слушаниям в Конгрессе, проведенным в 1954 году сенатором Эстесом Кефовером из Теннесси. В 1977 году была опубликована широко известная книга «Подключаемый наркотик», в которой говорилось о пагубном влиянии телевидения на детей и семейную жизнь.[649] Хотя появление в 1980-х годах пультов дистанционного управления значительно расширило возможности бездумного просмотра каналов, в 1990-х годах, как и ранее, было трудно доказать, что влияние телевидения на жизнь общества со временем стало гораздо более пагубным.

Некоторые писатели, участвовавшие в этих дебатах, задавались вопросом, не цепляются ли люди вроде Патнэма за романтические представления о прошлом. Идеал «общины», соглашались они, был привлекателен, но был ли он когда-либо очень глубоко укоренен в Соединенных Штатах, динамичной стране капиталистической энергии и беспокойной географической мобильности? Другие участники этих дебатов, придерживаясь иной точки зрения, отмечали, что консервативные религиозные группы в 1980-х и 1990-х годах активно участвовали в создании общин на низовом уровне, хотя обычно только среди единоверцев. Тем не менее, опасения по поводу упадка общины, хотя и были оспорены, но, похоже, нашли широкий отклик в то время, что принесло Патнэму освещение в журнале People и приглашение в Кэмп-Дэвид на встречу с президентом Клинтоном. «Американцы, — провозгласил Патнэм, — массово уходят не только из политической жизни, но и из жизни организованных сообществ в целом».[650]

«ВОЙНЫ» ЗА КУЛЬТУРНЫЕ ПРЕДПОЧТЕНИЯ И СТАНДАРТЫ были едва ли новинкой в начале 1990-х годов: В такой мультикультурной стране, состоящей из различных религиозных и расовых групп и иммигрантов, как Соединенные Штаты, эта борьба имеет долгую историю.[651] Однако в начале и середине 1990-х годов они сосуществовали с зачастую жесткой партийной политической борьбой в годы правления Клинтона и получали от неё подпитку. Хотя в средствах массовой информации часто преувеличивали ожесточенность и мощь «войн», споры казались более ожесточенными, чем в прошлом.

Почему в это время разгорелась такая битва за культуру? В одном из ответов подчеркивается, что окончание холодной войны, которая до начала 1990-х годов способствовала объединению американцев, позволило людям избавиться от страха перед коммунизмом и сосредоточиться на внутренних проблемах, а во многих ситуациях — подтвердить этническую и религиозную идентичность. Не будучи больше охваченными патриотическими крестовыми походами против коммунистов за рубежом, они с большей страстью, чем раньше, боролись за социальные и культурные проблемы. Это правдоподобный, хотя и труднодоказуемый аргумент. Второе убедительное объяснение — важное для объяснения силы культурных противоречий после 1992 года — сосредоточено на триумфе Клинтона в том году, который сломал двенадцатилетнюю власть GOP над Белым домом. Для глубоко разочарованных консерваторов, которые развязали большинство культурных войн, Клинтон был воплощением всего того, что было не так с поколением бэби-бума — и с элитарными либералами, аморальными голливудскими знаменитостями и левыми учеными, которые его поддерживали.

Каковы бы ни были причины, шум культурного конфликта по поводу социальных тенденций, сосуществующий со стенаниями о национальном упадке, казался особенно какофоничным в начале 1990-х годов. Консервативные сторонники упадка, тоскуя по более благопристойным временам 1950-х годов, ещё громче выражали сожаление по поводу высокого уровня внебрачной беременности, разводов и абортов в Америке.[652] Либералы ответили на агрессивность и нетерпимость религиозных правых.

Акты насилия, получившие широкую огласку, ещё больше укрепили в начале 1990-х годов ощущение, что нация разваливается на части. Многие люди были возмущены тактикой экстремистов, фактически террористов, в рамках операции «Спасение», которые убили семь человек — врачей и сотрудников клиник — в то время,[653] и милитаристской деятельностью правых групп ненависти, таких как «Фримены» и «Арийское братство». В 1995 году двум фанатикам-антиправительственникам Тимоти Маквею и Терри Николсу удалось взорвать федеральное здание в Оклахома-Сити, что унесло жизни 168 человек. Год спустя на Олимпийских играх в Атланте взорвалась бомба с трубкой. В результате взрыва погиб один человек и многие получили ранения. Некоторые ненавистники геев тоже были злобными: в 1998 году двое мужчин избили двадцатиоднолетнего гея Мэтью Шепарда и привязали его к забору возле Ларами, штат Вайоминг. Через пять дней после того, как его обнаружили, Шепард умер от полученных травм в больнице.

Получившие широкую огласку культурные войны за искусство в конце 1980-х — начале 1990-х годов, хотя и не сопровождались насилием, были особенно ожесточенными. В 1988 году Мартин Скорсезе снял фильм «Последнее искушение Христа», основанный на одноименном романе Никоса Казантзакиса, опубликованном в 1955 году. В фильме Христос был представлен как обычный человек, которого многое искушало, и который фантазировал о женитьбе и сексе с Марией Магдалиной. Хотя многие кинокритики дали фильму хорошие отзывы (Скорсезе был номинирован на «Оскар»), многие консервативные американцы яростно осудили его. Фолвелл заявил, что в фильме присутствует «богохульство наихудшей степени». Консервативные организации, возглавляемые организацией «Женщины Америки» (Concerned Women for America), организовали кампании по сбору писем, уличные протесты и пикеты. Одна из демонстраций в Universal City собрала около 25 000 протестующих. Лидеры восточной православной, римско-католической и многих евангелических протестантских конфессий призвали к общенациональному потребительскому бойкоту фильма. Хотя это и не получило развития, противники фильма одержали несколько побед. Несколько крупнейших сетей кинотеатров отказались показывать фильм. Компания Blockbuster Video отказалась ставить фильм на свои полки.[654]

В 1989 году Национальный фонд поддержки искусств (NEA), чей скромный бюджет ежегодно поддерживал несколько проектов в области искусства, косвенно профинансировал две фотовыставки, которые вызвали новые споры о высокой культуре. На одной из этих выставок фотограф Андрес Серрано изобразил распятие в банке со своей мочой. Она называлась «Моча Христа». Вторая выставка Роберта Мэпплторпа включала фотографию, на которой изображение Девы Марии было превращено в вешалку для галстуков. Среди других работ, представленных на выставке, были гомоэротические и садомазохистские снимки — один из них показывал Мэпплторпа с кнутом, имплантированным в его анус, а на другой картине изображен мужчина, мочащийся в рот другому мужчине.[655] Как и в случае с фильмом Скорсезе, эти выставки вызвали ожесточенную полемику. Большинство искусствоведов и музейных работников пытались защитить экспонаты либо как творения воображения, либо (что чаще всего) как свободу слова, которая не должна подвергаться цензуре. Многие другие американцы были возмущены. Конгресс, возглавляемый сенатором Джесси Хелмсом, убежденным консерватором из Северной Каролины, неохотно возобновил финансирование NEA, но в сокращенном объеме и при условии, что она будет спонсировать работы, «отвечающие общим нормам приличия».[656]

Хотя это были, пожалуй, самые заметные из современных культурных противостояний по поводу искусства, два других спора, связанных с музеями и обращением с американской историей, ещё больше разорвали узы культурного мира в Соединенных Штатах. Обе эти битвы вызвали бурные общественные дебаты, в которых консерваторы нападали на «политкорректные» подходы к истории Соединенных Штатов. Первая из них разгорелась вокруг выставки «Запад как Америка: Переосмысление образов границы, 1820–1920», организованной в 1991 году в Национальном музее искусств Смитсоновского института в Вашингтоне. Демифологизируя американскую историю, она подчеркивала роль эксплуатации белыми коренных американцев во время освоения и заселения американского Запада. Многие зрители, читавшие в школе о героической борьбе белых исследователей и поселенцев, распространявших демократию по всему фронтиру, разразились протестом.[657] Несколько сенаторов-парламентариев пригрозили сократить бюджет музея.

Вторая ссора разразилась три года спустя, когда Национальный музей авиации и космонавтики готовил планы по созданию крупной экспозиции, в которой должен был быть представлен самолет B–29 «Энола Гей», с которого в 1945 году на Хиросиму упала бомба. Консерваторы, к которым присоединились группы ветеранов, выразили протест, когда им разрешили ознакомиться с ранним проектом экспозиции музея, в котором, как им казалось, ставилась под сомнение мудрость сброса бомбы и, по их мнению, сильно искажалась американская история. Пилот «Энолы Гэй» Пол Тиббетт заявил, что предлагаемая экспозиция — это «пакет оскорблений». Вынужденный обороняться, директор музея подал в отставку, а проект экспозиции был кардинально переписан и урезан, так что в нём был представлен сам самолет без большого количества интерпретационного контекста. Многие академические историки протестовали против этого уступчивого, как им казалось, подхода, но безрезультатно.[658]

Консерваторы также мобилизовались на борьбу с либеральными преподавателями в таких университетах, как Стэнфорд, где в 1988 году прошли дискуссии, которые впоследствии привели к широко освещаемому отказу от обязательного базового курса по западной культуре для первокурсников. Вместо него были предложены различные гуманитарные предметы, которые, хотя и включали в себя множество западных классиков, были чуть менее ориентированы на Запад. Разгневанные защитники «западного канона», включая министра образования Уильяма Беннетта, объяснили, что Стэнфорд «уничтожает западную культуру». В ответ преподаватели Стэнфорда приветствовали изменения, которые позволили, наконец, «зародиться мультикультурализму» в рамках основных университетских курсов.

В 1994 и 1995 годах разгорелась ещё более жаркая борьба за преподавание гуманитарных дисциплин, на этот раз из-за предложенных национальных стандартов, направленных на помощь учителям истории Соединенных Штатов. Подготовленные ведущими учеными в этой области, стандарты рекомендовали учителям помочь ученикам понять значение в американской истории таких злодеяний, как рабство, Ку-клукс-клан и маккартизм. Консерваторы, однако, жаловались, что в стандартах недостаточно (или совсем ничего) сказано о таких патриотах, как Пол Ревир, изобретателях, таких как Томас Эдисон и Александр Грэм Белл, солдатах, таких как Улисс С. Грант и Роберт Э. Ли, и об отцах-основателях.

Эти ожесточенные споры в конце концов затихли после того, как ученые пересмотрели стандарты, чтобы немного смягчить претензии консерваторов. Опубликованные в 1996 году, стандарты были прочитаны многими тысячами учителей в последующие годы. Однако задолго до этого Линн Чейни, бывший глава Национального фонда гуманитарных наук (и жена Дика Чейни), вступила в борьбу против стандартов. Борьба дошла и до Сената США, который в 1995 году осудил стандарты, проголосовав 99 голосами против 1. Это была процедурная перекличка, не имевшая практического значения, но бурные дебаты на Капитолийском холме ярко продемонстрировали пропасть, отделявшую культурных консерваторов — и многих национальных политиков — от большинства академических историков. Сенатор-республиканец Слейд Гортон из Вашингтона заявил, что стандарты ставят американцев перед выбором. Он потребовал: «Джордж Вашингтон или Барт Симпсон» — кто из них представляет собой «более важную часть истории нашей страны, которую предстоит изучать нашим детям?»[659]

Консерваторы, такие как Гортон, также были раздражены распространением «политкорректности», или «ПК», как её стали называть, в начале 1990-х годов. Они жаловались, что во многом ПК возникла благодаря рвению либеральных преподавателей и университетских администраторов, которые вводили подробные кодексы речи и поведения, направленные на поощрение толерантности в университетских кампусах. Некоторые из этих кодексов были направлены против «языка ненависти», который, как утверждалось, использовали студенты, когда обращались к женщинам, геям и лесбиянкам, а также цветным меньшинствам. Конфликты по этим вопросам разгорелись в ряде университетов, особенно в начале 1990-х годов, и вызвали множество взволнованных обменов мнениями между студентами, интеллектуалами и другими людьми.[660]

Некоторые из этих боев за культуру носили неприятный характер и отличались более жесткими и неумолимыми выражениями, чем в прошлом. Религиозные консерваторы проклинали своих противников как «мастеров обмана», «аморальных», «высокомерных и самодовольных». Либералы, по их словам, поддерживают «силы антихриста». Либералы отвечали им тем же: Их враги — «моральные фанатики», «фанатики», «Коттон Мазерс последнего времени» и «патриоты-параноики», которые ханжески отстаивают «Бога, флаг и семью».[661] Раздражение обнажило резкие региональные и классовые противоречия. Культурный консерватизм все больше привлекал людей — особенно белых американцев из рабочего класса — на Юге и в штатах Равнин и Скалистых гор, в то время как либеральные идеи продолжали привлекать образованных ученых и профессионалов на восточном и западном побережьях и в столичных центрах Востока и Среднего Запада. Некоторые из этих антагонистов считали, что врага нужно не просто победить, но и уничтожить.

В то время, когда эта борьба пестрила заголовками газет, многие современники считали, что она будет иметь мощные и долгосрочные последствия. Джеймс Дэвисон Хантер, который в 1991 году опубликовал подробный отчет об этих противоречиях, пришёл к выводу: «Америка находится в самом разгаре культурной войны, которая имеет и будет иметь отголоски не только в государственной политике, но и в жизни простых американцев повсюду».[662] Восемь лет спустя одна из ведущих консервативных писательниц, Гертруда Химмельфарб, опубликовала книгу, которая привлекла к себе большое внимание. Её название «Одна нация, две культуры» раскрывает её главный аргумент: Культурные войны разрезают нацию пополам.[663] Подобные оценки перекликались с мнением многих современников. Особенно в начале 1990-х годов разговоры о «культурных войнах», дополнявшие жалобы на «упадок», привлекали внимание прессы.

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НАЧАЛА 2000-х годов эти оценки кажутся довольно ясными. Первое заключается в том, что многие СМИ, часто зацикливающиеся на конфликтах, преувеличивали ожесточенность культурных войн, которые в любом случае немного поутихли (хотя и не среди политически ангажированных элит и пристрастных политиков) в конце 1990-х годов.[664] Сам Хантер отмечал, что «огромная средняя часть» (по его оценке, около 60 %) американцев не обращает внимания на подобные сражения.[665] Даже на президентских выборах почти 50 % населения, имеющего право голоса, не пришли на выборы. Из тех, кто пришёл, треть или около того назвали себя независимыми, а многие другие сказали, что им было очень трудно определиться с кандидатами. Многие социальные и культурные вопросы, включая эстетические и политические послания академических кругов и высокой культуры, большинство американцев не вызвали особого восторга.[666]

Влияние религиозных правых, о котором многие либералы с восторгом говорили, в период с конца 1980-х до середины и конца 1990-х годов было несколько менее сильным, чем в начале 1980-х. В 1987 году Джим Баккер, находившийся тогда на пике славы как телезвезда, был разоблачен как прелюбодей со своей церковной секретаршей и как растратчик миллионов долларов из своего служения. Признанный виновным в мошенничестве, он был оштрафован на 500 000 долларов и приговорен в 1989 году к сорока пяти годам тюрьмы. (Он отсидел пять). Второй телевизионный проповедник «Ассамблеи Бога», пианист и гиперэмоциональный Джимми Сваггарт, был сфотографирован в компании придорожной проститутки в номере мотеля на окраине Нового Орлеана.[667] Сваггарт предстал перед своей 7-тысячной общиной в Батон-Руж, где слезно умолял простить его грехи и сложил с себя служение. Общественный резонанс, вызванный злоключениями этих самодовольных крестоносцев, запятнал блеск религиозного консерватизма.

Хотя опросы 1990-х годов по-прежнему свидетельствовали о том, что практически все американцы верят в Бога, они также показали, что большинство людей — особенно молодёжь — склонны проявлять терпимость к частному поведению других и с трудом воспринимают насильственное вмешательство религии в политические дела. Кроме того, значительная часть консервативной политической активности в 1990-х годах исходила из светских, а не религиозных источников. Ведущие консервативные газеты и журналы — Wall Street Journal, Human Events, The Public Interest, National Review и Weekly Standard — больше внимания уделяли экономическим и внешнеполитическим вопросам, чем моральным проблемам, которые дороги глубоко религиозным людям.

Конечно, многие представители христианских правых продолжали отстаивать теологические позиции, которые резко отличались от позиций более светских американцев. Однако утверждать, что Соединенные Штаты стали в подавляющем большинстве случаев светской страной, в которой религия больше не имеет значения, было не совсем верно. Хотя католические сторонники государственного финансирования церковно-приходских школ в 1990-е годы были тише, чем в прошлом, они, как и протестанты-евангелисты, верили в достоинства религиозного обучения в школах.[668]

Кроме того, религиозные консерваторы оставались значительной культурной силой в Соединенных Штатах. И хотя к середине 1990-х годов битвы за содержание учебников, как правило, стихали — к тому времени многие тексты по истории стали мультикультурными, в них фигурировали не только отцы-основатели, но и Сакаджавея, Сезар Чавес, Фредерик Дуглас и Малкольм Икс, — консерваторы продолжали бороться против полового воспитания в школах и дарвинистских идей в учебниках и курсах биологии.[669] Подобные крестоносцы нашли множество способов распространять своё Евангелие. Благодаря кабельному телевидению в то время «Семейный канал» Пэта Робертсона был доступен примерно в 50 миллионах домов. Ежедневное радиошоу Джеймса Добсона «В центре внимания — семья», которое транслировалось на 4000 станций, привлекло около 5 миллионов слушателей. По оценкам, в конце 1990-х годов в эфире было 399 христианских радиостанций, работающих на полную или частичную ставку.[670]

Как показал Пэт Бьюкенен, консервативные христиане сохранили политическую силу и в 1990-х, и в 2000 году. Они были достаточно сильны, чтобы подталкивать кандидатов от GOP, в том числе Буша, вправо во время президентских праймериз и на съездах партии, проходящих раз в четыре года. В некоторых регионах, особенно в Солнечном поясе, у них было достаточно численности и рвения, чтобы повлиять на результаты выборов. На выборах в Конгресс в 1994 году, когда явка была низкой, их деятельность, эффективно организованная Христианской коалицией, позволила GOP выиграть ряд выборов на Юге и тем самым создать большинство в Палате представителей впервые с 1954 года. Культурно-консервативные республиканские представители и сенаторы, получив контроль в Конгрессе, оказались в более выгодном положении, чтобы добиваться своих целей, таких как ограничение абортов и прав геев, а также назначение консервативных федеральных судей. На близких президентских выборах (как в 2000 и 2004 годах) они были одним из тех многочисленных блоков, которые могли помочь сделать разницу между победой и поражением. В обеих президентских гонках большинство белых избирателей-католиков также поддерживали GOP.

Но некоторые обеспокоенные либералы отреагировали слишком остро. Как и раньше, люди, связанные с религиозными правыми, расходились во мнениях между собой. Христианская коалиция, показавшая себя в 1994 году политически подкованным религиозным лобби, набрала долгов на 3 миллиона долларов и пришла в упадок. Вскоре после того, как Рид покинул её в 1997 году, она практически распалась. Так же в течение года поступила и организация Promise Keepers, которая также пострадала от плохого финансового управления. Другие крупные организации, представляющие христианских правых, в частности Family Research Council и Concerned Women for America, продолжали процветать, но они столкнулись с решительным противодействием, особенно со стороны либералов в городах, на восточном и западном побережьях. Позже, во время президентских выборов 2000 и 2004 годов, стало ясно, что эти и другие группы религиозных правых стали жизненно важными активами для GOP, в основном на Юге. Но в конце 1990-х годов, когда Клинтон все ещё находился в Белом доме, всю политическую мощь христианского консерватизма ещё предстояло продемонстрировать.[671]

Чувствуя свою политическую ограниченность, некоторые религиозные консерваторы в конце 1990-х годов стали настроены пессимистично. Ни Рейган, ни Буш, по их мнению, не смогли по-настоящему продвинуть их программы. Ни одна из их главных целей — аборты, молитва в государственных школах или порнография — не была достигнута. Либералы оставались влиятельными в университетах и средствах массовой информации. Некоторые правые защитники, обескураженные, задавались вопросом, не сходят ли на нет их цели, борющиеся с продолжающейся секуляризацией и коммерциализацией американской культуры. Химмельфарб, писавший в 1999 году, хмуро заметил, что Соединенные Штаты стали менее религиозными, чем в 1950–1960-е годы. По её словам, в 1998 году только 58 процентов американцев заявили в ходе опроса, что религия играет важную роль в их жизни, по сравнению с 75 процентами, которые говорили об этом в 1952 году.

Социолог Алан Вулф (не являющийся религиозным консерватором) пришёл к аналогичным выводам в 1998 году. Большинство американцев среднего класса, писал он, с недоверием относятся к телеевангелистам и другим прозелитам, пытающимся навязать людям свои идеи. Американцы, по его словам, исповедовали «тихую веру». Они были «свободными прихожанами», которые заключали «краткосрочные контракты» с несколькими общинами. Дэвид Фрум, консервативный журналист, согласился с ним, написав в 1994 году, что число белых южных баптистов, пятидесятников и харизматов «невелико» — около 15 миллионов человек (при общей численности населения в 276 миллионов на тот момент), разбросанных по тридцати штатам. Они были «рассеянной, бедной и относительно необразованной группой». Опровергая опасения либералов по поводу силы религиозных правых, Фрум пришёл к выводу, что «никакой огромной теократической угрозы не существует».[672]

Некоторые социальные проблемы, которые особенно тревожили консервативных американцев, хотя и оставались более серьёзными, чем в 1960-е годы, но в конце десятилетия, казалось, стали чуть менее страшными. Показатели подростковой беременности и родов, а также абортов, резко возросшие в 1980-е годы, снизились после 1991 года — как считалось, в результате программ профилактики СПИДа, более широкого использования презервативов и новых методов контроля рождаемости.[673] Наконец-то снизился уровень преступности. Уровень убийств, достигший пика в 1980 году и составивший 10,2 на 100 000 населения, резко снизился, составив к 2000 году 6 на 100 000. К тому времени американский уровень имущественных преступлений, в частности краж и воровства, упал ниже, чем в Швеции, Канаде, Новой Зеландии и Великобритании.[674] Отчасти благодаря росту благосостояния в конце 1990-х годов, а отчасти благодаря масштабному пересмотру политики социального обеспечения после 1996 года, число получателей социального пособия резко сократилось.[675] Распространенность курения сигарет, хотя и высокая среди подростков, продолжала снижаться. Злоупотребление наркотиками и психоактивными веществами в конце 1990-х годов выглядело несколько менее серьёзным, чем в 1970-е годы и во время эпидемии крэк-кокаина, достигшей пика в 1980-е годы. По всем этим причинам культурное отчаяние, поразившее многие городские районы, такие как Нью-Йорк после отключения электричества в 1977 году, стало ослабевать. (В Нью-Йорке даже метро стало чистым). Все эти изменения несколько ослабили опасения консерваторов, которые вели культурную войну в начале десятилетия.

Также казалось, что многие представители самого молодого поколения американцев — так называемые миллениалы, родившиеся после 1982 года, — в конце 1990-х годов отвергали поведенческие излишества, как они видели, бумеров и их детей, так называемого поколения X. Хотя эти молодые миллениалы вряд ли массово присоединялись к консервативным крестовым походам против полового воспитания, абортов или прав геев — как и их родители, они выросли в более либеральной, вседозволенной культуре той эпохи, — они, похоже, вели себя более ответственно в сексуальных вопросах, меньше пили и избегали наркотиков. Большинство из этих миллениалов заявили, что верят в Бога и любят свою страну.[676]

Насколько обоснованны подобные обобщения поколений, сказать сложно: Разнообразие внутри возрастных когорт остается огромным в многонациональном населении Америки. Можно ли легко определить «поколения»? Однако широкие и глубоко пессимистичные утверждения о национальном упадке в 1990-е годы казались ошибочными. Также остается спорным вопрос о том, действительно ли в 1990-е годы упала активность общин — низовые организации, волонтерство, филантропический дух — или это только казалось ностальгирующим американцам, которые лелеяли розовые воспоминания о сплоченности соседей в прошлом.[677]

ВТОРОЕ НАБЛЮДЕНИЕ, которое можно сделать о социальных и культурных войнах конца XX века, заключается в том, что либералы побеждали во многих из них. Как и в 1970-е и 1980-е годы, в 1990-е годы все больше американцев, особенно молодых, своими убеждениями и поведением демонстрировали, что они терпимы к либеральным нравам. Бросая вызов старшим, молодые продолжали одеваться, носить прически, а в конце десятилетия — делать пирсинг и татуировки на своём теле по своему усмотрению. В отношении ряда более важных личных вопросов — сексуальных практик, браков и разводов, семейной жизни — американцы становились менее цензурными по отношению к поведению других людей. К 1990-м годам рост культурной вседозволенности, потрясший традиционалистов в 1960-х и распространившийся с течением времени, казалось, уже практически не остановить.

Ряд моделей поведения, которые стали более распространенными с 1960-х годов, в частности сожительство и внебрачная беременность, в 1990-х годах продолжали оставаться широко распространенными и вызывать недовольство консерваторов. Во время президентской кампании 1992 года вице-президент Дэн Куэйл вызвал бурную реакцию, когда раскритиковал телеперсонажа Мерфи Браун (её играла Кэндис Берген в популярном одноименном ситкоме) за то, что она родила ребёнка, не выходя замуж, и спокойно заявила, что личность отца не имеет значения. Куэйл, обрушившись с критикой на шоу и либерализм транслировавшего его СМИ, заявил, что поведение Мерфи Браун нельзя защищать как «просто ещё один выбор образа жизни». Критики Куэйла с радостью бросились в бой, высмеивая его как ханжу и клеймя как врага свободы слова. В ответ сценаристы «Мерфи Браун» нахально включили его критику в последующие эпизоды, после чего рейтинги сериала выросли.

Сторонникам традиционных семейных укладов, таким как Куэйл, все же удалось выстоять в нескольких культурных войнах 1990-х годов, в частности, в войне за аборты. Хотя суд не отменил решение Roe v. Wade, во многих штатах были приняты законы, требующие уведомления или согласия родителей, прежде чем несовершеннолетние смогут сделать аборт. В период с 1988 по начало 2000-х годов в 21 штате было принято законодательство, обязывающее ждать перед абортом. Ещё двадцать восемь штатов ограничили или прекратили государственное финансирование абортов. К 2000 году NARAL Pro-Choice America (новое название Национальной лиги действий за права аборта) нехотя признала, что подобные законы, скорее всего, останутся в силе.[678]

Однако, как показала возросшая популярность сериала «Мерфи Браун», консерваторы не добились особого успеха в своих попытках переломить долгосрочные культурные тенденции в Америке. К 2000 году 69 процентов всех чернокожих и 27 процентов всех белых детей рождались вне брака. В основном благодаря росту внебрачных рождений среди белых в 1990-е годы, общий процент таких рождений в 2000 году достиг рекордно высокого уровня — 33, по сравнению с 27 в 1990 году.[679] Хотя в 1990-е годы число абортов несколько снизилось, оно также оставалось слишком высоким, чтобы успокоить консерваторов, — в 2000 году оно составляло примерно один на каждые три живорождения. Большинство американцев в то время, как и ранее, заявляли, что либо одобряют решение Roe v. Wade, либо выступают за защиту выбора с умеренными ограничениями.[680] Примерно 40 % браков по-прежнему заканчивались разводом. Отношение к геям и лесбиянкам постепенно либерализовалось. И ничто из того, что могли сказать или сделать традиционалисты, не мешало неуклонно растущему проценту женщин работать вне дома. Героиня комиксов Блонди, которая долгое время была домохозяйкой, в 1991 году открыла ресторанный бизнес, как бы идя в ногу со многими миллионами женщин, которые к тому времени присоединились к гражданской рабочей силе. Как и ранее, процент таких женщин продолжал расти и к 2001 году достиг 60 среди женщин шестнадцати лет и старше.[681]

В 1990-е годы также продолжали развиваться тенденции, связанные с изменением структуры семьи. К тому времени стало очевидно, что высокий уровень разводов, более поздние браки, большая сексуальная свобода, сожительство и рост занятости женщин привели к тому, что традиционная семья — супружеская пара с детьми — стала лишь одним из множества семейных стилей. Больше не существовало очевидной культурной нормы. По данным переписи 2000 года, 23,9 % взрослого населения Америки (старше восемнадцати лет) никогда не состояли в браке. Это по сравнению с 20,3 %, которые никогда не были женаты в 1980 году. Перепись также показала, что супружеские пары возглавляли только 53 процента американских домохозяйств (55,3 миллиона из 104,7 миллиона). Женщины, живущие без супругов, но имеющие собственных детей в возрасте до восемнадцати лет, составляли 7,6 миллиона в 2000 году — 22 процента всех семей с детьми этого возраста. Только 60 процентов американских детей в 1995 году жили в одном доме со своими двумя биологическими родителями.[682]

Как и раньше, матери, работавшие вне дома, пытались решить разные задачи: с одной стороны, желая получить удовлетворение от ведения домашнего хозяйства и воспитания детей, а с другой — желая (а часто и нуждаясь) заработать на жизнь или сделать карьеру вне дома. Им по-прежнему приходилось работать в две смены, искать доступный детский сад и иногда сталкиваться с сексуальными домогательствами на работе. В 2002 году средний заработок женщин с полной и круглогодичной занятостью составлял лишь 77,5 % от аналогичного показателя для мужчин. Сексуальная сегрегация и дискриминация при приёме на работу и продвижении по службе, хотя и значительно менее распространенные, чем в прошлом, все ещё сталкиваются с проблемами женщин в различных профессиях. В 2000 году женщины занимали только 136 из 655 должностей судей федеральных окружных судов и только 20 процентов должностей профессоров права.[683] Феминизм, находившийся в состоянии затмения с 1970-х годов, вряд ли был энергичным.

Однако в ряде случаев многие женщины, ориентированные на карьеру и получающие заработную плату, в конце 1990-х годов имели основания радоваться продолжению улучшения их относительного положения. К 2000 году женщины составляли почти 50 процентов от общего числа поступающих в американские юридические, медицинские и высшие учебные заведения. Среди студентов колледжей их было более 55 процентов. Федеральные законы, такие как Title IX, соблюдались, хотя и не всегда энергично, для обеспечения равных прав женщин в спорте и других видах деятельности в школах и колледжах. Средняя заработная плата женщин, работающих полный рабочий день, хотя и оставалась ниже, чем у мужчин, но была ближе к паритету, чем в 1979 году, когда она составляла 62,5 % от заработной платы мужчин. Заработок бездетных молодых женщин в 2000 году — в возрасте от двадцати семи до тридцати пяти лет — был практически таким же, как и у работающих мужчин того же возраста.

К 1990-м годам многие работодатели-женщины стали несколько чаще, чем раньше, понимать необходимость гибкого графика и отпусков, особенно после подписания Клинтоном в 1993 году Закона о семейном и медицинском отпуске, который обязывал предприятия с числом сотрудников более пятидесяти человек предоставлять до двенадцати недель неоплачиваемого отпуска работникам, включая отцов или матерей с новорожденными детьми, которым требовался отпуск. Благодаря распространению персональных компьютеров и Интернета несколько больший процент работающих женщин смог работать дома хотя бы неполный рабочий день.[684] Эти и другие тенденции, дополняя предыдущие достижения 1960-х годов, привели к значительным успехам американских женщин. В среднем экономическое положение работающих женщин было значительно лучше, чем в предыдущие десятилетия. Они также добились медленных, но обнадеживающих успехов в политической сфере: Число женщин, занимающих места в Палате представителей, выросло с двадцати восьми в 1991 году до шестидесяти двух в 2001 году; число женщин в Сенате за те же годы увеличилось с трех до тринадцати.[685]

Эти и другие события, отражающие восприимчивость к прогрессивным переменам, которые часто были характерны для американской культуры, представляли собой движение вперёд от многих социальных и культурных моделей якобы старых добрых дней. Хотя консерваторы в 1990-е годы добились успеха в политических битвах против государственной политики Клинтона, такой как реформа здравоохранения, они продолжали сопротивляться приливам культурных перемен. Они, конечно, не выигрывали все культурные войны.

Было очевидно, что за некоторые из этих социальных и культурных изменений 1990-х годов пришлось заплатить. Многие либералы предупреждали, что это особенно касается самого известного из этих изменений: снижения уровня преступности. Хотя четкого мнения об источниках этого широко приветствуемого улучшения не было, эксперты перечислили несколько вероятных причин, включая снижение с 1970-х годов доли молодёжи среди населения, улучшение экономических условий и гораздо более эффективную работу местной полиции, которая стала быстрее обращать внимание общественности на признаки ухудшения состояния района, такие как граффити и разбитые окна.[686]

Однако обеспокоенные наблюдатели указывали на другие тенденции, в частности на влияние более жестких процедур вынесения приговоров, таких как калифорнийский закон 1994 года «три удара — и ты вне игры». Этот закон, более жесткий, чем федеральная мера и чем двадцать четыре аналогичных закона, принятых законодательными собраниями штатов в последующие несколько лет, предусматривал обязательное тюремное заключение сроком от двадцати пяти лет до пожизненного для тех, кто трижды совершил уголовное преступление, включая тех, чья третья судимость была вынесена за мелкую кражу в магазине или хранение наркотиков.[687] В 1990-е годы национальные репрессии, особенно в рамках «войн» с наркотиками, также стали более жесткими, чем ранее, что привело к значительному росту числа обвинительных приговоров и увеличению средней продолжительности сроков заключения на 13 % в течение десятилетия. В период с 1970 по 2000 год население американских тюрем и колоний увеличилось в пять раз, подскочив (особенно в 1990-е годы) примерно до 2,1 миллиона человек.[688] Более 50 % всех федеральных заключенных и 22 % заключенных штатов и местных органов власти за эти тридцать лет были заключены в тюрьму в результате приговоров, связанных с наркотиками.

Многие консерваторы радовались этим репрессиям, считая, что, убирая преступников с улиц, они многое сделали для сдерживания серьёзных преступлений. Однако уровень многих видов тяжких преступлений хотя и снизился по сравнению с 1980-ми годами, но все равно был значительно выше, чем в 1950-х и начале 1960-х годов. Ужесточение законов и приговоров, особенно в отношении ненасильственных преступников, мало что дало для подавления все ещё процветающей торговли наркотиками. Законы привели к резкому росту строительства тюрем и пенитенциарных учреждений, что отвлекло государственные средства от других целей, таких как школы, дороги и здравоохранение.[689] Рост числа заключенных был ошеломляюще высок. К 2003 году за решеткой находилось почти 8 американцев на 1000 человек населения. Это было намного выше, чем в Великобритании, стране, которая занимала второе место по этому показателю.

Статистика преступности в зависимости от расы, как и ранее, остается особенно пугающей. В начале 2000-х годов официально сообщалось, что 12 % чернокожих мужчин в возрасте от двадцати до тридцати четырех лет и 4 % латиноамериканцев этого возраста находились в тюрьме или в заключении. Для сравнения, среди белых мужчин аналогичного возраста в заключении находилось лишь 1,2 %. В 2003 году афроамериканцы, составлявшие 12,3 % населения, составляли 46 % всех заключенных в США (по сравнению с 36 % белых и 17,6 % латиноамериканцев). Примерно четвертая часть всех федеральных заключенных не являлась гражданами США. В том же году Министерство юстиции подсчитало, что 28 % чернокожих мужчин в какой-то момент своей жизни отсидят в тюрьме или колонии.[690]

Подобная статистика неизбежно обостряет расовые войны. В то время как лидеры меньшинств, поддерживаемые белыми либералами, видели в цифрах отчасти доказательство притеснений, особенно со стороны полиции, от которых по-прежнему страдают цветные люди, многие другие американцы находили в статистике подтверждение своей убежденности в том, что чёрные и (в меньшей степени) латиноамериканцы склонны к беззаконию и заслуживают любых наказаний, которые они получают.

МНОГИЕ ДРУГИЕ КУЛЬТУРНЫЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ 1990-х годов продолжали тревожить современных американцев, как правых, так и левых, и внушать обеспокоенным людям мысль о том, что нация находится в упадке и ведет войну за культуру.

Одной из таких тенденций, давно ставшей бичом как для консерваторов, так и для многих ком-мунитаристов, было перегретое, по их мнению, правосознание. Растущие ожидания, жаловались они, продолжают усиливать «эгоистичные» группы интересов, чье чувство собственного достоинства не знает границ. Трезвая оценка таких ожиданий профессора права из Гарварда Мэри Энн Глендон (Rights Talk), появившаяся в 1991 году, помогла привлечь внимание к этому явлению. По её словам, «разговоры о правах способствуют формированию нереалистичных ожиданий, усиливают социальные конфликты и препятствуют диалогу, который мог бы привести к консенсусу».[691]

Другие, обеспокоенные ростом правосознания, указывали на тенденции в юридической профессии, которая в Соединенных Штатах, похоже, становилась все более влиятельной. По оценкам 1993 года, в Америке насчитывалось более 800 000 юристов, или 307 на каждые 100 000 населения, в отличие от 103 на 100 000 в Великобритании и только 21 на 100 000 в Японии. Десятилетие спустя число юристов в Америке превысило миллион.[692] Хотя наибольший рост профессии произошел в сфере бизнеса и корпоративного права, многие из этих адвокатов специализировались на делах о сексуальных домогательствах или личных травмах, таких как дело, по которому McDonald’s получил 2,9 миллиона долларов, и создали то, что один ученый назвал «судебным взрывом». Некоторые из этих дел, особенно связанные с врачебной халатностью, привели к присуждению компенсации за «боль и страдания», которая достигала девятизначных цифр. Судебные адвокаты, умело выступавшие перед присяжными, такие как Джон Эдвардс, адвокат из Северной Каролины, выигравший выборы в Сенат США в 1998 году (и баллотировавшийся в качестве кандидата в вице-президенты от Демократической партии в 2004 году), получали гонорары — обычно около трети или более от присужденных сумм, — которые возносили их в ряды мультимиллионеров.

Адвокаты истцов в этих делах предсказуемо выступали в роли защитников прав обездоленных. Их оппоненты, которых осуждали как безликие корпорации с большими карманами, изображались как жестокосердные злодеи, чьи ошибки или обман помогли причинить вред или убить людей. В той мере, в какой присяжные вставали на сторону истцов, они обнажали то, что некоторые наблюдатели считали растущим классовым недовольством в Америке. Это было сомнительное обобщение, но подобные противостояния обостряли и без того острые культурные конфликты между либералами и консерваторами. Консерваторы утверждали, что адвокаты по делам о травмах принадлежат к «единственному настоящему паразитическому классу» в стране. Поддерживаемые производителями, страховщиками и многими врачами, эти консерваторы требовали реформы судебной системы, особенно для предотвращения нескольких «адских» штатов и окружных судов, где «джекпотные присяжные» выносили щедрые антикорпоративные вердикты. Американская ассоциация судебных юристов, которая становилась все более активной группой интересов, гневно и эффективно отбивалась от подобных обвинений.

Хорошо это или плохо — всплеск правосознания и «бич» судебных процессов — очевидно, зависело от точки зрения человека. Либералы убедительно утверждали, что эти события давно назрели, что маргинализированные люди, подвергавшиеся насилию или угнетению, наконец-то обрели справедливость.[693] Они радовались тому, что Американская организация гражданских свобод становился значительно более влиятельной организацией, чем в старые добрые времена маккартизма, когда его клеймили как фронт «пинко». Верно и то, что в некоторых отношениях судебная активность в Соединенных Штатах была здоровым явлением — признаком не только разнообразия и динамизма американского общества и политики, но и доверия людей к судам и к конечной справедливости системы правосудия.

Другие американцы, особенно, но не только консерваторы, были категорически не согласны с этим и дали решительный отпор, подав собственные иски. По их мнению, так часто обращаясь в суд, участники тяжб отказываются от попыток договориться и найти компромисс и усиливают общественную неприязнь. Подобные критики также жаловались, что подобные судебные разбирательства приводят к росту цен на товары и услуги, такие как страхование от врачебной халатности. Врачей, по их мнению, вытесняют из бизнеса. Сторонники деликтной реформы настаивали на том, что обращение к судебному процессу обходит и ослабляет демократические институты, в частности законодательные органы. Результатом, по словам Глендона, стало «обеднение политического дискурса».[694]

В 1990-е годы стало очевидным и другое проявление лигитимности: устойчивая сила заговорщического мышления. Народные подозрения в отношении авторитетных фигур вряд ли были чем-то новым в то время; они распространились по крайней мере со времен убийства Кеннеди и разрослись в результате обманов, которые правительственные лидеры практиковали во время войны во Вьетнаме и затяжного кризиса Уотергейта. Некоторые заговоры — например, тот, что разрушил федеральное здание в Оклахома-Сити в 1995 году, — несомненно, существовали в 1990-е годы. Однако другие предполагаемые заговорщики жили лишь в горячечном воображении расистов и саморекламщиков: Луис Фаррахан, глава «Нации ислама», входил в небольшую, но иногда шумную группу фанатиков, которые в 1990-е годы распространяли в СМИ слухи об огромном заговоре евреев. Популярные представления о заговоре и обиды, направленные на людей, облеченных властью, тем не менее привлекали значительное внимание общественности.

Как и раньше, недоверие к авторитетам подстегивало конспирологическое мышление, особенно среди жаждущих наживы барыг. В 1991 году режиссер Оливер Стоун выпустил фильм «Кеннеди», в котором утверждалось, что всевозможные авторитеты, включая Эл Би Джея и членов «военно-промышленного комплекса», замышляли убийство Кеннеди. Безответственный фильм Стоуна имел успех в прокате и вызвал попытки конгресса пересмотреть выводы доклада комиссии Уоррена, которая в 1964 году установила личность Ли Харви Освальда как одинокого убийцу Кеннеди. Большинство американцев, привлеченных конспирологическими идеями, все же отвергли эти выводы.[695]

В 1990-е годы не прекращались мрачные слухи о других заговорах, например о тех, что якобы привели к смерти Элвиса Пресли и принцессы Дианы, а также к убийству Мартина Лютера Кинга. Некоторые распространители слухов называли «сатанинское подполье», которое похищало молодых девушек и подвергало их насилию в демонических ритуалах. Заговорщически настроенные американцы особенно нацелились на членов правительства, которое всегда было самой недоверчивой властью из всех. Когда в 1993 году Винсент Фостер, высокопоставленный помощник президента Клинтона, был найден мертвым в результате явного самоубийства, поползли слухи (ничем не подтвержденные), что президент приложил руку к его убийству. Как и раньше, Пентагон обвиняли в сокрытии правды об НЛО, в утаивании данных о пропавших без вести во Вьетнаме — неужели шрамы от этого ужасного конфликта когда-нибудь заживут? — и в преуменьшении масштабов синдрома войны в Персидском заливе — болезни, которая, как считалось, поразила американских солдат, принимавших участие в недавней войне против Ирака.[696]

Невозможно оценить размер или влияние многочисленных групп людей, которые купились на эти и другие теории заговора в Америке конца XX века. Мысли подобного рода имели долгую историю не только в Соединенных Штатах, но и во всём мире. Однако мало сомнений в том, что сообщения СМИ, как и раньше, способствовали поддержанию популярных в Америке подозрений относительно самых разных людей и вещей. Как сказал один критик СМИ, «у нас есть система новостей, которая постоянно говорит людям, что мир вышел из-под контроля, что ими всегда будут управлять мошенники, что их сограждане вот-вот их убьют».[697] Распространенность таких сообщений в 1990-е годы, как и ранее, возможно, способствовала формированию у населения, хотя и неопределенного и неточного, ощущения, что нация находится не только в упадке, но и в опасности.

ЕЩЁ ОДИН ПРИЗНАК УПАДКА, как его видели пессимисты в 1990-е годы, был совсем другого рода: продолжающееся распространение гиперкоммерциализации, консьюмеризма и материализма. Реклама, все больше опираясь на изощренные формы нишевого маркетинга, уже давно стала практически вездесущей. Считается, что реклама начинает воздействовать на американцев с самого раннего возраста. По оценкам, к девяти годам дети видели около 20 000 телевизионных рекламных роликов в год. К этому времени дети становятся «промытыми брендами». Крупные корпорации платили миллионы за «права на имя», которые позволяли им размещать свои логотипы и названия на стадионах и зданиях. Дети соблазнялись рекламой и убеждали своих родителей покупать кроссовки стоимостью более 100 долларов за пару. Логотипы — Nike, Adidas, Reebok — стали вездесущими на спортивной одежде.

Некоторые аспекты этой коммерческой культуры были потенциально развращающими. Фармацевтические компании вливали деньги в медицинские школы и дарили подарки врачам, надеясь повлиять на научные исследования и стимулировать продажи своих дорогостоящих препаратов. Некоторые критики считали, что давление со стороны фармацевтических компаний ускоряет принятие решений Управлением по контролю за продуктами и лекарствами относительно утверждения новых лекарств. Предположительно незаинтересованные академические и правительственные ученые зарабатывали большие суммы, выступая консультантами корпораций. Школы и университеты заключали сделки, которые давали корпорациям, производящим безалкогольные напитки и закуски, монополию на продажу брендов компании, в частности, через торговые автоматы. В обмен на видеооборудование примерно 12 000 государственных школ (включая 40 % средних школ страны) предоставляли Первый канал 8-миллионной аудитории. Это был коммерческий канал в стиле MTV, где на каждые десять минут «новостей» приходилось две минуты рекламы.

Крупнейшие университеты тратили огромные деньги на создание квазипрофессиональных атлетических команд, надеясь, что доходы от сборов и контракты на трансляции покроют их огромные бюджеты на большой спорт. Требуя от своих спортсменов размещения коммерческих логотипов на форме, они получали значительные выплаты от компаний, производящих спортивную одежду и инвентарь. К началу 2000-х годов зарплаты и льготы (в том числе коммерческое одобрение) нескольких университетских футбольных тренеров превышали 2 миллиона долларов в год. Однако в большинстве случаев доходы от спортивных мероприятий не покрывали расходы, что ставило под угрозу академические программы. Даже там, где деньги покрывали расходы — примерно в дюжине университетов, — культура одержимости победой, созданная акцентом на большой атлетике, заслоняла образовательную миссию жизни кампуса.[698]

Перед Олимпиадой 1992 года в Барселоне Олимпийский комитет США (USOC) подписал контракт с компанией Reebok на поставку разминочных костюмов, которые американские спортсмены должны были носить на играх. Логотип Reebok красовался на куртках. Но несколько американцев из баскетбольной команды «Dream Team», завоевавшей золотую медаль, заключили выгодные контракты с Nike и отказались надевать куртки Reebok, когда стояли на трибуне, чтобы получить свои награды. Майкл Джордан, спонсор Nike, объяснил, что это вопрос лояльности, после чего критики задались вопросом: лояльности кому? Nike или стране? После напряженных переговоров спортсмены согласились появиться на трибуне с американскими флагами, накинутыми на плечи и закрывающими логотипы. Хотя использование флагов — «для гордости и чтобы спрятаться» — позволило утихомирить споры, разгоревшиеся противоречия обнажили значительный размах коммерческих интересов не только в Соединенных Штатах, но и в спорте по всему миру.

Особенно в середине и конце 1990-х годов, когда благосостояние росло, материалистические ценности, казалось, вырвались вперёд. Как никогда раньше, казалось, что желания превращаются в потребности. Задолженность по кредитным картам, вызванная фантастическими потребительскими расходами, достигла новых высот.[699] Азартные игры в казино и мега-лотереи распространились, наполняя зачастую плохо отрегулированную казну правительств штатов миллионами долларов налоговых поступлений и опустошая карманы множества простаков. Лас-Вегас, где росли миллиардные отели, процветал как никогда. Привлеченные рекламой, американцы, заботящиеся о своём имидже, покупали фирменную бутилированную воду по 5 долларов, итальянское печенье по 1,50 доллара за штуку и кофе по 3,50 доллара и более за чашку. Внедорожники, джакузи и другие дорогие товары захватили растущие рынки. Состоятельные люди выкладывали колоссальные суммы за моторные лодки, косметические операции и «макманионы», построенные в самых разных стилях — от колониального Вильямсбурга до крестного отца Средиземноморья. В 2000 году средняя площадь новых домов достигла 2310 квадратных футов по сравнению с 1595 квадратными футами в 1970 году и 1905 квадратными футами в 1990 году.[700] Автор и колумнист Дэвид Брукс сатирически высмеивал безвкусицу «Бобо», материалистичных американцев, которые были одновременно богемой и буржуа. Он с трепетом смотрел на кухню, «настолько большую, что она заставляет вас вспомнить о самолетном ангаре с водопроводом». Современные кухни, писал он, «имеют обеденные прилавки и табуреты, встроенные телевизоры, книжные полки, компьютерные зоны и, возможно, карты „Вы здесь“ для гостей, которые заблудились по пути к станции с напитками».[701]

Опросы показывают, что стремление разбогатеть особенно сильно захлестнуло молодых людей. В 1999 году подросткам был задан вопрос: «Сколько вы рассчитываете зарабатывать к 30 годам?». Медиана ответа составила 75 000 долларов, что почти в три раза превышало реальный медианный доход (27 000 долларов) тридцатилетних на тот момент.[702] В том же году британское телешоу «Кто хочет стать миллионером?» было переработано (и урезано) для показа в Соединенных Штатах и стало самой рейтинговой программой. Подобные взгляды и предпочтения указывали на то, что материалистические ожидания, всегда сильные в американском обществе изобилия, стали ещё более сильными, чем прежде. Билл Брайсон, умный и остроумный исследователь жизни в Соединенных Штатах, написал в 1998 году, что американцы имеют «пьянящее представление о том, что почти любое желание или прихоть могут быть просто и мгновенно удовлетворены».[703]

ЭКСПЕРТЫ, ИЗУЧАВШИЕ ТЕНДЕНЦИИ в популярной культуре, считали, что в эти годы вкус особенно стремительно падает. И они были правы. Секс, который всегда хорошо продается, стал ещё более беспричинным и графичным. В 1991 году Майкл Джексон выпустил клип «Black or White», в котором он хватался за промежность, расстегивал и застегивал ширинку и, казалось, мастурбировал. Звезда ситкома «Розанна» схватилась за промежность и плюнула на землю после того, как спела национальный гимн (намеренно не в такт) на бейсбольном матче команды San Diego Padres. В 1992 году Мадонна опубликовала «Секс» — настольную книгу с фотографиями себя, на одних из которых она путешествует автостопом и летает на дельтаплане в обнаженном виде. На других она запечатлена с обнаженными знаменитостями — как мужчинами, так и женщинами — и вступает в графические сексуальные контакты с мужчинами. Книга «Секс», которая продавалась по цене 49,95 доллара, собрала около 25 миллионов долларов за первую неделю своего появления в магазинах.[704]

Подобная грубость поразила бы воображение американцев в 1950-х годах, но в 1990-х было трудно шокировать людей, большинство из которых уже были десенсибилизированы. Один из эпизодов «Сайнфелда», хорошо сделанного и чрезвычайно успешного ситкома, вращался вокруг вопроса о том, кто из персонажей дольше всех сможет удержаться от мастурбации. Исследование, проведенное в 2003 году, показало, что две трети всех телепередач, выходящих в прайм-тайм с 19:00 до 23:00, содержат сексуальный контент, включая имитацию половых актов. Коммерциализация жесткого секса стала очень большим бизнесом. К началу 2000-х годов «индустрия развлечений для взрослых» приносила примерно 8–10 миллиардов долларов в год за счет живых шоу, журналов, домашнего видео и порнографии, доступной в Интернете или по кабельному телевидению с оплатой за просмотр.[705] Крупные гостиничные сети, такие как Marriott, Hilton, Sheraton и Holiday Inn, извлекавшие немалую прибыль из платного телевидения для взрослых, сообщали, что 50 и более процентов их постояльцев требовали, чтобы в их номерах был доступ к таким каналам.

Отвратительный характер популярной культуры 1990-х годов действительно впечатлял. Непристойные «шок-джоки» на радио, такие как Говард Стерн, прославившийся в 1980-х годах, использовали туалетный юмор и привлекли к себе большое количество преданных поклонников.[706] К тому времени по радио и телевидению часто можно было услышать такие слова и фразы, как «поцелуй меня в задницу», «сука», «взбесило» и вездесущее «это отстой». Некоторые рэп-группы упивались использованием оскорбительных выражений и женоненавистничества. В альбоме 2 Live Crew «As Nasty as They Wanna Be», выпущенном в 1989 году, более 200 раз использовалось слово «fuck», более восьмидесяти раз описывался оральный секс и более 150 раз выкрикивалось слово «сука».[707]

Давно прошли те времена, когда Кларк Гейбл (в фильме «Унесенные ветром», 1939 год) должен был шокировать зрителей, сказав героине Скарлетт О’Хара: «Честно говоря, моя дорогая, мне наплевать». Или 1950-е годы, когда продюсеры популярного телешоу «Я люблю Люси» не осмеливались использовать слово «беременная».[708] Это слово, как и слово «девственница», уже давно было запрещено в эфире. Напротив, в 1990-х годах, по оценкам, ненормативная лексика встречалась раз в шесть минут на эфирном телевидении и раз в две минуты на кабельном.[709] Поскольку практически во всех семьях был хотя бы один телевизор, а американцы по-прежнему смотрели телевизор в среднем по четыре часа в день, у «boob tube» был значительный потенциал для пополнения словарного запаса.[710]

Шоу Джерри Спрингера — дневное телевизионное ток-шоу, по популярности соперничавшее с «Шоу Опры Уинфри». В нём участвовали гости, которые унижали себя, завораживая миллионную аудиторию. Одна гостья рассказала о своём пятилетнем браке с лошадью, другая — о романе с собакой. Драки между разъяренными гостями — может, постановочные, а может, и нет — оживляли действие шоу. Когда Мадонна появилась на ночном шоу Дэвида Леттермана в 1994 году, она употребила слово «f» тринадцать раз за двадцать минут. И хотя это слово было вырезано — ведь сетевое телевидение, в конце концов, это «семейное развлечение», даже поздно ночью, — никто не сомневался в том, что она говорит. Мадонна сказала Леттерману, что в ящике его стола лежит пара её трусиков. «Разве вы не собираетесь понюхать их?» — спросила она. Позже в интервью она порекомендовала мочиться в душе. «Это борется с грибком», — сказала она. «Я серьёзно. Моча — это антисептик».[711]

В текстах песен, видеоклипах, на телевидении и в фильмах конца 1980-х и 1990-х годов насилие разного рода казалось кровавым как никогда. Несколько восходящих звезд «гангста-рэпа» упивались выкрикиванием женоненавистнических и других человеконенавистнических посланий. Одна из рэп-песен, Ice-T «Cop-Killer», выпущенная после беспорядков в Лос-Анджелесе, призывала слушателей убивать полицейских. Тогда, как и в первые дни существования телевидения, в некоторых из самых популярных телешоу выступали профессиональные рестлеры, среди которых были женщины, носившие (как и многие другие исполнительницы того времени) кожаные бюстгальтеры. Цирковой мир телевизионного рестлинга был настолько нереальным, с фальшивой кровью, злобными ударами по телу и выкрикиванием непристойностей, что почти безостановочный беспредел в основном забавлял. «Cops», долгое время популярная программа, завораживала зрителей, показывая настоящие погони, драки и аресты. Местные новости, которые во многих регионах страны предшествовали общенациональным, посвящали большую часть своего времени кровавым автокатастрофам, перестрелкам, поножовщине и другим сценам насилия.

Руководители местных телеканалов не задумываясь увольняли опытных репортеров среднего возраста, чтобы заменить их якобы более привлекательными (и менее оплачиваемыми) неофитами. Несколько станций избавились от персонала, чтобы высвободить деньги на покупку вертолетов, которые доставляли возбужденных репортеров на места преступлений, пожаров и других катастроф. Считалось, что освещение подобных событий на месте происшествия — в быстром темпе и с использованием звуковых фрагментов — является ключом к сохранению столь важной лояльности так называемой молодой взрослой аудитории. «Если кровь идет, значит, она идет», — приказывали руководители станций. Они настаивали на том, что подавляющее большинство зрителей, которые буквально выросли до появления телевизора, не могут терпеть медленное или затянутое изложение текущих событий. Телевидение, в конце концов, было визуальным средством, которое больше всего захватывало, когда было драматичным и конфронтационным. Оно стремилось предложить непосредственность и черно-белые диалоги, оставляя сложность для газет и журналов.

Местные новостные программы были скромными по сравнению с насыщенными сексом мыльными операми, которые доминировали на телевидении днём, и драмами, полными насилия, которые появлялись ближе к вечеру. В прайм-тайм сетевых программах такого рода в среднем демонстрировалось пять актов насилия в час. В период с 22:00 до 6:00, когда стандарты, применяемые к сетям, были более мягкими, сексуальное и насильственное содержание телепередач расширялось. Акцент на сексе и насилии усиливался в течение 1990-х годов, особенно на кабельном телевидении, которое не подчинялось относительно строгим (хотя и все ещё разрешительным) правилам, которых FCC требовала от радиостанций и эфирных телеканалов. В 1997 году Comedy Central запустил еженедельный мультсериал «Южный парк» с нецензурной лексикой и расово оскорбительными шутками. Сериал стал хитом и принёс миллионные зарплаты своим звездам. В 1998 году появился сериал «Секс в большом городе», в котором рассказывалось о свингующих молодых людях, которые сношаются друг с другом. То, что миллионы американцев платили за кабельное телевидение, чтобы такие программы появлялись в их домах, свидетельствовало о продолжающемся дрейфе культуры. То, что шоу с насилием были легко доступны детям, по понятным причинам возмущало критиков.

Голливуд тоже предлагал много секса и насилия. Выпуская фильмы почти каждую неделю, кинопродюсеры неистово соревновались, пытаясь заполнить места в 4000 многочисленных кинотеатрах, появившихся в 1970-х и 1980-х годах, пять раз в день. В погоне за прибылью они делали ставку на «блокбастеры», стоимость некоторых из которых превышала 100 миллионов долларов на производство и ещё десятки миллионов на маркетинг. Большинство блокбастеров были нацелены на привлечение подростков и других молодых людей; пожилые американцы гораздо реже ходили в кино. Эти усилия означали демонстрацию того, чего молодые люди уже привыкли ожидать от телевидения, видео— и компьютерных игр: почти безостановочного шума, движения и действия. Впечатляющие спецэффекты, кровопролитие, ненормативная лексика, обнаженная натура и грубый юмор — все это добавлялось в фильм. Мечтой многих молодых людей до семнадцати лет было посмотреть фильмы с рейтингом R (Restricted). Даже фильмы с рейтингом PG–13 (Parental Guidance for children under thirteen) содержали сильные вещи. Реклама фильмов с рейтингом PG–13 ясно давала понять, что в них присутствуют «секс, ненормативная лексика, взрослые темы», «насилие, некоторые тревожные образы», «грубый и сексуальный юмор», «сцены насилия и легкого запёкшегося жира», «напряженные сцены ужасов». В этих и многих других фильмах секс и насилие определяли действие, а тонкость и характер проигрывали.

Некоторые широко известные фильмы конца 1980-х и 1990-х годов предлагали зрителям практически все, что они могли пожелать, в том числе и гадости: Робокоп (1987), его более халтурные сиквелы Робокоп 2 (1990) и Робокоп 3 (1991), Славные парни (1990), Молчание ягнят (1991), Прирожденные убийцы (1994) и Криминальное чтиво (1994). Все эти фильмы, кроме «Робокопа 3» (PG–13), получили рейтинг R. Некоторые из них, в частности «Славные парни», были хорошо сделаны и получили положительные отзывы. Однако чаще всего макабрические фильмы, наполненные насилием, полагались на раздирающие уши, привлекающие внимание и брызжущие кровью сцены, чтобы привлечь зрителей.

Обнаженные или почти обнаженные тела казались почти обязательными в фильмах с рейтингом R. В фильме «Основной инстинкт» (1992) присутствуют эротические сексуальные действия. В фильме «Тело как улика» (1992) с Мадонной в главной роли был показан садомазохистский секс, в том числе с использованием горячего воска и битого стекла. «Титаник» (1997), хотя и был гораздо более спокойным фильмом, получившим рейтинг PG–13, содержал обязательные, по мнению критиков, сексуальные сцены. В фильме актриса Кейт Уинслет была полностью обнажена, а также была показана сцена, в которой было видно, что она занимается сексом на заднем сиденье автомобиля. От жаркого и тяжелого секса в машине запотевали стекла. Благодаря энтузиазму многих девочек-подростков, которые платили за просмотр фильма по пять и шесть раз, «Титаник» стал самым кассовым фильмом всех времен. Он получил премию «Оскар» за лучшую картину.

Многие журналы, подражая блеску телевидения, продолжали фокусироваться на культуре американских знаменитостей, упуская из виду важные новости в пользу возбуждения зависти и материалистических побуждений у зрителей. People часто лидировал, как это было с момента его первого появления в 1974 году. Коммерчески успешная одержимость освещением богатых и красивых — особенно их неспокойной личной жизни — распространилась и на другие журналы. Newsweek, который и раньше на трети своих обложек изображал политических и мировых лидеров, казалось, стремился не отставать. К 1997 году на трети его обложек были изображены знаменитости, в то время как на десятой части — мировые лидеры.[712] Большинство газет и журналов, как и телевидение, затаив дыхание, освещали сенсационные истории с тем или иным сексуальным уклоном. Когда в 1993 году разгневанная жена Лорена Боббитт отрезала пенис своего мужа, телеканалы и таблоиды, казалось, не могли сообщить ничего другого. Задолго до конца десятилетия стало виртуальным клише, что в коммерческих СМИ практически нет разницы между новостями и развлечениями.

Благодаря силе культуры знаменитостей в 1990-е годы ряд исполнителей заработали огромные суммы. Среди них были «личности», маскировавшиеся под новостников, в частности Ларри Кинг, подписавший контракт с CNN на 7 миллионов долларов в год, и Джеральдо Ривера, заключивший контракт с CNBC на 30 миллионов долларов за шесть лет. Джерри Сайнфелд, продюсер и главный герой сериала Seinfeld, по сообщениям, заработал 66 миллионов долларов в сезоне 1996–97 года. Тим Аллен, звезда сериала Home Improvement, в 1997 году заключил контракт, по которому он получал 1,25 миллиона долларов за шоу. Учитывая деньги, которые в то время тратили телевизионные рекламодатели (по оценкам, до 500 000 долларов за тридцать секунд вечерней программы четверга, в которую входил Сайнфелд), огромные суммы, заработанные такими звездами, должны были с лихвой окупить себя. На пике популярности, с 1996 по май 1998 года, «Сайнфелд» собирал 76 миллионов зрителей за эпизод.

Другие знаменитости в 1990-х годах зарабатывали не хуже, а то и лучше. Арнольд Шварценеггер, одна из самых высокооплачиваемых звезд Голливуда, получил примерно 12–15 миллионов долларов за участие в фильме «Терминатор 2: Судный день» (1991), 20 миллионов долларов за «Джингл и все остальные» (1996) и 25 миллионов долларов за «Бэтмена и Робина» (1997). Майкл Джордан в свои самые богатые годы получил 70 миллионов долларов, большую часть которых принесли рекламные акции. Пока знаменитости избегали скандалов, корпоративные спонсоры активно конкурировали за их присутствие в рекламных роликах.

Среди знаменитостей, преуспевавших в 1990-е годы, были Стивен Спилберг, заработавший на пике своей карьеры 175 миллионов долларов в год, и Харрисон Форд, получивший 53 миллиона долларов. (И Спилберг, и Форд согласились на развод и выплатили своим бывшим супругам более 100 миллионов долларов). В 2000 году звезда бейсбола Алекс Родригес подписал десятилетний контракт, который сулил ему 252 миллиона долларов.[713] В то время экономика страны была сильной, но в новостях регулярно появлялись сообщения о росте неравенства доходов, а от бедности страдали 31 миллион американцев, или 11,3 % населения.[714] В таком коммерциализированном мире современному наблюдателю можно было бы поверить, что материалистические ценности восторжествовали, а нация находится в упадке.

Владение и контроль над средствами массовой информации становились все более концентрированными, в частности, в огромных мультимедийных корпорациях, таких как Walt Disney Company, Time Warner и Capital Cities. К концу десятилетия General Electric владела NBC, Viacom — CBS, Walt Disney Company — ABC, а Time Warner — CNN. News Corporation Руперта Мердока, разросшийся международный бизнес, активно скупал радио— и телеканалы, спортивные команды, газеты, журналы (включая TV Guide) и кинокомпании (в том числе Twentieth Century Fox). Политико-консервативный уклон разветвленной империи Мердока, в частности канала FOX News, все больше раздражал либералов и пристрастных демократов в Соединенных Штатах.

Разумеется, у телевизионных продюсеров были веские причины для бешеной гонки на дно (к которой прибегали в большинстве стран со свободным рынком по всему миру). Конкуренция между телесетями — в условиях распространения кабельных каналов — была очень сильной, что заставляло продюсеров с тревогой следить за важными рейтингами аудитории, которые были им необходимы для получения рекламы (в том числе и сексуальной), оплачивающей время.[715] В поисках доли аудитории, а значит, и больших прибылей, телеканалы выпускали привлекающие внимание спецвыпуски о великих проблемах и кризисах, а также ток-шоу, в которых сторонники полярных позиций кричали друг на друга.[716] Во время «недель подметки», когда подсчитывалось количество зрителей, каналы выделяли все, что могло привлечь людей к трубке. Продюсеры и менеджеры защищались от обвинений в низком уровне развлечений, объясняя, что они дают людям то, что они хотят, — если вкус людей деградирует, то это не их вина.

Защитники телевидения, включая многих гражданских либертарианцев, добавляют, что никто не приказывал зрителям погружаться в тот осадок, который, по мнению критиков, засорял экран. В конце 1980-х и 1990-х годов, как и ранее, миллионы потребителей проявили благоразумие и отказались от этого, посмотрев вместо этого такие гладко сделанные шоу, как «Будь здоров», «Шоу Косби», «Скорая помощь», «Полиция Нью-Йорка», «Синий» и «Фрейзер». Телевизионные спортивные программы, в частности баскетбольный турнир колледжа NCAA («Мартовское безумие»), Мировая серия и Суперкубок, привлекали огромную аудиторию и обычно приносили огромные доходы от рекламы. Викторины, праздничные спецвыпуски, классические фильмы и повторы счастливых моментов по-прежнему привлекают миллионы зрителей.

Тогда, как и всегда, было очевидно, что в многообразной и конкурентной культуре Америки не существует такого единого понятия, как СМИ. Телезрители, которые искали серьёзного подхода к новостям, могли посмотреть «Ночную линию» с Тедом Коппелом на канале ABC или «Час новостей Макнейла и Лерера» на Общественной вещательной службе (PBS). C-SPAN, расширяющийся с момента своего создания в 1979 году, обеспечивал прямые трансляции заседаний Конгресса и многих важных выступлений, слушаний и дискуссий. Программа Booknotes, начавшаяся в 1989 году, позволила зрителям наблюдать за широким обсуждением важных книг, большинство из которых касались истории, политики и государственной политики. Национальное общественное радио, когда не просило о пожертвованиях, вело свободные от рекламы программы, посвященные множеству национальных проблем, а также такие передачи, как «A Prairie Home Companion» Гаррисона Кейлора, которая пользовалась большой популярностью на протяжении многих лет.[717]

Кинематографисты также выпускали множество несерьезных вещей: драмы о погонях и шпионах, исторические эпопеи, комедии, фильмы для детей и романы о мальчиках и девочках со счастливым концом.[718] Инновационные компьютерные и анимационные фильмы, такие как «Парк Юрского периода» (1993), «Король Лев» (1994) и «История игрушек» (1995), завораживали миллионы зрителей. Фильмы о спорте, такие как «Поле мечты» (1989), «Своя лига» (1992) и «Руди» (1993), также привлекли внимание миллионов зрителей. В 1980-х и начале 1990-х годов в американском прокате с успехом шли фильмы на серьёзные темы, некоторые из них были импортированы из Великобритании: «Ганди» (1982) (признан лучшей картиной), «Проезд в Индию» (1984), «Человек дождя» (1988), «Слава» (1989), «Моя левая нога» (1989), «Список Шиндлера» (1993), «Аполлон–13» (1995). Угрюмый Вуди Аллен, плодовитый драматург и режиссер, продолжал радовать многих своих поклонников. Художественные кинотеатры, сохранившиеся в крупных городах, специализировались на показе фильмов, рассчитанных на искушенную аудиторию.

Родители с маленькими детьми, как и другие заинтересованные кинозрители и пользователи видеомагнитофонов, могли обратиться к системе рейтингов киноиндустрии — телевидение разработало руководство в 1996 году, но оно было слабым и сложным, — если хотели смотреть фильмы без большого количества насилия или секса. У них было большое разнообразие не оскорбительных передач, из которых можно было выбирать. У любителей музыки тоже был богатый выбор. Те, кто не любил хэви-метал, рэп или поп-гигантов вроде Мадонны, могли купить компакт-диски, посетить множество представлений кантри, фолка или религиозной музыки или насладиться хитовыми мюзиклами, поставленными гастролирующими компаниями. Давно популярные певцы, такие как Реба МакЭнтайр, Шер, Вилли Нельсон, Рэй Чарльз и Тони Беннетт, продолжали привлекать восторженные толпы.

В 1980-е и 1990-е годы многие учреждения высокой культуры — музеи, художественные галереи, репертуарные театры, симфонические оркестры и коллективы камерной музыки — умудрялись оставаться на плаву, несмотря на гораздо менее щедрую государственную поддержку, чем в таких странах, как Франция или Германия. Пьесы и музыка Стивена Сондхайма, Сэма Шепарда и Дэвида Мамета получили признание критиков и кассовый успех. Двухсерийная семичасовая эпопея Тони Кушнера о гомосексуальности, СПИДе и политическом консерватизме «Ангелы в Америке» (1992) была удостоена множества наград. Общественные группы граждан и филантропы увеличили поддержку университетских фондов и культурных учреждений, что помогло тысячам художников и музыкантов продолжить свою творческую деятельность. Несмотря на то что многие издательства и книжные магазины с трудом сводили концы с концами, художественная литература талантливых авторов — Тони Моррисона, Элис Манро, Энн Тайлер, Ричарда Форда, Джона Апдайка и других, менее известных, — продавалась хорошо. Так же как и отлично проработанные нехудожественные произведения. Удостоенная премии книга Джеймса Макферсона «Боевой клич свободы» (Battle Cry of Freedom, 1988), история эпохи Гражданской войны, пользовалась огромными продажами. В книжных магазинах и на журнальных прилавках покупателей ждало большое разнообразие серьёзных журналов (многие из них субсидировались богатыми издательствами или университетами).[719] Американцы, желающие получить культурное образование, в том числе большее число людей с высшим образованием, имели более широкий выбор, чем в прошлом.

Провоцируют ли жуткие сцены на телевидении и в кино рост насильственных действий в Соединенных Штатах? Это, конечно, было трудно доказать. Наполненная кровью классика сцены, экрана и школьных курсов английского языка — например, «Макбет» — в прошлом не оказывала такого эффекта. Более того, в 1990-е годы в Америке резко снизилась насильственная преступность, несмотря на распространение хаоса на телевидении и в кино.[720] Сама беспричинность насилия в большинстве произведений популярной культуры, как и зрелищность телевизионного рестлинга, возможно, уменьшила его способность влиять на поведение в реальной жизни. Во всяком случае, остается сомнительным, что распространение крови и крови в американской визуальной популярной культуре, хотя и вызывающее страх, когда оно доступно детям, провоцирует рост насилия среди населения в целом.

Не менее спорно и то, насколько сильно телевидение «упало» с течением времени: С 1950-х годов оно вряд ли было значительным источником культурного подъема. Потребители высокой культуры с ностальгией вспоминали, как раньше телеканал CBS выделял время для воскресных дневных концертов с участием Леонарда Бернстайна и Нью-Йоркского филармонического оркестра. Те времена, конечно, прошли, уступив место профессиональному футболу и другим мероприятиям в воскресные дни. Но американцам, считающим, что телевидение и кино в прошлом были гораздо более назидательными, не мешало бы вспомнить, что кадры бедер и декольте всегда пользовались большой популярностью: В 1960-х годах, когда такие сериалы, как «Беверли Хиллбиллиз», получали высокие рейтинги, общим девизом телевизионных продюсеров было: «Грудь, бабы и веселье».[721] Некоторые наблюдатели утверждают, что фильмы 1970-х годов в сексуальном плане были не менее откровенны, чем фильмы 1990-х годов.

Тем не менее, грубость телевидения и других проявлений американской популярной культуры в 1990-е годы по понятным причинам огорчала многих людей, которые обвиняли её в дальнейшей коммерциализации и деградации американской цивилизации. Несмотря на рост уровня образования, процент взрослых американцев, читавших в 1990-е годы литературные произведения — стихи, пьесы или художественную литературу, — возможно, был меньше, чем в прошлые годы. Так же, как и процент людей, особенно молодых, которые вообще читали какие-либо книги. Главной причиной такого спада называют конкуренцию со стороны кино и особенно телевидения.[722]

Наконец, никто не сомневался, что в 1990-е годы секс в популярной культуре стал широко распространенным и наглядным явлением, и что дети часто подвергались его воздействию, особенно по телевидению. Вопрос о том, влияют ли такие представления на поведение, регулярно оспаривался — в конце концов, в 1990-е годы подростковая беременность снизилась. Более того, сексуальная направленность многих ситкомов — например, эпизода «Сайнфелда» с мастурбацией — вряд ли была подрывной. Тем не менее, казалось, что секс практически постоянно присутствует на телеэкране. Роберт Лихтер, директор некоммерческой исследовательской группы Center for Media and Public Affairs, в 1998 году высказал исторически верное суждение: «Раньше люди думали, что телевидение нацелено на разум 12-летнего ребёнка. Теперь, похоже, оно нацелено на гормоны 14-летних».[723]

ОПРОСЫ, ПРОВЕДЕННЫЕ В СЕРЕДИНЕ 1990-х годов, показали, что большинство американцев считают себя счастливчиками, живущими в Соединенных Штатах, которые они воспринимают как динамичное, перспективное и эффективное общество. В 1994 году в одном из опросов был задан вопрос: «В начале американской истории многие люди считали, что США — лучшее место в мире для жизни. Считаете ли вы их таковыми до сих пор или нет?» Восемьдесят процентов респондентов, включая почти одинаковый процент выпускников колледжей, выпускников средней школы и тех, кто не закончил среднюю школу, ответили утвердительно. Алан Вулф, тщательный ученый, который использует как опросы, так и интервью, чтобы оценить отношение американцев, сообщил о похожих результатах в 1998 году. Для представителей среднего класса, писал он, «идея жить в любой другой стране мира едва ли мыслима».[724]

С другой стороны, опросы того времени также выявляли скрытую народную агрессивность, которая, возможно, способствовала тому, что в начале и середине 1990-х годов многие американцы воспринимали как «упадок», так и обострение «культурных войн». Примечателен опрос Гэллапа, проведенный в 1995 году, в котором были отмечены и хорошие новости: Как и ранее, большинство людей были довольны своей личной жизнью. Это было неудивительно, ведь Соединенные Штаты, которые помогли выиграть холодную войну, были гигантом на мировой арене. Что ещё более важно, экономика быстро улучшалась. Но опрос также выявил интересную закономерность — ту, которая, по сути, часто характеризовала настроения населения на протяжении всех ожиданий, беспокойства и осознания прав, начиная с 1960-х годов: Американцы продолжали желать большего в плане льгот и защиты и с тревогой думали о том, станет ли мир лучше или хуже в будущем.

Конечно, рискованно делать вывод о том, что подобные опросы или интервью представляют собой последнее слово. Тем не менее, настроения, выявленные в ходе таких опросов, указывают на тенденцию, которая, хотя и была заметна в 1980-х годах, к середине 1990-х выглядела достаточно устойчивой: Во многих отношениях у большинства американцев дела шли лучше — с точки зрения реальных доходов, имущества, здоровья и комфорта — и они были этим довольны. Однако они не были так уверены в том, что ждет культуру в целом. Один проницательный писатель так обозначил эти чувства: «Я в порядке — они нет».[725] «Только 35 % американцев, опрошенных в 1995 году Гэллапом, считают, что мир стал лучше, чем был во времена их родителей. (Три процента не имеют своего мнения, а 52 процента считают, что стало хуже). Только 23 процента верят, что „следующее поколение детей“ будет жить в лучшем мире».[726]

Подобные опросы говорили о том, что «упадок» был не столько реальностью американской жизни в 1990-е годы, сколько восприятием её людьми, особенно представителями преимущественно белого среднего класса, которые в целом жили более комфортно, чем в прошлом, но у которых сформировались большие ожидания в отношении прав и благ, и которые жили в обществе, которое в некоторых отношениях — свидетели более халтурных проявлений популярной культуры — казалось, находилось в упадке. Эти американцы были неспокойны, потому что хотели большего для себя и потому, что, по-прежнему дорожа идеалами, надеялись сделать свою страну лучше.

Однако в ретроспективе представляется верным вывод о том, что широко обсуждаемые культурные войны десятилетия были чуть менее раскольническими, чем казалось, особенно для полемистов вроде Борка, для политических партизан и для склонных к заговорам, жаждущих сенсаций и кризисов искателей прибыли в СМИ. Восприятие курса имеет значение для общества — культурные войны действительно беспокоили политически активных американцев, особенно на пике их развития в начале и середине 1990-х годов. После этого политическая поляризация оставалась острой. Тем не менее в Соединенных Штатах сохранился крупный культурный центр, который отличался более широкими взглядами и более спокойным характером, чем можно было бы предположить, обращая внимание на крайности, которые доминировали в заголовках газет и возглавляли местные новостные программы на телевидении.

9. Иммиграция, мультикультурализм, раса

Бросая вызов Джорджу Бушу в борьбе за президентскую номинацию в 1992 году, Патрик Бьюкенен заявил, что растущая иммиграция грозит разорвать Соединенные Штаты на части. «Наша собственная страна, — заявил он, — переживает величайшее в своей истории вторжение — миграцию миллионов нелегалов, ежегодно прибывающих из Мексики… Нация, которая не может контролировать свои границы, вряд ли может больше называть себя государством».[727]

Хотя Бьюкенен был особенно ярым противником масштабной иммиграции, он был далеко не единственным американцем, который беспокоился о «балканизации» нации или о всплеске «мультикультурализма», как в то время называли растущее сознание прав различных меньшинств. Шестью годами ранее 73 % избирателей Калифорнии одобрили предложение 63, которое внесло поправки в конституцию штата и установило английский язык в качестве «официального языка». В конце 1980-х годов примеру Калифорнии последовали 17 других штатов.[728] Хотя «Предложение 63» не было реализовано в Калифорнии, его символическая направленность, отчасти направленная против программ двуязычного образования, была очевидна. В Калифорнии, как и в Техасе и других штатах, куда с 1970-х годов прибывало большое количество иммигрантов, росла этническая напряженность.

Однако наплыв иммигрантов был лишь одним из ряда социальных и экономических событий, которые, казалось, усиливали конфликты в Соединенных Штатах в то время. Как показали беспорядки в Лос-Анджелесе, расовые столкновения представлялись особенно опасными. Реакция населения на нашумевший, затянувшийся арест и судебный процесс по делу об убийстве в 1994–95 годах чернокожего футбольного героя О. Дж. Симпсона, который был арестован по обвинению в убийстве своей бывшей жены и её друга-мужчины — оба белые, — продемонстрировала чрезвычайную поляризацию по расовому признаку. В 1998 году трое белых расистов в Джаспере, штат Техас, привязали чернокожего Джеймса Берда к кузову грузовика и протащили его до смерти.

Классовые противоречия, хотя и менее драматичные, чем эти, также продолжали беспокоить американское общество. Как и раньше, многие рабочие и лидеры профсоюзов протестовали против растущего неравенства доходов и против возмутительного, по их мнению, корпоративного высокомерия и эгоизма. Либеральный экономист и колумнист Пол Кругман, ярый критик богатых и влиятельных, писал, что средняя зарплата руководителей корпораций выросла с 1,3 миллиона долларов в 1970 году до 37,5 миллиона долларов в 1998 году — или с тридцати девяти раз до более чем тысячи раз выше среднего заработка их работников. Он был убежден, что Соединенные Штаты вступили в «новый позолоченный век».[729]

Подобно американцам, которые в то время настаивали на том, что нация находится в «упадке» и охвачена «культурными войнами», люди, поддерживавшие аргументы таких партизан, как Бьюкенен справа и Кругман слева, утверждали, что широкий спектр борьбы за права и социальную справедливость поляризует Соединенные Штаты. Сообщения СМИ усиливали подобные настроения. Политики — более яростные и непрощающие в годы правления Клинтона, чем в любое другое время со времен Уотергейта, — усугубляли популярное ощущение, что в 1990-е годы американцы были на волоске друг от друга.

УЧИТЫВАЯ СТРЕМИТЕЛЬНЫЙ РОСТ ЧИСЛА ИММИГРАНТОВ, прибывающих в Америку с 1970-х годов, неудивительно, что в конце 1980-х и в 1990-х годах такие алармисты, как Бьюкенен, привлекли к себе внимание. Эти цифры были поразительны по сравнению с цифрами недавнего прошлого. С начала 1920-х годов, когда были приняты ограничительные и расово дискриминационные иммиграционные законы, до конца 1960-х, когда начало действовать новое, более либеральное законодательство 1965 года, иммиграция в США оставалась низкой. За тридцать четыре года, с 1931 по 1965 год, общее число легальных иммигрантов составляло в среднем около 150 000 человек в год, или около 5 миллионов в общей сложности. Затем их число резко возросло: до 4,5 миллиона в 1970-х, 7,3 миллиона в 1980-х и 9,1 миллиона в 1990-х годах. Ещё многие миллионы — по разным оценкам, от 250 000 до 350 000 в год в 1980-х и 1990-х годах — въезжали в страну нелегально.[730] Таким образом, общее число иммигрантов, прибывших в Соединенные Штаты в период с 1970 по 2000 год, составило чуть более 28 миллионов человек. Их приезд увеличил процент американцев, родившихся за границей, с 4,7 в 1970 году (минимальный показатель двадцатого века) до 10,4 в 2000 году, или 29,3 миллиона человек при общей численности населения, выросшей с 203,3 миллиона в 1970 году до 281,4 миллиона тридцать лет спустя.[731]

Люди, приветствовавшие этот приток, призывали активистов вроде Бьюкенена расслабиться. Они подчеркивали, что высокий уровень иммиграции уже однажды, в начале двадцатого века, кардинально изменил этнический состав Америки, не причинив вреда нации. В период с 1900 по 1910 год иммиграция обеспечила почти 40 % общего прироста населения Соединенных Штатов — самый большой показатель за всю историю страны.[732] В 1910 году доля иностранцев в населении составляла 14,7 процента — более чем на 4 процента выше, чем к 2000 году. Противники Бьюкенена в 1990-х годах настаивали на том, что Соединенные Штаты — нация иммигрантов — могут спокойно принять такой приток новых людей.

Тем не менее, приток иммигрантов в период с 1970 по 2000 год был значительным.[733] В 2000 году число американцев, родившихся за границей, было примерно в два раза больше, чем предыдущий рекордный показатель за всю историю Соединенных Штатов (14,2 миллиона человек в 1930 году). Общее число людей (56 миллионов), родившихся за границей или имеющих одного родителя-иностранца, к 2000 году достигло 20 процентов населения. Более того, рост иммиграции был сосредоточен в относительно небольшом количестве штатов, таких как Калифорния, Техас, Флорида, Нью-Джерси, Иллинойс и Нью-Йорк. К 2000 году население Калифорнии на 27 % состояло из иностранцев. Хотя с 1995 по 2000 год штат покинули 800 000 жителей, в основном белых, многие из которых уехали на Горный Запад, за эти пять лет численность населения, вызванная иммиграцией, увеличилась на 1,5 миллиона человек.

Первичное происхождение этих новоприбывших — Латинская Америка и Восточная Азия — разительно отличается от того, что было в начале века, когда большинство иммигрантов прибывало из Восточной и Южной Европы. В период с 1980 по 2000 год только два миллиона человек прибыли из Европы, большинство из них — из Восточной Европы или из Советского Союза и его государств-преемников. Значительно больше людей, 5,7 миллиона, приехали из Азии, а 6,8 миллиона были уроженцами Мексики, Центральной Америки и Карибского бассейна. Ещё миллион человек прибыли из Южной Америки. Меньшее число иммигрантов прибыло из Африки (около 600 000) и Канады (250 000). Около 4 миллионов легальных иммигрантов — почти четверть от общего числа легальных иммигрантов из всех стран за эти двадцать лет — прибыли только из Мексики.

Если мигранты из Азии и с юга от границы были причислены к «людям с цветом кожи» — а таковыми были многие, — то в эти годы Соединенные Штаты переживали нечто вроде «революции цвета кожи». Почти три четверти новоприбывших были либо азиатами (26 % от общего числа), либо латиноамериканцами (46 %) по происхождению. К 2002 году число американцев (иммигрантов и других), идентифицирующих себя как латиноамериканцы (38,8 миллиона человек, или 13,5 процента населения), превысило число афроамериканцев (36,7 миллиона человек, или 12,7 процента населения). Число американцев азиатского происхождения, которое в 1970 году было ничтожным, к 2002 году также стало впечатляющим: 13 миллионов, или 4 процента населения. По состоянию на 2000 год более половины населения Калифорнии составляли азиаты, латиноамериканцы или чернокожие.[734]

В 1965 году, когда Конгресс принял масштабную реформу иммиграционного законодательства, он почти не предполагал, что эта мера приведет к таким последствиям, как сейчас. Охваченные революцией гражданских прав того времени, реформаторы на Холме стремились покончить с дискриминационной по расовому признаку системой квот по национальному происхождению, которая на протяжении многих десятилетий доминировала в американских иммиграционных процедурах и портила международный имидж страны. Новый закон включал положения, устанавливающие ограничение на иммиграцию в 290 000 человек в год. Из них 120 000 человек должны были прибыть из стран Западного полушария, а 170 000 — из остальных стран мира. Ни одной стране Старого Света не разрешалось присылать более 20 000 человек в год.[735]

Однако в законодательство были включены положения, в которых предпочтение отдавалось «воссоединению семьи», а не навыкам. Особое предпочтение отдавалось родителям, супругам и не состоящим в браке несовершеннолетним детям иммигрантов, ставших гражданами Соединенных Штатов: Все эти родственники — «неквотируемые» иммигранты — могли приехать в Америку вне общих количественных ограничений. Меньшими преференциями, в порядке убывания, пользовались не состоящие в браке взрослые дети граждан, супруги и не состоящие в браке взрослые дети постоянно проживающих иностранцев и состоящие в браке дети граждан Соединенных Штатов. Поскольку легальным иммигрантам по-прежнему было относительно просто стать натурализованными американскими гражданами — после пяти или более лет проживания в стране, — миллионы людей делали это, чтобы дать возможность членам своих семей присоединиться к ним. Когда эти родственники становились гражданами, многие из них могли получить разрешение на въезд. Таким образом, число лиц, принятых в результате объединения семей, выросло так, что мало кто из законодателей мог предположить это в 1965 году. К 1990-м годам более двух третей легальных иммигрантов въезжали в Соединенные Штаты именно таким образом.[736]

В начале 1980-х годов, когда растущий поток приезжих стал причиной нервных дебатов по поводу этой политики, Конгресс стал требовать сузить ворота. Сторонники ограничения выдвигали целый ряд аргументов: Иммигранты (которые имеют право на обучение в государственных школах и, в случае необходимости, на бесплатную неотложную медицинскую помощь) переполняют классы и больницы Америки и обременяют органы власти штатов и местного самоуправления; многие иммигранты, работая не по найму, не платят налогов; некоторые иммигранты попадают в списки социального обеспечения; нелегальная иммиграция, не контролируемая недоукомплектованными федеральными чиновниками, выходит из-под контроля. Афроамериканские сторонники ограничений жаловались, что низкооплачиваемые иммигранты вытесняют их из рабочей силы.[737] Лидеры профсоюзов утверждали, что работодатели эксплуатируют приезжих, снижая общий уровень заработной платы и усугубляя бедность и неравенство доходов в Соединенных Штатах.[738]

Сторонники ограничения включали в себя защитников окружающей среды и других людей, обеспокоенных ростом населения. Федерация американской иммиграционной реформы (FAIR), основанная в 1978 году, стала лидером в продвижении этого аргумента.[739] Они утверждали, что растущий поток приезжих в основном ответственен за рост населения Америки, которое в 1990-х годах увеличилось на 32,7 миллиона человек — самый высокий показатель за все десятилетия в истории страны.[740] Другие сторонники ограничения иммиграции настаивали на том, что наплыв приезжих ведет к увеличению расходов на программы двуязычного образования, что, в свою очередь, препятствует процессу аккультурации.

Приток иммигрантов из Мексики, Центральной Америки и стран Карибского бассейна особенно возбудил сторонников более строгих ограничений. Отчасти благодаря легкости авиаперелетов, жаловались они, эти и другие «перелетные птицы» часто возвращались на родину, тем самым приобщаясь к американскому образу жизни медленнее, чем это делали иммигранты в прошлом. Достижения в области глобальной коммуникации, в частности спутниковое телевидение и сотовые телефоны, ещё больше помогли иммигрантам сохранить тесные связи — и лояльность — со своими родными странами. Кроме того, многие иммигранты 1980-х и 1990-х годов, как и новоприбывшие на протяжении всей американской истории, собирались в соседские анклавы. По всем этим причинам обеспокоенные американцы опасались, что Соединенные Штаты вскоре столкнутся с многочисленным классом недовольных, плохо ассимилированных людей — как турецкие «гастарбайтеры» в Германии, — которые подорвут национальную гармонию.

Когда в 1992 году к участникам беспорядков в Лос-Анджелесе присоединилось значительное число латиноамериканцев, сторонники ограничения иммиграции стали особенно яростными. Призывы к ограничению иммиграции усилились. Другие, повторяя крики сторонников ограничений начала века, призывали к усилению программ «американизации» в школах и к отмене программ двуязычного образования. Другие же наполняли средства массовой информации расистскими сценариями, предвещающими что Соединенные Штаты станут менее чем наполовину «белыми» в течение четырех или пяти десятилетий.

Американцы, встревоженные наплывом иммигрантов из-за рубежа, вскоре приняли меры, чтобы сократить расходы на иммиграцию. В 1994 году 60 % избирателей Калифорнии одобрили предложение 187, целью которого было лишить нелегальных иммигрантов доступа к государственным школам и различным социальным услугам, включая медицинское обслуживание. Когда федеральный судья признал эту меру неконституционной, в штате усилилась агитация за введение ограничений. В 1996 году Конгресс одобрил весьма спорный законопроект о социальном обеспечении, который лишал большинство легальных иммигрантов федеральных денег на различные социальные услуги — SSI, талоны на питание и Medicaid — в течение первых пяти лет их пребывания в стране.[741]

Люди, выступающие против усиления ограничений, отвечали на эти аргументы по пунктам.[742] Многие иммигранты, по их словам, занимали рабочие места — официантов, посудомоек, дворников, поденщиков, горничных, работников по уходу за детьми, — которые стали жизненно важными для функционирования экономики страны, основанной на услугах, и на которые многие другие американцы, требующие более высокой заработной платы, отказывались соглашаться. Сторонники иммиграции отмечали, что, хотя использование иммигрантами общественных услуг усугубляет бюджетные проблемы в отдельных городах и штатах, таких как Калифорния, новоприбывшие платят значительно больше налогов с продаж и социального обеспечения (на пенсионные пособия, которые многие из них вряд ли получат), чем получают от этих услуг. Они добавили, что взносы иммигрантов — в большинстве своём молодых — в систему Social Security значительно увеличивают финансирование этого важного социального пособия. Большинство иммигрантов, подчеркнули они, были старше школьного возраста, трудолюбивы и продуктивны. Федеральное правительство, по их мнению, должно освободить местные районы от части расходов.

Большинство сторонников либеральной иммиграционной политики признавали, что приток иностранцев снижает уровень заработной платы на отдельных местных рынках труда и что поток обедневших новоприбывших усугубляет бедность и неравенство в Соединенных Штатах. Однако они утверждали, что после двадцати лет жизни в Америке иммигранты в среднем были не беднее, чем население в целом. Упорный труд молодых и амбициозных иммигрантов, подчеркивали они, ещё больше активизировал американскую экономику и способствовал росту, который не удавалось достичь другим странам с относительно низким уровнем иммиграции. Настоящей целью иммиграционной «реформы», по мнению многих наблюдателей, должно быть не установление низкого потолка для количества людей, ежегодно принимаемых в Соединенные Штаты, а изменение законов таким образом, чтобы предпочтение отдавалось квалифицированным и продуктивным людям (в отличие от мигрантов, многие из которых были пожилыми и использовали положения о воссоединении семей).

Противники усиления ограничений также пытались опровергнуть утверждение о том, что иммигранты медленно аккультурируются. Напротив, они утверждали, что большинство новоприбывших так же охотно, как и предыдущие поколения иммигрантов, принимают американский образ жизни, включая владение английским языком. Согласно одной из оценок темпов аккультурации, проведенной в 2004 году, 60 % мексиканских американских детей третьего поколения говорили дома только по-английски.[743] Сторонники либеральной иммиграционной политики добавляют, что многие латиноамериканцы и азиаты (а также коренные американцы) быстро выходят замуж. В 1990 году перепись населения сообщила, что среди тех, кто вступает в брак, треть коренных латиноамериканцев и 50 % коренных американцев азиатского происхождения выбирают себе супругов не из своих этнических групп.[744] Подобные процентные показатели указывают на то, что значительное число вновь прибывших в Америку, в большинстве своём молодых людей, предпринимают шаги, которые выводят их за пределы своих этнических анклавов.

Благодаря странной коалиции интересов, имеющих влияние в Конгрессе, либеральная иммиграционная политика, процветавшая с 1965 года, смогла выжить. Эта коалиция объединила законодателей (многие из которых были консервативны по другим вопросам), прислушивавшихся к интересам работодателей в своих избирательных округах — фермеров, выращивающих товарные культуры, менеджеров торговых сетей, владельцев отелей и ресторанов, родителей, ищущих домработниц или нянь, — с либералами и другими людьми, сочувствующими судьбе потенциальных иммигрантов (многие из которых были беженцами от угнетения) и провозглашающими достоинства культурного плюрализма и этнического разнообразия. Вступая в союз с интересами работодателей, которые требовали низкооплачиваемых работников, американцы с подобными мультикультурными взглядами — включая растущее число вновь натурализованных избирателей — в 1990-е годы добились большего политического успеха, чем в начале века, когда Конгресс принял жесткие, расово дискриминационные иммиграционные законы и когда в школьных округах распространились этноцентричные программы американизации.[745] Политическое влияние подобных проиммиграционных взглядов было одним из многих признаков того, что Соединенные Штаты 1980–1990-х годов, более гостеприимная страна, чем многие другие западные страны, были более восприимчивы к этническому разнообразию — более терпимы, чем это было в прошлом.

В 1986 году, когда Конгресс предпринял серьёзную попытку пересмотреть иммиграционную политику, законодатели, стоящие за этой коалицией, добились принятия меры, которая предлагала амнистию нелегальным иммигрантам, постоянно находившимся в стране с 1982 года. Президент Рейган подписал этот закон, и, по оценкам, 1,7 миллиона иммигрантов, почти 70 процентов из которых были выходцами из Мексики, воспользовались этим предложением.[746] Закон включал положения, обязывающие работодателей проверять право вновь нанятых сотрудников на работу в Соединенных Штатах. Работодателям, нанимавшим нелегальных иммигрантов, грозили, казалось бы, суровые санкции, вплоть до тюремного заключения. Но Конгресс, пойдя на поводу у работодателей и многих гражданских либертарианцев, на самом деле не рассчитывал на то, что эти санкции будут широко соблюдаться. Закон не предусматривал надежной системы личной документации (например, компьютеризированного реестра номеров социального страхования или широко распространенных в других странах удостоверений личности с фотографиями, штрих-кодами и отпечатками пальцев), которая могла бы обеспечить соблюдение этих положений.[747]

Таким образом, неисполнение закона стало сигналом, который поняли последующие волны нелегальных иммигрантов: Коалиция сторонников иммиграции, состоящая из работодателей, либералов и законодателей, в избирательных округах которых было значительное число вновь натурализованных избирателей, была не заинтересована в строгом соблюдении санкций. Кандидаты в президенты, стремящиеся получить голоса латиноамериканцев и азиатов, также не были заинтересованы в этом. Кроме того, по-прежнему было чрезвычайно сложно отслеживать местонахождение большого количества людей, просрочивших туристические визы, охранять протяженную мексикано-американскую границу или останавливать толпы очень бедных и зачастую отчаявшихся людей в соседних странах в поисках лучшей жизни. Пограничный патруль был безнадежно перегружен, а Бюро иммиграции и натурализации недофинансировалось и работало неэффективно.

В 2000 году и позже иммиграция оставалась довольно спорным вопросом в Соединенных Штатах. Большинство людей выступало за сокращение её численности, а также за ужесточение мер против нелегалов, но политические лидеры все же пытались найти компромисс, который позволил бы не имеющим документов, но нуждающимся в сельскохозяйственных рабочих, получить временное (или, со временем, постоянное) жительство. Пользуясь низкооплачиваемым трудом иммигрантов, большинство американцев — также наслаждаясь китайской едой на вынос или сальсой и чипсами — казалось, с осторожностью принимали более этнически разнообразный мир, который масштабная иммиграция помогла создать с 1970-х годов.

Карикатура 2003 года отразила политическую силу проиммигрантских интересов в Соединенных Штатах — интересов, которые помогли поддержать одно из величайших социальных и культурных изменений конца XX века в американской истории. На рисунке изображено скопление репортеров с микрофонами, окружающих сенатора Соединенных Штатов. Один из журналистов спросил его: «Значит, вы одобряете идею отправить всех нелегальных иммигрантов туда, откуда они приехали, сенатор?». Он ответил: «Точно! Как только закончатся работы по стрижке травы, уборке, сбору урожая на фермах и в фастфудах».[748]

ОДНАКО МНОГИЕ ДРУГИЕ АМЕРИКАНЦЫ в конце 1980-х и в 90-е годы жаловались на то, что они считают всплеском спорного и сепаратистского «мультикультурализма», вызванного в значительной степени усилиями иммигрантов второго поколения, особенно выходцев из среднего класса, а также латиноамериканцев (и некоторых либеральных интеллектуалов), заботящихся о своих правах. Как и чернокожие, многие из которых с начала 1990-х годов стали идентифицировать себя как «афроамериканцы», все большее число испаноязычных американцев, американцев азиатского происхождения и представителей других этнических групп организовывали протесты против того, что они считали своей маргинализацией в американской жизни, и против негативных стереотипов их культур, которые они видели в фильмах, на телевидении, в рекламе и учебниках.

Американские индейцы оказались в числе тех групп, которые с гордостью начали заявлять о своей этнической идентичности, на которую они не обращали внимания в недавнем прошлом. До 1970 года большинство коренных американцев не называли себя таковыми при переписи. После этого они, похоже, все больше и больше стремились сделать это. Хотя естественный прирост населения среди индейцев был невелик, число американцев, заявлявших о своей индейской принадлежности, тем самым увеличилось. В 1970 году, по данным переписи, численность коренных американцев составляла около 800 000 человек, или примерно четыре десятых процента от общей численности населения. К 1980 году эта цифра выросла до 1,4 миллиона, а к 2000 году — до 2,5 миллиона, то есть почти до 1 процента от общей численности населения. Этому росту численности, возможно, в малой степени способствовало стремление людей заявить о своём происхождении от коренных американцев, чтобы разделить поразительно высокие прибыли от казино, управляемых индейцами, но гораздо сильнее он был обусловлен ростом самоидентификации, которую ощутили многие американские индейцы, присоединившиеся к общекультурному всплеску этнической и расовой гордости.[749]

Подобный мультикультуралистский активизм был вполне объясним, ведь англоцентризм долгое время доминировал в американской массовой культуре и способствовал формированию нелестных стереотипов и дискриминационного отношения к чужакам. Признавая силу угнетения белых в прошлом — индейцы, например, чрезвычайно страдали от рук белых, — многие американцы пришли к выводу, что перемены давно назрели. Приветствуя распространение этнического и культурного разнообразия, они начали оспаривать англоцентричные учебные программы, которые долгое время преобладали в школах и университетах.[750] Когда известные люди с гордостью заявляли о своём многонациональном происхождении, многие улыбались. Например, звезда гольфа Тайгер Вудс в 1997 году заявил Опре Уинфри, что хотел бы, чтобы его называли «каблиназианец», то есть смесь кавказца, чернокожего, индейца и азиата. Хотя его заявление вызвало раздражение у ряда афроамериканских лидеров, которые недоумевали, почему он не празднует свою черноту, «либеральный мультикультурализм» такого рода пришёлся по душе миллионам американцев, которые признавали желательность или неизбежность большего культурного разнообразия.[751] Лидеры бизнеса, предвидя такое будущее, начали проводить агрессивные кампании нишевого маркетинга, чтобы ориентироваться на многочисленных потребителей, заявляющих о своей этнической принадлежности.

Другие американцы, однако, сопротивлялись преувеличенным, по их мнению, претензиям меньшинств на права. Соединенные Штаты, по их мнению, превращаются в сумасшедшее лоскутное одеяло, состоящее из агрессивных этнических интересов, которые играют в эгоистичную и, следовательно, вызывающую раскол игру в политику идентичности. Они особенно возражали против распространения таких преференций, как позитивные действия, на других людей, кроме чернокожих и коренных американцев — групп, которые на протяжении всего американского прошлого подвергались уникальной жестокой дискриминации. Почему, спрашивали они, американцы мексиканского происхождения, большинству из которых в Соединенных Штатах живется гораздо лучше, чем у себя на родине, должны пользоваться правами и льготами, которые в прошлом не предоставлялись другим этническим группам? Почему американцы азиатского происхождения, принадлежащие к высшему слою среднего класса, должны получать преимущества при приёме в университеты? Почему школы обязаны тратить большие суммы денег на двуязычное образование? Как показали беспорядки в Лос-Анджелесе, некоторые афроамериканцы и латиноамериканцы поддерживали народное недовольство азиатами — агрессивными приезжими, которые, по их мнению, вытеснили их с работы и/или смотрели на них свысока.

Сложные и часто обидные чувства, подобные этим, возникли в Калифорнии, где в 1996 году избиратели одобрили предложение 209. Оно запрещало властям штата и местным органам власти отдавать предпочтение при приёме на работу, поступлении в университеты или заключении контрактов по признаку «расы, пола, цвета кожи, этнической принадлежности или национального происхождения». В 1997 году калифорнийские избиратели одобрили предложение 227, направленное на прекращение программ двуязычного образования в штате. Анализ результатов этого голосования показал, какая пропасть разделяет латиноамериканцев и нелатиноамериканцев. Хотя референдум прошел легко, 61 к 39 %, латиноамериканцы выступили против него, 63 к 37 %.[752]

Многих американцев возмущало то, что они считали проявлениями «чрезмерного чувства собственного достоинства» или «романтической этничности» со стороны иммигрантов и других людей. Некоторые из этих проявлений, жаловались они, поощряют этнический или расовый сепаратизм — то есть «нелиберальный мультикультурализм». Выдающийся историк Артур Шлезингер-младший, либерал по своей политике, опубликовал в 1991 году широко известную книгу на эту тему. Её название — «Разъединение Америки: Reflections on a Multicultural Society» («Размышления о мультикультурном обществе»), раскрывает степень его озабоченности. Шлезингер язвительно отзывался о распространении в кампусах колледжей подробных и политкорректных речевых кодексов, которые призваны защитить меньшинства, но в некоторых случаях ставят под угрозу права, гарантированные Первой поправкой. Афроцентричные версии истории приводили его в ужас. Одна из расистских версий, которую преподавал провокационный профессор Городского колледжа Нью-Йорка, описывала белых как материалистичных и агрессивных «людей льда», которые принесли в мир три «Д» — господство, разрушение и смерть. Африканцы, выросшие на солнечном свету, были теплыми, гуманистическими и общительными «людьми солнца». Богатые евреи, говорил этот учитель своим ученикам, финансировали работорговлю.[753]

Этнический шовинизм особенно беспокоил Шлезингера, который считал, что он разрушает связи, скреплявшие Соединенные Штаты. «Культ этничности, — писал он, — возник как среди неанглоязычных белых, так и среди небелых меньшинств, чтобы осудить идею плавильного котла, оспорить концепцию „единого народа“ и защитить, поощрить и увековечить отдельные этнические и расовые сообщества». Эта «мультиэтническая догма», — подчеркнул он, — «отказывается от исторических целей, заменяя ассимиляцию фрагментацией, интеграцию — разделением. Она принижает единство и прославляет плюрибус»[754].[755]

За пределами нескольких очагов непрекращающегося конфликта, таких как Калифорния, битвы вокруг мультикультурализма, как и многие другие битвы за культурные изменения в Соединенных Штатах, в конце 1990-х годов, казалось, немного утихли. Действительно, в большинстве районов Америки эти споры были гораздо менее острыми, чем во многих других странах в то время. В 1990-е годы, как и ранее, вспышки насилия происходили в Шри-Ланке, Испании, Северной Ирландии, на Балканах — вот лишь несколько мест на земном шаре, где разгневанные активисты и сепаратисты разжигали пламя восстания. Напротив, опросы общественного мнения в Соединенных Штатах показали, что значительное большинство американцев среднего класса, независимо от расовой или этнической принадлежности, продолжали придерживаться общих ценностей — в частности, демократии и важности упорного труда и достижений — и что они в основном принимали разнообразие, которое поощрял мультикультурализм. Этот центр, как правило, выдерживал экстремальные ситуации.[756]

В большинстве своём наследие мультикультурализма, поднявшегося в начале 1990-х годов, к началу 2000-х выглядело вполне благотворным. К тому времени удалось в определенной степени бросить вызов англоцентризму, который был характерен для американских учебников, музеев, фильмов и средств массовой информации. Бои за политкорректность в студенческих городках утихли. В своей реакции на рост иммиграции и мультикультурализма, как и на многие другие тенденции, возникшие в США в конце XX века, большинство американцев демонстрировали более высокую степень принятия и адаптивности, чем в предыдущие годы столетия.

Тем не менее, социальные и экономические лишения, от которых страдают многие цветные люди, в том числе иммигранты, оставались серьёзными. В той мере, в какой сторонники мультикультурализма концентрировались на речевых кодексах, учебниках и курсах, как это делали многие, они могли помочь отвлечь внимание общественности от этих более серьёзных вопросов социальной и экономической справедливости. Некоторые этнические лидеры продолжали верить, что так оно и есть. Как заявил один из защитников иммигрантов, мультикультурная агитация часто была «пустышкой, противоядием от гнева и возмущения, которые мы с ожесточением подавляем».[757]

ГЛАВНЫМИ СРЕДИ ЭТИХ более серьёзных социальных и экономических проблем, как и всегда в американской истории, были разногласия между чёрными и белыми. Один из видных исследователей расовых отношений, профессор социологии из Гарварда Орландо Паттерсон, был настроен сдержанно оптимистично, написав в 1997 году: «Отношения между простыми афроамериканцами и евроамериканцами сейчас, по сути, самые лучшие, какими они когда-либо были, хотя все ещё далеки от идеала».[758] Многие другие писатели, особенно в начале и середине 1990-х годов, были настроены более пессимистично, чем в прошлом. Их книги пестрели апокалиптическими названиями: «Американский апартеид», «Трагический провал», «Грядущая расовая война в Америке». Эндрю Хакер, автор одной из таких книг (с показательным названием «Две нации»), в 1992 году пришёл к выводу: «Огромная расовая пропасть остается, и мало признаков того, что в наступающем столетии она будет преодолена».[759]

Паттерсон и другие его единомышленники отмечали несколько обнадеживающих событий. Среди них — рост неуклонно более либеральных расовых взглядов среди белых, по крайней мере, по данным опросов; постоянная поддержка большинством чернокожих интеграции, а не сепаратизма; успешная интеграция вооруженных сил страны; менее стереотипное представление чернокожих в кино, на телевидении и в рекламе. Чернокожие, добавляли они, получают все большее представительство в правительственных бюрократических структурах, полицейских и пожарных службах, а также в профсоюзах.[760] В 1994 году афроамериканцы были рады, когда Байрон Де Ла Беквит, давно подозреваемый в убийстве героя борьбы за гражданские права Медгара Эверса в 1963 году, был наконец осужден и приговорен к пожизненному заключению за это убийство.

Большинство чернокожих лидеров также были рады тому, что процедуры позитивных действий — к тому времени они прочно укоренились в крупных корпорациях и университетах — сохранились, и были довольны интеграцией, которая развивалась в армии. Они также приветствовали успехи, которых добивались в местной политике. Хотя у чернокожих по-прежнему было мало шансов быть избранными в Сенат — Кэрол Мозли Браун из Иллинойса стала лишь второй афроамериканкой, которой удалось это сделать (в 1992 году), — они одерживали победы и в других местах.[761] В конце 1980-х и 1990-х годов афроамериканские кандидаты побеждали на выборах мэров в преимущественно нечерных городах — Нью-Йорке, Сиэтле, Денвере и Миннеаполисе.[762]

По сравнению с белыми чернокожие в 1990-е годы также добились обнадеживающих экономических успехов. Благодаря быстрому экономическому прогрессу в конце десятилетия медианный доход домохозяйств чернокожих значительно вырос — с примерно 24 000 долларов (в постоянных долларах 2000 года) в 1990 году до 30 400 долларов в 2000 году, или на 27 процентов. За тот же период медианный доход белых домохозяйств рос медленнее — с 40 100 долларов в 1990 году до 44 200 долларов в 2000 году, или на 10 процентов.[763] Медианный денежный доход чернокожих домохозяйств в 2000 году составлял почти 69 процентов от дохода белых домохозяйств в 2000 году, по сравнению с 60 процентами десятью годами ранее. Доход афроамериканских супружеских пар, составлявший 67 процентов от дохода белых пар в 1967 году, к 1995 году вырос до 87 процентов.[764] Чернокожие женщины, получившие образование в колледже, добились хороших результатов в трудовой сфере.

За десятилетие бедность среди чернокожих сократилась с 9,8 миллиона человек в 1990 году, что составляло 31,9 процента от общего числа чернокожих, до 7,9 миллиона человек в 2000 году, или 22 процента. Это было потрясающее снижение, наконец-то сократившее процент бедности среди чернокожих, который в период с 1970 по 1990 год колебался между 30,7 и 35,7. Все эти улучшения произошли после 1993 года, после восстановления после рецессии начала 1990-х годов.[765] Число чернокожих, проживавших в переполненных нищетой центральных городах, сократилось за десятилетие — с 4,8 миллиона человек в 1990 году до 3,1 миллиона в 2000 году. Это составляло 9 % от общего числа чернокожего населения в 2000 году.[766] Значительное число афроамериканцев проживало в расово смешанных районах: В середине 1990-х годов половина всех чернокожих проживала в районах, которые на 50 и более процентов состояли из белых. Все большая расовая интеграция происходила на рабочих местах.[767]

Оптимисты, наконец, получили удовлетворение от признаков того, что резкий и исторически сильный дуализм «чёрные против белых» наконец-то стал немного более размытым. Практически все ученые к тому времени согласились с тем, что понятие «раса» — это «социальная конструкция», не имеющая существенного значения с точки зрения генетики, и что старое «правило одной капли», закрепившее расовые категории, не имеет смысла.[768] Возможно, более важным фактором, изменившим (хотя и медленно) способы определения людьми своей расы, стало значительное увеличение числа других «цветных людей», в частности латиноамериканцев. Почти половина американцев, заявивших в 2000 году в ходе переписи населения, что они латиноамериканцы, не назвали себя ни «белыми», ни «чёрными». Вместо этого они ответили, что принадлежат к «какой-то другой расе» или к «двум или более расам». Газета Нью-Йорк Таймс, отметив в 2003 году очевидное ослабление некогда четко определенных расовых категорий, радостно сообщила: «Проще говоря, большинство латиноамериканцев не видят себя играющими в цветных майках, которые им предоставляются».[769]

Однако в 2004 году чернокожий ученый Генри Луис Гейтс был среди многих обеспокоенных американцев, которые оглядывались на последние тенденции и рассматривали некоторые ещё не пройденные пути. 1990-е годы, заключил Гейтс, были «лучшим из времен и худшим из времен».[770] Как он отметил, отношения между чёрными и белыми по-прежнему оставались социально-экономической проблемой номер один в стране.

Центральное место в этой проблеме занимала непреходящая сила социального класса — сила, которая, по мнению многих наблюдателей, почти так же велика, как и расовая принадлежность.[771] Несмотря на то что в конце 1990-х годов чернокожие представители среднего класса добились значительных экономических успехов, медианный денежный доход афроамериканских домохозяйств в 2000 году все ещё составлял лишь 69 процентов от дохода белых домохозяйств. Статистика личных ресурсов, включающая не только доходы, но и наследство, имущество и инвестиции, показала, что средний чистый капитал афроамериканцев, возможно, действительно снизился по сравнению с белыми: с одной восьмой от чистого капитала белых в 1970-х годах до одной четырнадцатой к 2004 году.[772]

Хотя уровень бедности среди чернокожих снижался, миллионы афроамериканцев по-прежнему нуждались. В 2000 году уровень бедности среди них все ещё был в 2,5 раза выше, чем среди белых. Уровень безработицы среди чернокожих (7,6 % в 2000 году) оставался более чем в два раза выше, чем среди белых (3,5). Треть или более чернокожих, имеющих право на участие в таких программах, как продовольственные талоны или Медикейд, не знали о своём праве на них.[773] Афроамериканцы гораздо чаще, чем белые, не имели медицинской страховки. По этим и другим причинам продолжительность жизни чернокожих по-прежнему отставала от продолжительности жизни белых: в 2000 году она составляла 71,2 года по сравнению с 77,4 года у белых.[774]

Проблема «низшего класса», хотя и стала чуть менее острой в более благополучные 1990-е годы, никуда не исчезла. Мрачная статистика преступлений и тюремного заключения среди чернокожих была ярким, позорным напоминанием об этом факте.[775]

Драматизируя эти проблемы, Луис Фаррахан, глава «Нации ислама», организовал широко разрекламированный «Марш миллионов» чернокожих мужчин в Вашингтоне в 1995 году. По его словам, чернокожие мужчины собирались «навести порядок в своей жизни и восстановить свои районы».[776]

Не меньшую тревогу вызывают цифры, касающиеся бедности среди чернокожих детей. К 2000 году эти показатели выглядели лучше, чем в период с 1970 по 1995 год, когда более 40 % чернокожих детей в возрасте до восемнадцати лет были отнесены к этой категории. Но в значительной степени из-за все ещё высокого процента чёрных семей, возглавляемых женщинами, в 2000 году 30,4 процента афроамериканцев в возрасте до восемнадцати лет жили в бедности.[777] У многих из этих детей были серьёзные проблемы со здоровьем: Как и миллионы детей в белых семьях с низким уровнем дохода, они страдали от астмы, умственной отсталости, отравления свинцом, диабета и неспособности к обучению.

Также было очевидно, что в 1990-е годы сегрегация по месту жительства оставалась широко распространенной. Хотя половина афроамериканцев проживала в районах, где не менее 50 % составляли нечернокожие, ещё 40 % жили в почти полностью чёрных анклавах. Во многих частях страны Америка оставалась нацией ванильных пригородов и шоколадных городов. Некоторые пригороды — например, округ Принс-Джордж, штат Мэриленд, — стали в значительной степени афроамериканскими по составу. Многие чернокожие, конечно, предпочитали жить в преимущественно чёрных районах; жизнь рядом с белыми их мало привлекала. Также было очевидно, что значительные культурные предпочтения по-прежнему препятствуют непринужденной межрасовой социализации: У афроамериканцев и белых были совершенно разные вкусы в музыке, кино и телепередачах. В любом случае, по-настоящему смешанные районы и социальные группы оставались в Соединенных Штатах скорее исключением, чем правилом.

Исследования браков ещё больше выявили сохраняющееся расовое разделение. Что касается этого всегда деликатного вопроса, то некоторые статистические данные позволяют предположить, что рост числа черно-белых браков может положить начало тенденции к межрасовому слиянию. Например, в 2000 году в Соединенных Штатах насчитывалось 363 000 черно-белых супружеских пар, что на 70 % больше, чем в 1990 году (211 000). Это означает, что всего за десять лет доля афроамериканцев, состоящих в браке с нечернокожими супругами, увеличилась с 6 до 10. Более того, процентное соотношение в 2000 году было выше, чем процентное соотношение браков между евреями и неевреями в 1940 году — показатель, который вырос до 50 % за последующие шестьдесят лет. Со временем, как предполагали некоторые, может произойти столь же стремительный рост числа черно-белых браков. Более того, считалось, что процент сожительства белых и чёрных в 1990-х годах был выше, чем процент браков белых и чёрных.[778]

Подобная статистика свидетельствует о том, что Америка значительно продвинулась вперёд по сравнению с ситуацией 1967 года, когда Верховный суд в деле «Лавинг против Вирджинии» окончательно признал законы, запрещающие межрасовые браки, неконституционными.[779] Однако по состоянию на начало 2000-х годов процент чернокожих и белых, вступающих в межрасовые браки, был все ещё невелик — гораздо меньше, чем процент латиноамериканцев, азиатов и коренных американцев, вступающих в такие браки.[780] И ни телевидение, ни Голливуд в начале 2000-х годов не проявляли желания изображать романтические отношения, пересекающие цветовую черту. В новом веке было преждевременно предсказывать значительное увеличение числа черно-белых браков в будущем.

В 1994–95 ГОДАХ ВОКРУГ ДЕЛА О. Дж. Симпсона разгорелась небывалая буря и общественный резонанс. Даже беспорядки в Лос-Анджелесе, какими бы ужасающими они ни были, не казались столь обескураживающими для тех, кто надеялся на преодоление расового разрыва в Америке.

«Сок», чернокожий мужчина, был знаменитостью: звездой Зала славы футбола, киноактером, спортивным диктором на телевидении и лихим, стремительным присутствием в телевизионной рекламе прокатных автомобилей Hertz. В июне 1994 года он был арестован по обвинению в том, что зарезал до смерти свою разведенную жену Николь Браун Симпсон, белую женщину, и её белого друга Рона Голдмана. Два окровавленных тела были найдены у входной двери её кондоминиума в элитном районе Брентвуд в Лос-Анджелесе. Это было неподалёку от собственного богатого дома Симпсона.

Через пять дней после обнаружения тел полиция выдала ордера на арест Симпсона по обвинению в убийстве. Когда он не явился в полицию, как обещал, они начали тотальную охоту за его машиной, белым Ford Bronco. К раннему вечеру они нашли его, и тогда телевизионные репортеры, узнав о его местонахождении, вступили в дело. Следя за «Бронко» с вертолетов, телекамеры запечатлели машину, движущуюся на средней скорости по шоссе Артезия в Лос-Анджелесе. За рулем находился его друг Эл Каулингс, а на заднем сиденье — вооруженный и склонный к самоубийству Симпсон. Полицейские вертолеты и фаланга крейсеров, мигающих красными фарами в сгущающейся темноте, сопровождали «Бронко» на протяжении более пятидесяти миль в величественной процессии, которая продолжалась почти два часа.

К моменту окончания шествия оно вытеснило программы огромного числа телеканалов. По оценкам, 100 миллионов американцев увидели часть погони. Лишь несколько национальных событий — убийство Кеннеди, поход на Луну в 1969 году — собирали такую аудиторию. Удивленные зрители гадали, что же произойдет. Разобьется ли «Бронко»? Покончит ли Симпсон с собой? Будет ли перестрелка? Как оказалось, ничего из вышеперечисленного. После того как машина подъехала к дому Симпсона, из неё вышел сам знаменитость. Хотя при нём был пистолет, он ни в кого не стрелял. После долгих проволочек полиция произвела арест. Было почти девять часов вечера по тихоокеанскому времени и полночь на Восточном побережье, когда телевизионная драма наконец закончилась.[781]

С тех пор и на протяжении всего общенационального телевизионного процесса, который длился девять месяцев в 1995 году (присяжные были заперты в гостиничных номерах в течение 265 ночей), миллионы американцев зациклились на многочисленных гнусных подробностях убийств. При этом они следили за драмой, которая обнажила многие нелицеприятные аспекты американского общества и культуры: мощную роль денег в системе уголовного правосудия, необычайную притягательность культуры знаменитостей, соблазнительную привлекательность для американцев историй с сексом и насилием, а также насыщенное освещение телевидением сенсационных событий. Телевидение уделило процессу больше внимания, чем, вместе взятым, кровопролитию в Боснии, предстоящим президентским выборам и террористическому взрыву, унесшему жизни 168 человек в Оклахома-Сити. Как никакое другое событие 1990-х годов, суд над Симпсоном подтолкнул развитие на телевидении, особенно на кабельных новостных станциях, «инфотейнмента», где на экране доминируют «реалити-шоу», в которых день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем освещаются сенсационные преступления, связанные с сексом и насилием.

Симпсон, состоятельный человек, нанял целую батарею известных адвокатов и специалистов по анализу ДНК, чтобы защитить его от обвинений, которые большинство белых американцев считали очевидной правдой. Через месяц после его ареста 77 процентов белых американцев заявили, что дело против него было либо «очень сильным», либо «довольно сильным». В отличие от них, только 45 % чернокожих считали дело именно таким.

Люди, считавшие Симпсона виновным, подчеркивали, что он, похоже, избегал ареста, а также то, что в прошлом он избивал свою бывшую жену, которая часто вызывала полицию. После одной из таких жалоб Симпсон признал себя виновным в издевательствах над женой, был оштрафован, приговорен к 120 часам общественных работ и назначен двухлетний испытательный срок.

Если бы не его адвокаты, которых могли позволить себе немногие американцы — как чёрные, так и белые, — у Симпсона не было бы никаких шансов в суде. Но он был знаменитостью, а его адвокаты были умны и решительны. Возглавлял их Джонни Кокран, проницательный и опытный афроамериканский судебный адвокат. Кокран и его помощники представили тщательно проанализированные улики ДНК и нашли дыры в действиях и показаниях белого полицейского, который вел расследование убийства. Кокран подчеркнул присяжным, состоявшим из девяти чернокожих, двух белых и одного латиноамериканца, что обвинения против его клиента были вызваны расовыми предрассудками в системе уголовного правосудия. Обвинители, включая ведущего афроамериканского адвоката, гневно возразили, что Кокран разыгрывает «расовую карту».

Это дело ярко продемонстрировало коммерциализацию, которая часто сопровождает сенсационные события, связанные с сексом, насилием и знаменитостями в Америке. Позднее было подсчитано, что общая сумма коммерческой выгоды от этого дела составила около 200 миллионов долларов. Вскоре появилось множество книг, посвященных этому делу. Даже во время судебного процесса некоторые присяжные продавали свои истории для последующего использования таблоидами. Покупки «Бронко» (и других внедорожников) росли как никогда. National Enquirer заплатил отцу Николь Браун Симпсон 100 000 долларов за её дневник и поместил это дело на обложку двадцать одного из двадцати семи номеров в конце 1994 года. Её отец также получил 162 000 долларов от синдицированного таблоидного телешоу за продажу и озвучивание домашней видеозаписи её свадьбы с Симпсоном. Подруга Симпсона получила аванс в размере 3 миллионов долларов за книгу по этому делу и позировала для Playboy в момент начала судебного процесса. Сообщалось, что Кокран и Марсия Кларк, главный обвинитель, получили около 7 миллионов долларов в качестве авансов за свои книги по этому делу.[782]

Особенно огорчило многих американцев то, что это дело выявило поляризацию по расовому признаку и отношение к системе уголовного правосудия. Оно повторило раскол, который был выявлен в связи с реакцией на действия полиции при аресте Родни Кинга в 1991 году. Вскоре после ареста Симпсона 63 процента белых считали, что его ждет справедливый суд. Шестьдесят девять процентов чернокожих с этим не согласились. Когда в октябре его оправдали по обвинению в убийстве первой степени — присяжные совещались всего три часа, — опросы показали столь же резкое разделение по расовому признаку. В чёрных районах Лос-Анджелеса начались ликующие празднования: «Сок освобожден», — радовались чернокожие. Афроамериканские студенты-юристы Говардского университета, с тревогой ожидавшие приговора, разразились продолжительными аплодисментами. Белые студенты-юристы — как и практически все белые в Америке — были ошеломлены и не верили. Как и с самого начала драматического дела Симпсона, расовая поляризация оставалась сильной.[783]

БЫЛА ЛИ НАДЕЖДА НА ТО, что расовые отношения в Соединенных Штатах улучшатся в будущем? Ответ на этот вопрос частично зависел от государственных школ Америки, где, как надеялись, последующие поколения учащихся из числа меньшинств будут учиться лучше.

Однако серьёзные расовые проблемы продолжали мучить государственные школы, особенно во внутренних районах города. Упорно сохраняющаяся сегрегация по месту жительства, а также консервативные решения Верховного суда, отменившие ряд постановлений о десегрегации школ, способствовали ресегрегации государственного образования в 1990-х годах.[784] В 1988 году, когда долгая и трудная борьба за десегрегацию государственных школ достигла своего пика, 43 % чернокожих учеников на Юге посещали государственные школы, в которых 50 % и более составляли белые. Тринадцать лет спустя процент чернокожих южан в таких школах упал до 30 — примерно до того же уровня, что и в начале 1970-х годов. Во многих из этих школ усилилось «отслеживание» — распределение белых учеников в классы, предназначенные для поступления в колледж, а чернокожих — на менее сложные предметы. Благодаря высокой концентрации афроамериканцев во многих крупных городах Севера и Среднего Запада, сегрегированные школы там были более распространены, чем на Юге. Аналогичные тенденции, подталкивающие к усилению школьной сегрегации, отделяют латиноамериканцев от белых.[785]

В конце двадцатого века качество обучения в большом количестве школ внутри города, где преобладали чернокожие и латиноамериканцы, было скандально низким. Почему так произошло? В конце концов, реальные расходы на одного ученика в американских школах, включая большинство школ с высоким процентом учащихся из числа меньшинств, со временем увеличились, а соотношение учеников и учителей улучшилось. Средние баллы по тестам SAT в 1990-е годы стремительно росли.[786] Таким образом, говорить, как это делали многие американцы, что государственные школы в целом стали намного «хуже», чем в старые добрые времена, было в лучшем случае чрезмерным упрощением.[787]

Большинство чернокожих учеников к 1990-м годам имели доступ к значительно лучшим образовательным ресурсам, чем во времена Джима Кроу или в 1970-е годы, когда наконец-то началась десегрегация. В 1990-е годы, как и ранее, в американских школах неуклонно возрастал процент учащихся, в том числе чернокожих, которые доходили до выпускного, а затем поступали в колледжи и университеты.[788] Процент белых американцев в возрасте 25 лет и старше, окончивших четырехлетние колледжи или университеты, вырос с 11,3 в 1970 году до 26,1 в 2000 году. Процент аналогично образованных чернокожих в возрасте двадцати пяти лет и старше вырос за те же тридцать лет с 4,4 до 16,5.[789] Если в ближайшем будущем сохранятся темпы роста, сопоставимые с обнадеживающе высокими для афроамериканцев — почти 400 процентов за предыдущие тридцать лет, — то исторически сложившийся большой разрыв в уровне образования может сократиться.[790]

Однако, как и в прошлом, более 90 процентов средств на государственные школы поступало из казны штата и местных бюджетов. Значительная часть этих денег продолжала подпитывать остро востребованные, но дорогостоящие программы, такие как специальное и двуязычное образование. Это одни из тех многочисленных прав, которые были предписаны федеральным правительством с 1970-х годов и которые, таким образом, стали доступны миллионам учеников. В 2004 году 6,5 миллиона учащихся государственных школ посещали специальные образовательные классы, но это не были общеобразовательные программы, и в большинстве своём они не включали в себя академическую работу, направленную на поступление в колледж. Несмотря на то, что средние результаты тестов росли, было очевидно, что миллионы американских детей, особенно из числа меньшинств, заканчивают школу неподготовленными к сложной работе на уровне колледжа. Около 75 процентов американских университетов на рубеже веков считали себя обязанными предлагать набор коррекционных академических услуг.

Система государственного образования Америки по-прежнему характеризовалась значительным неравенством в расходах на одного ученика — по штатам, по округам, по школам внутри округов. Расходы на одного ученика в школах с преобладанием чернокожих и латиноамериканцев во многих центральных районах города отставали от расходов в школах с преобладанием белых в пригородах. Во многих из этих школ, расположенных в глубинке города, обучение нарушалось из-за «беспорядков в классе», некоторые из них опирались на плохо подготовленных учителей. Значительные разрывы между чернокожими и белыми в ряде стандартизированных тестов, несколько сократившиеся в 1970-х и начале 1980-х годов, увеличились в 1990-х. Эти разрывы были немного больше, чем разрывы между латиноамериканскими и белыми студентами. Изучение результатов этих и других тестов подтвердило два давних факта о государственном образовании в Америке: Чем ниже социальный класс учащегося, тем ниже его оценки; а чернокожие и латиноамериканцы в среднем имели значительно более низкие оценки, чем белые, на всех уровнях социального класса.[791]

Трудности с образованием чернокожих и (в меньшей степени) латиноамериканских школьников в Америке в 1990-е годы были глубоко деморализующими. Реформаторы призывали к различным изменениям: исключить из стандартизированных тестов вопросы, содержащие расовую дискриминацию, тратить больше денег на каждого ученика на обучение в классе и репетиторство для детей из числа меньшинств, укрепить руку директоров и суперинтендантов, улучшить подготовку учителей, уменьшить размеры классов, повысить ожидания в отношении того, чего могут достичь ученики, и — прежде всего — повысить академические стандарты, измеряемые строгим тестированием.[792] К концу 1990-х годов требования к государственному образованию, основанному на «стандартах», которые распространились после публикации в 1983 году книги «Нация в опасности», стали более настойчивыми.[793]

Потеряв веру в государственную систему образования, многие чернокожие родители к концу 1990-х годов присоединились к белым родителям и стали требовать ваучерных программ, которые позволяли бы им получать деньги на обучение в частных школах. Другие родители присоединились к хору голосов, призывающих к созданию чартерных школ. Некоторые лидеры меньшинств перестали бороться за интеграцию государственного образования, предпочитая вместо этого агитировать за хорошо поддерживаемые районные школы с должным образом подготовленными чернокожими или латиноамериканскими учителями. Там, по их мнению, их дети могли бы учиться лучше — или, по крайней мере, испытывать меньше расовой напряженности, чем в «образовательных мертвых зонах» их городских школ.[794]

Однако из-за того, что социально-экономические проблемы, с которыми сталкиваются многие дети из числа меньшинств, оставались непреодолимыми, мало что изменилось к лучшему в их школах, от которых не следовало ожидать компенсации этих больших и фундаментальных недостатков. Характерно, что в 2001 году в докладе, посвященном оценке ситуации с учетом все ещё значительного расового разрыва в успеваемости, был сделан следующий вывод: «У.Э.Б. Дю Буа правильно предсказал, что проблемой двадцатого века будет цветовая линия. Проблемой XXI века может стать цветовая линия в академической успеваемости».[795]

ПО ВСЕМ ЭТИМ ПРИЧИНАМ 1990-е годы стали для чернокожих американцев поистине лучшим и худшим временем. Неудивительно поэтому, что афроамериканцы выражали смешанные мнения и чувства в ходе многочисленных опросов, которые задавали им вопросы об их жизни. Эти мнения, как и мнения белых в то время, указывали на то, что большинство чернокожих (как и большинство недавних иммигрантов) придерживались основных убеждений: упорный труд в сочетании с равными возможностями приведет к социальному и экономическому прогрессу в Америке. Три четверти чернокожих в экономически благополучном конце 1990-х годов признавались, что довольны своим уровнем жизни. Около 60 % заявили, что лично они не сталкивались с дискриминацией. Большинство ожидало хорошего будущего для своих детей. Лишь небольшой процент опрошенных заявил, что испытывает горечь или отчуждение. Подобные ответы говорят о том, что многие чернокожие, как и другие меньшинства, вероятно, продолжают следовать некоторым версиям американской мечты.[796]

Но опросы выявили и негативные ответы. Хотя большинство афроамериканцев заявили, что лично они не страдали от расовой дискриминации, они считают, что расизм в целом жив и процветает в Соединенных Штатах. По их словам, от преследований и дискриминации страдают другие чернокожие, в частности, от «расового профилирования» со стороны белой полиции. Подобная реакция — «Я в порядке, а они нет» — повторяла реакцию других американцев в 1990-е годы. Например, люди неоднократно говорили, что их представители в Конгрессе хорошо справляются со своими обязанностями (отчасти из-за этого убеждения и из-за джерриманизированных округов — действующих депутатов было очень трудно победить), но что Конгресс как орган прогибается под пятой специальных интересов. Большинство американцев также отметили, что их собственные дети учатся в хороших школах, но государственное образование в целом оставляет желать лучшего. Критические, но часто противоречивые отзывы об этих и многих других американских институтах позволили Иеремии сделать относительно простой (но часто искаженный) вывод о том, что нация глубоко разделена и находится в упадке.

Ответы меньшинств, в частности афроамериканцев, были показательны и в другом отношении. Хотя в 1990-е годы чернокожие продвигались в экономическом плане быстрее, чем в любое другое десятилетие в истории Соединенных Штатов, многие из них оставались беспокойными и часто недовольными. Как заключил один осторожный ученый, чернокожие «преуспевали больше, а наслаждались этим меньше».[797] Подобные чувства указывали на то, что большинство афроамериканцев, как и большинство белых, продолжали возлагать на себя большие надежды. Чем больше прав и удобств они получали, тем большего они желали. Более того, большинство чернокожих американцев (и латиноамериканцев) понимали, что им предстоит пройти долгий путь, прежде чем они смогут догнать белых. Остро осознавая свою относительную обездоленность, они прекрасно понимали, что впереди их ждет тяжелый путь.

10. Политические войны начала правления Клинтона

Уильям Джефферсон Клинтон, поклонник Рузвельта и Кеннеди, часто задумывался о своём месте в американской истории. Удивительно самолюбивый, он жаждал, чтобы его запомнили как великого президента. На протяжении всего своего часто беспокойного пребывания на посту он продолжал надеяться, что сможет переломить антиправительственную волну, с которой его предшественники-республиканцы пришли к власти. В своей первой инаугурационной речи он провозгласил: «Давайте примем решение сделать наше правительство местом для того, что Франклин Рузвельт называл „смелыми, настойчивыми экспериментами“, правительством нашего завтрашнего, а не вчерашнего дня. Давайте вернём этот капитал людям, которым он принадлежит».[798]

Прежде всего его волновала внутренняя политика. Занимаясь этими вопросами на протяжении двенадцати лет в качестве губернатора Арканзаса, он был осведомлен даже о мельчайших деталях многих из них. Он обладал быстрым умом и ёмкой памятью. О чём бы ни шла речь — о социальном обеспечении, здравоохранении, минимальной заработной плате, налогах, торговле, социальном обеспечении, образовании, неясных социальных программах, — Клинтон, казалось, владел информацией с потрясающим мастерством. Он любил поговорить, иногда на напоминающих колледж занятиях с сотрудниками, которые затягивались до ночи, о тонкостях государственной политики и о том, как правительство — его правительство — может улучшить положение нуждающихся американцев.

Новый президент обладал необыкновенными политическими навыками. Где бы он ни появлялся, он выглядел совершенно непринужденно, стремясь пожать руку и обменяться парой слов с любым человеком, оказавшимся в пределах досягаемости. Выросший в Арканзасе в окружении чернокожих, он чувствовал себя особенно комфортно среди афроамериканцев. Писательница Тони Моррисон, находясь под впечатлением, сказала, что он был первым чернокожим президентом страны. Как и Кеннеди, его кумир, он излучал личный магнетизм, который притягивал к нему людей, и обладал физическим присутствием, которое позволяло ему доминировать почти в любом помещении, куда он входил. Клинтон также обладал, казалось, неиссякаемой энергией. Он постоянно находился в движении и произносил сотни речей. Хотя он мог быть многословным, обычно он был внятным и убедительным оратором. Как и Рейган, он излучал огромный энтузиазм и оптимизм. Как подчеркнул один проницательный биограф, Клинтон как участник кампании и политик был «природой».[799]

Клинтон почти отчаянно стремился угодить. В манере многих соотечественников-бумеров, которым было свойственно открытое проявление эмоций, он стремился прикоснуться, обнять и успокоить своих соотечественников. «Я чувствую вашу боль», — говорил он страдающим людям. Его стремление нравиться некоторым современным наблюдателям показалось невротическим — настолько сильным, что заставляло его говорить почти все всем людям и медлить перед принятием решений, которые могли бы кого-то обидеть. Клинтон нервничал по поводу мелких и крупных вопросов, на затянувшихся совещаниях он вполголоса перечислял все «за» и «против», а иногда и вовсе менял своё мнение. Отчасти по этим причинам он постоянно опаздывал на встречи и был небрежным администратором, что очень огорчало его помощников. Как отметила в 1998 году Мичико Какутани из New York Times, Клинтон был «эмоционально нуждающимся, нерешительным и недисциплинированным».[800] Однако его потребность угождать со временем превратилась в политический актив. Медленно, но все больше и больше миллионы американцев отождествляли себя с ним, считая его — бородавки и все остальное — необычайно заботливым и отзывчивым человеком. Как писала Какутани в 2001 году, Клинтон был «первым дружелюбным президентом Америки…Президент как соседский парень — гость Опры, который чувствует нашу боль, потому что он, как и все мы, борется со своим весом, браком и игрой в гольф». Она добавила: «В своём подростковом стремлении нравиться… и в непристойном зрелище своих бабских похождений мистер Клинтон подарил нам президентство, которое не сходило со страниц новостей и колонок бульварных сплетен».[801]

Хотя многие из этих качеств помогали ему в политике, они не вызывали симпатии у людей, которым приходилось работать под его началом. Помощники, восхищавшиеся политическим мастерством Клинтона или одобрявшие его политику, тем не менее возмущались не только его нерешительностью и неряшливостью, но и его непредсказуемостью и вспыльчивостью. Они пришли к мнению, что он был необычайно самовлюбленным, невнимательным, жалеющим себя и самовлюбленным. Если это соответствовало его целям, он мог солгать им. Если что-то шло не так, он мог впасть в истерику и обвинить во всём многострадальных окружающих.[802] Хотя он умел «чувствовать боль» избирателей, он часто был плохим слушателем и доминировал в разговоре. По мнению помощников, для Клинтона важнее всего было продвижение собственного политического положения.

Как и Никсон, который в большинстве случаев был совсем другим человеком, Клинтон был постоянным участником избирательной кампании, не переставая думать о переизбрании и об опросах. Особенно после 1994 года он в значительной степени полагался на советы Дика Морриса, политически оппортунистического гуру и изучателя опросов, который периодически помогал ему переделывать свои идеи, чтобы двигаться в соответствии с постоянно меняющимися течениями народного мнения.[803] Президент уделял много времени сбору средств, в чём он проявлял выдающиеся способности, и пытался манипулировать репортерами, освещавшими его деятельность. «Слик Вилли», как называли его многие, был мастером «вращения» — искусства, которым владели и предыдущие президенты, но которое он часто поднимал на новую высоту. Большинство репортеров понимали, что Клинтон, даже больше, чем большинство политиков, использует их, и они никогда не потеплели к нему. Члены Конгресса тоже возмущались его политическим самопоглощением. Помощник лидера демократов Ричарда Гепхардта заметил, не раскрывая своего имени, что «Дика [Гепхардта] совершенно сводит с ума то, что каждый раз, когда они разговаривают, Клинтон тратит все своё время на разговоры о цифрах опросов».[804]

Хотя репортеры обнажили личные недостатки Клинтона, они не разрушили ту политическую хватку, которую он сумел завоевать у избирателей с течением времени. Это было исключительно личное влияние: Клинтону не удалось укрепить свою партию. В 1990-х годах демократы уступили место гоп-группе. Пробираясь по опасным партийным минным полям, он, тем не менее, пережил множество промахов и покинул Белый дом в январе 2001 года с необычайно благоприятными оценками эффективности работы. После его ухода из Белого дома многие американцы говорили, что скучают по его красочному и очень увлекательному присутствию.[805]

КОГДА КЛИНТОН ВСТУПИЛ В ДОЛЖНОСТЬ в январе 1993 года, у него были основания надеяться, что он сможет расширить либеральную социальную политику. Чтобы помочь ему в этом, он мог обратиться за помощью к множеству помощников: Благодаря росту правительства с 1960-х годов штаты президента и вице-президента насчитывали более 800 человек.[806] Клинтон также мог рассчитывать на достаточно дружеские отношения с Конгрессом, где большинство демократов составляло 258 против 176 в Палате представителей и 57 против 43 в Сенате, что казалось надежным.

Президент признал, что большинство американцев, несмотря на своё недовольство политиками, продолжают ожидать, что Вашингтон все сделает за них. Со временем правительство, несмотря на сопротивление консерваторов, постепенно отреагировало на это. В 1970 году недискреционные выплаты различного рода (в первую очередь самые крупные — Social Security, Medicare и Medicaid) составляли 30 % федерального бюджета, а к 1995 году — 60 %.[807] Хотя сокращение расходов на оборону после окончания холодной войны способствовало увеличению доли, выделяемой на внутренние программы, такие как эти, основным источником изменений стало медленное, но реальное увеличение расходов на социальные цели. Общая сумма, потраченная (в постоянных долларах 1999 года) на наиболее важные программы, такие как Social Security и Medicare, выросла в три раза с 1970 по 1999 год.[808] Стоимость пособий, определяемых по доходам (в постоянных долларах 2000 года), за эти годы почти удвоилась.[809]

Клинтон имел основания рассчитывать на поддержку населения в расширении таких программ. Как и в 1977 году, когда либералы радовались окончанию восьмилетнего правления республиканцев в Белом доме, они возлагали большие надежды на то, что новая администрация сможет обратить вспять консервативные инициативы, выдвинутые за двенадцать предыдущих лет правления республиканцев. В частности, они надеялись остановить волну неравенства доходов, которая росла с 1970-х годов. Важной причиной этого неравенства было увеличение числа иммигрантов, но либералы справедливо утверждали, что часть неравенства проистекает из других источников, в частности из снижения налогов Рейганом.

У либералов были и другие ожидания от новой администрации. Жалобы населения на огромные зарплаты в корпорациях, беды «ржавого пояса», запустение инфраструктуры и распространение низкооплачиваемых, «тупиковых» рабочих мест в сфере обслуживания побуждали реформаторов утверждать, что более щедрая социальная политика, в частности некая форма национального медицинского страхования, обеспечит значительную поддержку населения.[810] В основе этих привычных аргументов и предположений лежали два широко распространенных убеждения. Одна из них заключалась в убеждении, что федеральное правительство обязано продвигать права и льготы достойных людей. Другой — убежденность в том, что у правительства есть для этого возможности.

Клинтон был слишком проницательным политическим штурманом, чтобы думать, что его ждет чистое плавание. В конце концов, получив всего 43 % голосов в 1992 году, он не имел народного мандата, чтобы наметить новый смелый курс, и на его пути вырисовывалось множество препятствий — тех самых, которые часто разочаровывали либералов с конца 1960-х годов. Хотя некогда мощная демократическая избирательная коалиция, созданная Рузвельтом, все ещё подавала некоторые признаки жизни, особенно в городских районах, где проживает значительная часть профсоюзных работников, меньшинств и людей с низкими доходами, ряд экономических и демографических тенденций продолжал благоприятствовать республиканцам и консервативным демократам. К началу 1990-х годов большинство американцев проживало в пригородных районах — более чем вдвое больше, чем в начале 1950-х годов. Все большее число людей, в том числе множество белых семей с маленькими детьми, переезжали в пригороды — некогда сельские районы, которые бульдозерами превращались в площадки для торговых центров и застроек. Вырвавшись из городов, жители пригородов с большей вероятностью идентифицировали себя с имущими, чем с неимущими. Многие из них, выражая веру в самодостаточность, выступали против расширения социальных программ, основанных на принципе нуждаемости.[811]

Также было сомнительно, что классовое недовольство, способствовавшее созданию коалиции «Нового курса», было столь же острым, как в прошлом. Хотя большинство лидеров профсоюзов продолжали поддерживать либеральные программы, их влияние ослабевало с 1950-х годов. К 2001 году только 13,5 % американских рабочих (и лишь 9 % работников частного сектора) состояли в профсоюзах.[812] Кроме того, уровень личного и семейного дохода в Америке уже не был столь надежным предиктором партийных предпочтений, как раньше. Ещё в конце 1960-х годов, когда Никсон выдвинул на первый план социальные и культурные проблемы — многие из них касались расы, — все большее число белых представителей рабочего класса стало обращаться к GOP. В 1980-х годах многие из них с гордостью называли себя демократами Рейгана. Напротив, все большее число профессионалов из среднего и высшего среднего класса — преподаватели, профессора права, гуманитарных и социальных наук, люди, занимающиеся творчеством, журналисты, адвокаты, защищающие общественные интересы и интересы пострадавших от личных конфликтов, — стали отдавать предпочтение либеральной политике и голосовать на национальных выборах за демократов. В 1996 году Клинтон победил в тринадцати из семнадцати самых богатых округов конгресса Америки.[813]

Региональная вражда, упорно сохраняющаяся на фоне якобы всецентрализующих тенденций современной жизни, ещё больше угрожала устремлениям либералов-демократов. Прогрессивные демократы были сильны в городских районах Северо-Востока и Тихоокеанского побережья, а также во многих промышленных регионах Среднего Запада, но они становились все более уязвимыми в большинстве районов все ещё быстро растущего и более политически консервативного Солнечного пояса, где республиканцы продолжали набирать силу во время пребывания Клинтона в Белом доме. Большинство американцев, живущих в равнинных штатах и на Горном Западе, хотя и пользовались целым рядом государственных программ — в частности, ирригационными и энергетическими проектами и субсидиями для фермеров, — продолжали жаловаться на влияние, по их мнению, «элитарных» восточных либералов, защитников окружающей среды и регулирующих бюрократов, которые указывали им, как управлять своей жизнью. Многие другие жители Запада горячо выступали против резкого роста нелегальной иммиграции из Мексики. В Колорадо некоторые автомобилисты с гордостью демонстрировали наклейки на бамперах: «Не калифорнизируйте Колорадо».

Партизанская война, и без того интенсивная во время культурных войн конца 1980-х и начала 1990-х годов, часто казалась вышедшей из-под контроля в годы правления Клинтона. Как и раньше, эти партизанские баталии не были настолько глубоко укоренены в народных чувствах, как предполагали средства массовой информации, постоянно освещавшие конфликты, скандалы и споры. Напротив, основные партии со временем ослабли, став жертвами роста независимого голосования и голосования по раздельным билетам, а также предпринимательского, ориентированного на кандидатов и управляемого телевидением стиля политики, который стал развиваться с 1960-х годов. Это «расслоение» партий, как склонны называть его политологи, показало, что американский народ менее пристрастен, чем большинство его избранных представителей.

Тем не менее не приходится сомневаться в том, что межпартийная вражда омрачила политическую сцену. Многие консерваторы питали особую ненависть к Клинтону — и к его жене Хиллари, либеральному юристу и карьеристке, ставшей весьма заметным советником. Они негодовали по поводу близости Клинтона — потворствующей близости, по их мнению, — к голливудским глиттерам, многие из которых делали щедрые взносы в Демократическую партию и с большим энтузиазмом поддерживали левые цели. Среди этих разгневанных консерваторов были ведущие ток-шоу на радио, число слушателей которых исчислялось миллионами. Самым известным из них был Раш Лимбо, который к середине 1990-х годов привлек к себе внимание 20 миллионов человек. Лимбо упивался тем, что высмеивал «феминази» и «сумасбродов-экологов».[814]

Многие либералы также сокрушались по поводу пагубных, по их мнению, последствий отмены в 1987 году так называемой «Доктрины справедливости» Федеральной комиссией по связи, в которой в то время доминировали гопы. Согласно этой доктрине, радиостанции и эфирные телеканалы должны были предоставлять «разумную возможность» в эфире «для обсуждения противоречивых мнений по вопросам, имеющим общественное значение». После того как FCC отменила эту доктрину, по обвинению либералов, консервативные дикторы радио и телевидения почувствовали себя ещё более свободными в пособничестве тому, что Хиллари Клинтон позже назвала «обширным правым заговором» в Америке.

Либералы особенно не любили республиканского хлыста Ньюта Гингрича из Джорджии, заядлого партизана, который возглавил атаку на Клинтона с Капитолийского холма. Гингрич был гиперэнергичным, неудержимым фанатиком, который кипел идеями и не был заинтересован в компромиссе с либералами. В отличие от Роберта Доула из Канзаса, лидера GOP в Сенате, он был идеологом и воином, а не сторонником сделок. Чтобы продемонстрировать свою жесткость, Гингрич украсил свой кабинет черепом тираннозавра рекса. В своей риторике он заявлял, что либералы «жалкие», «больные», «продажные», «левые элитисты» и «контркультурные Макговерники». Опираясь на корпус республиканцев с Юга, таких как Том ДеЛей из Техаса, Гингрич привнес новый уровень интенсивности в партийные баталии в Палате представителей. Эти идеологические войны, в свою очередь, отвратили многих американцев от политики в целом.[815]

Хотя Клинтон иногда шёл на компромиссы, он часто давал столько же, сколько получал, тем самым ещё больше разъяряя консерваторов на Капитолийском холме. Не удовлетворившись блокированием президентских инициатив, они продолжили проводить политику «R.I.P.». — Разоблачение, расследование, обвинение.[816] В течение следующих нескольких лет они особо использовали Закон об этике в правительстве 1978 года, который разрешил назначать независимых советников.[817] Пять из них расследовали деятельность членов кабинета Клинтона, двое из которых были вынуждены уйти в отставку. Шестой независимый советник, Кеннет Старр, посвятил расследованию в отношении Клинтона более четырех лет и в итоге добился импичмента президента.[818]

Две дополнительные особенности американской политики, обе хорошо знакомые, ещё больше повлияли на некоторые усилия Клинтона в 1990-х годах. Первая — это предсказуемо весомое влияние групп интересов. Некоторые из этих групп — например, представляющие интересы пожилых людей — помогли ему в 1990-е годы отразить угрозы консерваторов в отношении таких политически мощных пособий, как Social Security и Medicare. Лобби «общественных интересов», такие как Common Cause, ещё больше подкрепили усилия либералов. Однако, как выяснил Клинтон, интересы консерваторов были достаточно сильны, чтобы вести войну с новыми социальными программами, например, с его стремлением к всеобщему медицинскому страхованию.[819] Противники федерального контроля над оружием, возглавляемые Национальной стрелковой ассоциацией, имели значительное влияние на Капитолийском холме.

Вторая особенность была столь же знакома и относилась к концу 1960-х годов: широко распространенное недовольство политиками.[820] Это не означает, что большинство людей жаждало переделать свою политическую систему. Опросы показывали, что американцы по-прежнему безмерно гордятся своими демократическими институтами, которые остаются одними из самых стабильных в мире. Даже ворча по поводу бремени налогов, большинство людей старались их платить. Способные и идеалистически настроенные граждане продолжали поступать на государственную службу.[821] Но многие народные чувства, которые были сильны с 1970-х годов — сопротивление федеральному регулированию, недоверие к власти, обида на особые интересы и подозрение в заговорах, особенно правительственных, — сохранились и в 1990-е годы. Поразительно сильные результаты Г. Росса Перо на выборах 1992 года, основанные на осуждении лидеров обеих основных партий, убедительно продемонстрировали силу таких настроений.

Кроме того, средства массовой информации продолжали нагнетать партийные разногласия и идеологические противостояния, ещё больше нагнетая шум и ярость, что отбивало у граждан желание принимать активное участие в политической жизни.[822] В течение следующих нескольких лет двадцать пять штатов утвердили ограничения срока полномочий для отдельных должностных лиц. В 1990-е годы, как и в 1970-е и 1980-е, недоверие к политикам мешало людям с большими амбициями совершать великие дела.

Клинтон был именно таким политиком. Начиная свой срок, он был полон решимости преодолеть эти и другие препятствия — в том числе постоянные разногласия внутри собственной партии — и занять выдающееся место в истории Соединенных Штатов.

В НАЧАЛЕ СВОЕГО ПРАВЛЕНИЯ Клинтону удалось одержать несколько незначительных побед. Порадовав сторонников либеральной политики в области абортов, он отменил «правило кляпа», которое его предшественники ввели в отношении консультаций по абортам в клиниках, финансируемых из федерального бюджета, и издал указ, разрешающий использовать фетальные ткани для медицинских исследований. Когда Конгресс принял Закон о семейном и медицинском отпуске, который гарантировал многим работникам до 12 недель в год неоплачиваемого отпуска по медицинским показаниям — мера, на которую Буш дважды накладывал вето, — он поспешил подписать его.[823]

Однако, как и Джимми Картер, Клинтон быстро обнаружил, насколько суровой может быть политическая среда Вашингтона. Медленно сориентировавшись, часто нерешительный, он и его советники — некоторые из них были старыми друзьями из Арканзаса — часто казались не в своей тарелке. Провозгласив, что его кабинет министров будет «похож на Америку», он твёрдо решил назначить генеральным прокурором женщину. Его первая кандидатура на этот пост, Зои Бэрд, была вынуждена отозвать своё имя, когда выяснилось, что она наняла нелегальную иммигрантку в качестве няни для своих детей и не заплатила налоги социального страхования, связанные с её работой. Вторая кандидатура, также женщина, оказалась неприемлемой по аналогичным причинам. Только в начале марта Джанет Рино, прокурор из Флориды, была утверждена на этой должности. Она стала первой в Америке женщиной-генеральным прокурором. «Нянькагейт», как назвали это грязное дело СМИ, свидетельствовал о повышенном рвении средств массовой информации к расследованиям, когда речь шла о назначениях в правительстве высокого уровня. Это также заставило людей задаться вопросом, знали ли Клинтон и его сотрудники, что они делают.

Рино едва успела обосноваться на своём посту, как ей пришлось иметь дело с Дэвидом Корешем, главой секты адвентистов седьмого дня под названием «Бранч Давидианы», который подозревался в незаконном накоплении автоматического оружия в своём комплексе в Вако, штат Техас. После перестрелки 28 февраля с агентами Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия, в которой погибли четыре агента и два члена культа, Кореш и многие его хорошо вооруженные последователи затаились в своём комплексе. Агенты ФБР под руководством Рино держали его в осаде в течение семи недель. 19 апреля — в День патриотов, в годовщину битвы при Лексингтоне и Конкорде в 1775 году, — агенты обстреляли стены лагеря из танков и пустили внутрь слезоточивый газ, после чего Кореш приказал своим последователям облить лагерь бензином и сжечь его дотла.

В результате вспыхнувшего пожара погибло более семидесяти членов культа, включая Кореша и двадцать одного ребёнка, нескольких из которых он зачал от своих многочисленных жен. Выжили только девять последователей. Рино оправдала нападение, объяснив, что получила сообщения об избиении детей внутри комплекса, и Клинтон поддержал её. Однако многие американцы задавались вопросом, насколько внимательно сам Клинтон следил за ситуацией и не действовал ли он — или это была Рино — поспешно.[824]

Тем временем Клинтон оказался втянут в затяжную борьбу за своё заявление — первый акт его администрации — о том, что он отменит запрет на службу гомосексуалистов в армии. С самого начала широкий круг оппонентов, включая генерала Колина Пауэлла, председателя Объединенного комитета начальников штабов, выразил несогласие. После затянувшейся борьбы, которая затянулась до июля, противникам перемен удалось заставить Клинтона согласиться на компромисс: военнослужащие не должны были раскрывать свои сексуальные предпочтения, а их начальники не должны были спрашивать их об этом. «Не спрашивай, не говори», как называли эту политику, никого не устраивало. В течение следующих десяти лет она привела к увольнению около 10 000 военнослужащих, раскрывших свои гомосексуальные предпочтения.[825]

Клинтон снова допустил ошибку, когда попытался уволить сотрудников туристического отдела Белого дома. Их должны были заменить политические сторонники и друзья его жены. Хотя президент утверждал, что сотрудники не справлялись со своими задачами, стало ясно, что это объяснение было прикрытием для партийной чистки опытных работников, служивших его предшественникам. Когда критики предприняли ответную атаку, Клинтон счел себя обязанным восстановить большинство уволенных. «Трэвелгейт», как назвали этот инцидент СМИ, ещё больше продемонстрировал его политическую неуклюжесть в первые месяцы 1993 года.

К тому времени многие обозреватели высмеивали президента, чьи показатели неуклонно падали. Карикатурист Гарри Трюдо изобразил его в виде вафли. В статье на обложке Time он был назван архитектором «Невероятно уменьшающегося президентства». Биограф Джо Кляйн позже назвал выступление Клинтона в эти первые месяцы «любительской игрой».[826]

Хотя Клинтон был потрясен этими противоречиями, он утешал себя надеждой, что ему удастся достичь своей главной цели 1993 года: добиться принятия закона, реформирующего американскую систему медицинского страхования, построенную на скорую руку. «Если я не получу медицинское обслуживание», — сказал он, — «я пожалею, что не баллотировался в президенты». Как он подчеркивал, призывая к реформе, частные расходы на здравоохранение продолжают стремительно расти — с 246 миллиардов долларов в 1980 году до 880 миллиардов долларов в 1993 году.[827] При этом более 35 миллионов американцев — около 14 процентов населения — не имели медицинской страховки, ни частной, ни государственной, а ещё 20 миллионов, как утверждалось, не имели адекватного покрытия. Большинство из этих людей были бедными или безработными. Их бедственное положение наглядно демонстрирует сохранение бедности и неравенства в самой богатой стране мира.

Выбрав реформу медицинского страхования в качестве своей главной цели, Клинтон удивил многих солонтистов на холме, которые ожидали, что вместо этого он займется реформированием системы социального обеспечения. В конце концов, во время предвыборной кампании он обещал реформировать систему социального обеспечения, а в феврале 1993 года заявил, что Америка должна «покончить с социальным обеспечением в том виде, в котором мы его знаем», чтобы оно «перестало быть образом жизни». Сенатор от Нью-Йорка Дэниел Мойнихан, либерал, охотно взялся за пересмотр системы социального обеспечения и отрицал, что страна столкнулась с «кризисом здравоохранения». По его словам, большинство американцев имеют вполне приличную страховку. Президент проигнорировал призывы Мойнихэна. Выбрав вопрос здравоохранения, Клинтон пошёл более либеральным курсом, чем это казалось в 1992 году, когда он вел кампанию как центристский «новый демократ».[828] Кроме того, реформа системы медицинского страхования представляла собой сложный проект, который не удавался предыдущим президентам, начиная с Гарри Трумэна. Тем не менее, он продолжал действовать, поручив разработку плана команде, возглавляемой его женой и старым другом Айрой Магазинером.

К несчастью для сторонников реформ, Магазинер и миссис Клинтон окутали свою деятельность тайной. Они практически игнорировали Конгресс, включая умеренных республиканцев, а также Министерство здравоохранения и социальных служб, где в противном случае подобное предложение могло бы получить поддержку. Вместо этого они прислушивались к мнению множества ученых и других «экспертов», иногда на собраниях по 100 и более человек, которые спорили до самой ночи. Когда в сентябре в результате этого трудоемкого процесса был наконец разработан план, он оказался до невозможности громоздким — 1342 страницы.[829] Либералы были расстроены тем, что Клинтон, возможно, опасаясь политических последствий в 1996 году, если он призовет к повышению налогов для поддержки плана, финансируемого государством, не рекомендовал «единую систему», подобную той, что существует в Канаде. Скорее, план требовал, чтобы большинство работодателей оплачивали 80 процентов медицинских услуг своих работников. Ключевым элементом этой системы должны были стать региональные страховые альянсы, которые должны были способствовать «управляемой конкуренции» между частными медицинскими страховщиками, снижая тем самым страховые взносы. Правительство должно было платить за незастрахованных, обеспечивая всеобщий охват.[830]

Большинство либералов согласились с тем, что план, хотя и сложный, обещал уменьшить экономическое неравенство в Соединенных Штатах. Некоторые крупные работодатели также поддержали его, надеясь, что он позволит снизить стоимость медицинских услуг для их работников. Однако с самого начала предложение столкнулось с резкой оппозицией со стороны заинтересованных групп, в частности, мелких страховщиков, опасавшихся, что крупные компании вытеснят их из игры, и многих мелких работодателей, которых коробило, что им придётся оплачивать 80 процентов медицинских страховых взносов своих работников. Возбужденные, они потратили миллионы долларов на телевизионную рекламу, осуждающую этот план. На Капитолийском холме Гингрич поднял свои силы на борьбу с этим планом. По его словам, Клинтоны «идут против всего хода западной истории. Я имею в виду, что централизованные, командные бюрократии умирают. Это конец той эпохи, а не её начало».[831]

Такие противники серьёзно подорвали шансы на реформу, как и Клинтон, когда он отказался рассматривать компромиссные варианты, которые позволили бы добиться меньшего, чем всеобщий охват. В 1994 году, когда комитеты Конгресса начали рассматривать его планы, противоборствующие группы интересов эффективно мобилизовались. Как и предупреждал Мойнихан, к планам Клинтона охладели не только «эгоистичные группы интересов»: Большинство американцев (тех, у кого есть медицинская страховка), казалось, были довольны своей системой платных услуг и не оказывали особого давления на создание новой и сложной системы. Так что самая амбициозная мечта Клинтона даже не дошла до голосования в демократическом Конгрессе. Окончательно она рухнула в августе 1994 года. Потерпев поражение, президент был вынужден отказаться от этой идеи, оставив миллионы американцев без страховки и миллионы людей, ещё больше зависящих от желания или способности работодателей обеспечить их.

На фоне подобных разочарований Клинтону все же удалось добиться некоторых из своих менее значимых целей в 1993–94 годах. Отчасти благодаря демократическому большинству Конгресс одобрил две его кандидатуры на должности в Верховном суде — Рут Бейдер Гинзбург в 1993 году и Стивена Брейера в 1994 году. Поскольку эти новые судьи заменили либерала (Гарри Блэкмуна) и умеренного (Байрона Уайта), назначения Клинтона не сильно изменили идеологический баланс в Суде: Консерваторы по-прежнему сохраняли непрочное большинство во многих горячо оспариваемых делах, которые возникали в течение следующих десяти лет, и за это время состав Суда не изменился. Но присутствие Гинзбург и Брейера, казалось, обеспечило про-хоккейное большинство в Суде, тем самым умерив культурную войну за аборты, которая в предыдущие годы вызывала массовые митинги в Вашингтоне. В течение следующего десятилетия политические конфликты вокруг абортов немного утихли.[832]

В первые два года своего правления президент одержал победу ещё в нескольких схватках. В 1994 году он подписал закон, запрещающий продажу девятнадцати видов полуавтоматического штурмового оружия. Законодатели одобрили закон о «моторных избирателях», позволяющий гражданам регистрироваться для голосования при получении водительских прав; скромно финансируемую программу национальной службы, которая предлагала федеральную помощь на оплату колледжа молодым людям, выполняющим общественные работы; закон об образовании под названием «Цели 2000», который выделял 2 миллиарда долларов на помощь штатам в продвижении образовательных стандартов; и закон о свободе доступа к входам в клиники.

За исключением Закона о входах в клиники, согласно которому воспрепятствование работе клиник или мест отправления культа стало федеральным преступлением, эти меры не привели к значительным результатам. Огромные лазейки ограничивали сферу действия мер по контролю за оружием, которые в любом случае не затрагивали около 25 миллионов единиц оружия, включая примерно 1,5 миллиона полуавтоматических штурмовых ружей, уже находившихся в частных руках. После принятия закона в 1994 году производители оружия, слегка модернизировав штурмовое оружие, продолжали выпускать и продавать его.[833] Регистрация избирателей на автотранспорте не способствовала повышению активности избирателей. Скромно финансируемая программа «Цели 2000» побудила чиновников от образования разработать тесты успеваемости на уровне штата, но не оказала существенного влияния на школьную практику, которая (как и всегда в истории американского образования) по-прежнему диктовалась местными властями.[834] Тем не менее, эти законы раскрыли важный аспект деятельности Клинтона на посту президента: Несмотря на то, что ему не удалось достичь такой важной цели, как реформа здравоохранения, он оставался настойчивым сторонником федеральных социальных программ. Готовясь применить право вето, он противостоял попыткам консерваторов сократить государство всеобщего благосостояния.

Задолго до этих незначительных побед Клинтон пришёл к выводу, что ему необходимо укрепить свои позиции как умеренного. В противном случае, по его мнению, ему грозило поражение в 1996 году. По этой причине, а также потому, что он был благоразумным фискальным менеджером, он решил в начале своего срока сосредоточиться на сокращении ежегодного федерального дефицита, который, хотя в 1993 финансовом году, наконец, показал скромное снижение, все ещё составлял 255 миллиардов долларов.[835] При этом он особенно внимательно следил за советами министра финансов Ллойда Бентсена и председателя Федеральной резервной системы Алана Гринспена, который стал широко известным и ярым сторонником сокращения дефицита. Если бы этого удалось добиться, сказал ему Гринспен, основные игроки на важном «рынке облигаций» — банкиры, кредиторы, управляющие денежными рынками, другие инвесторы — были бы успокоены, что побудило бы ФРС призвать к снижению долгосрочных процентных ставок. Это, в свою очередь, будет способствовать увеличению инвестиций и экономическому росту.[836]

Встав на сторону Гринспена, Клинтон столкнулся с разгневанными либералами среди своих собственных советников и среди сторонников увеличения государственных расходов на инфраструктуру и социальные программы в Конгрессе. Позиционируя себя как нового демократа, выступающего против либералов-«налоговиков и транжир», он с горечью признал, что обращается скорее к лидерам бизнеса и консерваторам, чем к традиционной базе своей собственной партии. «Надеюсь, вы все знаете, что мы — республиканцы Эйзенхауэра», — саркастически заметил он своим советникам. «Мы выступаем за снижение дефицита, свободную торговлю и рынок облигаций. Разве это не здорово?» Тем не менее, он чувствовал, что ему необходимо снизить дефицит. Отсутствие фискальной дисциплины в правительстве, по его словам, было «как кость в горле».[837]

Клинтон, проявив непривычную для себя решительность, в 1993 году приложил все усилия, чтобы добиться принятия бюджетного пакета, который позволил бы сократить федеральный долг на 500 миллиардов долларов в течение следующих пяти лет. При этом он отказался от своего обещания, данного во время предвыборной кампании, добиваться снижения налогов для среднего класса. Консерваторы в Конгрессе, тем временем, отклонили его предложение о принятии экстренного пакета мер по стимулированию экономики, который бы позволил выделить 16 миллиардов долларов на создание рабочих мест летом 1993 года. Либералы, по-прежнему требующие высоких уровней социальных расходов, были в ярости от такого хода событий.

Последовавшая за этим партийная борьба напоминала битву, с которой столкнулся Буш, когда он тоже пытался ограничить дефицит, нарушив тем самым своё знаменитое обещание: «Читайте мои губы: Никаких новых налогов». В 1993 году, как и в 1990-м, большинство республиканцев-консерваторов, которые говорили, что верят в сбалансированный бюджет, горячо возражали против попыток повысить налоги, особенно на богатых, даже если такое повышение, предположительно, привело бы к снижению дефицита. Но Клинтон не отступал от намеченного курса, надеясь, что большинство демократов поддержат его. Когда в августе 1993 года борьба закончилась, он добился многого из того, что просил, включая повышение на 1 % самой высокой ставки корпоративного налога и более высокий (39,6 %) предельный налог на доходы в 250 000 долларов и выше. Повышение налогов сопровождалось умеренным сокращением расходов, частично на оборону и разведку за рубежом, частично на социальные программы. Пакет также санкционировал расширение программы Earned Income Tax Credit для малообеспеченных работающих семей с детьми. Это стало мало обсуждаемой, но важной социальной льготой в течение десятилетия. Ожидалось, что пакет позволит президенту достичь цели — сократить дефицит бюджета почти на 500 миллиардов долларов в течение пяти лет. Клинтон победил, не получив ни одного голоса республиканцев в Палате представителей. Его перевес составил 218 голосов против 216. Вице-президенту Гору пришлось преодолевать ничью пятьдесят на пятьдесят в Сенате.[838]

Принятие бюджетного пакета изменило ситуацию с течением времени. В течение следующих шести лет федеральные расходы в текущих долларах — многие из них на пособия, частично связанные с ростом стоимости жизни — продолжали расти: с 1,41 триллиона долларов в 1993 году до 1,65 триллиона долларов в 1998 году. Однако в процентном отношении к ВВП они снизились — с 21,5 в 1993 году до 19,1 в 1998 году. Это самый низкий показатель с конца 1960-х годов. Поступления в бюджет за тот же период выросли с 1,15 триллиона долларов в 1993 году до 1,72 триллиона долларов в 1998 году. В том финансовом году федеральный бюджет показал профицит в размере почти 70 миллиардов долларов — первый с 1969 финансового года. В последующие годы профицит был ещё выше, составляя в среднем 156 миллиардов долларов в год в период с 1999 по 2001 финансовый год.[839]

Главной причиной такого поразительного поворота стали высокие показатели экономики, особенно после 1995 года, которые привели к росту налоговых поступлений. Снижение процентных ставок, которому Гринспен способствовал после 1994 года, ещё больше способствовало этому всплеску. Клинтону посчастливилось стать президентом в то время, когда подобные изменения смягчили воспоминания о рецессии начала 1990-х годов. Тем не менее, принятие бюджетного пакета 1993 года многие считают вкладом в поворот. Он дал понять осторожным американским инвесторам, что федеральное правительство наконец-то всерьез намерено реформировать свои бюджетные дела. Одно из самых впечатляющих достижений Клинтона за время его президентства, бюджетное соглашение 1993 года укрепило его репутацию как экономического менеджера.

Добившись принятия бюджетного пакета, Клинтон сосредоточился на другой внутренней цели, которую он поддерживал по достоинству и которая, как он надеялся, ещё больше утвердит его репутацию умеренного. Речь шла об одобрении конгрессом Североамериканского соглашения о свободной торговле, которое Буш заключил с Канадой и Мексикой в декабре 1992 года. Соглашение предполагало создание зоны свободной рыночной торговли с участием трех стран. Клинтон, убежденный сторонник более открытой торговли, заключил союз с ведущими корпоративными деятелями и республиканцами в Конгрессе, включая Гингрича.

При этом он столкнулся с острой оппозицией со стороны лидеров профсоюзов и многих демократов, включая лидера большинства в Палате представителей Гепхардта, которые опасались, что американские корпорации перенесут свои предприятия в Мексику с дешевой рабочей силой и тем самым нанесут ущерб американским рабочим. Противники NAFTA также требовали усилить гарантии против загрязнения окружающей среды, которое, по их мнению, будет распространяться в Мексике и через её границу в Соединенные Штаты. Однако Клинтон отказался идти на компромисс, и NAFTA, одобренная в конце 1993 года, вступила в силу в январе 1994 года.

Как оказалось, NAFTA не принесла большой пользы Мексике, которая, как и раньше, страдала от повсеместной бедности и безработицы. Разорились крестьяне, выращивающие кукурузу, которые пострадали от конкуренции со стороны Соединенных Штатов. Эти и другие отчаянно бедные люди продолжали стекаться в Соединенные Штаты, провоцируя рост напряженности во многих районах Юго-Запада. Тем временем загрязнение почвы и воздуха, и без того сильное во многих районах Мексики, усилилось. Вопрос о том, хорошо или плохо NAFTA для экономики Соединенных Штатов, продолжал горячо обсуждаться в 1990-е годы и позднее.[840] Клинтон и многие экономисты утверждали, что устранение торговых барьеров заставляет американских экспортеров становиться более эффективными, что повышает их конкурентоспособность и увеличивает долю рынка. Таким образом, американские рабочие выиграют, по крайней мере в долгосрочной перспективе. Более того, отток американских рабочих мест в Мексику оказался меньше, чем предсказывали многие противники NAFTA, а благодаря сильной экономике Америки в конце 1990-х годов большинство людей, которые были вынуждены покинуть свои рабочие места в США, нашли другую работу. Уровень безработицы в Америке снизился с 6,1 % в 1994 году до минимального значения в 4 % в 2000 году.[841]

Однако некоторые корпорации все же перенесли свои производства в Мексику, и загрязнение окружающей среды стало проблемой для некоторых районов вблизи мексикано-американской границы. Лидеры профсоюзов, жалуясь на продолжающуюся стагнацию заработной платы в обрабатывающей промышленности США, продолжали обвинять американские корпорации в том, что они не только «выводят» рабочие места в Мексику (и в другие страны с дешевой рабочей силой), но и угрожая переездом, снижают уровень заработной платы. Когда в 2001 году американская экономика пошла на спад, противники NAFTA активизировали свою оппозицию.

Клинтон никогда не утверждал, что его глубоко волнует международная политика. «Внешняя политика — это не то, чем я пришёл сюда заниматься», — недовольно восклицал он, когда оказывался втянутым в неё.[842]

Как следует из его комментария, множество проблем преследовало его советников по внешней политике — первую команду демократов, которой предстояло разобраться с новой и неизведанной эпохой международных отношений, наступившей после окончания холодной войны. Возглавлял эту команду Уоррен Кристофер, трудолюбивый, осторожный и недемонстративный адвокат, которого Клинтон назначила госсекретарем. Кристофер был заместителем госсекретаря Сайруса Вэнса в годы правления Картера. Скучный и не вызывающий, он показался некоторым наблюдателям «Дином Раском без харизмы». Ни Кристофер, ни другие высшие советники Клинтон, такие как министр обороны Лес Аспин, бывший конгрессмен-демократ из Висконсина, не сформулировали грандиозных стратегических идей.[843] Непринужденный и неструктурированный стиль Аспина сделал его непопулярным среди многих сотрудников Министерства обороны и разочаровал генерала Пауэлла, администратора, который оставался на посту председателя Объединенного комитета начальников штабов в течение части первого года правления Клинтон.[844]

В 1993 году также не было убедительных причин, по которым Клинтон должен был пересмотреть военную и внешнюю политику страны. После окончания холодной войны, казалось, не было никакой всеобъемлющей угрозы, которая могла бы поставить под угрозу Соединенные Штаты или мир во всём мире. Клинтон, избавленный от беспокойства о Советах, стал энергичным и последовательным сторонником экономической глобализации — открытия рынков через NAFTA и другие соглашения — до такой степени, что некоторые люди считали, что дела Международного валютного фонда и Министерства финансов, которые активно содействовали международной финансовой стабильности, имели для него большее значение, чем Совет национальной безопасности.[845]

Тем не менее, Клинтон, как и его предшественники, стремился сохранить превосходство Америки в мире. Он также прилагал особые усилия для улучшения отношений между Израилем, который в то время возглавлял премьер-министр Ицхак Рабин, и Организацией освобождения Палестины, возглавляемой Ясиром Арафатом. В сентябре 1993 года, после секретных переговоров, проведенных при содействии правительства Норвегии, Рабин и Арафат пожали друг другу руки в ходе широко разрекламированной демонстрации согласия, организованной Клинтоном на лужайке Белого дома. Некогда злейшие враги также подписали так называемые соглашения в Осло, которые временно положили конец палестинской интифаде, или вооруженному восстанию, вспыхнувшему в 1987 году. Соглашения включали в себя Декларацию принципов, которая предусматривала переход под контроль Палестинской автономии части Западного берега и сектора Газа. ООП признала право государства Израиль на существование, отказалась от терроризма и согласилась на создание временного правительства в этих районах.

Однако после убийства Рабина разъяренным евреем соглашения в Осло стали жертвой ненависти, которая долгое время разделяла этих непримиримых врагов на Ближнем Востоке. К 1996 году стало ясно, что усилия Клинтона по установлению прочного мира провалились. Более того, как и большинство американцев в 1990-е годы, президент не собирался использовать потрясающее военное превосходство страны для того, чтобы добиться серьёзных изменений в международных отношениях, как на Ближнем Востоке, так и в других частях света. Его более благоразумная внешняя политика была направлена на то, чтобы реагировать на проблемы и кризисы по мере их развития.

Все большую озабоченность администрации, хотя и не новую, вызывал терроризм, инспирированный иностранцами, который унес жизни пятидесяти четырех американцев в период с 1993 по конец 1997 года. Ещё тридцать шесть человек были убиты в период с 1998 по конец 2000 года.[846] В феврале 1993 года мусульманские террористы взорвали бомбу во Всемирном торговом центре в Нью-Йорке, убив шесть человек, ранив тысячу и заставив 5000 человек эвакуироваться из здания. После того как ЦРУ пришло к выводу, что экстремисты, связанные с Саддамом Хусейном, пытались убить бывшего президента Буша в Кувейте в начале 1993 года, Клинтон приказал нанести удар крылатыми ракетами по Багдаду в июне. В результате был уничтожен штаб разведки Саддама Хусейна. Президенту также пришлось беспокоиться о распространении ядерного оружия. В 1993 году ядерным оружием обладали восемь стран, включая Соединенные Штаты, и другие, в том числе деспотические правительства Ирана и Северной Кореи, явно стремились присоединиться к этому клубу.[847] Россия, страдающая от внутренней нестабильности, все ещё обладала большими запасами ядерного оружия, хранившегося небрежно.

Осторожно двигаясь в этом неопределенном мире после окончания холодной войны, президент продолжил экономические санкции, инспекции оружия ООН и бесполетные зоны, которые были введены против Ирака после войны в Персидском заливе. Он разрешил производство бомбардировщиков B–2 (Stealth) и лишь незначительно сократил расходы на оборону, в которой по-прежнему было занято около двух миллионов американцев. В 1997 году Соединенные Штаты потратили на оборону 271 миллиард долларов, что лишь немногим меньше 290 миллиардов долларов, потраченных в 1993 году.

Подобные суммы почти в 100 раз превышали сумму, выделенную на «Цели 2000», образовательную инициативу Клинтона.[848]

Придерживаясь этой политики, администрация Клинтона неизбежно должна была беспокоиться о множестве бед по всему миру. Гражданские войны и сепаратистские движения в 1993 году продолжали проливать кровь во многих регионах, в том числе на Балканах, в Индонезии, Шри-Ланке и Испании. Хотя в начале 1994 года Южная Африка окончательно покончила с апартеидом, гражданские войны и СПИД по-прежнему опустошали многие другие африканские страны. Религиозные столкновения — мусульмане против евреев, сунниты против шиитов, радикальные исламисты против умеренных — угрожали хаосом в некоторых частях Ближнего Востока и Центральной Азии. Многие миллионы обнищавших и угнетенных людей в мире продолжали бушевать против экономической и военной политики гораздо более богатых стран Запада и особенно против политики Соединенных Штатов, чьи соблазнительные потребительские товары и телевизионные программы проникли практически во все культуры мира. В недоумении некоторые американцы, казалось, почти ностальгировали по эпохе холодной войны, когда перед ними стоял более простой биполярный мир.

Как Соединенные Штаты, доминирующая держава в мире, должны реагировать на эти вопросы? Должна ли Америка участвовать в деятельности, в том числе в «государственном строительстве», направленной на установление демократии и экономического развития в других странах? И тогда, и позже широкий круг американцев яростно спорил по этим сложным вопросам. «Реалисты», многие из которых придерживались консервативных взглядов, настаивали на том, что Соединенные Штаты не должны серьёзно вовлекаться в иностранные конфликты, если на карту не поставлены важные интересы безопасности страны. Ряд либералов, помня ужасы Вьетнама, соглашались с ними. Преобладание подобных осторожных взглядов указывало на то, что Буш мог ошибаться, заявляя после войны в Персидском заливе, что Соединенные Штаты «раз и навсегда покончили с вьетнамским синдромом». Другие американцы, однако, были готовы проводить более активную внешнюю политику. Среди них были консерваторы, выступавшие за наращивание оборонного потенциала с целью устрашения потенциальных нарушителей спокойствия, евангелисты, надеявшиеся на спасение душ, и либералы, считавшие, что тщательно продуманные американские интервенции могут способствовать продвижению прав человека.

До октября 1993 года ни один кризис не заставлял Клинтона уделять большое внимание международным делам. Однако то, что произошло в Сомали, заставило его действовать и имело долгосрочные последствия для внешней политики Соединенных Штатов. Около 440 элитных американских войск в этой нищей, политически хаотичной стране, направленных самим Клинтоном в августе, стремились захватить влиятельного военачальника — одного из многих в Сомали, — который в июне убил и изувечил двадцать четыре пакистанских миротворца ООН. В октябре повстанцам с помощью ручных гранатометов удалось сбить два вертолета Black Hawk с американскими солдатами. В ходе ожесточенных боев, которые продолжались семнадцать часов, сомалийцы убили восемнадцать и ранили восемьдесят четыре американца, все они были сбиты в столице Могадишо.[849]

Американцы в конечном итоге «выиграли» это сражение, убив сотни сомалийцев, в том числе множество мирных жителей, и ранив ещё сотни. Тем временем телезрители в Соединенных Штатах и других странах пришли в ужас от кадров, на которых было видно, как ликующие сомалийцы тащат по улицам Могадишо мертвого американского солдата. Многие возмущенные американцы, в которых ожили мучительные воспоминания о Вьетнаме, потребовали объяснить, что Соединенные Штаты делают в таком забытом Богом месте, как Сомали, и почему Клинтон позволил «ползучей миссии» поставить под угрозу жизни американцев. Другие критики осуждали администрацию за то, что она, по всей видимости, не смогла обеспечить достаточное военное прикрытие для войск.

Клинтон, яростно обличая помощников в невнимании к Сомали, прислал подкрепление, но при этом объявил, что американские войска в конечном итоге будут выведены. Министр обороны Аспин, который в конце сентября отказался предоставить бронетанковое подкрепление, был обвинен в американских потерях и заменен. Когда в марте 1994 года сомалийские группировки подписали шаткое мирное соглашение, президент с явным облегчением вывел из страны американские боевые силы. Миротворцы ООН, включая некоторых американцев, остались. Но в Сомали продолжала царить анархия, и образы мертвого американского солдата, которого тащат по улицам, оставались сильными, способствуя развитию в Соединенных Штатах того, что некоторые наблюдатели назвали новым синдромом — «Вьетмалии». Яркий фильм «Чёрный ястреб» (Black Hawk Down, 2001) впоследствии воскресил эти ужасные воспоминания.[850]

Спустя всего десять дней после кровопролития в Могадишо события на Гаити, казалось, ещё больше унизили самую могущественную страну мира. Около 100 вооруженных и разъяренных гаитян с криками «Сомали, Сомали» заблокировали высадку в Порт-о-Пренсе 200 американских солдат, которые были направлены для обучения гаитянской полиции в рамках миссии «государственного строительства». Ожидалось, что эти усилия позволят вернуть на пост президента законно избранного Жана-Бертрана Аристида, священника-радикала, который был изгнан в результате переворота в 1991 году. Корабль, перевозивший солдат, «Харлан Каунти», был вынужден отвернуть от берега, что заставило президента разразиться очередной тирадой в адрес своих помощников. Как он признал, это событие обнажило очевидный факт: у него не было запасного плана, чтобы справиться с сопротивлением.

Дефолты Могадишо и Порт-о-Пренса, как их видели многие американцы, явно нервировали Клинтона и его советников, которые надеялись продвигать порядок и демократию за рубежом, но при этом сильно опасались подвергать опасности жизни американских солдат. Почти завораживающая сила воспоминаний о Могадишо стала особенно очевидной во время одного из величайших ужасов современности: геноцида в Руанде, разразившегося в апреле 1994 года и продолжавшегося 100 дней. Когда жестокие, зачастую рукопашные схватки и резня с участием хуту и тутси наконец утихли, погибло не менее 800 000 человек, большинство из которых были тутси и умеренные хуту, зарубленные экстремистски настроенными хуту с мачете. Тутси, составляющие меньшинство в Руанде, потеряли, по оценкам, 70 % своего народа. (Позже, установив в стране деспотическое правительство, они отомстили, убив несметные тысячи хуту как в Руанде, так и в соседнем Конго).[851] Что должны были сделать ООН или Соединенные Штаты, чтобы предотвратить или существенно ограничить эту бойню, в 1994 году было неясно. Что Америка сделала после того, как в апреле были убиты десять миротворцев ООН, так это взяла на себя инициативу по отказу от западного вмешательства и призвала к выводу миротворцев из Руанды, тем самым дав убийцам карт-бланш. У Соединенных Штатов, как и у других западных стран, не было важных экономических или стратегических интересов в Руанде, и они не проявляли особого желания защищать чернокожее население региона. Когда большинство миротворцев ООН покинули Руанду, Америка стояла в стороне, наблюдая за тем, как нарастает кровавая бойня.

В течение первых двух лет пребывания Клинтона на посту президента у него, казалось, не было хороших ответов на вопрос о том, как успокоить усиливающуюся дикость, которая уничтожала братоубийственных соперников — хорватов, сербов и мусульман — в Хорватии и Боснии.

С апреля 1992 года по октябрь 1995 года в этих регионах было убито более 200 000 человек, большинство из которых составляли мусульмане, уничтоженные боснийскими сербами, которых изначально подстрекал националистический лидер Сербии Слободан Милошевич.[852] Большинство погибших были гражданскими лицами, убитыми в ходе хирургических операций по «этнической чистке», в ходе которых были изнасилованы тысячи женщин и массы людей изгнаны из своих домов. Во время предвыборной кампании 1992 года Клинтон критиковал Буша за то, что тот оставался в стороне, когда происходила такая бойня, но и он воздержался от смелых шагов, которые могли бы привести к гибели американских солдат. Сохраняя эмбарго на поставки оружия, которое продолжало наносить ущерб недостаточно оснащенным мусульманам, ни США, ни НАТО не вмешивались. Около 6000 перегруженных миротворцев ООН, размещенных в Боснии с ноября 1992 года, оказались фактически заложниками кровожадных соперников на местах.[853]

В конце 1994 года Клинтон несколько ужесточил позицию Америки в отношении проблемных точек мира. В сентябре, пригрозив вооруженным вторжением на Гаити, он добился восстановления власти Аристида и направил войска для обучения местного полицейского констебля. В октябре он заключил «согласованные рамки» с Северной Кореей, лидеры которой пообещали заморозить ядерную программу страны и открыть свои границы для международной инспекции. Взамен Соединенные Штаты обязались поставлять в Северную Корею, где, как считалось, миллионы людей голодают, продовольствие, медикаменты и тяжелый мазут. Но американцы все ещё не проявляли особого энтузиазма в отношении долгосрочного государственного строительства на Гаити, откуда Клинтон вывел американские войска в течение двух лет. Затем Аристид призвал полицию в свою личную армию. Насилие и политическая коррупция вскоре вернулись в страну, где царили беспорядки.[854] События в Северной Корее были не менее обескураживающими. Критики Клинтона утверждали, что скрытное северокорейское правительство, обманув Соединенные Штаты, откажется от своего соглашения.[855]

Учитывая эти разочарования, неудивительно, что Клинтон сетовал на вторжение внешней политики в его планы внутренних реформ. Отчасти в этом был виноват он сам, поскольку в 1993–94 годах он уделял относительно мало времени международным вопросам. Кроме того, Аспин оказался неспособным разрабатывать оборонную политику. Президент особенно не уделял внимания вопросам разведки, практически игнорируя своего шефа ЦРУ Джеймса Вулси. Когда в 1993 году невменяемый пилот врезался на самолете в Белый дом, ходила шутка, что этим пилотом был Вулси, отчаянно пытавшийся привлечь внимание Клинтона.[856]

В ретроспективе становится очевидным, что ни у кого из западных лидеров в то время не было уверенных решений, как справиться с незнакомой международной обстановкой, которая так быстро пришла на смену биполярному миру времен холодной войны. Не было очевидных ответов — только трудный выбор. Должен ли был Клинтон направить американские войска в Сомали в 1993 году или оставить их там после битвы за Могадишо? Должен ли он был быстрее или решительнее вмешаться в ситуацию на Гаити? Мог ли он найти способ сдержать удаленных и явно фанатичных лидеров Северной Кореи? Вовремя мобилизовать Запад, чтобы остановить геноцид в Руанде? Послать американские войска, чтобы остановить этнические чистки на Балканах? Рассматривая эти проблемы, Клинтон прекрасно понимал, что опросы, проведенные в 1993–94 годах, показали, что американский народ с опаской относится к подобным шагам.

Тем не менее, немногие американцы в конце 1994 года давали Клинтону высокие оценки за внешнюю политику. Как в работе с международной ареной, так и в проведении реформы здравоохранения он все ещё чувствовал себя в своей тарелке.

КЛИНТОН ПОСТОЯННО УЧИТЫВАЛ политические соображения и в 1993–94 годах редко переставал думать о предстоящих внеочередных выборах или о своей собственной кампании по переизбранию в 1996 году. Особенно беспокоясь о силе консервативных избирателей, в середине и конце 1994 года он стремился дистанцироваться от либералов в Демократической партии. Так, он поддержал законопроект о социальном обеспечении, который должен был сократить срок пребывания людей в списках нуждающихся. Как и ожидал Клинтон, законопроект, который он представил в конце сессии Конгресса, не прошел, но он дал понять консервативным избирателям, что все ещё думает о реформе социального обеспечения. В сентябре 1994 года ему удалось добиться большего успеха в Конгрессе, когда он добился принятия законопроекта о борьбе с преступностью на сумму 30 миллиардов долларов. Украв у консерваторов гром, закон выделил деньги на 100 000 новых полицейских в общинах по всей стране и на строительство тюрем. Он также предусматривал наказание за федеральные преступления по принципу «три удара — и ты вне игры».[857]

Не впечатленные движением Клинтона к центру, партийные противники президента обрушились на его либеральные инициативы 1993–94 годов: реформу здравоохранения, допуск геев в армию, контроль над оружием. Особенно они ухватились за сообщения СМИ, которые, как оказалось, уличали Клинтонов в финансовых и политических нарушениях, связанных с предыдущими сделками по освоению земли вдоль реки Уайтуотер в Арканзасе. Поддавшись политическому давлению, Клинтон в 1993 году согласился на назначение независимого адвоката для расследования этих и других финансовых и юридических деяний своей жены и его самого. Генеральный прокурор Джанет Рино, курировавшая этот вопрос в то время, когда закон 1978 года, устанавливающий механизмы назначения таких советников, временно утратил силу, выбрала для проведения расследования Роберта Фиска, бывшего федерального прокурора (и республиканца).

Однако летом 1994 года Конгресс продлил действие этого закона, после чего в дело вмешалась коллегия федеральных судей из трех человек, на которых законом возложены полномочия по назначению такого адвоката. Коллегия, назначенная председателем Верховного суда Ренквистом, решила, что независимый прокурор (то есть Фиске) не должен назначаться должностным лицом исполнительной власти, таким как Рино, ставленник президента. Судьи заменили Фиске Кеннетом Старром, который был генеральным солиситором США во время правления Буша.

Это стало важным шагом на пути к расширению расследования деятельности Клинтонов. Фиск провел беспристрастное расследование и не обнаружил улик, инкриминирующих Клинтонам. Однако Старр оказался ревностным и пристрастным прокурором. Получив со временем более широкие полномочия, он стал расследовать участие Клинтонов в запутанном деле Уайтуотера, которое началось ещё в 1970-х годах, и вскоре расширил круг вопросов, касающихся поведения президента в «Трэвелгейте», когда в начале 1993 года он уволил сотрудников бюро путешествий Белого дома, и в «Файлгейте», споре, возникшем в декабре 1993 года из-за таинственного исчезновения из Белого дома файлов, касающихся Уайтуотера и других дел.

К моменту назначения Старра президент уже столкнулся с обвинениями в сексуальных домогательствах, выдвинутыми против него Полой Корбин Джонс, бывшей служащей штата Арканзас, которая утверждала, что Клинтон, будучи губернатором (а значит, и её начальником), обнажился перед ней в номере отеля в Литл-Роке в 1991 году. Поскольку Джонс назвала имя полицейского штата, которого она обвинила в том, что он привел её в гостиничный номер для сексуальной связи с Клинтоном, СМИ назвали эту историю тоже «гейтом» — на этот раз «Troopergate». В мае 1994 года она подала иск в федеральный суд Арканзаса, требуя возмещения ущерба в размере 700 000 долларов.[858]

Занимаясь частной практикой с мая по август 1994 года, Старр служил советником в юридической команде Джонса. Когда его имя всплыло в качестве возможного преемника Фиска, критики гневно, но безрезультатно кричали, что у него конфликт интересов и он не должен соглашаться на такое назначение. Позже, когда расследование Старра расширилось и стало касаться сексуальной деятельности президента, яростные защитники президента, в частности миссис Клинтон, настаивали на том, что его назначение было предвзятым шагом, положившим начало обширному правому заговору.

Эти судебные баталии получили необычайно широкое освещение в СМИ. За одну неделю в середине марта, когда иск Джонса был на первой полосе, три телевизионные сети показали 126 сюжетов о предполагаемом участии Клинтона в Уайтуотере и других делах, по сравнению с 107 сюжетами за первые три месяца 1994 года о кровопролитии в Боснии, 56 — о напряженности на Ближнем Востоке и 42 — о продолжающейся борьбе за реформу здравоохранения.[859] На фоне подобных сенсаций неудивительно, что многие американцы задались вопросом, не виновен ли «Слик Вилли», уже известный как бабник, в предъявлении обвинений. Джей Лено, ведущий программы The Tonight Show, пошутил, что Клинтон жаловался на «могущественные силы, угрожающие развалить его администрацию. Я думаю, что они называются гормонами».[860]

Затем Гингрич предпринял смелые действия, чтобы обеспечить успех партии на выборах 1994 года. В качестве беспрецедентного шага он составил так называемый «Контракт с Америкой» и в конце сентября добился того, что 367 кандидатов в Палату представителей от республиканцев поддержали его. В его преамбуле провозглашалось, что выборы «дают шанс после четырех десятилетий однопартийного контроля привести в Палату представителей новое большинство, которое изменит работу Конгресса. Это историческое изменение положит конец слишком большому, слишком навязчивому и слишком легкому обращению с общественными деньгами правительству. Это может стать началом Конгресса, который уважает ценности и разделяет веру американской семьи».[861]

В «Контракте» разумно обойдены такие вызывающие разногласия вопросы культуры, как аборты или школьная молитва. В остальном, однако, он представлял собой сжатое изложение давних консервативных позиций в отношении экономической, внешней и военной политики. В начале документа содержался призыв к принятию ряда мер, которые обещали реформировать процедуры в Палате представителей, включая установление ограничений на срок полномочий председателей комитетов. Затем в нём были обозначены десять более широких целей. Среди них — одобрение конституционной «поправки о сбалансированном бюджете/ограничении налогов» и «законодательного вето по пунктам»; ужесточение мер против программ социального обеспечения и преступности, включая «эффективные положения о смертной казни»; «налоговые стимулы для частного страхования долгосрочного ухода, чтобы позволить пожилым американцам сохранять больше того, что они заработали за годы жизни»; «Закон о правовой реформе здравого смысла», который установит «разумные ограничения на штрафные санкции и реформирует законы об ответственности за качество продукции, чтобы остановить бесконечный поток судебных разбирательств»; сокращение налогов на прирост капитала; налоговый кредит в размере 500 долларов на каждого ребёнка; запрет на передачу американских войск под командование ООН; усиление оборонных усилий. Запрет на передачу американских войск под командование ООН; усиление оборонных мер, которые «поддержат наш авторитет во всём мире»; и «первое в истории голосование по ограничению срока полномочий, чтобы заменить карьерных политиков на гражданских законодателей».

Сместившись к центру в 1994 году, Клинтон уже пытался сократить дистанцию между своей собственной политикой и консервативными целями, подобными этим. Уравновешивая бюджет, занимаясь свободной торговлей, выступая за реформу социального обеспечения и, по собственному признанию, борясь с преступностью, он отнюдь не был ярым либералом, каким его изображал Гингрич. Поэтому трудно сказать, сильно ли повлиял «Контракт» на избирателей, большинство из которых имели лишь смутное представление о том, что в нём написано. Но по мере приближения межгодичных выборов становилось очевидным, что республиканцам, при поддержке религиозных избирателей, мобилизовавших свои силы на поддержку Христианской коалиции, удалось превратить предстоящие выборы в референдум по самому Клинтону. Особенно активно осуждали администрацию хорошо организованные противники контроля над оружием, возглавляемые Национальной стрелковой ассоциацией. Все эти группы делали все возможное, чтобы изобразить президента коленопреклоненным либералом. Более того, опросы показывали, что избиратели были невысокого мнения о нём. Многие кандидаты в конгресс от демократов избегали тесных связей с ним.

Результаты выборов в ноябре были катастрофическими для демократов. Республиканцы добились самого впечатляющего возвращения в межгодие за всю современную историю, добавив девять членов в Сенат, где они вернули себе большинство (52 против 48) впервые с 1986 года. Они получили пятьдесят четыре места в Палате представителей, впервые с 1954 года получив большинство 230 против 204. В 1995 году в Палату представителей вошли семьдесят три республиканца-новичка, многие из которых были южанами, идеологически находившимися правее Гингрича. Харви мэнсфилд, консервативный профессор государственного управления в Гарварде, заявил, что выборы означают «конец Нового курса» и «завершение того, что начал Рональд Рейган».[862]

В какой-то степени это было выдачей желаемого за действительное. Основные программы «Нового курса» и «Великого общества» выжили. Тем не менее после 1994 года стало очевидно, что правые политики высоко сидят в седле и что привычный феномен разделенного правительства — Конгресс против Белого дома — вернулся с местью. Завоевав контроль над Палатой представителей, GOP сохранила его на следующее десятилетие и более. В течение оставшегося времени пребывания Клинтона в Белом доме она делала все возможное, чтобы развеять его большие надежды на то, что его запомнят как великого американского президента.

11. Процветание, Партизанство, Терроризм

Из множества событий последних лет двадцатого века в Соединенных Штатах выделяются два. Первое — это экономический подъем. Рост благосостояния способствовал росту хороших чувств и стимулировал ещё более высокие ожидания, которые, в свою очередь, продолжали порождать многие из тех тревог, которые беспокоили американцев с 1960-х годов. Второй причиной стало обострение межпартийной войны, которая уже была характерна для первых двух лет президентства Клинтона. Усилившись до беспрецедентного уровня, эта война поляризовала политику его второго срока, отодвинув на второй план даже опасения по поводу терроризма.

В 1993–94 ГОДАХ, КОГДА СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ все ещё оправлялись от рецессии, некоторые аналитики экономических тенденций продолжали подчеркивать тему упадка. Один историк отметил широко распространенное мнение о том, что «американская экономика слаба и терпит крах, ей суждено стать участником второго эшелона в новом мировом экономическом порядке XXI века». Другой писатель, Эдвард Люттвак, сетует на «растраченную силу кальвинизма» в Соединенных Штатах и жалуется, что американцы, отказываясь экономить и инвестировать в инфраструктуру, накапливают огромные суммы личных долгов. Главный вопрос, который необходимо задать экономике, — заключил он, — не в том, станут ли Соединенные Штаты «страной третьего мира», а в том, когда. Он предположил, что «дата может быть уже близка к 2020 году». В заключение он сказал: «Если нынешние тенденции сохранятся, все американцы, за исключением небольшого меньшинства, очень скоро обнищают, и им останется лишь безнадежно тосковать по последнему золотому веку американского процветания».[863]

Подобные сторонники упадка привели ряд знакомых тенденций, чтобы подкрепить свои доводы. Экономический рост, говорили они, остается вялым; производительность труда, хотя и демонстрирует признаки возрождения, все ещё меньше, чем в 1960-х годах; неравенство богатства и доходов, растущее с 1970-х годов, становится все более резким; от бедности (в 1994 году) по-прежнему страдают 14,5 процентов населения, или 38 миллионов человек, включая 21 процент детей в возрасте до 18 лет; государственные школы, особенно во внутренних городах, продолжали давать сбои; центральные районы многих крупных городов, хотя и выглядели кое-где более блестяще, все ещё находились в упадке; рабочие места все ещё исчезали в Ржавом поясе и других центрах американского производства; и Соединенные Штаты, сталкиваясь с сильной конкуренцией из-за рубежа, наращивали большой дефицит торгового и платежного баланса. Знающие наблюдатели писали, что американская экономика становится опасно зависимой от зарубежных инвесторов, в частности от центральных банков, которые покупают казначейские ценные бумаги.

Причитания продолжались: Реальная заработная плата производственных и неконтролирующих работников в обрабатывающей промышленности, медленно снижавшаяся с 1970-х годов, не подавала признаков улучшения; «аутсорсинг» рабочих мест в страны с дешевой рабочей силой лишал работы американцев, включая белых воротничков; очевидно, ненасытное потребительство увеличивало задолженность по кредитным картам и отвлекало деньги от продуктивных инвестиций; Все большая централизация корпораций увеличивает зарплаты и привилегии руководителей компаний и поглощает малый бизнес; рост огромных, антипрофсоюзных розничных сетей, таких как Wal-Mart, ускоряет рост низкооплачиваемой работы в сфере услуг; «сокращение штатов» угрожает менеджерам среднего звена, а также рабочим «синим воротничкам», тем самым способствуя тому, что некоторые пессимисты называют «демократизацией неуверенности».[864]

Современные критики особенно сожалели о сохранении социальных и экологических проблем, вызванных, по их мнению, скандально чрезмерной расточительностью и материализмом жизни в Соединенных Штатах, ведущем «обществе выброшенных вещей» в мире. Старая поговорка «Не трать, не желай», — жаловались они, — канула в Лету. Вторя более ранним пессимистам, они осуждали политическое влияние девелоперов, стремящихся к росту любой ценой, и стремительное расширение «загородной зоны», где офисные парки, торговые центры, точки быстрого питания и «тики-такие» поселения, как утверждалось, разрушают сельскую местность.[865]

В своих привычно мрачных описаниях пригородной и загородной жизни как «культурных пустошей» многие из этих критиков продолжали оставаться элитарными и покровительственными: Вопреки мнению таких фильмов, как «Красота по-американски» (1999), большинство жителей пригородов, конечно же, не скучны, безвкусны или невротичны. Большинство американцев, живущих в городах и переехавших в пригороды, которые значительно различались по размеру и уровню доходов, надеялись найти лучшие школы и более безопасные районы. Они жаждали большего пространства. Те, кто поселился в «тики-таких» жилых кварталах, не были безвкусными; они были относительно бедны. Пытаясь вырваться вперёд, они переезжали в места, которые могли себе позволить. Они делали покупки в таких магазинах, как Wal-Mart, потому что там товары стоили дешевле всего. Тем не менее, критики продолжали сетовать на нравы и вкусы жителей пригородов и пригородов: Как и слишком многие другие американцы, утверждали они, многие жители пригородов были бездумными, жадными до наживы потребителями.

Критики американского общества 1990-х годов утверждали, что одержимость нации автомобилями вышла из-под контроля, создавая огромные пробки и делая страну все более зависимой от иностранного производства нефти. По их мнению, увеличение количества газовых внедорожников, пикапов и других мощных автомобилей подвергает опасности людей и загрязняет воздух, который и так уже загрязнен выбросами от небрежно регулируемых электростанций, нефтеперерабатывающих заводов и обрабатывающей промышленности.[866] Многие из этих объектов нависают над районами с низким уровнем доходов и преобладанием меньшинств, подвергая детей в таких районах приступам астмы и повышая риск хронического бронхита среди взрослых. Парниковые газы, утверждали защитники окружающей среды, серьёзно усугубляют глобальное потепление. В 1992 году Эл Гор заявил, что деградация окружающей среды угрожает «самому выживанию цивилизованного мира».[867]

Другие комментаторы мрачно говорили о напряженной культуре труда в Соединенных Штатах. Американцы, отмечали они, работают гораздо больше часов в неделю, чем жители большинства других промышленно развитых стран. У работников, испытывающих стресс, остается мало времени на общение с семьей или добровольную общественную деятельность. Заработная плата, хотя и выросла для большинства работников в конце 1990-х годов, никогда не казалась достаточной. Один несчастный житель Чикаго, управляющий директор одной из компаний, в 1997 году с отчаянием говорил: «Я зарабатываю за месяц больше, чем мой отец за год, но чувствую, что моя жизнь стала труднее». Он добавил: «Я не играю в азартные игры, у меня нет сезонных абонементов на „Буллз“. Как я могу зарабатывать так много, но при этом ничего не иметь в запасе?»[868]

НЕКОТОРЫЕ ИЗ ЭТИХ МНОГОЧИСЛЕННЫХ ЖАЛОБ на экономические, экологические и социальные условия в Америке в середине и конце 1990-х годов попали в цель. До самого конца десятилетия бедность оставалась упрямой, отражая не только большое количество малообеспеченных семей, возглавляемых женщинами, и расовое неравенство, но и сохраняющиеся дыры в национальной системе социальной защиты, которая все ещё была более пористой, чем в большинстве промышленно развитых стран. Благодаря бедности, злоупотреблению наркотиками и отсутствию адекватных дородовых услуг во многих районах с низким уровнем доходов младенческая смертность в США, хотя и была примерно вдвое ниже, чем в 1970-х годах, по-прежнему была выше, чем в двадцати пяти других промышленно развитых странах.[869] «Низшие слои населения» в городских гетто, коренные американцы в резервациях, рабочие-мигранты и другие малообеспеченные люди в депрессивных сельских районах по-прежнему боролись за существование. Как и в 1970-е и 1980-е годы, долгосрочные структурные тенденции, способствующие распространению относительно низкооплачиваемого труда в сфере услуг, а также конкуренция из-за рубежа угрожали американским рабочим местам в обрабатывающей промышленности.[870] Заработная плата производственных и неконтролирующих работников продолжала стагнировать. Хотя в 1996 году Конгресс повысил минимальную зарплату (с 4,25 до 5,15 доллара в час), её реальная покупательная способность, упавшая с 1970-х годов, продолжала снижаться.[871]

Американцы с полной занятостью (как и раньше, сорок часов в неделю) в среднем работали значительно больше — возможно, на 350–400 часов в год больше, чем жители Западной Европы, у которых рабочий день был короче и больше праздников.[872] Многие европейцы (жившие в колыбели кальвинизма) были ошеломлены силой трудовой этики в Соединенных Штатах и сожалели о стрессе, который, по их словам, она создавала. Критики также были правы, отмечая, что американское энергопотребление остается огромным: при населении около 6 % от мирового, Соединенные Штаты в конце 1990-х годов ежегодно отвечали за четверть общего потребления энергии на планете и выбрасывали четверть мировых парниковых газов. К 2002 году Соединенным Штатам приходилось импортировать 54 % сырой нефти, в то время как во время пугающих энергетических кризисов конца 1970-х годов этот показатель составлял менее 40 %.[873]

Правда и то, что американские потребители и инвесторы продолжали накапливать личные долги, которые были гораздо выше, чем в других странах. Люди также играли в азартные игры больше, чем когда-либо, и охотно спекулировали на фондовом рынке, иногда в качестве дневных трейдеров и членов разрастающихся инвестиционных клубов. Учитывая котировки акций, такая активность была неудивительна: В период с января 1991 года, когда промышленный индекс Доу-Джонса достиг минимума в 2588, по январь 2000 года, когда он взлетел до максимума в 11 722, цены на акции выросли более чем в четыре раза.[874] В том же 2000 году звездные (хотя, как выяснилось позже, сильно размытые) видения будущего привели к тому, что AOL приобрела компанию Time Warner за 180 миллиардов долларов в виде акций и долговых обязательств. Это крупнейшее корпоративное слияние в истории Соединенных Штатов было лишь самым ярким примером мании слияний, которая превзошла манию слияний в годы правления Рейгана. Успешные инвесторы, такие как Уоррен Баффет («оракул из Омахи») из Berkshire Hathaway и Питер Линч, управлявший фондом Magellan Fund компании Fidelity Investments, пользовались восхищенным вниманием СМИ в культуре, которая, казалось, как никогда была заворожена мечтами о денежном обогащении. К 2001 году 51 процент американских семей имели некоторые инвестиции в акции, по сравнению с 32 процентами в 1989 году и 13 процентами в 1980 году.[875]

Впереди ждали неприятности, особенно для одержимых технологиями покупателей, которые вкладывали свои деньги во все более переоцененные акции «доткомов». Председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспен, который все время твердил, что Соединенные Штаты вступают в экономику «новой эры» с огромным потенциалом, в декабре 1996 года сделал паузу, чтобы предостеречь Америку от «иррационального изобилия».[876] Однако Гринспен не захотел втыкать булавку в пузырь, и цены на акции продолжали сильно расти до начала 2000 года. К тому времени восторженные наблюдатели заявляли, что Соединенные Штаты стали «нацией акционеров». Бум на рынке акций, ставший частью более масштабного роста благосостояния в конце 1990-х годов, во многом способствовал тому, что американцы — и без того хорошо себя чувствовавшие после окончания холодной войны — ощутили триумфальное, но иллюзорное чувство собственного превосходства.[877]

Большинство экономистов сошлись во мнении, что неравенство доходов, измеряемое долей национального дохода, приходящегося на различные уровни пирамиды доходов, не только продолжает расти в Соединенных Штатах, но и является более резким, чем в других индустриальных странах. Доля совокупного дохода, приходящаяся на одну пятую часть беднейших американских домохозяйств, сократилась с 4,4 процента от общего дохода в 1975 году до 3,7 процента в 1995 году, то есть почти на одну шестую часть. Доля богатейшей пятой части населения за те же годы увеличилась с 43,2 до 48,7 процента, то есть более чем на 12 процентов. В 1999 году Налоговое управление сообщило, что 205 000 американских домохозяйств имеют доход более 1 миллиона долларов.[878] Очень богатые люди, включая многих руководителей компаний, получали беспрецедентные по своим масштабам зарплаты, привилегии и комфорт. К 1998 году средний доход 13 000 самых богатых семей в США в 300 раз превышал доход средних семей. Эти семьи зарабатывали столько же, сколько 20 миллионов самых бедных семей.[879]

Вопрос о том, почему это неравенство продолжает расти, остается спорным. Некоторые авторы подчеркивали, что топ-менеджеры корпораций стали более жадными и менее патерналистскими и что в этом виновато снижение налогов в пользу очень богатых.[880] Другие подчеркивали, что расовая дискриминация все ещё играет ключевую роль, и что семьи, возглавляемые женщинами, в которых непропорционально много афроамериканцев, и неуклонно растущее число относительно бедных иммигрантов утяжеляют нижнюю часть пирамиды доходов. Рост иммиграции, безусловно, был важным источником растущего неравенства. Практически все аналитики сходились во мнении, что ещё одной важной причиной неравенства является отсутствие роста относительно высокооплачиваемой занятости в обрабатывающей промышленности и постоянный рост числа низкооплачиваемых рабочих мест в сфере услуг. Многие из этих вакансий были заняты по необходимости женщинами, недавними иммигрантами и другими людьми с низким уровнем образования и квалификации.

Все эти факторы способствовали усилению экономического неравенства. Этому способствовали и действия некоторых крупных корпораций. Раздутое чувство денежного превосходства, выражаемое многими руководителями корпораций — «мы получили большую прибыль для компании, и мы заслуживаем большого вознаграждения», — настаивали они, — особенно грубо и в увеличенном виде продемонстрировало менталитет превосходства, присущий большей части культуры в целом.[881] Некоторые крупные корпорации, стремясь уменьшить огромные обязательства, начали сокращать или прекращать давно обещанные пенсионные и медицинские планы с установленными выплатами. Многие работодатели продолжали занимать жесткую позицию по отношению к профсоюзам, потеря членов которых сильно подорвала переговорную силу организованного труда.[882] Эффективно лоббируя в Вашингтоне и столицах штатов, представители крупного бизнеса, в том числе титаны агробизнеса, требовали — и часто получали — от законодателей щедрые субсидии, защиту и налоговые льготы. Не без оснований либералы (и другие) пришли к выводу, что жесткий подход многих лидеров американского бизнеса в 1990-х годах, основанный на принципе «собачьей еды», породил новую, зачастую более жестокую «корпоративную культуру».

Тенденции в сфере образования ещё больше поставили под угрозу равенство возможностей в Америке. В условиях глобализации и компьютеризации «экономики знаний», распространившихся в 1990-е годы, специализированные знания стали особенно важны в профессиях, науке и деловом мире, однако стоимость обучения и плата за обучение в большинстве колледжей и университетов росли гораздо быстрее, чем зарплаты. Хотя несколько богатых частных университетов смогли предложить студентам значительную финансовую помощь, лишь немногие могли позволить себе создать программы приёма «без учета потребностей» или выделить крупные суммы, необходимые для поддержки аспирантов. Сыновья и дочери состоятельных родителей, имея возможность посещать дорогие частные школы и элитные университеты, получали все более завидное преимущество перед своими экономически менее удачливыми конкурентами. К 2000 году многие критики, в том числе президенты университетов, опасались, что формируется образовательная элита разных поколений, которая в будущем опасно расширит власть классовых привилегий в Соединенных Штатах.

НЕСМОТРЯ НА ВОЗМОЖНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ этих тревожных долгосрочных тенденций, большинство американцев среднего класса в середине и конце 1990-х годов, похоже, не испытывали особых опасений. Как и раньше, их не слишком беспокоило неравенство: Как и в большинстве случаев в истории Соединенных Штатов, классовое недовольство оставалось относительно приглушенным. Вместо этого большинство людей сосредоточились на своём собственном положении, а также на положении своих друзей и семей. При этом у них были причины быть довольными многими событиями того времени. Взять, к примеру, экологию. Серьёзные проблемы, конечно, сохранялись. Всплеск иммиграции, который, как никакое другое событие, привел к росту населения Америки (с 203,3 миллиона в 1970 году до 281,4 миллиона в 2000 году, или на 38 процентов), продолжал тревожить ряд защитников окружающей среды, которые сетовали на воздействие роста населения на ресурсы и на качество американской жизни.[883] Отчасти благодаря росту населения, битвы за доступ к воде и земле по-прежнему вызывали ожесточенные споры на Западе. Борьба за коммерческую и жилую застройку поляризует общины по всей стране. Большинство ученых согласились с тем, что глобальное потепление создает серьёзные проблемы. Химические стоки от сельскохозяйственных удобрений и пестицидов загрязняют ряд озер, рек и заливов, таких как Чесапикский залив.[884] Сотни токсичных мест ещё предстоит очистить. Миллионы американцев жили в районах, где копоть и смог угрожали стандартам воздуха, установленным Агентством по охране окружающей среды.[885]

Однако во многих отношениях экологическое движение, вырвавшееся вперёд в 1970-х годах, к 1990-м превратилось в мейнстрим.[886] К тому времени давление активистов, в том числе «экофеминисток», привело к росту осведомленности общественности об опасностях, связанных с токсичными химикатами и отравлением свинцом. Другие активисты остановили выдачу разрешений на строительство экологически опасных плотин.[887] Переработка отходов стала нормой в большинстве сообществ. За период с 1970 по 2000 год количество кислотных дождей сократилось наполовину.[888] Развитие высокоурожайного сельского хозяйства привело к восстановлению лесов на значительной части некогда возделываемых земель. Хотя стоки сельскохозяйственных химикатов наносили вред, ужесточение контроля за сбросом сточных вод и промышленных отходов позволило восстановить многие ручьи и озера, включая озеро Эри, загрязнение которого было почти катастрофическим.

Ограничение выбросов от автомобилей и дымовых труб помогло очистить воздух. Несмотря на рост населения и удвоение пробега автомобилей в период с 1970 по 2000 год, за эти тридцать лет количество смога сократилось на треть. Распространение энергоэффективных бытовых приборов, значительное с 1970-х годов, замедлило рост потребления электроэнергии. Не считая внедорожников, большинство автомобилей стали более экономичными по сравнению с 1970-ми годами. Благодаря подобным улучшениям, а также снижению цен на нефть, стоимость энергии, достигшая 13 процентов ВВП во время нефтяного кризиса 1979 года, снизилась до 6–7 процентов в период с 1995 по 1999 год.[889] Потребление энергии на душу населения в Америке, хотя и росло с середины 1980-х годов, увеличивалось более постепенно, чем численность населения или экономический объем производства на душу населения. Очень плохие старые времена 1970-х годов, когда чрезвычайно расточительное использование энергии способствовало возникновению национальных кризисов, к 2000 году, похоже, закончились.[890]

В других отношениях качество жизни в конце 1990-х годов для большинства людей было лучше, чем в 1970-х и 1980-х. Одно из таких изменений связано с питанием. Хотя массовое потребление нездоровой пищи (и малоподвижный образ жизни, связанный с ездой в машинах и просмотром телевизора) способствовало росту ожирения, большинство американцев также получили значительно больший выбор в выборе того, что и где есть.[891] В супермаркетах, а также в городских и пригородных ресторанах, которых в конце 1990-х годов стало очень много, стало доступным широкое разнообразие свежих, местных и сезонных продуктов, а также этнических и органических продуктов. Телевизионные повара — Джулия Чайлд была пионером в этой области — завоевывали все большую аудиторию. Состоятельные посетители ресторанов в крупных городах, таких как Нью-Йорк, могли отведать всевозможные фантазийные закуски, салаты, блюда и десерты. Потребление изысканных вин выросло до огромных размеров. Больше нельзя было пренебрежительно сказать, как это часто бывало, что большинство американцев придерживаются безвкусной и лишённой воображения гастрономической культуры запеканок, индейки с начинкой и (для тех, кто мог себе это позволить) воскресных ужинов с ростбифом, картофелем и яблочным пирогом.

Другим улучшением для большинства людей было более существенное: улучшение здоровья. Хотя на рубеже веков 14 % американцев — около 40 миллионов — все ещё страдали от отсутствия медицинской страховки, множество технологических достижений в области медицины продолжали улучшать качество жизни большинства людей, имеющих адекватную страховку.[892] Появление более эффективных антиретровирусных препаратов наконец-то сдержало эпидемию СПИДа в Соединенных Штатах. Профилактические меры становились эффективными для улучшения личного здоровья: Курение на душу населения продолжало снижаться, уменьшая смертность от табака, а запреты на курение стали очищать воздух в общественных местах.[893] Постепенно снижались показатели младенческой смертности. Благодаря, в частности, улучшениям в борьбе с сердечно-сосудистыми заболеваниями, средняя продолжительность жизни при рождении, составлявшая в 1970 году 70,8 года, к 2000 году выросла до 76,9 года.[894] Улучшение дорог (а также законы о ремнях безопасности и ужесточение наказаний за вождение в нетрезвом виде) сделало вождение более безопасным: Хотя количество пройденных километров значительно увеличилось, смертность в результате автомобильных аварий абсолютно снизилась — с 51 090 в 1980 году до 41 820 в 2000 году.[895]

В том, что касается домашнего имущества, у американцев никогда не было так хорошо. В 2001 году рекордно высокий процент домов — 68 процентов — принадлежал владельцам, по сравнению с 64 процентами в 1990 году.[896] Жилые помещения, построенные в 1990-х годах, были в среднем даже больше, чем раньше (а домохозяйства — меньше по размеру), что обеспечивало больше личного комфорта и уединения и позволяло разместить широкий спектр товаров и гаджетов. Многие другие товары, например автомобили, были более высокого качества, чем в прежние годы, и стоили меньше в долларах с поправкой на инфляцию. Веб-сайт eBay стал необычайно популярным местом для охотников за выгодными покупками. Wal-Mart стал особым благом для покупателей с низким и средним уровнем дохода. По оценкам, продажи в магазинах Wal-Mart помогли снизить уровень инфляции в стране на 1 % в год.[897]

На рубеже веков Соединенные Штаты были настоящей утопией потребительских товаров, удобств и личного комфорта. Из 107 миллионов домохозяйств в стране в 2001 году 106 миллионов имели цветное телевидение (76 миллионов — два и более телевизора); 96 миллионов — видеомагнитофоны и/или DVD-плееры; 92 миллиона — микроволновые печи; 84 миллиона — электрические стиральные машины; 82 миллиона — кабельное телевидение; 81 миллион — комнатные или центральные кондиционеры; 79 миллионов — электрические или газовые сушилки для белья; 60 миллионов — персональные компьютеры; 51 миллион — доступ в Интернет. Более 85 миллионов домохозяйств имели один или несколько легковых или грузовых автомобилей.[898] Американцы имели возможность наслаждаться путешествиями как никогда раньше — в 2000 году они проехали в общей сложности 1602 миллиарда миль по сравнению с 1418 миллиардами миль в 1990 году и 1126 миллиардами миль в 1980 году.[899] Потребительский выбор стал ещё более ослепительным, чем раньше, и покупатели стали жаловаться на «беспокойство, вызванное каталогом». Удобства и имущество, о которых раньше можно было только мечтать, — два или три автомобиля, парусные и моторные лодки, частые и дальние путешествия, вторые дома — становились доступными для все большего числа людей, поднявшихся до уровня верхнего среднего и высшего классов.

Ключевой движущей силой этих событий стало стремительное развитие экономики в конце 1990-х годов, что позволило Соединенным Штатам выйти из этого десятилетия в число самых богатых стран в истории мира. В 2001 году Соединенные Штаты производили 22 % мировой продукции, что значительно выше, чем у Великобритании (8 %) на пике её империи в 1913 году.[900] В период с 1996 по 2000 год ВВП Америки на душу населения в постоянных долларах увеличивался в среднем более чем на 3 % в год.[901] К 2000 году благотворительность (через частных лиц, завещания, фонды и корпорации) достигла исторического максимума в процентах от ВВП — 2,3 %.[902] Уровень безработицы снизился и в 2000 году составил 4 %, что является самым низким показателем за многие годы. Несмотря на жалобы на аутсорсинг, уровень безработицы в Соединенных Штатах был значительно ниже, чем в более проблемных экономиках большинства других западных стран того времени.[903] Защитники аутсорсинга утверждали — вероятно, точно, — что эта практика, хотя и губительна для уволенных, повышает конкурентоспособность многих американских производителей в долгосрочной перспективе, тем самым защищая или повышая занятость с течением времени. Стоимость жизни в Соединенных Штатах, тем временем, выросла лишь незначительно в эти изобильные годы.

Хотя наибольшую выгоду от этих изменений получили очень богатые люди, большинство остальных американцев в 2000 году имели больше возможностей тратить в реальных долларах, чем в середине 1990-х годов. Большая часть роста неравенства доходов в 1990-е годы, по-видимому, отражала очень большие выгоды, которыми пользовалось относительно небольшое число сверхбогатых людей на вершине пирамиды доходов; доля совокупного дохода изменилась незначительно в гораздо более густонаселенных средних и низших слоях населения.[904] Располагаемый доход на душу населения (в постоянных долларах 1996 года), который в период с 1991 по 1995 год рос очень медленно, увеличился с 20 795 долларов в 1995 году до 23 687 долларов в 2001 году.[905] Медианный денежный доход домохозяйства (в постоянных долларах 2000 года) вырос с 38 262 долларов в 1995 году до 42 151 доллара в 2000 году.[906] Как и в предыдущие десятилетия, в экономическом плане особенно хорошо себя чувствовали домохозяйства с двумя доходами.[907]

В 2000 году уровень бедности начал снижаться — до 11,3 % населения. Это означало, что 31,1 миллиона человек, на 7 миллионов меньше, чем в 1994 году, жили в семьях за официальной чертой бедности.[908] Реальный доход на душу населения коренных американцев, хотя в 2000 году он все ещё составлял лишь половину от среднего по стране, за десятилетие увеличился примерно на треть.[909] Американцы по-прежнему имели самый высокий доход на душу населения в пересчете на реальную покупательную способность среди всех людей на планете.[910] Современники удивлялись тому, что в Америке сосуществуют низкая инфляция и низкий уровень безработицы. Это была «экономика Златовласки» — достаточно горячая, чтобы способствовать процветанию, но достаточно холодная, чтобы предотвратить инфляцию.

Проамериканские наблюдатели из Европы раздували хор осанн экономической жизни Соединенных Штатов в конце 1990-х годов, подчеркивая то, что они правильно воспринимали как позитивную открытость, креативность и рискованный динамизм американской культуры. Неудивительно, говорили они, что миллионы людей по всему миру продолжают стекаться в страну возможностей Нового Света. В Соединенных Штатах, подчеркивали они, изобилие ресурсов стимулировало широкое видение возможностей: У людей, которые занимались скаредностью и азартными играми, оставались хорошие шансы продвинуться в жизни. Йозеф Йоффе, консервативный немецкий обозреватель, заметил об американской сцене в 1997 году: «Традиции рушатся направо и налево. Тенденция направлена на индивидуализацию, неиерархическое сотрудничество и неистощимые инновации. Творчество, а не порядок. Эти ценности всегда определяли американскую культуру, но сегодня они волей-неволей формируют Европу и Азию, потому что иначе им не угнаться». Джонатан Фридланд, британский писатель, добавил в 1998 году: «В плохой день Британия может настолько закрепиться в прошлом, что перемены кажутся практически невозможными». Он добавил: «Грубо говоря, амбициозный британец надеется найти своё место в системе, которая уже существует и, кажется, существовала вечно, а амбициозный американец надеется изменить её — или даже построить новый».[911]

Почему в конце 1990-х годов Соединенные Штаты так процветали? Ответы на этот вопрос указывают прежде всего на ряд исторически важных сил, в частности на огромный внутренний рынок Америки, её огромные природные ресурсы, сильную трудовую этику её народа, оживляющий приток энергичных иммигрантов и открытость её демократической и предпринимательской культуры. Сокращение штатов в 1980-х годах, по словам лидера бизнеса, помогло упорядочить работу крупных корпораций, чтобы они могли конкурировать на международных рынках. Другие благоприятные факторы были более характерны для 1990-х годов: вновь обретенная фискальная дисциплина правительства, которая положила конец бюджетному дефициту; низкие процентные ставки, которые Федеральная резервная система поддерживала после середины 1995 года; высокая потребительская уверенность и расходы; низкие цены на нефть; и более слабый доллар (которому Клинтон и его советники позволили упасть по отношению к другим валютам), что принесло пользу ряду американских экспортеров.[912]

Многие аналитики экономических тенденций также подчеркивали достоинства американской политики свободной торговли, которая, по их мнению, способствовала созданию более открытого и взаимосвязанного мира международной торговли и финансов.[913] Вряд ли это было совершенно новым подходом: Особенно после Второй мировой войны, когда Соединенные Штаты взяли на себя инициативу по созданию Международного валютного фонда и Всемирного банка, американские деловые и политические лидеры активно проводили политику, направленную на снижение торговых барьеров.[914] Эти усилия значительно помогли американским производителям получить доступ к зарубежным рынкам и укрепили и без того гигантскую экономическую мощь Соединенных Штатов. С окончанием холодной войны цель расширения международной экономической мощи Америки ещё больше выдвинулась на первый план во внешней политике, и к концу 1990-х годов «глобализация» стала нарицательным словом для многих политиков и бизнесменов в США. В эти годы увеличился объем американского экспорта и импорта в процентах от ВНП — с 17 процентов в 1978 году до 25 к 2000 году.[915]

Американские поборники глобализации — то есть дружественного рынку расширения свободных и легких потоков денег, товаров, коммуникаций и людей через международные границы — превозносили её как благо для экспортеров и потребителей и как развитие «экономики знаний». Они утверждали, что от этого выиграли и жители бедных стран: миллионы крестьян вырвались из нищеты, получив возможность перейти в лучший мир наемного труда. В 1990-е годы в разных частях света, особенно в быстро развивающихся районах Индии и Китая, происходили перемены такого рода. Президент Клинтон, ярый сторонник такой более свободной торговли, призвал американцев принять «конечную логику глобализации, согласно которой все, от прочности нашей экономики до здоровья наших людей, зависит от событий, происходящих не только в пределах наших границ, но и в полумире от нас».[916]

По мнению многих аналитиков, одним из источников экономического прогресса Америки в конце 1990-х годов была компьютеризация, которая значительно расширилась в эти годы. Распространение компьютеров и Интернета, как утверждалось, привело к тому, что один восторженный писатель назвал «третьей промышленной революцией в области коммуникаций и технологий».[917] Интернет, стремительно развивавшийся после 1991 года, казался почти непреодолимой силой, по крайней мере для инвесторов. Когда в августе 1995 года акции компании Netscape, создавшей популярный веб-браузер, были впервые выставлены на продажу, их цена за один час взлетела с 14 до 71 доллара.[918] В течение четырех месяцев капитализация компании превысила капитализацию Apple Computer, Marriott International, United Airlines и Tyson Foods. В последующие несколько лет инвесторы были одержимы манией доткомов, в результате чего индекс NASDAQ, включающий акции технологических компаний, только в 1999 году вырос на 86 %. К 1999 году стоимость акций Microsoft, ведущего производителя программного обеспечения, превысила 500 миллиардов долларов. Быстрый рост компании позволил её широко известному председателю Биллу Гейтсу с состоянием более 50 миллиардов долларов стать самым богатым человеком в Соединенных Штатах.

Взрывной рост индустрии программного обеспечения, а также распространение компьютеров и Интернета вызвали в конце 1990-х годов целый шквал радужных прогнозов. Воодушевленные пропагандисты расширяющегося кибермира заявляли, что Всемирная паутина, в отличие от телевидения, которое обычно изолировало пассивных зрителей, будет объединять людей. Поскольку Интернет позволяет пользователям самим искать источники информации, добавляли оптимисты, он является мощной освобождающей, эгалитарной силой, которая разрушит корпоративные иерархии и возродит участие в жизни общества. Некоторые энтузиасты, превознося скорость распространения информации в Сети, предполагали, что Интернет в конечном итоге станет более важным источником новостей, чем телевидение или газеты. Редакторы журнала Time, восхищенные, выбрали Эндрю Гроува, председателя совета директоров компании Intel, производителя компьютерных чипов, человеком года в 1997 году. Микропроцессор, провозгласил Time, был «силой демократии и расширения прав и возможностей человека».[919] Джек Уэлч, генеральный директор General Electric, преувеличил успехи своей компании, заявив в 1999 году, что достижения в области электронных коммуникаций — это «несомненно, самая большая революция в бизнесе за всю нашу жизнь».[920]

Не все, конечно, горячо приветствовали всплеск глобализации и компьютеризации. Скептики глобализации указывали на то, что она создает как проигравших, так и выигравших. Они добавляли очевидное: она не может и не хочет принести пользу миллионам людей в мире, например, большинству жителей Африки к югу от Сахары и других очень бедных и неблагополучных мест, где нет электричества, медицинского обслуживания и достойных санитарных условий. Скептики добавляли, что глобализация не представляет серьёзной угрозы для многих давних источников экономической несправедливости и политического угнетения в мире. Китайцы, например, приняли более свободную торговлю, когда она пошла на пользу их богатым и хорошо связанным деловым интересам, в то время как их коммунистические боссы сохраняли коррумпированную и деспотическую власть в стране. Процветающие китайские фабрики, использующие низкооплачиваемый труд, загрязняют окружающую среду и наводняют другие страны дешевым экспортом. Оказавшиеся под угрозой банкротства текстильные предприятия в США снижали зарплаты и увольняли тысячи рабочих в отчаянных, но порой проигрышных попытках удержаться на плаву.

Как и противники NAFTA, противники глобализации вновь заявили, что она ускоряет процесс аутсорсинга рабочих из компаний в США и других странах. Критики добавляли, что, поддерживая рыночные силы, правительства развитых стран, таких как Соединенные Штаты, отдают контроль над торговой политикой на откуп крупным деловым кругам. Считалось, что эти интересы, связанные со Всемирным банком и Международным валютным фондом, обогащаются во все более нерегулируемом экономическом мире. Кроме того, было очевидно, что развитые страны вряд ли являются последовательными приверженцами свободной торговли. Например, Соединенные Штаты были одной из многих стран, которые продолжали субсидировать и защищать интересы богатого агробизнеса, тем самым поддерживая то, что некоторые критики назвали «фермерским социализмом», который привел к росту цен на продовольствие внутри страны и вызвал всеобщий гнев среди фермеров в развивающихся странах. Подобная политика подтолкнула около 35 000 человек к гневным протестам против Всемирной торговой организации, способствующей глобализации, в Сиэтле в декабре 1999 года.

Скептики в отношении компьютеризации и Всемирной паутины были не менее откровенны. Роберт Патнэм, заметив, что относительно небольшое число чернокожих может позволить себе персональные компьютеры, написал о «цифровом разрыве» и «кибер-апартеиде».[921] Газета «Вашингтон пост» ворчала, что Интернет — это «цифровой риталин для поколения с дефицитом внимания».[922] Другие авторы, сомневаясь в потенциале Интернета как силы, способствующей эгалитаризму или укреплению общества, утверждали, что он выплевывал массу трудноперевариваемой информации, которая приковывала людей к компьютерам: Как и телевидение, он был «оружием массового отвлечения». Другие люди, обеспокоенные распространением Интернета, воспринимали его прежде всего как маркетинговый инструмент, ускоряющий коммерциализацию страны, а также как опасную угрозу частной жизни.[923]

Сомневающиеся подчеркивали, что ещё предстоит выяснить, окажут ли компьютеризация и Интернет такое же революционное воздействие на производительность и экономический рост, какое оказали величайшие из более ранних технологических достижений — паровой двигатель, электромотор и бензиновый двигатель. Конечно, признавали скептики, Интернет стал потрясающим источником информации. Электронная почта стала виртуальной необходимостью для миллионов людей. Компьютеры произвели революцию на рабочих местах, практически ликвидировав пишущие машинки и стенографические пулы и значительно ускорив обмен информацией. Мощные компьютеры стали жизненно необходимы для работы исследователей, врачей, экономистов и финансовых аналитиков, банкиров и бизнесменов, военных и многих других людей. Они изменили производство и дизайн множества продуктов, включая автомобили. Скептики, тем не менее, утверждали, что компьютеры не сделали многого — по крайней мере, пока не сделали — для повышения производительности труда, развития творческого мышления или лучшего письма. Они также опасались, что бум акций «доткомов», разразившийся в конце 1990-х годов, был спекулятивной оргией. Рано или поздно, предсказывали они, огромный пузырь лопнет, и доверчивые инвесторы утонут.[924]

ПОДОБНЫЕ СОМНЕНИЯ обнажили всеобщее беспокойство даже в благополучные времена конца 1990-х годов. Многие американцы оставались беспокойными и неудовлетворенными. Такие писатели, как Ричард Форд, Джон Апдайк и Филип Рот, отразили некоторые из этих эмоций, описывая американцев как гиперконкурентоспособных и материалистичных людей, которые часто компенсируют чувство духовной пустоты вожделением к имуществу, чрезмерной выпивкой и беспорядочными половыми связями. В этих и других отношениях, казалось, многие люди шли по стопам своих предшественников. Как заметил Алексис де Токвиль за полтора века до этого, американцы, почти достигшие социального равенства по сравнению с гражданами других стран, страдали от «странной меланхолии, которая часто преследует жителей демократических стран среди их изобилия, и [от] отвращения к жизни, которое иногда охватывает их среди спокойных и легких обстоятельств».[925]

Отражением беспокойства такого рода стали опросы, проведенные в середине 1990-х годов, которые показали, что, хотя большинство американцев очень довольны своей личной жизнью, они также считают (как и в начале 1970-х годов), что их родители жили в лучшем мире.[926] В 1998 году диктор Том Брокау, похоже, уловил подобные ностальгические настроения в своей популярной книге «Величайшее поколение», в которой назвал «величайшими» тех американцев, которые мужественно преодолели Великую депрессию 1930-х годов, сражались и победили во Второй мировой войне, а затем стойко держались во время холодной войны.[927] В том же году фильм «Спасение рядового Райана», рассказывающий об американских героях Нормандского вторжения 1944 года, представил аналогичное (хотя и более жестокое) послание.

Другие опросы того времени показывали, что большинство американцев ожидают, что мир их детей будет хуже, чем их собственный. В ответ на подобные настроения Джеймс Уилсон, вдумчивый социолог, заметил в 1995 году: «Сегодня большинство из нас не просто надеются, но и наслаждаются реальностью — степенью комфорта, свободы и мира, не имеющей аналогов в истории человечества. И мы не можем перестать жаловаться на это».[928] Его размышления, перекликающиеся с размышлениями Токвилля, подчеркивают два ключевых момента в американских настроениях, как тогда, так и в 1970-х и 1980-х годах: Американцы стали слишком чувствительны к национальным недостаткам; а ожидания от жизни в эти годы неуклонно росли, причём настолько, что зачастую превышали возможности их реализации. Хотя большинство американцев чувствовали себя более комфортно, были богаче, здоровее и имели больше прав, чем когда-либо прежде, они часто тосковали по прошлому, жаловались на стресс и беспокоились о будущем.[929]

Однако тревоги, подобные этим, не пересилили реальность жизни конца XX века в Соединенных Штатах в конце 1990-х годов: Отчасти потому, что многие глубоко тревожные проблемы недавнего прошлого (война во Вьетнаме, Уотергейт, стагфляция 1970-х, кризис Иран-контрас, холодная война, рецессия начала 1990-х) остались в прошлом, многие люди смогли сконцентрировать свои усилия на увеличении удовлетворения и вознаграждения своей собственной жизни — и жизни других. Культура Соединенных Штатов, хотя и грубая во многих отношениях, также продолжала быть динамичной, устремленной в будущее и поддерживающей права, которые миллионы людей завоевали в предыдущие годы.

Словно подтверждая подобные ожидания, многие аспекты американского общества в то время действительно улучшились. Уровень подростковой беременности, материнства и абортов продолжал снижаться. Снизился и уровень насильственных преступлений. Зависимость от социального обеспечения и бездомность уменьшились. Либералы были довольны тем, что количество смертных приговоров и казней стало сокращаться.[930] Кроме того, экономика переживала бум, который стал десятилетним периодом непрерывного экономического роста, продолжавшегося с 1991 по март 2001 года. Это был самый продолжительный непрерывный рост в современной американской истории. Клинтон, выступая на национальном съезде демократов в 2000 году, с гордостью перечислял подобные события и утверждал, по большей части точно, что Соединенные Штаты стали не только богаче — они стали лучше, порядочнее, заботливее.

К тому времени все больше и больше американцев, похоже, разделяли эту позитивную точку зрения. Переживая, что их детям будет хуже, чем им, они, тем не менее, заявляли опрошенным, что довольны своей личной жизнью в настоящем.[931] Мичиганский исследовательский центр Survey Research Center сообщил в 1998 году, что американцы уверены в экономике больше, чем когда-либо с 1952 года. Спустя несколько месяцев Гринспен добавил, что сочетание высоких темпов экономического роста, низкого уровня безработицы и стабильности цен было «столь же впечатляющим [показателем], как и любой другой, который я наблюдал в течение почти полувека ежедневного наблюдения за американской экономикой».[932]

РОСТ ЭКОНОМИКИ имел значительные политические последствия. До 1998 года, когда скандал поставил под угрозу его президентство, она помогала Клинтону, обаяшке, вести более счастливую политическую жизнь. Ему посчастливилось председательствовать в эпоху растущего процветания, и он смог выбраться из политической ямы, в которую угодил в конце 1994 года.

Однако, потерпев крупные поражения от республиканцев на выборах того года, президент в начале 1995 года был вынужден осторожно обороняться. Некоторые из его проблем в то время исходили от Верховного суда, который при главном судье Ренквисте начал занимать более смелые консервативные позиции. Три решения, принятые в 1995 году пять к четырем, особенно обеспокоили либералов. Одно из них, «Миссури против Дженкинса», стало последним из нескольких постановлений Верховного суда в 1990-х годах, поставивших под серьёзное сомнение будущее планов по десегрегации школ.[933] Второе решение, Adarand Constructors Inc. v. Pena, призывало суды штатов и федеральные суды «строго проверять» «все расовые классификации», например те, которые способствовали выделению субсидий для подрядчиков из числа меньшинств.[934]

Третье решение, United States v. Lopez, отменило закон Конгресса, Закон о школьных зонах, свободных от оружия, от 1990 года, в соответствии с которым пронос оружия в школьную зону считался федеральным преступлением. Ренквист постановил, что вопросы контроля за оружием такого рода должны решаться штатами, а не федеральным правительством. Это решение, ограничивающее сферу действия статьи Конституции о торговле, свидетельствует о том, что консерваторы в Суде всерьез настроены на укрепление федерализма — прав штатов — в Соединенных Штатах.[935] До конца своего президентского срока Клинтон тщетно ждал, что один или несколько консервативных судей — Ренквист, Кларенс Томас, Сандра Дэй О’Коннор, Антонин Скалия, Энтони Кеннеди — уйдут со скамьи подсудимых.

В начале 1995 года Клинтону пришлось больше всего беспокоиться о консерваторах на Холме. Гингрич, взойдя на пост спикера Палаты представителей, пренебрег правилами старшинства, чтобы организовать выбор лояльных ему председателей ключевых комитетов. Он добился изменений в партийных правилах, которые сконцентрировали власть в его кругу лидеров.[936] Укрепившись таким образом, он привел республиканцев к небольшим победам в нижней палате парламента, которая быстро одобрила несколько целей, перечисленных в «Контракте с Америкой». (Неудивительно, что его коллеги отвергли ограничения срока полномочий). Хотя более умеренное республиканское большинство в Сенате не последовало примеру Гингрича, было ясно, что консерваторы стремятся одобрить сокращение налогов и социальных программ. Сенаторы-республиканцы также отказывались выносить на обсуждение многие судебные кандидатуры, выдвинутые Клинтоном.[937] Демократы Конгресса, чей политический центр тяжести сместился влево после поражения ряда умеренных и консервативных членов партии в 1994 году, яростно сопротивлялись. На Холме две партии ещё никогда не были так далеки друг от друга. В условиях тупика, в который зашел Конгресс, Клинтон, казалось, сбился с пути. В апреле 1995 года его рейтинг эффективности работы упал до 39 процентов. Пытаясь опровергнуть распространенное мнение о том, что его деятельность больше не имеет большого значения, Клинтон 18 апреля простецки заявил, что он не лишний, потому что «Конституция делает меня значимым».[938]

На следующий день, 19 апреля, грузовик с бомбой, изготовленной Тимоти Маквеем и Терри Николсом, взорвал федеральное здание в Оклахома-Сити, в результате чего погибли 168 человек. Клинтон прилетел в Оклахому и произнёс трогательную речь на поминальной службе, тем самым укрепив своё политическое положение. Затем под руководством Дика Морриса он устроил политическое возвращение, основанное на «триангуляции». Это была стратегия, продиктованная внимательным отношением к опросам общественного мнения, которая позволила ему позиционировать себя как разумную, умеренную альтернативу на вершине треугольника, двумя другими основаниями которого были либерал и консерватор. В июне Клинтон удивил (и огорчил) многих либеральных демократов в Конгрессе, призвав к снижению налогов для среднего класса и сбалансированному бюджету в течение десяти лет.

Клинтон уделил особое внимание вопросам, связанным с культурными ценностями. Апеллируя к широкой середине американского мнения, он посетовал на эскалацию насилия в телевизионных шоу (не добиваясь более жесткого регулирования, которое могло бы возмутить либеральных друзей из Голливуда). Призвав к изучению роли религии в школах, он пресек попытки республиканцев принять поправку к конституции, разрешающую молитвы в государственных школах. Он вновь заявил о своей поддержке жестких мер полиции по борьбе с преступностью и кампаний по борьбе с курением среди подростков. В июле он укрепил свои позиции среди либералов и представителей меньшинств — в частности, среди потенциальных политических соперников, таких как Джесси Джексон, — заявив о своей неизменной решимости бороться с расовой дискриминацией в сфере занятости. В то же время Клинтон успокоил правых противников, выступив против расовых квот. «Поправьте её», — сказал он о позитивных действиях, — «но не прекращайте её». Опросы показали, что его позиция устраивает большинство белых и чернокожих. На время гневные споры по поводу позитивных действий немного утихли.[939]

В ЭТИ ПОЛИТИЧЕСКИ НАПРЯЖЕННЫЕ ЛЕТНИЕ МЕСЯЦЫ 1995 года Клинтон попытался восстановить дипломатические отношения с Вьетнамом. Хотя его инициатива вызвала бурные споры, в июле она увенчалась успехом после того, как ветераны войны — Джон Керри из Массачусетса, Джон Маккейн из Аризоны, Роберт Керри из Небраски — оказали ему политическую помощь, заявив, что Вьетнам не прячет военнопленных.

Дебаты о признании Вьетнама, однако, меркли по сравнению с политическими спорами о боевых действиях и этнических чистках, свирепо проводимых боснийскими сербами, которые в 1994 и 1995 годах продолжали опустошать Хорватию и Боснию. Клинтон, тщательно изучая опросы общественного мнения, все же признавал, что большинство американцев (как и союзников по НАТО) по-прежнему нервничают, опасаясь быть втянутыми в эту бойню. Организация Объединенных Наций, столь же осторожная, согласилась лишь сохранить свои слабо поддерживаемые силы из 6000 миротворцев в Боснии и (в конце 1994 года) санкционировать незначительные воздушные удары самолетов НАТО. Это были булавочные уколы, которые ни в коей мере не сдерживали боснийских сербов. В июле 1995 года сербы заставили около 25 000 женщин и детей хаотично бежать из города Сребреница, «безопасной зоны» в восточной Боснии, где находились 40 000 мусульманских беженцев, которых якобы защищали миротворцы ООН. Затем боснийские сербы убили от 7000 до 7500 мусульманских мужчин и мальчиков.

Этот варварский акт совпал с крупными событиями на военном фронте. Хорватская армия, частично обученная Соединенными Штатами, объединилась с мусульманскими военными силами и провела разрушительное наступление, которое вскоре вытеснило боснийских сербов из Хорватии и северо-западной Боснии. Президент Сербии Милошевич, который когда-то мечтал контролировать значительные куски Хорватии и Боснии, хмуро наблюдал, как тысячи сербов бегут в сторону Белграда.[940]

Эти драматические события подтолкнули к новым подходам к ситуации в регионе. Резня в Сребренице потрясла многих американцев, в том числе членов Конгресса, которые давно призывали США занять более жесткую позицию в отношении сербов. Впечатляющее хорватско-мусульманское наступление, настаивали они, свидетельствует о том, что силовое вмешательство НАТО наконец-то выиграет войну. Дик Моррис, снова появившийся в Белом доме в качестве гуру, предупредил президента, что продолжение кровопролития, подобного тому, что произошло в Сребренице, может вскоре создать непреодолимое народное давление, требующее американского военного вмешательства. Пока Клинтон размышлял над выбором, сербы обстреляли рынок Сараево, убив тридцать восемь мирных жителей. Это нападение 28 августа побудило президента действовать. Два дня спустя он санкционировал американское участие в массированных воздушных ударах НАТО по позициям боснийских сербов в окрестностях Сараево.

Югославия после Дейтонских соглашений, ноябрь 1995 г.

Многие американцы выступали против этого шага, воспринимая его как вмешательство в далёкую гражданскую войну. Но семнадцать дней более интенсивных бомбардировок разгромили сербские позиции. Вместе с продолжающимися агрессивными боевыми действиями хорватских и мусульманских наземных сил бомбардировки вынудили Милошевича пойти на переговоры. В ноябре он в течение трех недель встречался с европейскими и американскими представителями, а также с лидерами хорватских и боснийских мусульман для переговоров на американской авиабазе в Дейтоне, штат Огайо. Эти переговоры подтвердили нелегкое прекращение огня и привели к урегулированию. Согласно Дейтонским мирным соглашениям, заключенным при посредничестве помощника госсекретаря США Ричарда Холбрука, было создано единое государство — Федерация Боснии и Герцеговины. В ней должно было быть «двойное правительство», в котором мусульмане и хорваты должны были разделить власть. Перемещенные лица должны были вернуться в свои дома, а международный трибунал должен был судить предполагаемых военных преступников. Надзор за территорией должен был осуществлять международный орган. Соединенные Штаты согласились направить в регион 20 000 военнослужащих в составе 60 000 солдат НАТО, которые должны были соблюдать соглашения.

Поскольку ожидалось, что эти хорошо вооруженные войска смогут успешно поддерживать порядок, а Клинтон заявил, что американские солдаты покинут страну в течение года, большинство американцев, похоже, согласились с этим значительным расширением военного присутствия Соединенных Штатов за рубежом. Как и надеялись Моррис и другие, жестокие бои в Боснии в основном прекратились, и вопрос об американском участии не сыграл важной роли на предстоящих президентских выборах. Важнее то, что решительное военное вмешательство Соединенных Штатов при поддержке союзников по НАТО стало своего рода поворотным пунктом в истории американской внешней политики после окончания холодной войны. Оно означало, что, когда военная держава номер один в мире решила использовать свою мощь в рамках усилий по искоренению убийств в Европе, боевые действия, скорее всего, прекратятся. Это также означало, что окончание холодной войны не позволит Соединенным Штатам отступить назад через Атлантику: В будущем будет трудно ограничить международную ответственность США как военного гиганта.

Тем не менее Соединенным Штатам и НАТО потребовалось четыре года, чтобы остановить убийства и этнические чистки, раздиравшие регион. До августа 1995 года Милошевичу и его союзникам боснийским сербам было позволено вести геноцидную войну против своих врагов. Кроме того, Дейтонские соглашения позволили боснийским сербам создать собственное государство, Республику Сербскую, на севере и востоке Боснии. Их агрессия принесла свои плоды. Мусульмане, разочаровавшись, затаили обиду на Соединенные Штаты и их европейских союзников и жаждали мести сербам. По состоянию на 2005 год европейские войска все ещё находились на территории Боснии, где они, вероятно, останутся в обозримом будущем.[941]

ИСПЫТАВ ОБЛЕГЧЕНИЕ, ПРЕЗИДЕНТ СОСРЕДОТОЧИЛСЯ на достижении соглашения по очень спорному внутреннему вопросу: бюджету на 1996 год. Однако республиканцы в Конгрессе отказались идти на компромисс. Когда в середине ноября они представили ему две резолюции, которые, помимо прочего, отменяли запланированное снижение страховых взносов в программу Medicare, Клинтон смело наложил на них вето. На тот момент финансовый год закончился 1 октября, и принятая ранее резолюция о продолжении работы была всем, что позволяло правительству временно выполнить ряд обязательств на новый финансовый год. Таким образом, вето Клинтона привело к частичной остановке работы правительства. Ожесточенные переговоры привели к прекращению работы через шесть дней, но после этого GOP утвердила консервативный бюджет, который предлагал щедрое сокращение налогов для богатых и призывал к сокращению расходов на социальные программы, такие как продовольственные талоны и Medicare. Бюджет также предполагал передачу программ социального обеспечения и Medicaid под контроль штатов. Гингрич провозгласил: «Это самое крупное внутреннее решение, которое мы принимали с 1933 года… Это фундаментальное изменение направления деятельности правительства».[942]

Клинтон, уверенный Моррисом в том, что американский народ выступает против сокращения социальных программ, наложил вето на бюджет GOP 6 декабря, а 16 декабря правительство снова частично закрылось, на этот раз на двадцать один день. Около 800 000 федеральных служащих остались без запланированной зарплаты; закрылись национальные парки. Наконец республиканцы опомнились, согласившись в январе 1996 года финансировать департаменты и агентства, которым не хватало денег на текущий финансовый год. Они приняли бюджетные расчеты Клинтона, который предлагал покончить с дефицитом за семь лет. Партизанская борьба — одна из самых ожесточенных за всю историю — в конце концов стихла, и нормальная работа правительства возобновилась.[943]

Когда эта война прекратилась, репортеры отметили, что президент уклонился в сторону политического центра, чтобы удовлетворить требования республиканцев. Тогда, как и ранее, он проводил политику, направленную на сбалансирование федерального бюджета. Но, заклеймив республиканцев как противников социального обеспечения и Medicare, Клинтон перехитрил их в политическом плане. Опросы общественного мнения в то время показывали, что большинство американцев считают Гингрича и других консервативных республиканцев жестокосердными и крайними. В 1995–96 году, как и во многих других случаях, начиная с 1960-х годов, многие американцы, осуждающие большое правительство, также сопротивлялись попыткам урезать пособия для среднего класса.[944]

С этой победой Клинтон ринулся в президентскую кампанию 1996 года. С самого начала его путь был гладким. Партия «Парламентская партия» выбрала Доула в качестве своего кандидата в президенты. Ветеран Второй мировой войны, награжденный двумя Пурпурными сердцами и Бронзовой звездой, Доул потерял руку во время войны в Италии. Долгое время он был сенатором от Канзаса, а в 1976 году стал помощником Джеральда Форда. Язвительный, остроумный человек, он имел много друзей в Конгрессе, где, будучи умеренно-консервативным республиканцем, пытался охладить пыл таких вспыльчивых людей, как Гингрич. Но Доул, как и Буш в 1992 году, чувствовал себя обязанным задобрить Пэта Бьюкенена, который неожиданно победил его на праймериз в Нью-Гэмпшире, и умиротворить сильных союзников Бьюкенена среди правых республиканцев. Поэтому он согласился на включение в партийную платформу пункта против абортов. Доул также согласился выдвинуть в качестве своего кандидата бывшего нью-йоркского конгрессмена Джека Кемпа, умеренного по большинству вопросов, который также был убежденным сторонником защиты жизни. Словно подражая кампании Рейгана в 1980 году, Доул призвал к повсеместному снижению налогов на 15 %. В то же время, однако, он требовал движения к сбалансированному бюджету. Эти позиции выглядели в лучшем случае надуманными и, несомненно, трудновыполнимыми, тем более что он также призывал к увеличению расходов на оборону.

Доул был неинтересным участником избирательной кампании. В возрасте семидесяти трех лет он был самым пожилым кандидатом от основной партии, когда-либо впервые претендовавшим на пост президента, и не был ни энергичным, ни убедительным оратором. Демократы осуждали его как старожила, который был «топорщиком» Джеральда Форда в 1976 году. Особенно к концу кампании Доул казался скучающим и рассеянным. Он становился все более жестким и, казалось, переходил на разговор в стиле «поток сознания». Некоторые соратники считали, что он озлобился из-за того, что был вынужден отказаться от своего влиятельного места в Сенате, чтобы баллотироваться в президенты.[945]

Хотя Клинтон рассчитывал на победу, он не любил рисковать в политике. Ища поддержки у рабочих, он добивался и получил от республиканского Конгресса, который во время предвыборной кампании в середине 1996 года стремился смягчить свой политически ущербный имидж правого крыла, принятие закона о повышении минимальной заработной платы. Двухпартийное большинство также одобрило так называемый законопроект Кассебаума-Кеннеди, который защищал работников от потери медицинской страховки при смене работы. Клинтон особенно сосредоточился на позиционировании себя как центриста. Эта позиция уже была очевидна в его обращении «О положении дел в стране» в 1996 году, когда он ошеломил либералов, провозгласив: «Эра большого правительства закончилась». Консервативный тон этого послания вряд ли мог бы более резко контрастировать с призывом к правительственной активности, прозвучавшим в его первой инаугурации.

Эта речь подчеркнула главную тему его кампании: сохранение и расширение «семейных ценностей». Родители, по словам Клинтона, должны бороться с молодежными бандами, снижать уровень подростковой беременности и курения, а также помогать в охране общественного порядка. Позже в ходе кампании он подчеркивал, что поддерживает школьную форму и телевизионные «V-чипы», которые позволят родителям блокировать нежелательные телепрограммы.[946] В 1996 году он также выступил за принятие закона о защите брака, который определял брак как союз между мужчиной и женщиной. Закон добавлял, что ни один штат не обязан признавать однополые браки, заключенные в другом штате. Закон о защите брака был символическим шагом, подтверждающим сложившиеся представления о браке, а также законы, которые уже существовали в большинстве штатов, но против этой меры политикам было трудно выступать, и она порадовала противников прав геев. Кампания Клинтона оплатила семьдесят с лишним роликов, в которых подчеркивалась поддержка закона его администрацией.[947]

Самым спорным шагом Клинтона в 1996 году стало выполнение данного им ранее обещания «покончить с социальным обеспечением, каким мы его знаем», под которым он подразумевал в основном установление ограничений на продолжительность получения денежной помощи. Этого он добился в августе, после того как наложил вето на два предыдущих, более консервативных варианта, подписав закон под красноречивым названием Personal Responsibility and Work Opportunity Reconciliation Act. Эта мера, вызвавшая ожесточенные споры, прекратила действие программы Aid to Families with Dependent Children, федерально-государственного пособия, которое с 1935 года предоставляло денежную помощь малообеспеченным семьям — в большинстве своём возглавляемым матерями-одиночками с детьми до восемнадцати лет.[948] В 1995 году федеральные и государственные ассигнования на программу AFDC составили 22,6 миллиарда долларов, которые были направлены на помощь 4,8 миллионам семей — или 13,4 миллиона человек.

К тому времени, когда в августе 1996 года был принят новый закон, учредивший программу «Временная помощь нуждающимся семьям» (TANF), началось восстановление экономики, в результате чего число людей, получающих помощь, сократилось до 12,2 миллиона человек, а общая сумма помощи — до 20,3 миллиарда долларов.[949] Это не было огромными расходами: Социальное обеспечение, крупнейшая социальная программа Америки, в 1996 году предоставило 365 миллиардов долларов на страхование по старости, потере кормильца и инвалидности 43,8 миллионам бенефициаров. Medicare выплатила на 196 миллиардов долларов больше.[950] Не были большими и пособия AFDC — жизнь на пособия часто была жалкой. Но хотя многие американцы, как и Клинтон, пришли к убеждению, что с зависимостью от социального обеспечения необходимо бороться, большинство либералов долгое время защищали AFDC, которая была ключевым источником поддержки бедных семей, возглавляемых женщинами. Эти либералы почти единодушно выступили против изменений.

TANF, жаловались они, перекладывает ответственность за такие семьи с федерального правительства на штаты, которые должны были получить федеральные блочные гранты, распределять которые администраторы должны были по своему усмотрению. Вскоре, предсказывали противники TANF, положения о социальном обеспечении в пятидесяти штатах будут кардинально различаться. Консерваторы отвечали, что новый закон выделяет 16,5 миллиарда долларов в год — щедрую сумму, которую штаты должны были дополнить. Предполагалось, что власти штатов разработают более эффективные программы обучения и подготовки к работе и улучшат помощь в уходе за детьми. TANF, говорили они, наконец-то избавит «матерей-благодетельниц» от зависимости от денежной помощи и поможет им выйти на рынок труда. Но либералы задавались вопросом: Будут ли штаты либеральны в определении права на помощь или в предоставлении помощи, особенно если наступит рецессия? В случае тяжелых времен, пророчили они, штаты присоединятся к «гонке на дно», что приведет к разорению малоимущих.

В новом законе были и другие особенности, которые возмутили либералов. Он предусматривал, что трудоспособные главы семей, находящихся на социальном обеспечении, должны найти работу в течение двух лет или лишиться федеральной помощи, а также устанавливал пятилетний пожизненный лимит на срок получения федеральных денег большинством получателей. Закон также ограничил право легальных негражданских иммигрантов на участие в ряде социальных программ, включая продовольственные талоны и Medicaid. Сенатор Мойнихан из Нью-Йорка назвал этот закон «самым жестоким актом социальной политики со времен Реконструкции». Э. Дж. Дионн, синдицированный колумнист, назвал этот закон «ужасом». Он добавил: «Суть законопроекта в том, что если мы ещё немного попинаем бедняков и их детей, то, возможно, они пойдут работать. А может, и не пойдут. Мы понятия не имеем. Но, эй, может быть, экономия от этого законопроекта позволит оплатить небольшое снижение налогов в предвыборный период».[951]

Ещё долго после принятия этого эпохального закона многие либералы продолжали гневно осуждать его. Историк Майкл Кац писал в 2001 году, что он выявил «подлую и усеченную концепцию обязательств и гражданственности».[952] Новая система, по мнению критиков, практически вынуждала женщин уходить с социального обеспечения, как правило, на низкооплачиваемую, «тупиковую» работу. Расходы на уход за детьми, транспорт и одежду, добавляли они, часто сводили на нет доходы от такой работы. Консерваторы, однако, возразили, что AFDC слишком много лет субсидировала внебрачные беременности и загоняла получателей в ловушку «благосостояния как образа жизни». В конце 1990-х и начале 2000-х годов они приводили статистику, показывающую, что программа TANF, которой в значительной степени способствовала динамично развивающаяся экономика, а также увеличение финансирования работающих бедных, одобренное Конгрессом в 1993 году для налогового кредита на заработанные доходы, быстро перевела получателей пособий на работу.[953] Повышение минимальной заработной платы принесло ещё больше выгоды некоторым из этих работников.

К 2001 году число американцев, получающих денежную государственную помощь, значительно сократилось — с 12,2 миллиона в 1996 году до 5,3 миллиона. Даже в 2001–2003 годах, в годы экономического спада, списки продолжали сокращаться. В 2003 году TANF поддерживал только 2 миллиона семей, что составляло менее половины от того количества (4,8 миллиона), которое получало AFDC в 1995 году. К тому времени социальное обеспечение, долгое время вызывавшее сильные разногласия, стало исчезать как вопрос предвыборной кампании в Америке. Один консервативный правительственный чиновник в начале 2004 года с восторгом воскликнул, что бывшие получатели социального обеспечения, получив опыт поиска работы и трудоустройства, стали относительно «устойчивыми к рецессии».[954]

Подобные драматические цифры говорят о том, что закон о социальном обеспечении 1996 года, подкрепленный другими мерами социальной политики, был, вероятно, менее ужасным по своим последствиям, чем предсказывали многие либералы. Однако в 1996 году эти цифры показались бы большинству людей немыслимыми. В то время было ясно, что «конец социального обеспечения, каким мы его знаем» усилил политическую привлекательность Клинтона для центристов — многие из которых разделяли его мнение о том, что американская система государственной помощи нуждается в реформировании, — и для избирателей более правых взглядов. Опросы, проведенные после принятия законопроекта, показали, что он увеличил свой отрыв от Доула.

Тем не менее, Клинтон не стал рисковать. Энергично разъезжая по стране, он ставил себе в заслугу рост экономики: В 1996 году, как и в 1992-м, это был ключевой вопрос кампании. Он не преминул напомнить людям о помощи, которую он оказывал им в течение трех предыдущих лет. Как и раньше, телекамеры показывали, как он обнимает и утешает людей, переживших ту или иную беду. В тот предвыборный год он издал рекордные семьдесят пять указов о том, что населенные пункты заслуживают чрезвычайной федеральной помощи. Телевизионный корреспондент Брит Хьюм заключил тогда, что Клинтон стал «почти национальным капелланом для тех, кто попал в беду».[955]

Клинтон проявил чудеса в сборе денег. Как позже отметил один историк, он превратил спальню Линкольна в Белом доме, где крупные транжиры могли остановиться на ночь или две, в «комбинацию казино и туристического аттракциона для богатых доноров».[956] Демократы также преуспели в получении пожертвований сомнительной законности от людей, близких к иностранным правительствам, в частности Индонезии и Китая. Моррис и другие были особенно искусны в использовании лазеек в правилах финансирования избирательных кампаний, которые открывали путь для использования «мягких денег». Хотя эти пожертвования якобы предназначались для деятельности по созданию партии, а не для прямого назначения на билет Клинтон-Гор, они контролировались Белым домом и попали в кампанию по переизбранию президента.

Клинтон иногда жаловался на то, что ему приходится добывать деньги. Он сказал Моррису: «Я не могу думать. Я не могу действовать… Я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме следующего сбора денег. Хиллари не может. Эл [Гор] не может — мы все становимся больными и сумасшедшими из-за этого».[957] Хуже того, ему пришлось столкнуться с язвительной критикой своей деятельности по сбору денег, особенно со стороны Перо, который снова баллотировался как сторонний кандидат, на этот раз в качестве лидера Партии реформ. Но президент знал, что ему придётся поднапрячься, так как GOP не менее ловко собирала деньги для Доула. Он был поистине искусен: Благодаря его неустанным усилиям демократы собрали в 1996 году почти столько же денег, сколько и республиканцы, значительно сократив огромное преимущество, которое было у GOP в сборе средств в 1980-е годы.[958]

Хотя к концу кампании преимущество Клинтона немного сократилось, он продолжал выигрывать за счет здоровья экономики и, возможно, за счет обращения к центристским и консервативным избирателям. В ноябре он с легкостью победил на выборах, на которые пришла самая низкая явка с 1948 года. Он набрал 49,2 процента голосов — на 6,2 процента больше, чем в 1992 году. Доул получил только 40,7 процента. Перо, чей блеск потускнел после 1992 года, получил 9 процентов, что значительно меньше 19 процентов, которые он набрал четырьмя годами ранее. Президент победил в коллегии выборщиков со счетом 379 против 159. (В 1992 году он победил Буша со счетом 370 против 168.) Женщины, многие из которых, очевидно, поддерживали позицию Клинтона в пользу выбора, контроля над оружием, безопасных кварталов и федеральных образовательных и социальных программ, проголосовали за него подавляющим большинством голосов — 54 % против 38 %. Так же поступили и избиратели в большинстве районов городского Северо-Востока и Среднего Запада. Доулу не удалось выиграть ни одного округа в Конгрессе в Новой Англии или Нью-Йорке. Уже не в первый раз выборы продемонстрировали необычайную ловкость президента как политического бойца. Это было очень приятное возвращение для человека, который после почти нокаутирующей победы республиканцев в 1994 году, уже висел на канатах.

Республиканцы, несмотря на поражение, не отчаивались. Они отметили, что среди мужчин-избирателей Доул оказался немного лучше Клинтон, победив с перевесом 44 % против 43 %.[959] Продолжая завоевывать позиции на Юге, Доул взял семь из одиннадцати южных штатов. Ещё лучше Доул показал себя в районах Скалистых гор и равнин, проиграв только Неваду и Нью-Мексико из тринадцати штатов этих регионов. Ещё больше, чем в предыдущих конкурсах, этот конкурс выявил резкие региональные расколы, которые становились предсказуемыми чертами американских избирательных карт.

Неудачные результаты Доула, к тому же, не сильно повредили республиканским кандидатам в Конгресс. Клинтон вел кампанию в основном за себя и не уделял особого внимания усилиям других демократов. В целом выборы показали, что между двумя партиями сохраняется серьёзная конкуренция. GOP потеряла четыре места в Палате представителей, но сохранила контроль над ней — 226 против 207. В Сенате она получила три места, таким образом, перевес в верхней палате составил 55 к 45. Хотя после выборов республиканцы вели себя не так агрессивно, как в 1994 году, они, несомненно, злились, что проиграли Слик Вилли. В январе 1997 года они вернулись на холм, готовые и жаждущие вступить ещё в четыре года партизанской борьбы.

ПОСЛЕ 1996 ГОДА в конгрессе в основном преобладали консервативные республиканцы. Понимая свои шансы, Клинтон воздерживался от выдвижения масштабных инициатив. Тем не менее в 1997 году ему удалось добиться принятия скромных предложений. Конгресс вернул легальным негражданским иммигрантам часть льгот, которых они лишились в результате принятия закона о социальном обеспечении 1996 года, и сохранил поддержку программы EITC, которая помогла многим работающим беднякам. Были одобрены меры по оказанию помощи в лечении детей из бедных семей и предоставлению налоговых льгот для получения высшего образования. Последнему были рады семьи среднего класса, столкнувшиеся с растущими расходами на обучение.

Конгресс также с готовностью принял предложение президента о снижении ставки налога на прирост капитала с 25 до 20 процентов. Лидеры бизнеса и инвесторы приветствовали это снижение, которое, по их словам, способствовало продолжающемуся экономическому буму. Особенно восторженные аплодисменты вызвало появление, наконец, в 1998 финансовом году профицита федерального бюджета. Клинтон, по словам его поклонников, продолжал быть политически искусным в поддержании внутренних социальных программ и в управлении экономикой в целом. Экономический подъем с 1994 года особенно способствовал росту рейтинга одобрения его работы, который в начале 1998 года превысил 70 процентов. Эти рейтинги оставались высокими — в целом более 60 % — до конца его президентского срока.[960]

Президент предпринял целенаправленные усилия, чтобы укрепить свой авторитет защитника окружающей среды — области политики, которую Гор, его вице-президент, считал предметом особой заботы. За время своего президентства он взял под федеральную охрану больше земель в сорока восьми штатах, чем любой другой президент двадцатого века.[961] В 1997 году он подписал так называемый Киотский протокол, который призывал США и другие развитые страны к 2012 году сократить выбросы углекислого газа и других парниковых газов до 5,2 % по сравнению с уровнем 1990 года. В общей сложности 141 страна согласилась с этим протоколом к 2005 году. Поскольку протокол освобождал развивающиеся страны, такие как Китай, от сокращения выбросов, эта мера практически не имела поддержки в Конгрессе, и Клинтон так и не представил её на утверждение Капитолийского холма. Протокол, не ратифицированный Соединенными Штатами (на долю которых приходилось 36 % мировых выбросов парникового типа) и Россией (17 %), так и не был введен в действие. Тем не менее, многие либералы были довольны тем, что Клинтон присоединился к этой работе.[962]

В 1997 ГОДУ — и в течение всего оставшегося срока правления Клинтона — на политическом фоне маячила куда более значимая проблема: растущие угрозы терроризма. Хотя некоторые из этих угроз исходили от Северной Кореи, правительство которой подозревалось в нарушении заключенного в 1994 году с Соединенными Штатами соглашения о прекращении работ над ядерным оружием, наибольшую непосредственную опасность представляли воинственно настроенные против Запада мусульмане, особенно с Ближнего Востока.[963] Значительная часть этой опасности, по мнению агентов американской разведки, исходила из Ирака, который оставался под жестоким правлением Саддама Хусейна, и из Ирана.

Все большее беспокойство Клинтона вызывали террористы, преданные Усаме бен Ладену, образованному и богатому уроженцу Саудовской Аравии, который был выслан из Судана в 1996 году после возможного участия в неудачном заговоре с целью убийства президента Египта Хосни Мубарака. В мае 1996 года бен Ладен укрылся в Афганистане, где вступил в союз с рьяно антизападным режимом талибов, установившим контроль над большей частью страны после вывода российских войск в 1989 году. Бен Ладен и его последователи, как и талибы, придерживались учения мусульманских священнослужителей, чей идеологический посыл был глубоко враждебен практически всему, что связано с западной цивилизацией: её космополитизму, секуляризму, материализму, чувственности, высокомерию, поддержке прав женщин и одержимости технологиями.[964] Бен Ладен особенно ненавидел Соединенные Штаты, чьи солдаты в Саудовской Аравии, по его мнению, развращали культуру его родной земли — священной земли ислама — и чья военная мощь поддерживала презираемое еврейское государство Израиль.

Бен Ладен, которому помогали богатые спонсоры со всего региона Персидского залива, организовал террористическую сеть «Аль-Каида», которая активизировала вербовку и обучение радикальных мусульманских боевиков на базах в Афганистане. Хотя было трудно получить достоверную информацию об этой секретной и постоянно развивающейся организации, по приблизительным оценкам, в конце 1990-х годов число таких боевиков превышало 15 000 человек.[965] В феврале 1998 года бин Ладен выступил с публичным призывом к священной войне — «Джихад против евреев и крестоносцев», — в котором заявил, что долг каждого мусульманина — убивать американцев и их союзников где угодно. В августе 1998 года грузовики с бомбами, изготовленные боевиками «Аль-Каиды», одновременно взорвали посольства Соединенных Штатов в Кении и Танзании. В результате взрывов погибло более 300 человек, большинство из которых были африканцами, и более 4500 получили ранения. Среди погибших было двенадцать американцев. В октябре 2000 года два террориста-смертника из «Аль-Каиды» на надувной лодке, начиненной взрывчаткой, подошли к американскому военному кораблю «Коул», стоявшему на якоре в порту Аден в Йемене. Протаранив лодку, они устроили взрыв, который проделал дыру в борту военного корабля. В результате взрыва погибли семнадцать американских моряков и тридцать пять получили ранения.

Подобные акты насилия указывали на то, что радикальные идеи, движущие мусульманскими боевиками, такими как бен Ладен, угрожают людям в западных странах, включая Соединенные Штаты. Было также очевидно, что многие люди, преданные «Аль-Каиде», местным террористическим ячейкам, разбросанным по всему миру, и антиеврейским группировкам, таким как ХАМАС и «Хезболла», являются фанатиками. В отличие от убийц-коммандос или подрывников, как, например, многие из тех, кто страдал в Испании и Северной Ирландии, некоторые из них были террористами-смертниками, считавшими убийство и самоубийство святым долгом. Некоторые, в том числе подростки, казалось, были готовы взорвать себя вместе с детьми и другими людьми, оказавшимися на пути, чтобы выполнить приказ ревностного начальства, запечатлеться в памяти как мученики или воплотить в жизнь свои представления о славной загробной жизни.

Сотрудники американской разведки в конце 1990-х годов осознали, что Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, взорванный в 1993 году, является одной из возможных целей, которые террористы могут попытаться поразить в Соединенных Штатах. К концу 1998 года они также знали, что радикальные мусульманские террористы рассматривают — наряду с множеством других идей — угон коммерческих самолетов и их столкновение со зданиями.[966] В начале 1997 года ЦРУ рассматривало различные схемы захвата или убийства бин Ладена. Клинтон выступил с дипломатическими инициативами — с Саудовской Аравией, Пакистаном и Талибаном — с целью убедить талибов выдворить бин Ладена, чтобы его можно было захватить и предать суду.[967] В начале 1998 года, после того как Саддам Хусейн начал изгонять инспекторов ООН по вооружениям, Клинтон усилил военное присутствие Америки в регионе Персидского залива для возможной войны с Ираком. Президент, которого за рубежом многие критиковали как разжигателя войны, сдался только тогда, когда Хусейн наконец разрешил инспекторам ООН по вооружениям пройти в его дворцы.

После взрывов в Кении и Танзании в 1998 году Клинтон санкционировал ответные удары крылатыми ракетами по предполагаемому месту дислокации боевиков «Аль-Каиды» в Афганистане и по фармацевтическому заводу в Судане, который, как считалось, производил химическое оружие. В декабре 1998 года, когда Хусейн уже полностью прекратил инспекции вооружений ООН, Клинтон заявил, что Ирак разрабатывает оружие массового поражения. С 16 декабря американские и британские самолеты начали операцию «Лис пустыни», в рамках которой в течение четырех дней круглосуточно наносились авиаудары по иракским объектам. Англо-американские налеты возобновились в январе 1999 года и продолжались до вторжения Соединенных Штатов в Ирак в 2003 году.

Некоторые из этих рейдов были частью более широких усилий по борьбе с терроризмом во время второго срока Клинтона, когда Конгресс и исполнительная власть начали постепенно наращивать ресурсы, которым они позволили истощиться после окончания холодной войны. Хотя в последующие годы это стало источником энергичных пристрастных споров о том, увеличилось или уменьшилось финансирование борьбы с терроризмом в конце 1990-х годов, по одной из достоверных оценок можно сделать вывод, что ассигнования значительно увеличились — на 50 процентов (до 9,7 миллиарда долларов) в период между 1998 и 2001 финансовыми годами.[968] Некоторые планы террористов, например так называемые заговоры тысячелетия с целью взрыва аэропорта Лос-Анджелеса и американских и израильских туристов в Иордании в январе 2000 года, были сорваны. Но ключом к раскрытию заговора в Лос-Анджелесе стал бдительный пограничник, а не разведданные из Вашингтона: В целом ни Клинтон, ни разведывательная бюрократия не преуспели в укреплении национальной безопасности.

Не желая рисковать американскими или афганскими оперативниками в попытках похитить бин Ладена, Клинтон также опасался, что его заклеймят «безумным подрывником».[969] Поскольку он прекрасно знал о селективном запрете, наложенном Фордом на поддерживаемые правительством убийства в мирное время, он, очевидно, отказался одобрить такую попытку против бин Ладена.[970] Он также не хотел портить отношения с богатым нефтью саудовским режимом, важным союзником на Ближнем Востоке, и не потребовал от саудовцев пресечь деятельность террористических групп, которые, как считалось, действовали в этом очаге радикального, антизападного недовольства.

Правовые ограничения, а также бюрократическое соперничество и недопонимание внутри многочисленных американских правительственных агентств и ведомств, занимающихся разведкой, мешали выработке скоординированной политики борьбы с терроризмом. ФБР, которое с 1976 года было ограничено в проведении упреждающих расследований деятельности внутренних экстремистских групп, было плохо информировано о действиях террористов в Америке.[971] Компьютеры и другие средства связи в ФБР, которое должно было пресекать внутренние угрозы, были устаревшими до такой степени, что агентству было трудно распространять информацию внутри своих собственных офисов, не говоря уже об обмене ею с ЦРУ. Более того, малозаметный Закон о надзоре за иностранной разведкой (FISA), принятый в 1977 году, как оказалось, установил своего рода «стену» против обмена определенными видами информации между ЦРУ, которое собирало и интерпретировало зарубежные разведданные для целей внешней политики, и ФБР, бюро уголовных расследований. Отношения между этими двумя бюрократическими структурами, которые никогда не отличались теплотой, оставались прохладными и в 1990-е годы. Как и соперничество между ЦРУ и четырнадцатью другими федеральными разведывательными управлениями, многие из которых находились в ведении Министерства обороны. Эти подразделения Пентагона, в которых работало более 30 000 человек, по оценкам, контролировали 80 процентов американских разведывательных усилий.[972]

Отчасти из-за ошибок, допущенных в прошлом — по крайней мере, начиная с катастрофы в заливе Свиней, — американские разведывательные службы, в частности ЦРУ, допустили спад в использовании тайной деятельности. Вместо этого они полагались на высокотехнологичные методы сбора информации, такие как наблюдение со спутников. По этой причине, а также потому, что Соединенные Штаты подготовили относительно мало оперативников, свободно владеющих языками враждебных стран, разведданные, полученные на местах, были слабыми.[973] Более того, сборщики разведданных ЦРУ часто являлись главными аналитиками агентства, что препятствовало свежей оценке данных. В 1998 году ЦРУ не узнало, что Индия собирается испытать ядерные бомбы; когда Индия это сделала, Пакистан последовал за ней, что усилило напряженность в отношениях между двумя странами. Американские спецслужбы лишь позднее узнали, что А. Г. Хан, ведущий пакистанский ученый-ядерщик, поставлял центрифуги и ядерные товары в Иран, Северную Корею и Ливию.[974]

В любом случае, талибы не захотели выдать бин Ладена, который продолжал готовить террористов и выступать с кровожадными прокламациями. Нападения администрации Клинтона на Судан и Афганистан в 1998 году, вызвавшие ещё большую ярость бен Ладена и его соратников-радикалов, оказались сомнительной полезности.[975] Оглядываясь назад, можно утверждать, что Соединенным Штатам следовало бы разработать хорошо финансируемую социальную и экономическую политику, направленную на улучшение положения угнетенных народов на Ближнем Востоке (и в других странах), — политику, которая в долгосрочной перспективе могла бы помочь уменьшить брожение антизападного гнева в арабском и мусульманском мире. Соединенные Штаты могли бы также более активно участвовать в войне идей, как это было в эпоху холодной войны, чтобы пробудить демократические стремления у народов авторитарных стран. В ретроспективе становится особенно ясно, что президент (и Конгресс) могли бы сделать больше для исправления существенных недостатков в сборе разведывательной информации в Америке. Позднее стало очевидно, что Клинтон, у которого были плохие рабочие отношения с высшим военным руководством (и с директором ФБР Луисом Фрихом), не смог снизить вероятность успешных террористических актов в Соединенных Штатах.

Однако это не означает, что администрация Клинтона заслуживает особенно сурового осуждения за свою политику в отношении терроризма. Источники радикальных мусульманских идей, некоторые из которых проистекали из ярости против прежней американской внешней политики на Ближнем Востоке — поддержка шаха Ирана, война в Персидском заливе, поддержка Израиля — были глубоки, и, несомненно, им нелегко было противостоять в краткосрочной перспективе. Угроза терроризма со стороны таких группировок, как «Аль-Каида», хотя и беспокоила правительственных чиновников после 1996 года, была лишь одной из многих поглощающих внешнеполитических и военных проблем — противоракетная оборона, Косово, Босния, Северная Корея, Ирак, Иран, ХАМАС, «Хезболла» и Организация освобождения Палестины, — которые отнимали у администрации время и энергию. Последующие расследования американской разведки выявили меморандумы, в которых с конца 1990-х годов по сентябрь 2001 года высшие должностные лица срочно предупреждались о бен Ладене и «Аль-Каиде»: Одно из предупреждений, озаглавленное «Бен Ладен намерен нанести удар по США», было передано президенту Джорджу Бушу на брифинге разведки 6 августа 2001 года.[976] Но эти предупреждения были среди лавины информации о терроризме, которая обрушилась на почтовые ящики чиновников, которым приходилось оценивать всевозможные данные кибернетической эпохи.

Всегда легче возложить вину на кого-то после катастрофы, такой как необычайно хорошо исполненные угоны самолетов, потрясшие мир 11 сентября 2001 года, чем оценить сложности и неопределенности, с которыми столкнулись официальные лица до её начала. Несмотря на трагедии, постигшие посольства в Кении и Танзании, и взрыв американского лайнера «Коул», факт остается фактом: в конце 1990-х годов американцы, включая большинство СМИ, не обращали особого внимания на террористическую деятельность. Ни иммиграционные службы, ни Федеральное управление гражданской авиации (FAA) не усиливали систему безопасности таким образом, чтобы с большой вероятностью обнаружить террористов или оружие в ручной клади. (В сентябре 2001 года только двенадцать предполагаемых террористов из тысяч, выявленных ЦРУ и ФБР, были включены в список «запрещенных к полету» FAA).[977] Драматические упреждающие шаги Соединенных Штатов, скорее всего, не получили бы поддержки населения в конце 1990-х или в 2000 году. До 11 сентября 2001 года ни Клинтон, ни Буш, его преемник, не осмелились предпринять серьёзные атаки против талибов, отдать приказ об убийстве бин Ладена или ввести действительно жесткие меры внутри страны в отношении путешествий, иммиграции или гражданских свобод.

Самым большим препятствием на пути борьбы с угрозами терроризма стало то, что Комиссия 9/11 подчеркнула в своём заключительном докладе в июле 2004 года: неспособность воображения. До 11 сентября американцам, включая большинство высокопоставленных правительственных чиновников, было трудно представить, что у террористов хватит смелости или возможностей совершить дерзкие и скоординированные нападения на Соединенные Штаты. Ни один самоубийственный захват самолета, например, не был осуществлен нигде в мире в течение более чем тридцати тридцати лет, и ни один из них никогда не происходил в Соединенных Штатах. Как и в 1941 году, когда японцам удалось совершить внезапное нападение на Перл-Харбор, большинство американцев в конце 1990-х годов (и до сентября 2001 года) испытывали ложное чувство безопасности.

Не существовало и надежного способа предотвратить террористическую деятельность. Например, Афганистан в прошлом оказался слишком запутанным местом, чтобы британцы или Советы могли следить за ним, не говоря уже о том, чтобы контролировать. На расстоянии около 8000 миль от Соединенных Штатов это была страна, не имеющая выхода к морю, где во время борьбы с Советским Союзом в 1980-х годах обострилась ксенофобия и джихадизм, и где ожесточенные полевые командиры контролировали значительные территории сельской местности. Близлежащие страны, такие как Пакистан, отказались противостоять талибам или помочь в поимке бен Ладена. В этом регионе мира, как и во многих других, источники антизападных настроений оставались почти непостижимо глубокими — и с ними невозможно было бороться в краткосрочной перспективе.

Развитие глобализации, требующее относительно открытых границ, усложнило слежку за террористами, которые свободно перемещались по миру и не останавливались ни перед чем ради достижения своих целей. Технологические достижения, такие как сотовые телефоны и Интернет, ещё больше облегчили террористам общение. Также как и слабые иммиграционные процедуры в Соединенных Штатах, которые гордились своей открытостью, а туристические визы и фальшивые документы было легко получить. Протяженные границы Америки по-прежнему оставались слабо охраняемыми и пористыми. Туристам из многих стран вообще не требовалось никаких виз: Они могли въехать в Соединенные Штаты и оставаться там в течение девяноста дней, после чего могли исчезнуть. Иммигрантам было легко нелегально слиться с толпой, как, например, девятнадцати решительным мусульманам-угонщикам, пятнадцать из которых были выходцами из Саудовской Аравии, которые устроили такой хаос в Соединенных Штатах 11 сентября 2001 года. Большинство из этих радикалов въехали в США по поддельным паспортам; один из них выезжал и въезжал в США шесть раз в 2000 и 2001 годах.[978]

В отличие от зарубежных опасностей времен холодной войны, когда основные источники международного насилия — государства — было относительно легко выявить, в эпоху после холодной войны террористические угрозы исходили не только от скрытных и авторитарных режимов, но и от множества полуавтономных групп без гражданства, которые было очень трудно обнаружить. К 2000 году считалось, что агенты, так или иначе связанные с «Аль-Каидой», действовали в шестидесяти странах. Другие террористы, похоже, входили и выходили из самых разных тайных ячеек и антиамериканских групп. Широко распространено было мнение, что во многих районах Афганистана власть принадлежит не талибам, а террористам-самоубийцам бин Ладена.

По всем этим причинам Соединенные Штаты оставались уязвимыми перед терроризмом, когда администрация Клинтона покинула свой пост в январе 2001 года. Три дополнительные причины — помимо тех, что были приведены выше, — помогают объяснить пренебрежение населения и официальных властей, которое усугубило эту уязвимость. Первой из них был экономический подъем, который способствовал росту гордости за достижения Америки и распространению самоуспокоенности населения относительно будущего хода международных событий, в том числе и терроризма. В те благополучные, самодовольные времена ни Конгресс, ни администрация не сталкивались с серьёзным давлением со стороны населения, требующего усилить американскую защиту от насилия из-за рубежа.

Второе — безответственное и скандальное личное поведение Клинтона, новости о котором в январе 1998 года ворвались на общественную арену с громкими заголовками. Третьей причиной стало пристрастное рвение, с которым враги президента — республиканцы, особенно в Конгрессе, — пытались сместить его с поста.

Последовавшие за этим политические обвинения привлекли внимание миллионов американцев, зачастую отвлекая их от более серьёзных вопросов, в том числе от терроризма. Партизанская борьба и её последствия неизбежно отвлекали Конгресс, а также президента и его высших советников. Когда политическая война немного утихла после февраля 1999 года, и в этот момент измученный президент наконец-то одержал победу над своими многочисленными противниками, его администрация осталась в израненном состоянии. Хотя с течением времени личные эксцессы Клинтона могут занять относительно небольшое место в американских учебниках, историки и другие люди обязательно зададутся вопросом, насколько лучше Соединенные Штаты могли бы подготовиться к борьбе с терроризмом, если бы глаза их политических лидеров — и средств массовой информации — не были затуманены более серьёзными проблемами.

12. Импичмент и предвыборный кризис, 1998–2000 гг.

Во многом благодаря влиянию друга семьи, который делал щедрые взносы в Демократическую партию, Моника Левински в июле 1995 года получила стажировку в Белом доме. Выросшая в Брентвуде — районе Лос-Анджелеса, где жил О. Дж. Симпсон, и недавно окончившая колледж Льюиса и Кларка в Орегоне, она была в возрасте двадцати одного года. Приехав в столицу страны, она поселилась в жилом комплексе «Уотергейт». Четыре месяца спустя, 15 ноября, она и Билл Клинтон устроили свидание в Белом доме, где, разумеется, жили президент и его жена. Это был второй день частичной остановки работы федерального правительства, вызванной межпартийной борьбой за бюджет летом и осенью, и штат Белого дома, состоявший из 430 человек, временно сократился до 90.

Их свидание стало первой из десяти встреч, в девяти из которых Левински занималась оральным сексом, которые скрытная пара организовала в течение следующих шестнадцати месяцев, причём большинство из них состоялись между 15 ноября 1995 года и 7 апреля 1996 года, когда Левински, ставшая к тому времени правительственной служащей, была переведена в Пентагон. Большинство этих свиданий проходили либо в небольшом частном кабинете рядом с Овальным кабинетом, либо в коридоре без окон за его пределами. По словам Левински, президент часто звонил ей по телефону и пятнадцать раз занимался сексом по телефону. Пара также обменивалась подарками. Последняя из их серьёзных встреч состоялась 29 марта 1997 года, после чего у них было две встречи в Овальном кабинете, в августе и декабре 1997 года, сопровождавшиеся поцелуями.[979]

На этом дело могло бы и закончиться. Хотя Левински была смелой и дерзкой девушкой, которая флиртовала с президентом, поднимая перед ним юбку и демонстрируя нижнее белье со стрингами, и хотя Клинтон был известен своим блуждающим взглядом, никто из присутствующих не представлял, что президент занимался оральным сексом рядом с Овальным кабинетом. До января 1998 года американская общественность даже не подозревала, что такие встречи могут иметь место. Если бы почти легендарная удача Клинтона сохранилась — как это могло бы случиться, если бы он занимал пост главы правительства в дни, предшествовавшие Уотергейту, когда репортеры относительно спокойно смотрели на распущенность политиков, — он присоединился бы к ряду других американских президентов, которые вступали во внебрачные связи, не будучи публично разоблаченными во время пребывания в должности.

Сложный комплекс событий лишил Клинтона такой удачи. Одним из них было пристрастное рвение консервативных политических врагов, которые давно считали его интриганом и бабником. Задолго до января 1998 года, когда роман с Левински попал в заголовки газет, президент был вынужден нанять адвокатов, чтобы оспорить два расследования его поведения. Оба они привели к тому, что он оказался в центре внимания новостей, часто становившихся сенсационными. Одним из них было расследование Кеннета Старра, независимого адвоката, который в середине 1994 года начал расследовать причастность Клинтонов к целому ряду дел, в частности к проекту застройки реки Уайтуотер в Арканзасе. Другой причиной стал гражданский иск, который Пола Корбин Джонс подала в мае 1994 года, утверждая, что, будучи губернатором Арканзаса в 1991 году, он сексуально домогался её в гостиничном номере в Литл-Роке.[980]

Хотя адвокаты Клинтона боролись с этими расследованиями на каждом шагу, им не удалось их отменить. В мае 1997 года Верховный суд единогласно отклонил утверждение Клинтона о том, что Конституция защищает его от гражданских исков, подобных тому, который инициировал Джонс, пока он находится в должности. Он постановил, что дело должно быть продолжено.[981] Многие правовые аналитики критиковали это решение, утверждая, что оно подвергает всех будущих руководителей страны риску столкнуться с трудоемкими и потенциально необоснованными судебными разбирательствами по обвинению в неправомерных действиях, которые могли иметь место до вступления президента в должность. Тем не менее решение суда осталось в силе, заставив Клинтона и целую батарею дорогостоящих юристов разбираться с иском впоследствии.[982]

Тем не менее ни Старр, ни адвокаты, помогавшие Джонсу, не узнали ничего нового о связи Клинтона с Левински до осени 1997 года. В этот момент Линда Трипп, коллега Левински по работе в Пентагоне, стала одним из главных действующих лиц в драме, которая вскоре должна была развернуться. Трипп, которой было почти пятьдесят лет, когда она встретила Левински в 1996 году, питала множество обид, особенно на Клинтона и его помощников, которые ранее сместили её с должности секретаря в Белом доме и отправили в Пентагон. Когда она столкнулась с Левински, коллегой по изгнанию в Пентагоне, она поняла, что её молодая коллега была влюблена в Клинтона. Притворившись, что подружилась с ней, она узнала, что у Левински были сексуальные отношения с президентом.

Начиная с сентября 1997 года Трипп тайно записал несколько разговоров, в которых Левински рассказывала интимные подробности своих похождений. Затем Трипп начал делиться записями с юридической командой Полы Джонс, которая искала доказательства внебрачных связей, в которые мог вступать Клинтон на протяжении многих лет. Когда в январе 1998 года Левински дала показания под присягой по делу Джонс, Старр (который общался с адвокатами Джонс до того, как стал независимым адвокатом, и внимательно следил за развитием событий в этом деле) увидел шанс расширить своё расследование.

Эта сложная цепь обстоятельств и личных связей указывала на несколько фактов. Во-первых, Левински, как и многие люди, имеющие романы, не умела хранить секреты. Во-вторых, Трипп был другом из ада. Вооружившись явно порочащей информацией от Триппа, Старр обратился к генеральному прокурору Джанет Рино с просьбой расширить круг расследований, проводимых его офисом. В частности, он надеялся доказать, что Клинтон участвовал в заговоре с целью воспрепятствовать правосудию, устроив Левински на новую работу в Нью-Йорке и побудив её лжесвидетельствовать под присягой по делу Джонса, а также что он нарушил федеральный закон в общении со свидетелями, потенциальными свидетелями или другими лицами, имеющими отношение к этому делу.

Рино, столкнувшись с подобным развитием событий, рекомендовала федеральной комиссии из трех судей, уполномоченной контролировать деятельность независимых адвокатов, дать Старру полномочия расширить расследование, и комиссия быстро их предоставила. Для Старра, который не смог собрать доказательства, уличающие президента в неправомерных действиях, связанных со сделками в Уайтуотере, эти полномочия были просто замечательными. Это было ключевое решение, которое позволило ему копать все глубже и глубже, что привело к одной поразительной истории за другой — и в конечном итоге к импичменту президента.[983]

В это же время через интернет-ресурс Drudge Report просочилась информация о том, что Клинтон состоял в постоянных сексуальных отношениях со стажеркой Белого дома. На следующий день «Репорт» обновил информацию, назвав имя Левински. Газеты, не доверяя источнику, поначалу не хотели печатать столь сенсационную историю, но факты, похоже, подтвердились. Когда 21 января газета Washington Post опубликовала информацию из Drudge Report, её откровения потрясли всю страну. В течение следующих тринадцати месяцев «Моникагейт» то и дело доминировал на первых полосах газет.[984]

Клинтон, который был стойким бойцом, отказался сдаваться. Когда появилась статья в Post, он связался с Диком Моррисом, который согласился провести мгновенный опрос, чтобы выяснить, как американцы могут отреагировать на поведение Клинтона. Когда поздно вечером они снова разговаривали, Моррис сказал, что американский народ готов терпеть президентские интрижки, но не лжесвидетельство или препятствование правосудию. Он также посоветовал президенту не делать публичных признаний. Избиратели, по его словам, «просто не готовы к этому». «Что ж, — ответил Клинтон, — тогда нам придётся просто победить».[985]

Следуя этой смелой стратегии, Клинтон в первые несколько дней после появления новостей отрицал все — перед своей женой, членами кабинета, друзьями, помощниками и интервьюерами. 26 января в присутствии жены и членов кабинета министров в комнате Рузвельта Белого дома он предстал перед батареей телекамер и решительно заявил о своей невиновности. С силой ткнув пальцем в сторону камер, он воскликнул: «Я хочу сказать американскому народу одну вещь. Я хочу, чтобы вы выслушали меня. Я повторю это ещё раз. Я не [здесь он погрозил пальцем вниз] имел сексуальных отношений с этой женщиной, г-жой Левински. Я никогда не говорил никому лгать, ни разу, никогда. Эти обвинения ложны [здесь он делает более энергичный жест], и я должен вернуться к работе на благо американского народа».[986]

Его жена Хиллари, приняв заявление мужа, на следующий день решительно поддержала его, заявив широкой телевизионной аудитории, смотревшей шоу Today, что его администрация стала жертвой «обширного правого заговора». Обличая Старра, она добавила: «Мы получили политически мотивированного прокурора, который… буквально четыре года изучал каждый наш телефонный… звонок, каждый выписанный чек, выискивал компромат, запугивал свидетелей, делал все возможное, чтобы попытаться выдвинуть какое-нибудь обвинение против моего мужа… Это не просто один человек, это целая операция».[987]

Выстроив такую защиту, президент ничего не говорил на публике по этому поводу в течение следующих семи месяцев, и за это время он шесть раз отклонял приглашения федерального большого жюри дать показания о своих действиях. Именно в эти месяцы Старр, за которым охотно следили телевизионщики, стал весьма заметной фигурой. Старр был всего на четыре недели старше президента, но вырос он в Восточном Техасе, недалеко от границы с Оклахомой, где родился Билл Клинтон. Его отец был парикмахером и священником консервативной церкви Христа. Сначала Старр учился в колледже Хардинга в Сирси, штат Арканзас, который был связан с его церковью. Летом он продавал Библии от двери к двери. Религиозно ориентированное консервативное воспитание Старра резко контрастировало с воспитанием Клинтона, молодого человека 1960-х годов, который в то же время вел гораздо более авантюрную социальную жизнь.[988]

Как и Клинтон, Старр оставил свои географические корни и устремился на Восток, переведясь из колледжа Хардинга через полтора года, чтобы завершить своё образование в Университете Джорджа Вашингтона. Затем он получил степень магистра истории в Университете Брауна и окончил юридическую школу Дьюка. Он быстро поднялся в мире юриспруденции: работал клерком у председателя Верховного суда Уоррена Бёргера, был судьей в престижном федеральном апелляционном суде округа Колумбия, а затем стал генеральным солиситором в администрации Буша. Политические инсайдеры предсказывали, что когда-нибудь он займет место в Верховном суде. Консервативный республиканец, он методично работал с тех пор, как в 1994 году взял на себя задачу расследования дела об Уайтуотере, и охотно искал доказательства правонарушений, которые могли бы уличить президента.

Поговорив с адвокатами Джонса в 1994 году, Старр был уверен, что Клинтон прелюбодействует, и пленки, записанные Триппом, казались ему почти небесами. Будучи человеком воцерковленным и гордившимся своей моральной чистотой, он находил подробности интрижки Клинтона отталкивающими. Последующие показания различных друзей Левински, которым она также призналась в своих отношениях, ещё больше укрепили Старра в решимости расширить расследование в надежде, что он сможет уличить президента в лжесвидетельстве и препятствовании правосудию. Тем летом он предоставил Левински иммунитет от судебного преследования (в том числе за лжесвидетельство, данное под присягой по делу Джонса), после чего она рассказала федеральному большому жюри о своих сексуальных похождениях с президентом. Она также предъявила испачканное спермой темно-синее платье, которое, по её словам, было на ней во время свидания с президентом. В августе анализ ДНК, проведенный по требованию президента, показал, что сперма принадлежала Клинтону.

Когда улик против него накопилось все больше, Клинтон сам дал показания под присягой помощникам Старра на четырехчасовом допросе в Белом доме 17 августа — и по телевидению предстал перед федеральным большим жюри. Он признал, что вступил в «неподобающие» отношения с Левински, которые включали «интимный контакт», но отрицал, что прямо солгал о своём поведении в своих показаниях по делу Джонса, и отказался отвечать на ряд вопросов. В тот вечер он защищался перед американским народом по телевидению. В четырехминутном обращении он, наконец, признал: «У меня действительно были отношения с г-жой Левински, которые не были уместны… Это был критический промах в суждениях и личный провал с моей стороны, за который я несу полную и исключительную ответственность». Он признал, что «ввел в заблуждение людей, включая даже мою жену». Тем не менее президент продолжал жалеть себя и вести себя вызывающе. Обидевшись на расследование Старра, он пожаловался, что оно «длилось слишком долго, стоило слишком дорого и причинило боль слишком многим невинным людям». В конце он заявил, что настало время двигаться дальше и «восстановить ткань нашего национального дискурса».[989]

Реакция многих редакций на выступление Клинтон была язвительной. Одна из газет заявила: «В отвратительной четырехминутной сессии президент сказал нации не больше, чем должен был. Это была просчитанная, тщательно выверенная попытка контроля за ущербом. Это было чертовски неприятно после беседы у камина с Ф.Д.Р.». Другой написал, что «мантра Клинтона о принятии личной ответственности звучит пусто. Он подвел всю страну».[990]

Тогда и позже комментаторы сетовали на то, что затянувшееся дело Клинтон-Левински практически парализовало рассмотрение других важных вопросов, включая будущую финансовую жизнеспособность Social Security и Medicare, регулирование управляемых планов медицинского обслуживания и реформу финансирования избирательных кампаний.[991] Единственным значимым достижением президента в начале 1998 года стал его успех в обеспечении одобрения Сенатом, 80 против 19, расширения НАТО за счет Польши, Венгрии и Чешской Республики.[992]

Противники президента также жаловались, что он настолько поглощён защитой своей шкуры, что ставит под угрозу национальную безопасность. 7 августа террористы «Аль-Каиды» взорвали американские посольства в Кении и Танзании. 20 августа, через три дня после своего телеобращения, Клинтон санкционировал ответные ракетные удары в Судане и Афганистане, что заставило критиков обвинить его в циничном использовании военной силы, чтобы отвлечь внимание от своих личных излишеств. Так ли это, доказать невозможно — Клинтон утверждал, что действовал, чтобы помешать терроризму, — но никто не сомневался, что личные проблемы отнимали у него много времени и что партийные баталии по поводу секса отвлекали внимание Вашингтона и всей страны.[993]

Старр не терял времени, прежде чем приступить к импичменту. В сексуально графическом 445-страничном отчете (вместе с более чем 3000 страниц документов), который он направил в Палату представителей 9 сентября, а 11 сентября Палата представила общественности, Старру нечего было сказать о причастности Клинтонов к Уайтуотер или об их роли в других делах, которые он изучал в ходе своего четырехлетнего расследования. Зато ему было что рассказать о сексуальных наклонностях Клинтона. В его докладе, не жалевшем подробностей, содержалось обвинение в том, что президент совершил лжесвидетельство (уголовное преступление), отрицая под присягой, что у него когда-либо были «сексуальные отношения» с Левински, и что он препятствовал правосудию (также уголовное преступление), причём разными способами. Среди этих способов были следующие: побудил её дать ложные показания под присягой, отрицающие, что она занималась с ним сексом; скрыл, что обменивался с ней подарками; помог ей устроиться на работу в Нью-Йорке, чтобы она не давала показаний против него по делу Джонса; лгал друзьям, чтобы они рассказали неправду большому жюри.[994]

Несмотря на вуайеристский характер доклада, многие редакторы сочли его выводы убийственными. Появились шутки о том, что в Америке появился «президент-приапик», у которого «ахиллово сухожилие в паху». Газета New York Times назвала доклад Старра «разрушительным» и предсказала, что Клинтон запомнится «безвкусностью своих вкусов и поведения и неуважением, с которым он относился к жилищу, являющемуся почитаемым символом президентского достоинства». Эндрю Салливан, бывший редактор New Republic, написал эссе «Ложь, которая имеет значение», в котором сказал: «Клинтон — это рак культуры, рак цинизма, нарциссизма и лжи. В какой-то момент даже самые звездные экономические и социальные рекорды не стоят того, чтобы раковая опухоль дала ещё больше метастазов. Он должен уйти».[995]

К несчастью для подобных антиклинтоновских редакций, большинство американцев, похоже, были куда менее цензурными. Конечно, в то время опросы показывали, что около 60 процентов американцев не одобряют его личное поведение, но в конце августа 1998 года рейтинг одобрения его работы снизился лишь незначительно. На протяжении всей предвзятой войны, которая доминировала в заголовках газет до начала 1999 года, опросы неизменно давали Клинтону рейтинг эффективности работы более 60 процентов. Иногда в начале 1999 года они превышали 70 %, что является удивительно позитивным показателем для президента. Столь же высокие оценки работы сохранялись до конца его президентства.[996]

Учитывая личное поведение Клинтона, его высокие рейтинги одобрения работы казались загадочными, но были веские причины, по которым они сохранялись. Одна из них — относительно незначительная — связана с отклонением в апреле 1998 года гражданского иска, в котором Джонс обвинила Клинтона в сексуальных домогательствах. Отказывая ей в рассмотрении дела, судья дал понять, что доказательства, представленные её адвокатами, были слишком незначительными, чтобы заслуживать судебного разбирательства.[997] Общественная осведомленность об этом отказе, возможно, хотя бы немного помогла людям задуматься о том, что он стал объектом чрезмерного партийного рвения. Второй и гораздо более важной причиной высоких рейтингов Клинтона была экономика, которая вместе с фондовым рынком в 1998 году переживала невиданный ранее бум. В американской политике — да и во всей политике — существует трюизм: процветающая экономика — это одно из лучших событий, которые могут произойти с руководителем страны, даже если он не несет за неё основной ответственности.

Третья причина связана со Старром. Ещё до того, как он подготовил свой доклад, он показался многим американцам ханжой, ханжой и злопамятным. Критики считали, что он позволил личной неприязни к Клинтону — и ханжеской озабоченности по поводу секса — затуманить его суждения, превратив тем самым секс-скандал в конституционный кризис. Многие американцы — подстегиваемые нелестными изображениями Старра в СМИ, которые упивались персонификацией политической борьбы, — похоже, были склонны винить прокурора в затруднительном положении президента. Опросы, проведенные в конце августа, показали, что только 19 % американцев положительно относятся к все более и более позорному прокурору, а 43 % — отрицательно.[998] Как позже заметил Хейнс Джонсон из Washington Post, Старр, вероятно, войдёт в историю Америки как «неумолимый, самодовольный инспектор Жавер [из „Отверженных“], чье упорное преследование Билла Клинтона год за годом приводит ко второму импичменту президента Соединенных Штатов… Кен Старр предстает в этой публичной картине как лишённый юмора моралист, пуританин в Вавилоне, не в ладах с современными взглядами. Ревностный идеолог».[999]

Склонность людей проводить различие между личным поведением Клинтона и его работой на посту свидетельствовала о том, что американцы, особенно молодые, отнюдь не столь пуритански относятся к сексу, как считали некоторые современные комментаторы или как долго и высокомерно утверждали многие космополитичные европейцы. В 1998 году даже большинство женщин, особенно тех, кто придерживался либеральных взглядов, как оказалось, поддержали президента. Хотя они не одобряли его отношения с Левински, они не считали, что о нём следует судить только по его моральному облику. В конце концов, его жена осталась с ним.

Их позиция, как и позиция многих мужчин, свидетельствует о том, что к концу 1990-х годов американцы стали гораздо охотнее, чем в прошлом, относиться к сексуальному поведению людей, в том числе государственных служащих, в режиме «живи и живи». Их готовность к этому стала ещё одним признаком длительной либерализации американских культурных установок, которая продвигалась вперёд, особенно с 1960-х годов.[1000] Клинтон, свободолюбивый символ более вседозволенного поколения бумеров, был человеком, с которым они могли общаться и которого могли понять.[1001]

ОДНАКО РЕСПУБЛИКАНЦЫ В КОНГРЕССЕ были гораздо менее терпимы к поведению Клинтона, чем большинство американцев. Многие из них надеялись продвинуть партийные интересы и собрать средства на кампанию со своей консервативной базы. 8 октября, через месяц после получения отчета Старра, республиканцы проголосовали за проведение расследования импичмента. В своих речах и выступлениях они поносили президента. Поскольку до внеочередных выборов оставалось меньше месяца, они надеялись на триумф гопов, а затем на импичмент, который, как предписывает Конституция, позволит Сенату предать президента суду. Голосование двух третей сенаторов отстранит президента от должности.

Эти республиканцы следили за происходящим из правого поля, не понимая, насколько они не в ладах с основными игроками — и с общественным мнением. Это стало особенно очевидно по результатам выборов в ноябре того года. В некоторых губернаторских гонках, в частности в Техасе, где Джордж Буш-младший одержал оглушительную победу, у GOP был повод для радости. Но голосование не привело к изменениям в партийном составе Сената, который остался под контролем GOP, 55 к 45. В Палате представителей демократы получили пять мест, немного сократив республиканское большинство до 222 против 212.

Это были первые с 1934 года выборы в межгодие, когда партия, занимавшая Белый дом, фактически увеличила своё число в Палате представителей. Гингрич, возглавлявший борьбу с Клинтоном, чувствовал себя униженным. Через три дня он подал в отставку с поста спикера и объявил, что покинет Палату представителей по окончании срока своих полномочий в январе 1999 года. Также стало известно, что у него был роман с помощницей конгресса, которая была достаточно молода, чтобы быть его дочерью. Когда в декабре выяснилось, что его сменщик на посту спикера, Роберт Ливингстон из Луизианы, тоже прелюбодействовал, он тоже объявил, что покинет Конгресс в январе. Он заявил: «Я должен показать пример, которому, я надеюсь, последует президент Клинтон». Как оказалось, не все импичментщики отличались безупречным моральным обликом.

Не обращая внимания на подобные неудачи, республиканское большинство в Палате представителей продолжало добиваться импичмента президента. 19 декабря, в день, когда Клинтон санкционировал массированные американские авиаудары по Ираку, они достигли своей цели. В основном по партийной линии республиканцы одержали победу по двум из четырех пунктов обвинения, рекомендованных судебным комитетом Палаты представителей. Одно обвинение, утверждавшее, что президент лжесвидетельствовал перед федеральным большим жюри, прошло со счетом 228 против 206. Второе, утверждающее, что он препятствовал правосудию в деле Джонса, было одобрено 221 голосом против 212. Клинтон стал первым в истории Соединенных Штатов должным образом избранным президентом, которому был объявлен импичмент.[1002]

Поскольку для вынесения приговора в Сенате требовалось две трети голосов из шестидесяти семи, исход процесса в верхней палате, где у республиканцев было всего пятьдесят пять мест, никогда не вызывал сомнений. Тем не менее разбирательство длилось тридцать семь дней. Республиканцы из Палаты представителей, представляя свою версию Сенату, утверждали, что лжесвидетельство и препятствование правосудию со стороны Клинтона соответствуют конституционному определению «высоких преступлений и проступков» и оправдывают его отстранение от должности. Адвокаты Клинтона ответили, что, хотя он вел себя плохо, его проступок вряд ли оправдывает такой крайний шаг, как отстранение от должности. 12 февраля 1999 года Сенат отклонил обвинение в лжесвидетельстве 55 голосами против 45, причём десять республиканцев присоединились к сорока пяти демократам, составлявшим большинство. Голосование по обвинению в воспрепятствовании правосудию было более близким — 50 против 50, пять республиканцев присоединились к сорока пяти демократам, выступавшим против. Клинтон победил.

Хотя самые крупные сражения были позади, несколько юридических вопросов, изученных Старром, ещё оставались нерешенными. К 30 июня 1999 года (к этому моменту полномочия независимых прокуроров были утрачены) его расследования по делу Уайтуотера и другим вопросам увенчались двадцатью обвинительными заключениями, четырнадцать из которых закончились признанием вины или обвинительными приговорами. Среди тех, кто оказался в тюрьме, были Уэбстер Хаббелл, бывший юридический партнер Хиллари Клинтон и заместитель генерального прокурора при Клинтоне, а также губернатор Арканзаса Джим Гай Такер. Хаббелл был признан виновным в мошенничестве и уклонении от уплаты налогов, Такер — в мошенничестве. Месяц спустя судья Сьюзан Веббер Райт, прекратившая дело Джонса в 1998 году, постановила, что Клинтон дал под присягой «ложные, вводящие в заблуждение и уклончивые ответы, которые были призваны помешать судебному процессу». Признав его виновным в неуважении к суду, она обязала его выплатить адвокатам Джонса 90 000 долларов.

В последний день пребывания Клинтона в должности он признался в даче ложных показаний относительно его отношений с Левински и был оштрафован на 25 000 долларов, которые должны были быть выплачены Ассоциации адвокатов Арканзаса. Его юридическая лицензия была приостановлена на пять лет. Взамен он получил иммунитет как частное лицо от преследования за лжесвидетельство или препятствование правосудию. Наконец, в марте 2002 года прокурор Роберт Рэй, сменивший Старра в конце 1999 года, представил заключительный отчет о расследовании. Он занял пять томов и насчитывал 2090 страниц. В нём содержался вывод о недостаточности доказательств вины Билла и Хиллари Клинтон в преступлениях, связанных с Уайтуотером. По оценкам экспертов, расследование обошлось американским налогоплательщикам в 60 миллионов долларов.[1003]

И тогда, и позже аналитики пытались оценить наследие этой затянувшейся, неприятной и зачастую грязной борьбы. Многие из этих оценок отражали политические позиции; они с трудом умирали, если вообще умирали, в атмосфере неослабевающей партийной ярости. Республиканцы Палаты представителей и в последующие годы оставались крайне конфронтационными. Демократы с горечью жаловались, что республиканцы, воспользовавшись сексуальным проступком для импичмента президента, исказили конституционный смысл понятия «высокие преступления и проступки» и создали опасный прецедент, на который в будущем смогут ссылаться партийные члены Конгресса, чтобы сместить неугодного им человека.

Затянувшаяся межпартийная борьба заставила некоторых современных наблюдателей указать на громоздкость американских политических институтов. По их словам, если бы премьер-министра обвинили в скандальном поведении, его или её партия вполне могла бы быстро уладить дело, либо подтвердив поддержку своего лидера, либо выбрав нового. В крайнем случае правящая партия могла бы под давлением назначить новые выборы, которые были бы проведены в кратчайшие сроки. Быстрые решения были недоступны в Соединенных Штатах, чья Конституция XVIII века демонстрировала восхитительную стойкость, но при этом предусматривала систему разделения властей, которая способствовала возникновению враждебных отношений между исполнительной и законодательной ветвями власти. Множество сдержек и противовесов, в частности положение о том, что Конгресс состоит из двух одинаково влиятельных палат, ещё больше усложняли американские процедуры. Кроме того, Конституция устанавливала четырехлетний срок полномочий для избранных президентов: Если Клинтон не уйдёт в отставку или не будет подвергнут импичменту и осужден, он мог рассчитывать на то, что останется на своём посту до января 2001 года. Когда он отказался уходить, республиканцы решили сместить его. Последовавший за этим сложный процесс расследования, импичмента и судебного разбирательства не только затянулся более чем на год, но и вызвал конституционный кризис. Когда борьба наконец закончилась, многие забеспокоились, что она нанесла серьёзный ущерб институту президентства.

Другие наблюдатели не соглашались с этими мрачными размышлениями. Они утверждали, что в будущем политики, прекрасно понимая, что партийные воины не смогли отстранить Клинтона, дважды подумают, прежде чем прибегать к такому тупому оружию, как импичмент. Некоторые редакционные статьи все же согласились с тем, что президент поступил безрассудно. По их мнению, его лжесвидетельство и препятствование правосудию отвечают конституционному определению «высоких преступлений и проступков». Как воскликнул в декабре известный обозреватель газеты New York Times А. М. Розенталь: «Мистер Клинтон не лгал просто для того, чтобы скрыть свою связь с Моникой Левински. Он лгал и лгал, под присягой и прямо народу, и лгал помощникам, которые стали цепной буквой лжи, чтобы построить стену вокруг Белого дома».[1004]

Несколько менее острых выводов о «Моникагейте» кажутся неопровержимыми. Во-первых, хотя противостояние партий было экстраординарным, это был лишь самый сенсационный эпизод в череде крайне политизированных конфликтов по вопросам культуры, возникших в 1960-е годы, расколовших американское общество в 1970-е и 1980-е годы и взорвавшихся в ходе культурных войн начала 1990-х годов. Эти конфликты, как и «Моникагейт», выявили идеологическую поляризацию в отношении стандартов сексуального поведения, а также резкие разногласия по поводу религии и ряда других вопросов, вызывающих социальную рознь. Импичмент и суд над президентом стали последним (хотя и не последним) из этих политизированных противостояний, в большинстве которых победили либеральные американцы, поддерживаемые особенно молодыми людьми.

Второй вывод заключается в том, что это печальное дело разрушило большие надежды Клинтона войти в историю как великий президент. Он поступил безответственно и нанес непоправимый ущерб своей репутации. Он уничтожил все возможности, которые у него могли быть после 1997 года для продвижения желаемых либеральных целей — или даже для серьёзного и продуктивного обсуждения общественных проблем, включая терроризм. По словам историка Джозефа Эллиса, Моника Левински стала «консервной банкой, привязанной к хвосту Клинтона, которая будет греметь в веках и на страницах учебников истории».[1005]

Сразу после суда стало очевидно, что способность нации к коммерциализации сенсационных новостей остается, по-видимому, неисчерпаемой. В марте 1999 года Левински появилась в телепрограмме 20/20, чтобы дать интервью Барбаре Уолтерс. По оценкам, её выступление посмотрели 70 миллионов американцев. Ни одну сетевую «новостную» программу не смотрело такое количество людей. ABC требовала и получала от рекламодателей рекордные выплаты за рекламные ролики. И какие рекламные ролики! Это и нижнее белье Victoria’s Secret, и зубная щетка Oral-B Deluxe, и промо-ролик фильма «Клеопатра» с закадровым голосом: «Когда ей было двадцать, она соблазнила самого могущественного лидера в мире». Реклама Maytag хвасталась своим продуктом: «Он действительно способен удалять пятна».[1006]

Затем Левински отправилась в турне по Европе, чтобы прорекламировать «Историю Моники», наспех собранную книгу о её жизни. Она ненадолго попала в списки бестселлеров. Маркетологи подсчитали, что она получит 600 000 долларов от гонораров за книгу, а также ещё 600 000 долларов за интервью на европейском телевидении. Эти усилия помогли бы оплатить её судебные счета, которые были огромными (как и у Клинтона). Подобные аферы свидетельствовали о том, как легко скандалы, связанные с сексом и знаменитостями — мощным сочетанием, — доминируют в СМИ и привлекают внимание людей как в стране, так и за рубежом.[1007]

ОСВОБОДИВШИСЬ ПОСЛЕ ФЕВРАЛЯ 1999 года, чтобы сосредоточиться на делах правительства, Клинтон вскоре обнаружил, что внешнеполитические проблемы, как и во время его первого срока, по-прежнему ставят перед ним дилеммы. В частности, это касалось сербского края Косово, где албанцы-мусульмане, составлявшие около 90 процентов населения, активизировали свои усилия по получению независимости. Однако сербский президент Милошевич считал Косово священной частью сербской земли. Стремясь подавить вооруженное сопротивление, его войска прибегли к жестокой и эффективной этнической чистке, чтобы изгнать мусульман из края. По более поздним оценкам, к лету 1999 года число перемещенных албанских мусульман составило 863 000 человек, а число убитых — до 10 000. К началу 1999 года зверства в Косово привлекли внимание всего мира.[1008]

Поначалу Клинтон, поддерживаемый Объединенным комитетом начальников штабов и министром обороны Уильямом Коэном, отказывался всерьез вмешиваться — отчасти потому, что не верил, что оказание военной поддержки повстанцам в Косово отвечает стратегическим интересам Соединенных Штатов, отчасти потому, что хорошо помнил, что произошло в Могадишо, отчасти потому, что в Соединенных Штатах такой шаг, похоже, не получил широкой поддержки, а отчасти потому, что так называемая Армия освобождения Косово, состоящая из мусульманских революционеров, которые устраивали жестокие партизанские нападения на сербов, показалась некоторым осведомленным людям ультранационалистическими головорезами и террористами.[1009]

Рассматривая возможность военных действий для урегулирования нарастающего кризиса, Клинтон понимал, что не может рассчитывать на международную поддержку. Казалось весьма вероятным, что противники вооруженного вмешательства в ООН, возглавляемые Россией, выступят против такого шага. Опасаясь вето, наложенного Россией или Китаем в Совете Безопасности, Клинтон обошел ООН.[1010] Как и в предыдущих случаях с Боснией, страны НАТО, в частности Франция, также не захотели вмешиваться.

Подобная нерешительность раздражала американского генерала Уэсли Кларка, который в то время занимал пост верховного главнокомандующего силами НАТО в Европе. При поддержке Мадлен Олбрайт, которую Клинтон назначил первой женщиной-госсекретарем Америки в 1996 году, Кларк настойчиво требовал отправки войск НАТО, включая американцев. Клинтон его отстранил. Вспоминая о своём разочаровании, Кларк позже жаловался на то, что воспоминания о войне во Вьетнаме по-прежнему владеют американскими военными и политическими лидерами: «Отношение [Клинтона и Объединенного комитета начальников штабов] было таким: „Если ты терпишь поражение, ты — неудачник. Твоя карьера закончена“. Было ясно, что политики тебя не поддержат, что они сбегут, как только появятся мешки для трупов. Это стало верой».[1011]

Когда в марте 1999 года безумные многонациональные попытки переговоров провалились, вызвав волну новых жестокостей в провинции, Клинтон все ещё отказывался вводить американские войска, но поддержал бомбардировки НАТО сербских позиций. Пилотам было приказано лететь высоко — на высоте 15 000 футов, чтобы не попасть под удар. Кларк жаловался, что бомбардировки, которые он называл «танковой стрельбой», приносят очень мало результатов. Поскольку наблюдателям на местах (размещенным там в результате переговоров в октябре 1998 года) было приказано уехать до начала бомбардировок, Милошевич воспользовался этим случаем, чтобы усилить этнические чистки. После сорока пяти дней атак на высшем уровне Клинтон согласился на эскалацию действий и санкционировал удары по столице Сербии Белграду. Один из таких ударов (бомбардировщик B–2 Stealth, пролетевший 10 750 миль из Миссури и обратно, чтобы завершить свою тридцатичасовую миссию) был нанесен по китайскому посольству в середине мая, в результате чего погибли несколько сотрудников посольства и обострились китайско-американские отношения. (Соединенные Штаты заявили, что удар был случайным.) Налеты самолетов НАТО, а также отказ России от дипломатической поддержки сербов, наконец, вынудили Милошевича согласиться на урегулирование в июне. Общая бомбардировка, продолжавшаяся семьдесят восемь дней, разрушила Косово и, по оценкам, унесла жизни около 5000 сербских военнослужащих, сотен мирных жителей и 500 косовских повстанцев. Ни один пилот не погиб во время этой кампании.[1012]

О долгосрочных результатах этой интервенции судить сложно. С одной стороны, Клинтону удалось заручиться поддержкой стран НАТО. Косовские беженцы начали возвращаться в свои деревни и города. ООН, которой было поручено осуществлять надзор за краем, руководила миротворческой деятельностью сил НАТО, в состав которых входили американские солдаты. В 2000 году Милошевич был отстранен от власти и впоследствии привлечен к ответственности как военный преступник. Клинтон, избрав курс, не подвергавший опасности жизни американских солдат, сумел избежать политической катастрофы.

Но соглашение требовало разоружения Освободительной армии Косова и ничего не говорило о проведении выборов, которые могли бы предложить независимость Косову. В последующие несколько лет безработица опустошила край. Мстительные албанцы-мусульмане, разъяренные тем, что край остался частью Сербии и Черногории, периодически убивали сербов, не покинувших регион. Спустя пять лет после окончания бомбардировок около 18 000 военнослужащих — крупнейшие миротворческие силы в мире — все ещё участвовали в нелегкой борьбе за охрану порядка в этом районе. Около 1800 человек были американцами. Другие американские войска оставались в Боснии ещё долго после того, как Клинтон заявил об их выводе. В водовороте ненависти, который долгое время бушевал на Балканах и где навязанные международным сообществом протектораты были необходимы, чтобы свести к минимуму кровопролитие, даже такой военный гигант, как Соединенные Штаты, не мог навязать свою волю.[1013]

В 1999 И 2000 ГОДАХ КЛИНТОНУ УДАЛОСЬ ОТСТОЯТЬ ряд либеральных политик перед решительной консервативной оппозицией. Как уже говорилось ранее, эта оборонительная позиция стала главным наследием его пребывания у власти. Однако, усвоив тяжелый урок борьбы за здравоохранение в 1993–94 годах, он знал, что Конгресс, в котором доминируют республиканцы, не примет либеральные законы, касающиеся социального обеспечения, здравоохранения или образования. Зализывая раны, нанесенные импичментом, республиканцы отказались согласиться на очередное повышение минимальной заработной платы, одобрить так называемый билль о правах пациента или принять закон, обеспечивающий пожилых людей рецептурными лекарствами. В октябре 1999 года Сенат нанес Клинтону резкий удар, отклонив договор, направленный на введение ограничений на ядерные испытания. Стало ясно, что республиканцы в Конгрессе, которые ранее позволили Клинтону добиться двух самых значительных законодательных изменений за время его президентства — NAFTA и реформы социального обеспечения, — продолжали держать руку на пульсе Капитолийского холма.

Президенту также пришлось столкнуться с постоянными распрями, от которых страдала его собственная партия. Как и на протяжении всех двух сроков его правления, в ней происходил конфликт между центристами и сторонниками глобализации, такими как он сам, и более либеральными демократами, многие из которых были близки к рабочим интересам. Экспорт из Китая, где используется дешевая рабочая сила, — продолжали жаловаться либералы, — подрывает производство в Соединенных Штатах и лишает американцев работы. Однако даже в условиях роста дефицита торгового баланса Клинтон сопротивлялся протекционистской политике.[1014] Борьба за торговлю, в которой на стороне президента участвовали многие республиканцы, показала, что в рядах демократов сохраняются разногласия. Кроме того, они показали, что упрощенные ярлыки, причисляющие всех демократов к «либералам», а всех республиканцев — к «консерваторам», продолжают затушевывать идеологическую сложность некоторых политических баталий в Америке.

Несмотря на эти трудности, у Клинтона были основания оптимистично оценивать перспективы победы демократов в 2000 году. Ряд политически активных групп продолжали решительно поддерживать его, среди них были и афроамериканцы. Генри Луис Гейтс, один из ведущих чернокожих интеллектуалов, провозгласил: «Мы идем к стене с этим президентом».[1015] Как и в предыдущих битвах, демократы могли рассчитывать на значительную поддержку со стороны женщин. Большинство лидеров профсоюзов, как бы ни были они недовольны NAFTA и другими торговыми вопросами, питали обиду на корпоративных боссов и, практически наверняка, оставались надежными противниками GOP.

Клинтон также стремился защитить свою партию от обвинений в слабости по вопросам национальной обороны. В 1999 году он выделил 10,5 миллиарда долларов в течение следующих шести лет на разработку программы национальной противоракетной обороны (NMD). Эта программа предполагала использование в первую очередь ракет наземного базирования, которые будут поражать подлетающие боеголовки, а не лазеров в космосе, как это было предусмотрено в «Звездных войнах» Рейгана. Хотя в октябре 2000 года Клинтон отложил разработку программы, его шаг показал, что он надеется улучшить военную оборону Америки. Следующая администрация Джорджа Буша-младшего заняла место, на котором остановился Клинтон, и в начале 2001 года сделала противоракетную оборону более высоким бюджетным приоритетом, чем меры по борьбе с терроризмом.[1016]

Главным политическим преимуществом Клинтона в 1999–2000 годах по-прежнему оставалось состояние экономики. Конечно, признаки опасности сохранялись, особенно в неблагоприятном торговом балансе страны, который был огромен и рос, и в горах личных долгов, которые наращивали потребители.[1017] Что произойдет с экономикой, спрашивали редакционные статьи, если иностранные центральные банки (особенно из Азии), которые вкладывали значительные средства в американские государственные ценные бумаги, отступят? Другие эксперты пророчески предупреждали о завышенной цене акций, особенно в компаниях «дот-комов». Многие из этих компаний рухнули в 2000 году. Они спрашивали, как Америка — общество, зависимое от потребления, где ожидания высоки, а сбережения низки, — сможет в будущем поддерживать ключевые выплаты, в частности Social Security и Medicare, пособия по которым через несколько лет начнут требовать миллионы выходящих на пенсию бумеров.[1018] В 2000 году фондовый рынок и экономический рост начали замедляться, что вызвало тревогу о том, что страна может оказаться в состоянии рецессии.[1019]

Тем не менее, настроение большинства людей оставалось приподнятым. Процент бедных и безработных американцев к тому времени достиг новых минимумов. Закон о социальном обеспечении 1996 года, хотя и подвергался осуждению со стороны либералов, похоже, работал — по крайней мере, в той мере, в какой сократились списки получателей социального обеспечения и многие бывшие получатели были трудоустроены. Семьи матерей-одиночек, хотя и бедные в среднем, оказались немного лучше, чем в 1996 году.[1020] Наиболее обнадеживающим фактором является то, что уровень насильственных и имущественных преступлений продолжает снижаться.

Хотя многие либералы жаловались, что Клинтон не слишком активно боролся за увеличение социальных расходов, они признавали, что растущий профицит федерального бюджета (который администрация использовала для погашения государственного долга) был популярен среди американской общественности. Клинтон редко упускал возможность заявить, что его умелое управление финансами принесло Соединенным Штатам беспрецедентное процветание. В своём послании «О положении дел в стране» в январе 2000 года он поддержал настроение оптимизма — чтобы не сказать самодовольства — которое ощущалось в стране. «Никогда прежде, — провозгласил он, — наша нация не наслаждалась одновременно таким процветанием и социальным прогрессом при столь незначительном внутреннем кризисе и столь незначительных внешних угрозах».[1021]

И ВОТ СУДЬБОНОСНАЯ ПРЕЗИДЕНТСКАЯ КАМПАНИЯ 2000 года набирает обороты. В самом начале ведущие претенденты, вице-президент Гор и губернатор Техаса Буш, столкнулись с соперниками на праймериз. Однако Гор победил Билла Брэдли, бывшего сенатора от штата Нью-Джерси, в первых состязаниях и получил номинацию к Супервторнику (дата, когда проходили праймериз) в марте. Позже он выбрал сенатора Джозефа Либермана из Коннектикута в качестве своего помощника. Либерман стал первым евреем в истории США, удостоившимся такой чести, как номинация от крупной партии. Буш проиграл праймериз в Нью-Гэмпшире Джону Маккейну, сенатору-республиканцу из Аризоны, который провел пять лет в качестве военнопленного в Северном Вьетнаме. Но Буш вырвался вперёд, опираясь на грубую тактику ведения кампании и обладая таким огромным военным кошельком, что отказался от федерального финансирования на период праймериз.[1022] После Супервторника он тоже стал претендентом на номинацию. Позже он выбрал Дика Чейни, жесткого и консервативного министра обороны своего отца, чтобы тот баллотировался вместе с ним.

Другие кандидаты — в частности, Ральф Нейдер от Партии зелёных и Патрик Бьюкенен, на этот раз от Партии реформ, — также вступили в президентскую гонку. Нейдер, презирающий политику обеих основных партий, направил свой огонь против власти и жадности транснациональных корпораций. Бьюкенен, изоляционист, требовал сокращения иммиграции и националистической внешней политики. Однако с самого начала кампании было очевидно, что, хотя Нейдер и Бьюкенен могут быть спойлерами, у них нет шансов на победу.[1023]

Было также очевидно, что кандидаты от основных партий в 2000 году — как это часто случалось в недавнем прошлом — пользовались благословениями привилегированного и политически обеспеченного окружения. Гор, сын и однофамилец сенатора США от штата Теннесси, вырос в столице страны, где ходил в частную школу, а затем поступил в Гарвардский университет. С ранних лет отец готовил его к участию в президентских выборах.[1024] В 1988 году, в возрасте тридцати девяти лет, он предпринял амбициозную, но неудачную попытку баллотироваться на этот пост. Буш, как и его отец, учился в частной школе и окончил Йельский университет. Он также получил степень MBA в Гарвардской школе бизнеса. Переехав в западный Техас, он впоследствии стал владельцем бейсбольной команды «Техасские рейнджеры», которую продал в 1998 году за 15 миллионов долларов. Кандидаты в вице-президенты, Либерман и Чейни, также учились в Йеле (хотя Чейни в итоге окончил Университет Вайоминга, в своём родном штате).

С самого начала борьба между Гором и Бушем казалась слишком близкой, но, хотя гонка была напряженной, в остальном она была неинтересной вплоть до самих выборов. Буш, ссылаясь на оптимистичные бюджетные прогнозы, которые предполагали многотриллионный профицит федерального бюджета к 2010 году, призвал к огромному снижению налогов. По его словам, профицит — это «не деньги правительства», а «деньги народа». Утверждая достоинства снижения налогов, он следовал по стопам многих кандидатов от GOP, в частности Рейгана в 1980 году и Доула в 1996 году. Буш предложил разрешить молодым работникам добровольно перечислять часть налогов на социальное обеспечение на личные пенсионные счета. Он выступает за бурение нефтяных скважин в Арктическом национальном заповеднике, за льготные рецепты на лекарства для пожилых людей через частные страховые компании, за увеличение федеральных расходов на государственное образование и за ваучеры, поддерживаемые налогом, чтобы родители могли оплачивать обучение в церковно-приходских и других частных школах. Соединенные Штаты, по его словам, должны отказаться от «мягкого фанатизма низких ожиданий» в отношении плохо успевающих учеников и повысить свои образовательные стандарты.

Америка, подчеркивал Буш, должна стать «обществом собственников», в котором главенствующую роль играют предприимчивые люди, а не федеральное правительство. Будучи более социальным консерватором, чем его отец, он причислял себя к рожденным свыше евангельским христианам и выступал против абортов, за исключением случаев изнасилования, инцеста или угрозы для жизни женщины. Он неоднократно критиковал администрацию Клинтона за риск жизнями американских солдат в таких местах, как Гаити, и за «государственное строительство» во внешней политике. «Я бы очень осторожно относился к использованию наших войск в качестве строителей нации», — сказал он на дебатах с Гором 11 октября. «Я считаю, что роль армии заключается в том, чтобы сражаться и выигрывать войны… Я не хочу пытаться разместить наши войска во всех местах и в любое время. Я не хочу быть мировым полицейским».[1025]

Как и Гор, Буш призвал увеличить расходы на оборону, но ни один из кандидатов не говорил много о распространении ядерного оружия или терроризме. Тема терроризма не фигурировала в трех президентских дебатах, где основное внимание — как и на большинстве выборов со времен Вьетнама — было уделено экономике.

Предсказуемо, Гор выступал против позиции Буша по абортам и ваучерам. В отличие от своего противника, он выступал за усиление контроля над оружием. План Буша по снижению налогов, по его мнению, был огромной и безответственной подачкой богачам. Гор заявил, что положит бюджетный излишек в «банковскую ячейку», чтобы сохранить деньги для пенсионных выплат. То, что оба кандидата сосредоточились на управлении быстро растущим федеральным профицитом, отражало большие ожидания американцев в 2000 году относительно будущего государственных финансов. Три года спустя, когда красные чернила захлестнули федеральную кассу, один сардонический обозреватель заметил, что споры 2000 года о том, что делать с профицитом, в ретроспективе звучали «как дебаты между астрономами докоперниковской эпохи».[1026]

Многие политические обозреватели предсказывали, что Гор победит Буша. В конце концов, он был опытным национальным политиком, который служил представителем и сенатором от Теннесси, прежде чем стать активным и влиятельным вице-президентом. У него были солидные заслуги как сторонника защиты окружающей среды, что нравилось либералам. Ожидалось, что его неоднократная защита социального обеспечения понравится пожилым американцам, составляющим все больший процент населения (в 2000 году 12,4 процента, или 35 миллионов из 281 миллиона жителей страны, были в возрасте 65 лет и старше), и миллионам бумеров, которым скоро предстоит выйти на пенсию. Самое главное, Гор мог заявить, что он способствовал укреплению мира и процветанию, которые процветали во время президентства Клинтона.

«Дубья», как многие называли Буша (по его среднему инициалу), казался, напротив, неискушенным и неопытным. Хотя он одержал победу на выборах губернатора Техаса, продемонстрировав тем самым удивительно сильные навыки ведения избирательной кампании, казалось, что он не обладает особой квалификацией для того, чтобы стать президентом США — за исключением, возможно, того, что у GOP не было никого другого, кто мог бы выиграть выборы, и того, что он был сыном Джорджа Буша-старшего.

Гор, однако, растратил свои преимущества. На первых дебатах, которые, как ожидалось, он легко выиграет, он был самоуверен и снисходителен — ухмылялся, громко вздыхал, закатывал глаза и поднимал брови, когда говорил Буш. Хотя трудно сказать, кто «победил» в дебатах, большинство наблюдателей, ожидавших, что Буш будет превзойден, согласились, что аутсайдер из Техаса выступил гораздо лучше, чем ожидалось. Более того, Гор никогда не казался комфортным участником избирательной кампании. Многие его помощники считали его требовательным и грубым. Критики отмечали, что он был «жестким», «деревянным», напыщенным и непоследовательным. Казалось, что он постоянно шагает в ногу со временем, чтобы угодить критикам своих предыдущих заявлений и понравиться избирателям, на которых он пытался произвести впечатление. Поддерживая в основном центристскую политику Клинтон на протяжении большей части кампании, под конец он перешел в более популистский режим. Многие репортеры задавались вопросом, за что он на самом деле выступает.

Некоторые демократы особенно жаловались на два тактических решения, которые, казалось, подрывали шансы Гора. Первое — это его неспособность, по их мнению, достаточно часто подчеркивать вклад администрации Клинтона в экономические успехи конца 1990-х годов. Хотя к середине 2000 года экономика ещё пошатывалась, никто не сомневался в том, что за последние несколько лет она перешла на высокие обороты. Второй причиной была его личная холодность по отношению к президенту. Гор, у которого было две дочери, был потрясен интрижкой Левински. Как и Либерман, который в Сенате осуждал поведение Клинтона как «позорное» и «аморальное». Похоже, Гор, возможно, ошибочно, подозревал, что Клинтон — это политическая обуза. Поэтому он не хотел, чтобы он играл важную роль в предвыборной кампании. Эти два человека редко появлялись вместе на трибуне.

Несмотря на желание помочь, президент согласился держаться в тени, даже в своём родном штате Арканзас. В основном он выступал в афроамериканских церквях, пытаясь привлечь избирателей. Анализ выборов, по понятным причинам, не дал однозначного ответа на вопрос о том, переломило ли бы ситуацию в пользу демократов более активное участие Клинтон. Большинство людей, в конце концов, по-прежнему не одобряли его личное поведение, а в некоторых штатах Клинтон казалась непопулярной среди независимых избирателей. Но рейтинг одобрения работы Клинтон все ещё превышал 60 %. После выборов многие аналитики считали, что президент, который был выдающимся участником избирательной кампании, мог, по крайней мере, склонить свой родной штат на сторону Гора. Если бы Арканзас стал демократическим штатом (а другие штаты не изменились), Гор выиграл бы выборы.

Буш, тем временем, продолжал удивлять людей. Конечно, он был далёк от артикуляции, однажды заявив: «Наши приоритеты — это наша вера». В другой раз он воскликнул: «Семьи — это то место, где наша нация обретает надежду, где крылья уносят мечты». Демократы высмеивали его как губернатора Малапропа. Тем не менее Буш показался им народным, энергичным, физически выразительным и хорошо организованным участником избирательной кампании. Несмотря на обвинения в том, что он представляет угрозу для программы социального обеспечения, он надеялся заручиться значительной поддержкой пожилых людей, которые, как правило, более консервативны по ряду социальных, экономических и внешнеполитических вопросов, чем молодые избиратели. Хотя Буш (как и Гор) не вызвал большого энтузиазма у населения, многие избиратели считали его честным человеком, который говорит то, что говорит.

Буш, пообещав восстановить «честь и достоинство» президентства, постарался, чтобы люди не забыли о сексуальных похождениях Клинтона. Но он старался не повторять ошибок своего отца, который в 1992 году позволил правому крылу партии играть заметную роль в своей кампании, или Доула, который в 1996 году выглядел на сцене как кислый партизан. Вместо этого Буш практически при каждой возможности заявлял, что он выступает за «сострадательный консерватизм» и что на посту президента он будет «объединять, а не разделять». По его словам, в случае избрания он будет сотрудничать с демократами в Конгрессе, тем самым преодолевая межпартийный тупик, в котором оказалась нация в годы правления Клинтона. Очевидная умеренная позиция Буша, как и обращение Клинтона к центру в 1992 и 1996 годах, позже была названа его главным политическим преимуществом в 2000 году.[1027]

Состязание не вызвало особого энтузиазма у избирателей, имеющих право голоса, — в день выборов на выборы пришли лишь 55,6 процента из них. Многие проголосовавшие, как и на предыдущих выборах, говорили опрошенным, что не испытывают особого восхищения ни одним из кандидатов и что им претит предвзятое поведение политиков в целом. По их словам, в этой гонке «Гуш против Бора». Другие, в том числе либералы, которые не видели большой разницы между центристской позицией Гора и Буша, назвали это соревнование «выборами в Сайнфелд» — они были ни о чём, и это не имело значения.

Когда избирательные участки закрылись, стало ясно, что Гор обошел Буша по количеству голосов. Так оно и было: Официальные подсчеты позже показали, что он набрал 50 992 335 голосов (48,4 % от общего числа) против 50 455 156 голосов Буша (47,9 %). Перевес составил 537 179 голосов. Нейдер получил 2 882 897 голосов, или 2,7 % от общего числа, а Бьюкенен — 448 895, или 0,42 %.[1028] Совокупный результат голосования за Гора и Нейдера — 51,1 % — стал лучшим показателем для левоцентристской партии с тех пор, как Линдон Джонсон одержал победу над Барри Голдуотером в 1964 году. Однако, как и в 1992 и 1996 годах, ни одному из основных кандидатов не удалось набрать 50 процентов голосов.

Выборы показали, что социальные и культурные различия сохранились. Как и предыдущие кандидаты от демократов, Гор набрал внушительные очки среди избирателей с низким доходом и новых иммигрантов, жителей городов, сторонников контроля над оружием, членов профсоюзных семей и чернокожих, получив, по оценкам, 90 % голосов афроамериканцев.[1029] Он был более популярен среди женщин, чем среди мужчин, среди одиноких, чем среди женатых, в среднем старше и (особенно среди миллионов семей с двойным доходом) богаче.[1030] Однако среди избирателей с низким доходом и ниже среднего класса в сельских и пригородных районах Буш показал себя лучше, чем Доул в 1996 году. Его выбрали 54 процента белых избирателей, 51 процент белых избирателей-католиков и 59 процентов людей, которые сказали, что посещают церковь хотя бы раз в неделю.[1031]

Региональные разногласия, которые постоянно обострялись с тех пор, как Никсон в 1968 году разработал «Южную стратегию», были особенно заметны. Буш добился впечатляющих результатов среди белых южан, победив (как Рейган в 1984 году и его отец в 1988-м) во всех южных штатах, включая Теннесси, принадлежащий Гору. Он выиграл все равнинные и горные штаты, кроме Нью-Мексико. Он обошел Гора в приграничных штатах — Миссури, Кентукки и Западной Вирджинии. Но за исключением Нью-Гэмпшира, который он выиграл с очень небольшим отрывом, Буш проиграл все штаты Северо-Восточного и Среднеатлантического регионов. Он отстал от Гора в штатах Западного побережья — Калифорнии, Орегоне и Вашингтоне, а также в штатах Среднего Запада — Миннесоте, Айове, Висконсине, Иллинойсе и Мичигане. Хотя Гор выиграл только двадцать штатов (и округ Колумбия), большинство из них находились в густонаселенных, промышленно развитых районах, которые были сердцем силы демократов со времен Нового курса.

Но это были более поздние, заверенные результаты. В ночь выборов многие штаты были слишком близки к разгадке. Невозможно было с уверенностью предсказать, кто из кандидатов получит необходимое большинство (270) из 538 голосов коллегии выборщиков. В 19:49 основные телеканалы, которым плохо помогали толкователи результатов экзит-поллов, сообщили, что Гор победил в штате Флорида. Более шести часов спустя, в 2:16, консервативный канал FOX News объявил, что Буш взял штат — и выборы, после чего ABC, CBS, ABC и CNN последовали его примеру в течение следующих четырех минут. И все же позже утром телеканалы признали, что результат остается неопределенным. В последующие несколько дней, когда битвы за Флориду стали завораживать СМИ, сторонники Буша напоминали американцам, что все ведущие новостей провозгласили его победителем.

Результаты выборов Президента США, 2000 г.

Когда Гор услышал, что телеканалы объявили о победе Буша, он позвонил ему, чтобы поздравить, но помощники предупредили его, что у него все ещё есть хорошие шансы во Флориде. Поэтому он перезвонил Бушу, сказав: «Обстоятельства кардинально изменились с тех пор, как я впервые позвонил вам. Штат Флорида слишком близок к тому, чтобы называть его». Буш ответил, что телеканалы подтвердили результат и что его брат Джеб, который был губернатором-республиканцем Флориды, сказал ему, что цифры во Флориде верны. «Ваш младший брат», — ответил Гор, — «не является высшей инстанцией в этом вопросе».[1032] Американцы, которые легли спать, не зная, кто из кандидатов победил, проснулись на следующий день и узнали, что исход выборов все ещё не определен. Однако через несколько дней стало ясно, что Гор получил 267 голосов выборщиков, что на три меньше, чем нужно для победы на выборах. У Буша, как оказалось, было 246. Взоры политически активных американцев быстро переключились на Флориду, где на кону оставались двадцать пять голосов выборщиков. Если бы Буш смог победить там, где первый «окончательный подсчет» дал ему перевес в 1784 голоса (из более чем 5,9 миллиона поданных в штате), он получил бы как минимум 271 голос выборщиков. Кто бы ни победил во Флориде, он стал бы следующим президентом.

Затем последовали тридцать шесть дней бешеного политического и юридического маневрирования, которое затмило внимание СМИ к последним усилиям администрации Клинтона по заключению соглашения между Израилем и Организацией освобождения Палестины — в итоге безуспешным.[1033] Большая часть предвыборных маневров в течение этих пяти недель была связана с партийными спорами по поводу плохо изготовленных бюллетеней, использовавшихся в различных округах Флориды. Подобные недостатки, уже давно существовавшие по всей территории Соединенных Штатов, отражали идиосинкразическое и подверженное ошибкам качество американских процедур голосования, которые определяли власти штатов и местные власти, но только в 2000 году они попали под особенно суровый взгляд общественности. Например, в преимущественно демократическом округе Палм-Бич более 3000 избирателей — многие из них пожилые евреи — были, очевидно, сбиты с толку так называемыми бюллетенями-бабочками и по ошибке проголосовали за Бьюкенена, кандидата от Реформистской партии, а не за Гора. Некоторые избиратели, сбитые с толку бюллетенями, пробили больше одной лунки; эти «лишние голоса», как и тысячи лишних голосов на бюллетенях различной конструкции в других округах, в то время не были подтверждены.

В других местах частично пробитые бюллетени выходили из машин для голосования, оставляя «висячие», «ямочные», «беременные» или другие виды «чад». На языке того времени это были «недонабранные голоса», то есть бюллетени, которые избиратели вполне могли попытаться пробить, но которые машины для голосования в тот момент не зафиксировали как действительные.[1034] По оценкам, общее количество спорных недопроголосовавших (61 000) и перепроголосовавших (113 000) во Флориде составило около 175 000. Разгневанные демократы утверждали, что чиновники на избирательных участках несправедливо признали недействительными регистрации тысяч афроамериканцев и латиноамериканцев и выбросили множество бюллетеней в преимущественно чёрных районах. Полиция, по их словам, запугивала чернокожих, которые поэтому отказались от голосования в некоторых северных округах Флориды.[1035] Сторонники Гора также утверждали, что тысячи жителей Флориды, многие из которых были афроамериканцами, были неточно включены в длинные списки преступников и, следовательно, лишены избирательного права по законам Флориды. Гневные споры по подобным вопросам подогревали межпартийную войну, бушевавшую по всей стране.[1036]

С самого начала сторонники Буша, возглавляемые бывшим госсекретарем Джеймсом Бейкером, работали как дисциплинированная команда в борьбе за поствыборное пространство.

Флорида. Демократы, возглавляемые бывшим госсекретарем Уорреном Кристофером, напротив, проявляли осторожность, порой даже пораженческую.[1037] Команда Бейкера особенно полагалась на усилия брата Буша, Джеба, и на контролируемое республиканцами законодательное собрание Флориды, которое было готово сертифицировать выборщиков от GOP. Федеральный закон, как утверждали республиканцы, устанавливал 12 декабря (за шесть дней до голосования 18 декабря) крайним сроком, после которого Конгресс не должен был оспаривать ранее сертифицированных выборщиков. Если Гор потребует ручного пересчета бюллетеней, республиканцы явно планировали обратиться за помощью в суд, чтобы остановить этот процесс или затянуть его в судебные тяжбы, так что к 12 декабря разрешить спор не удастся.

Через два дня после выборов, когда поздно доставленные из-за границы бюллетени и машинный пересчет голосов (требуемый по закону Флориды при таких близких выборах) смогли сократить отрыв Буша, команда Гора начала действовать, добиваясь ручного пересчета голосов в четырех преимущественно демократических округах, где бюллетени с перфокартами не смогли зарегистрировать явное намерение многих избирателей. Ограничившись четырьмя округами, сторонники Гора утверждали, что закон Флориды не позволял им в тот момент требовать пересчета голосов на территории всего штата. По их словам, такой общенациональный процесс мог быть проведен на законных основаниях только в тех округах, где, по их мнению, были допущены существенные ошибки. Тем не менее, шаг Гора выглядел политически конъюнктурным. Защитники Буша обвинили его в том, что он выбирает оплоты демократов.

21 ноября Верховный суд Флориды вмешался в ситуацию в пользу Гора, единогласно одобрив ручной пересчет голосов в четырех округах и продлив до 26 ноября (или 27 ноября, если на то будет разрешение госсекретаря Флориды Кэтрин Харрис) срок его завершения. Разъяренные сторонники Буша немедленно отреагировали, обвинив судей-демократов Флориды, которых в суде, очевидно, большинство, в попытке «украсть» выборы. Подобные ручные пересчеты, настаивали члены партии, были бы «произвольными, нестандартными и избирательными». В условиях бурных споров, разгоревшихся между адвокатами и партийными лидерами, нависшими над измученными сотрудниками пересчета голосов, 22 ноября республиканцы подали в Верховный суд США записку с просьбой рассмотреть этот вопрос. Суд быстро согласился и назначил 1 декабря датой устных аргументов.

Как жаловались демократы, обращение команды Буша в Верховный суд было идеологически непоследовательным, поскольку республиканцы, исповедующие защиту прав штатов, обычно утверждали, что суды штатов должны быть толкователями законов штатов, в том числе и законов о выборах. Так же поступали и консервативные республиканцы в Верховном суде США. Демократы обвинили GOP в отказе от своей идеологической позиции и использовании грубой и циничной политической тактики, направленной на подрыв воли избирателей Флориды.

Республиканцы также настаивали в своей записке на том, что суд Флориды изменил правила после выборов и нарушил Статью II Конституции США, которая гласит, что законодательные органы штатов, а не суды штатов, уполномочены определять порядок назначения выборщиков.[1038] В их записке также утверждалось, хотя и менее подробно, чем в статье II, что должностные лица, занимающиеся пересчетом голосов в выбранных округах, будут по-разному относиться к бюллетеням и, следовательно, нарушат «равную защиту» избирателей по закону, гарантированную Четырнадцатой поправкой к Конституции Соединенных Штатов. Республиканцы также продолжали полагаться на госсекретаря Харрис, которая была сопредседателем кампании Буша в этом штате. Как и обещала Харрис, 26 ноября она остановила ручной пересчет голосов и подтвердила, что Буш победил во Флориде с небольшим перевесом в 537 голосов. Поскольку власти округов Майами-Дейд и Палм-Бич не завершили пересчет голосов, многие спорные бюллетени в этих густонаселенных районах не были включены в итоговые результаты, которые она подтвердила.

Хотя Буш приветствовал эту сертификацию, заявляя, что она дает ему победу, адвокаты Гора предсказуемо и яростно оспаривали её. Нападая на записку GOP, которая была представлена в Верховном суде США, они также настаивали на том, что законодательное собрание Флориды (на которое команда Буша, опираясь на статью II Конституции США, рассчитывала в случае необходимости) не имело полномочий отменять закон штата Флорида и конституцию штата, которая предусматривала судебное рассмотрение этого вопроса в судах штата.

Во время устных выступлений 1 декабря с подобными аргументами было очевидно, что Высокий суд глубоко разделен. В ответ на это 4 декабря он вернул дело в Верховный суд Флориды и попросил его объяснить, «рассмотрел ли он соответствующие части федеральной Конституции и закона».[1039] В то время судьи ничего не сказали по поводу утверждения команды Буша о том, что статья о равной защите Четырнадцатой поправки имеет отношение к делу. Суд также не указал, что он может рассматривать установление конкретных и единых стандартов пересчета голосов как ключевой вопрос в своём решении.

Суд Флориды, по сути, проигнорировав указание Высокого суда, 8 декабря вынес решение, проголосовав четыре раза против трех, о проведении ручного пересчета по всему штату 61 000 или около того недонабранных голосов, которые были оспорены. Большинство из четырех судей не указало конкретных стандартов, которые бы определяли, какие бюллетени должны быть приняты. По мнению судей, при принятии решения о том, какие бюллетени являются приемлемыми, должностные лица, ответственные за пересчет, должны принимать во внимание «четкое указание на намерения избирателя».[1040]

Республиканцы не теряли времени, призывая Верховный суд США приостановить пересчет голосов. На этот раз суд принял незамедлительные меры, проголосовав днём 9 декабря пятью голосами против четырех за отсрочку и назначив утро понедельника, 11 декабря, временем для устных аргументов по вопросам. Все пять голосов большинства принадлежали судьям, назначенным Рейганом или Бушем.[1041] Это была ошеломляюще плохая новость для и без того обескураженных сторонников Гора: Теперь казалось, что нет никакой возможности завершить ручной пересчет недополученных голосов, даже если суд одобрит его 11 декабря, к 12 декабря — дате, когда сертифицированные республиканские выборщики Флориды будут защищены от претензий со стороны конгресса.

Через день после заслушивания устных аргументов, в 10:00 вечера 12 декабря, Верховный суд США нанес предсказуемый финальный удар, отправив сотрудников суда разнести тексты своих мнений толпам репортеров, многие из которых ждали на холоде на ступенях здания Верховного суда. Всего было опубликовано шесть отдельных мнений общим объемом шестьдесят пять страниц. К удивлению многих наблюдателей, судьи не стали утверждать, как ожидали многие адвокаты Буша, что суд Флориды превысил свои полномочия, проигнорировав Вторую статью Конституции. В ключевом решении «Буш против Гора» пять консервативных судей впервые сосредоточились на вопросе равной защиты.[1042] Они заявили, что пересчет голосов, санкционированный судом Флориды, нарушает право избирателей на последовательную и справедливую оценку их бюллетеней, и поэтому пересчет голосов противоречит статье о равной защите.

Их решение положило конец борьбе. Буш, получивший во Флориде 537 голосов, официально одержал победу в штате. Вместе с 25 голосами выборщиков Флориды он получил 271 голос в коллегии выборщиков, что на один голос больше, чем требовалось. Ему предстояло стать сорок третьим президентом Соединенных Штатов.

На следующий вечер Гор милостиво согласился с решением суда и уступил. Но аргументы большинства Верховного суда вызвали шквал протестов не только со стороны сторонников демократов, но и со стороны множества юридических аналитиков и профессоров права (в большинстве своём либералов). Консервативное большинство из пяти человек, жаловались они, нарушило основной демократический принцип «один человек — один голос». Для достижения своей цели — избрания Буша — они нехарактерно — и, по их словам, отчаянно — обратились к положению о равной защите (на которое обычно ссылаются либералы для защиты прав меньшинств и других групп, не относящихся к ним) и проигнорировали собственные недавние решения Суда, принятые в пользу федерализма и прав штатов. В решении большинства также говорилось: «Наше рассмотрение ограничено настоящими обстоятельствами, поскольку проблема равной защиты в избирательных процессах в целом представляет собой множество сложностей». Это заявление означало, что дело «Буш против Гора», хотя и принесло победу партии GOP в 2000 году, не имело силы прецедента.

Аргументы пяти консервативных судей особенно возмутили несогласное меньшинство суда, состоящее из четырех человек.[1043] Судьи Стивен Брейер и Дэвид Соутер, признав, что пересчет голосов по решению Верховного суда Флориды создает «конституционные проблемы» равной защиты, заявили, что Верховный суд США должен был вернуть дело в суд Флориды, который мог бы установить справедливые и единообразные процедуры пересчета. Этот процесс, по их словам, можно было бы продлить до 18 декабря — даты, когда должны были собраться выборщики. Суд Флориды должен решить, можно ли завершить пересчет голосов к этому времени. Брейер, обвинив своих коллег в том, что решение большинства нанесло ущерб репутации самого суда, написал: «Мы рискуем нанести себе рану, которая может повредить не только суду, но и всей нации». Восьмидесятилетний судья Джон Пол Стивенс, назначенный в суд президентом Фордом, добавил: «Хотя мы, возможно, никогда не узнаем с полной уверенностью личность победителя президентских выборов этого года, личность проигравшего совершенно ясна. Это доверие нации к судье как к беспристрастному защитнику верховенства закона».[1044]

Многие сторонники Буша, восхищенные позицией суда, осудили Верховный суд Флориды, который они называли пристрастным агентом Гора. «Ни на одной живой памяти, — воскликнул обозреватель New York Times Уильям Сафир, — американцы не видели такого судейского нахальства. Наш политический процесс был практически подорван беглым судом». Как и многие другие консерваторы, Сафир подчеркивает, что статья II Конституции наделяет законодательные органы штатов полномочиями назначать выборщиков президента. Если бы Верховный суд США не был готов «принять дело и взять на себя ответственность», добавил он, «междоусобная борьба продолжалась бы ещё как минимум месяц».

Сафир также отметил, что республиканцы в новой Палате представителей будут иметь преимущество в большинстве делегаций штатов (двадцать девять из пятидесяти), на которые Конституция возлагает решение подобных споров. Если бы юридические баталии продолжались, что привело бы к рассмотрению двух списков выборщиков от Флориды на заседании Конгресса в начале января, Палата представителей, в которой доминируют республиканцы, выбрала бы Буша. Суд, заключил Сафир, принял на себя пулю, чтобы остановить дальнейшее нагнетание неприязни, которое не принесло бы никакой пользы.[1045]

Сторонники Гора, однако, отвергли такую интерпретацию Статьи II, которая, по их словам, не давала законодательным органам штатов таких широких полномочий в отношении законов штатов и конституционных предписаний. Они также выразили сожаление по поводу того, что суд опирается на положение о равной защите. Особенно их возмутило то, что, по их мнению, было стратегией промедления, которую разработал Бейкер. Они не видели ничего, кроме предвзятых мотивов, за вмешательством суда, который, по их словам, оппортунистически опирался на крайний срок 12 декабря, которого не требовали ни закон Флориды, ни суд Флориды. Консерваторы из суда, по их мнению, заблокировали юридический процесс, чтобы дать Бушу, за которого проголосовало меньшинство американцев, недемократическую победу. Выдающийся прокурор и заместитель окружного прокурора Лос-Анджелеса Винсент Буглиози разразился речью: «Суровая реальность… заключается в том, что институт, которому американцы больше всего доверяют защиту своих свобод и принципов, совершил одно из самых крупных и серьёзных преступлений, которые когда-либо видела эта нация, — чистую и простую кражу президентского поста. И по определению виновные в этом преступлении должны быть названы преступниками».[1046]

Вопрос о том, действительно ли Гор взял Флориду, остается неясным, особенно потому, что сотни бюллетеней исчезли в период между днём выборов 2000 года и обзорами голосования, которые пытались ответить на этот вопрос в 2001 году. Консорциум крупных новостных организаций, предпринявший в 2001 году всесторонний обзор хода голосования во Флориде, пришёл к разным выводам в зависимости от того, какие бюллетени были пересчитаны и какие стандарты использовались для их оценки. Они не разрешили противоречий.[1047] Однако одно было совершенно ясно: больше жителей Флориды, включая большинство тех, кто был сбит с толку бюллетенем-бабочкой в округе Палм-Бич, намеревались голосовать за Гора, чем за Буша.[1048] Другой факт был очевиден: независимо от точного подсчета голосов во Флориде, Гор победил в общенациональном народном голосовании с перевесом (537 179), который был более чем в четыре раза больше, чем у Кеннеди (118 574) в 1960 году.

Последующий анализ результатов голосования в 2000 году показал, что если бы Ральф Нейдер не участвовал в гонке, Гор выиграл бы выборы, причём без каких-либо юридических проблем. Во Флориде Нейдер получил 97 488 голосов, что намного больше, чем подтвержденный перевес Буша в 537 голосов. Позднее эксперты пришли к выводу, что если бы имя Нейдера не было включено в избирательный бюллетень во Флориде, то 45 % проголосовавших за него людей отдали бы предпочтение Гору, в то время как Буша выбрали бы только 27 %. (Оставшиеся 28 процентов не приняли бы участия в голосовании.) Исследователи выборов добавили, что если бы Надер не участвовал в выборах, Гор с большой вероятностью получил бы четыре голоса выборщиков в Нью-Гэмпшире и, следовательно, выиграл бы выборы, независимо от того, что произошло во Флориде. Гор предполагал, что не сможет победить в Нью-Гэмпшире, и пренебрегал этим, особенно в конце кампании. В ноябре Нейдер получил 22 138 из 569 081 голоса, поданных в Гранитном штате, что значительно превысило перевес Буша в 7,211.[1049]

Другие наблюдатели сожалели о многочисленных недостатках американских избирательных процедур. Многие из этих критических замечаний, конечно же, были направлены на анахронизм коллегии выборщиков, которая уже не в первый раз в истории Соединенных Штатов сыграла ключевую роль в лишении победы того, кто набрал больше голосов.[1050] Кроме того, предметом жалоб была система «победитель-всех», которую использовали штаты для определения распределения голосов выборщиков.[1051] Отчасти по этой причине кандидаты, которые рассчитывали выиграть или проиграть в относительно неконкурентных штатах (то есть в большинстве штатов), почти не утруждали себя проведением в них кампаний. Например, Буш практически проигнорировал Калифорнию (54 голоса выборщиков) и Нью-Йорк (33 голоса выборщиков), где Гор был уверен в победе, и Техас (32 голоса выборщиков), где он был уверен в победе. Было также очевидно, что процедуры регистрации и голосования, установленные властями штатов и местными властями, сильно различались по всей стране, а во многих штатах, включая, конечно, Флориду, они были досадно несовершенны.

Однако после выборов мало что изменилось. Многие ратовали за реформу или отмену коллегии выборщиков, но противники изменений утверждали, что коллегия защищает права штатов и принцип федерализма. Политические лидеры небольших штатов, как и в большинстве случаев в прошлом, ревностно защищали то, что они считали своими преимуществами в коллегии, тем самым делая недостижимыми усилия по принятию поправки к конституции, направленной на её отмену или реформирование. Защитники коллегии выборщиков также утверждали, что если её отменить, то кандидаты от второстепенных партий будут с большей вероятностью вступать в президентскую гонку. Такие популярные кандидаты, несомненно, наберут значительное количество голосов, и, возможно, у победителя останется лишь небольшое число голосов. Таким образом, «победитель» стал бы президентом, не имея ничего похожего на народный мандат. Другие наблюдатели утверждали, что коллегия выборщиков, препятствуя возникновению споров после выборов во всех штатах, за исключением тех, в которых велась ожесточенная борьба, — а таких штатов очень мало, — помогла в прошлом свести к минимуму количество судебных разбирательств. В отсутствие коллегии, говорили они, национальные выборы с близким результатом народного голосования могли бы вызвать вспышку судебных баталий везде, где, как казалось, судебные разбирательства могли бы помочь тому или иному кандидату набрать несколько дополнительных голосов. В худших сценариях, подчеркивающих широкое разнообразие и небрежность избирательных процедур в стране, предполагались тысячи судебных разбирательств, которые затянутся на месяцы и более.

Для того чтобы изменить распределение голосов выборщиков, не требовалось вносить поправку в Конституцию, но политические лидеры штатов, стремящиеся отдать 100 процентов голосов выборщиков кандидату от своей партии, не проявили особого желания изменить свой подход. На президентских выборах 2004 года, как и в 2000 году, кандидаты в президенты — Буш и сенатор Джон Керри из Массачусетса — сосредоточили своё внимание на небольшом количестве (всего не более восемнадцати) так называемых поворотных штатов, где ожидались близкие результаты, и практически проигнорировали остальные.

Удовлетворительный ремонт несовершенных избирательных процедур и механизмов был технологически сложным и дорогостоящим. После 2000 года сохранялись значительные различия, что не позволяло добиться единообразия в стране. Несмотря на половинчатые усилия Конгресса, которые привели к принятию в 2002 году Закона о помощи Америке в голосовании, реформы ещё предстояло провести. Во время и после напряженных выборов 2004 года множество заголовков сообщали о проблемах и нарушениях в ходе выборов.

КОГДА БУШ ГОТОВИЛСЯ ВСТУПИТЬ В ДОЛЖНОСТЬ в январе 2001 года, были очевидны три политических последствия выборов. Первое заключалось в том, что республиканцы вышли из штиля, в который они попали после Уотергейта в 1974 году. В то время только 18 процентов американских избирателей считали себя республиканцами. В 1975 году, который стал низшей точкой для GOP, демократы контролировали тридцать шесть палат штатов и тридцать семь законодательных собраний штатов.[1052] Благодаря политическим навыкам Рональда Рейгана, подъему религиозного права и переходу белых избирателей из рабочего класса и католиков в ряды GOP, консерваторы постепенно заставили либералов перейти в оборону. Республиканцы, хотя и потеряли большинство в Сенате в 1987 году и президентское кресло в 1993 году, в 1994 году одержали победу, а в 1995 году впервые с 1955 года получили контроль над обеими палатами Конгресса. К 2001 году GOP доминировала в большинстве штатов.[1053] Она контролировала Белый дом, а также обе палаты Конгресса — опять же впервые с 1955 года. Демократы, тем временем, продолжали ссориться между собой. Многие были в ярости на Гора, обвиняя его в бездарности, чья ужасная кампания открыла двери для Буша.

Вторым следствием выборов, однако, стало то, что республиканцы все ещё не обладали той политической властью, которой демократы пользовались на протяжении большей части периода с 1933 по 1968 год и за которую они цеплялись в Конгрессе в течение большинства лет до 1995 года. К 2000 году демократами называли себя примерно столько же американцев, сколько и республиканцами.[1054] И демократы вряд ли были слабыми на Капитолийском холме в 2001 году. На выборах 2000 года они удержали свои позиции в выборах в Палату представителей, оставив GOP с шатким перевесом в десять человек, 221 против 211. Демократы получили пять мест в Сенате и сравнялись с республиканцами — 50 на 50. В случае тупиковой ситуации в дело должен был вмешаться вице-президент Чейни.[1055]

Наконец, мало что в настроениях партийных активистов в январе 2001 года обещало политическую гармонию в ближайшем будущем. Большинство людей, несомненно, продолжало группироваться вблизи политического центра. Американцы соблюдали верховенство закона, даже когда его устанавливало большинство в пять к четырем в разделенном по политическим мотивам Верховном суде.[1056] Опросы, проведенные в начале 2001 года, свидетельствовали о том, что общественное уважение к Суду, которое обычно было высоким в американской истории, остается высоким.[1057] Однако выборы накалили страсти приверженцев. Политически активные демократы были разгневаны, обнаружив, что будущий президент, пополнив свой кабинет республиканцами, похоже, отказался от своих предвыборных обещаний сотрудничать с оппозицией. Неужели он собирается стать «разделяющим», а не «объединяющим»? Многие сенаторы и представители демократов, воспринимая Буша как нелегитимного, «неизбранного президента», вернулись на инаугурацию 20 января 2001 года в угрюмом и бескомпромиссном настроении.

Так же поступила и группа демонстрантов в день инаугурации. Почти двадцатью семью годами ранее, когда Никсон наконец пал на своём мече, на вывесках через дорогу от Белого дома были написаны слова облегчения: DING DONG, THE WITCH IS DEAD; SEE DICK RUN; RUN DICK RUN.[1058] 20 января 2001 года, в холодный и дождливый день, некоторые плакаты, приветствовавшие нового президента-республиканца, были такими же суровыми, как и погода: ПРИВЕТСТВУЮ ВОРА; ВЫБОРЫ НА ПРОДАЖУ; НАРОД ВЫСКАЗАЛСЯ — ВСЕ ПЯТЬ ИЗ.

ЯСНЫЕ ЗНАКИ. Тем не менее, в тот сырой и прохладный январский день 2001 года, как и в целом за годы, прошедшие с 1974 года, большинство американского народа было менее пристрастным — менее внимательным к политической борьбе, чем протестующие, политики или группы интересов, которым нужно было защищать свои интересы. Как и средства массовой информации, которые тогда, как и часто после Уотергейта, уделяли пристальное внимание культурным и политическим противоречиям. Подобные конфликты, неизбежные в таком динамичном и многообразном обществе, как Соединенные Штаты, конечно же, сохранялись и продолжали процветать впоследствии, особенно после того, как Буш в 2003 году развязал войну в Ираке. Но большинство американцев, включая почти 45 процентов имеющих право голоса, которые не пришли на выборы в 2000 году, не были сильно поглощены политической партийностью в 2001 году, хотя это и произошло сразу после выборов. Прочные политические и правовые институты страны — президентство, Конгресс, суды, Билль о правах — также продолжали пользоваться широкой народной преданностью, удерживая тем самым партизанскую войну в управляемых границах.

Как и большинство людей в большинстве своём, большинство американцев в начале 2001 года были озабочены в основном личными делами: семьей, друзьями, соседями и работой. Многие из этих вопросов неизбежно вызывали тревогу: Преобладающее настроение американцев, насколько его можно кратко описать, оставалось беспокойным. В культуре, где большинство граждан все ещё представляли себе возможность осуществления американской мечты о социальной мобильности, многие люди продолжали возлагать большие надежды, некоторые из которых были столь же несбыточными, как и прежде.

Однако ощутимая самоуверенность и самодовольство помогли умерить народное беспокойство в начале 2001 года. Осторожно-оптимистические настроения такого рода были вполне объяснимы, поскольку ряд обнадеживающих событий, произошедших с 1970-х годов, способствовал их подъему. Хотя многие пожилые американцы все ещё тосковали по старым добрым временам, значительные черты тех якобы прекрасных времен — 1940-х, 1950-х и начала 60-х — были суровыми, особенно для расовых и этнических меньшинств, католиков и евреев, инвалидов, пожилых людей, большинства женщин и геев. Благодаря распространению толерантности и правосознания с 1960-х годов эти и другие американцы в 2001 году пользовались большими гражданскими правами, гражданскими свободами, льготами, защитой и свободами — включая расширенный выбор и частную жизнь — чем в прошлом. Поскольку молодые поколения американцев, начиная с 1960-х годов, чаще всего возглавляли движение за права и толерантность, казалось вероятным, что изменения, вызванные революцией прав в Америке конца XX века, будут продолжаться.

Нищета, расовая дискриминация и неравенство продолжали омрачать жизнь американского общества, но экономические успехи, особенно впечатляющие с 1995 года, помогли смягчить напряженность и антагонизм. Хотя потребители все ещё наращивали уровень личного долга, который удивлял старшие поколения и настораживал аналитиков экономических тенденций, в начале 2001 года приятная реальность поднимала настроение: большинство граждан Соединенных Штатов имели удобства, комфорт и реальные доходы, которые трудно было представить в 1974 или даже в 1994 году.

Холодная война была завершена в 1990 году, когда противоборствующие вооруженные силы не произвели ни одного выстрела в гневе и (после Вьетнама) почти не понесли потерь среди американцев. Международная коалиция, возглавляемая Соединенными Штатами, сохранила курс на победу в этой долгой и трудной борьбе, помогая обеспечить большую политическую свободу и экономические возможности сотням миллионов ранее угнетенных людей. Таким образом, в начале 2001 года, как и с 1990 года, Соединенные Штаты возвышались как военный гигант, подобного которому не было ни у одной страны в новейшей истории. Гордость за свою мощь ещё больше способствовала самоуспокоению. Хотя опасения по поводу распространения ядерного оружия продолжали беспокоить политиков в 2001 году, народные страхи перед катастрофой, вызванной этим оружием, были менее острыми, чем в годы холодной войны. Угрозы со стороны террористов беспокоили благоразумных американцев в начале 2001 года, но мало кто представлял себе, что они могут привести к кровавой бойне у себя дома.

Учитывая подобные изменения, неудивительно, что большинство жителей Соединенных Штатов, которые шли вперёд с начала 1970-х годов, в начале 2001 года, казалось, были готовы оставить политические столкновения 2000 года в прошлом и ожидать мира и процветания в будущем. Почти никто из американцев в то время не мог предвидеть ужасных терактов, которые вскоре должны были произойти. Эти нападения, показавшие, что в мире нет безопасных убежищ, помогли изменить внешнюю и военную политику страны, поставить под угрозу оптимистичные ожидания и множеством других способов усложнить жизнь американского народа.

Иллюстрации

Президент Джеральд Форд и его жена Бетти провожают Ричарда Никсона и его жену Пэт из Белого дома к вертолету, припаркованному на южной лужайке Белого дома, 9 августа 1974 года. За ними стоят дочери Никсона, Триша и Джули, и их мужья. Предоставлено Национальным архивом, NLNP-WHPO-MPF-E3398–09.

Характерно неромантичное размышление (в 1996 году) о 1970-х годах. «The Buckets»: © United Feature Syndicate, Inc.

Президент Форд встречается со своим главой администрации Дональдом Рамсфелдом и заместителем главы администрации Диком Чейни (справа) в Овальном кабинете, 28 апреля 1975 года. Библиотека Джеральда Р. Форда.

Президент Форд и президент СССР Леонид Брежнев, Владивосток, ноябрь 1974 года. Библиотека Джеральда Р. Форда.

Американский чиновник бьет мужчину, прижавшегося к двери самолета, уже переполненного беженцами, пытавшимися бежать из Нячанга, Вьетнам, апрель 1975 года. © Bettmann/CORBIS.

«Загрязнение старой славы»: Забивание чернокожего мужчины во время празднования двухсотлетия Бостона, июль 1976 года. Стэнли Дж. Форман.

Президент Джимми Картер с президентом Египта Анваром Садатом (слева) и премьер-министром Израиля Менахемом Бегином во время подписания Кэмп-Дэвидских соглашений, Белый дом, март 1979 года. © Bettmann/CORBIS.

Джимми Картер, Розалинн Картер и Леонид Брежнев после подписания Договора SALT II в Вене, июнь 1979 года. Библиотека Джимми Картера.

Энергетический кризис, Калифорния, конец 1970-х годов. Ted Cowell/Stockphoto.com.

Заложников с завязанными глазами выводят из посольства США в Тегеране в первый день его оккупации, 4 ноября 1979 года. © Bettmann/CORBIS.

Филлис Шлафли, 1977 год. Предоставлено Национальным архивом.

Преподобный Джерри Фолвелл возле своей церкви, август 1980 года. © Wally McNamee/CORBIS.

Закрытие сталелитейного завода в Янгстауне, штат Огайо, в осажденном «Ржавом поясе», апрель 1980 года. © Bettmann/CORBIS.

Эвакуированный дом на канале Любви возле Ниагарского водопада, июнь 1981 года, через три года после обнаружения токсичных отходов в этом районе. © Bettmann/CORBIS.

Студенты, организованные организацией «Моральное большинство», проводят демонстрацию в поддержку поправки о школьной молитве. Капитолий США, март 1984 года. © Bettmann/CORBIS.

Билл Косби с Малкольмом Джамалом Уорнером в сцене из «Шоу Косби», 1985 год. © Jacques M. Chenet/CORBIS.

Билл Гейтс. Корпорация «Майкрософт».

Рональд Рейган и его жена Нэнси в день инаугурации, 20 января 1981 года. TSGT John L. Marine/Центр оборонной визуальной информации, Риверсайд, Калифорния.

Рейган и советский лидер Михаил Горбачев во время их первой встречи на высшем уровне, Женева, ноябрь 1985 года. Президентская библиотека Рональда Рейгана.

Горбачев, Рейган и избранный президент Джордж Буш возле статуи Свободы, 7 декабря 1988 года. Президентская библиотека Рональда Рейгана.

Преподобный Джесси Джексон во время предвыборной кампании, июнь 1988 года. © Jacques M. Chenet/CORBIS.

Президент Буш объявляет о назначении генерала Колина Пауэлла председателем Объединенного комитета начальников штабов с октября 1989 года. За ними министр обороны Дик Чейни. Президентская библиотека Джорджа Буша.

Демонстрация китайских студентов на площади Тяньаньмэнь, Пекин, 4 мая 1989 года. © Питер Тернли/CORBIS.

Толпа западных немцев собирается у недавно образовавшегося проема в Берлинской стене, ноябрь 1989 года. Штаб-сержант Ф. Ли Коркран/Центр оборонной визуальной информации, Риверсайд, Калифорния.

Разрушения в Панаме во время свержения американцами Мануэля Норьеги, декабрь 1989 года. Spec. Морланд/Центр оборонной визуальной информации, Риверсайд, Калифорния.

Возобновившиеся страхи перед Японией, 1989 год. Майк Лучкович, Синдикат Создателя.

Мадонна, 1990. © S.I.N./CORBIS.

Генерал Колин Пауэлл в снаряжении для пустыни, Саудовская Аравия, сентябрь 1990 г. SRA Родни Кернс/Центр оборонной визуальной информации, Риверсайд, Калифорния.

Президент Буш и его жена Барбара. Саудовская Аравия, ноябрь 1990 года. Генерал Норман Шварцкопф слева от Буша. Президентская библиотека имени Джорджа Буша.

Кондолиза Райс, специалист по советским и восточноевропейским делам в Совете национальной безопасности, с президентом Бушем, госсекретарем Джеймсом Бейкером (слева от Буша) и старшими сотрудниками. Хельсинки, сентябрь 1990 года. Президентская библиотека имени Джорджа Буша.

Кандидат в члены Верховного суда Кларенс Томас и профессор права Университета Оклахомы Анита Иллилл дают показания на получивших широкую огласку слушаниях по утверждению кандидатуры Томаса, которые проводились судебным комитетом Сената в 1991 году.

Беспорядки в Лос-Анджелесе: полицейский держит на мушке двух подозреваемых в мародерстве. 1 мая 1992 года. AP/Wide World.

Патрик Бьюкенен, претендующий на номинацию в GOP, март 1992 года. © Роберт Маасс/CORBIS.

Х. Росс Перо, кандидат в президенты США, 1992 год. © Renters/CORBIS.

Президент Билл Клинтон и его жена Хиллари. © Джеффри Марковиц/CORBIS SYGMA.

Билл Клинтон с лидером сенатской партии Робертом Доулом (слева) и представителем Ньютом Гингричем, 1993 год. Президентская библиотека Клинтона.

Демонстрация по поводу абортов у здания Верховного суда, декабрь 1993 года. AP/Wide World.

Сомалийцы волокут мертвого американского солдата по улице в Могадишо, Сомали, октябрь 1993 года. © Watson/CORBIS SYGMA.

Опра Уинфри проводит городское собрание, ноябрь 1994 года. © Najlah Feanny/CORBIS SABA.

Верховный суд, ноябрь 1994 года. Задний ряд, слева направо: Рут Бейдер Гинзбург, Дэвид Х. Соутер, Кларенс Томас, Стивен Г. Брейер. Первый ряд, слева направо: Антонин Скалия, Джон Пол Стивенс, Уильям II. Ренквист, Сандра Дэй О’Коннор, Энтони Кеннеди. Коллекция Ричарда Штрауса, Историческое общество Верховного суда.

Ньют Гингрич держит в руках «Договор с Америкой» республиканцев, 1994 год. © Reuters/CORBIS.

Продавец футболок у здания суда во время судебного процесса над О. Дж. Симпсоном в Лос-Анджелесе. Июль 1994 года. © Ted Soqui/CORBIS SYGMA.

Разбитое федеральное здание в Оклахома-Сити, взорванное 19 апреля 1995 года. Штаб-сержант Дин У. Вагнер/Центр визуальной информации обороны. Риверсайд, Калифорния.

«Боже, как это здорово! С тех пор как мы покончили с позитивными действиями в кампусе, я больше не замечаю ничьего цвета кожи!» Карикатурист Майк Питерс о позитивных действиях. Дейтон Дейли Ньюс. Декабрь 1997 года. King Features Syndicate.

Нация иммигрантов. © The New Yorker Collection 2004 Мик Стивенс с сайта cartoonbank.com. Все права защищены.

Независимый адвокат Кеннет Старр читает Конституцию США во время заседания судебного комитета Палаты представителей по импичменту, 19 ноября 1998 года. © Reuters/CORBIS.

Повреждения американского судна «Коул» после бомбардировки в Адене 12 октября 2000 года. © Reuters/CORBIS.

Билл Клинтон с кандидатом в президенты от демократов Элом Гором, август 2000 года. © Reuters/CORBIS.

Избранный президент Джордж Буш и председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспен, Вашингтон, округ Колумбия, декабрь 2000 г. AP/Wide World.

«Все было лучше, когда все было хуже.» Размышления 2003 года о прошлом и настоящем Америки. © The New Yorker Collection 2005 Дэвид Сипресс с сайта cartoonhank.com. Все права защищены.

Библиографический очерк

Как следует из сносок в тексте, литература по истории Соединенных Штатов, 1974–2001, обширна. В этом эссе упоминаются только те книги, которые оказались для меня особенно полезными. Он начинается с определения общих интерпретаций эпохи, а затем описывает источники, посвященные различным темам и вопросам: политике, экономике, социальным тенденциям, религии, расовым отношениям и так далее. Затем в библиографии указаны книги (другие источники см. в сносках), посвященные конкретным временным периодам, начиная с 1970-х годов и заканчивая годами правления Клинтона и выборами 2000 года, а в заключительном абзаце приводятся статистические источники. Даты публикаций, как правило, относятся к последнему изданию.

Общие толкования: Отличным обзором этой эпохи является книга Уильяма Чейфа «Незаконченное путешествие: Америка после Второй мировой войны» (Нью-Йорк, 2003). Годфри Ходжсон, «Более равные, чем другие: Америка от Никсона до нового века» (Принстон, 2004) делает растущее неравенство центральной темой своего критического отчета об этих годах. Майкл Шерри в книге «В тени войны: Соединенные Штаты с 1930-х годов» (Нью-Хейвен, 1995) уделяет основное внимание иностранным и военным вопросам. Моя предыдущая книга «Большие надежды: Соединенные Штаты, 1945–1974» (Нью-Йорк, 1996) — хронологически предыдущий том Оксфордской истории Соединенных Штатов; многие из её центральных тем находят своё развитие в этом томе.

Несколько книг общего характера особенно помогли мне осмыслить основные темы американской истории в период между 1970-ми и началом 2000-х годов. Как следует из их названий, три из них предлагают интерпретации, схожие с моими: Gregg Easterbrook, The Progress Paradox: How Life Gets Better While People Feel Worse (New York, 2003); David Whitman, The Optimism Gap: The I’m OK-They’re Not Syndrome and the Myth of American Decline (New York, 1998); и Robert Samuelson, The Good Life and Its Discontents: The American Dream in the Age of Entitlement, 1945–1995 (New York, 1995). Три книги, в которых подчеркивается мощная роль сознания прав — главная тема моего тома, — это Сэмюэл Уолкер, «Революция прав: Права и общество в современной Америке» (New York, 1998); Lawrence Friedman, American Law in the Twentieth Century (New Haven, 2002); и John Skrentny, The Minority Rights Revolution (Cambridge, Mass., 2002). Среди других книг, рассматривающих основные тенденции в широкой исторической перспективе, — Артур Херман, «Идея упадка в западной истории» (Нью-Йорк, 1997), и Дэниел Белл, «Культурные противоречия капитализма» (Нью-Йорк, 1976). См. также Robert Goldberg, Enemies Within: The Cult of Conspiracy in Modern America (New Haven, 2001).

Четыре книги, которые бросают вызов мрачному и унылому подходу, часто встречающемуся в американских СМИ: Алан Вулф, «Одна нация, в конце концов: Что на самом деле думают американцы среднего класса о Боге, стране, семье, расизме, социальном обеспечении, иммиграции, гомосексуальности, работе, правых, левых и друг о друге» (New York, 1998); Wolfe, Moral Freedom: The Impossible Idea That Defines the Way We Live Now (New York, 2001); Neil Howe and William Strauss, Millennials Rising: The Next Great Generation (New York, 2000); и Strauss and Howe, Generations: История будущего Америки, с 1584 по 2069 год (Нью-Йорк, 1991). Билл Брайсон, «Записки из большой страны» (Нью-Йорк, 1998), и Джонатан Фридланд, «Верните революцию домой: Доводы в пользу Британской республики» (London, 1998), рассматривают Соединенные Штаты в сравнительной перспективе (в основном с Великобританией) и предлагают острые (а также занимательные) комментарии по ходу дела.

Тематические книги: Множество книг посвящено политике в эти годы. Среди историй, в большинстве своём биографических, освещающих президентскую политику в разные годы, можно назвать William Berman, America’s Right Turn: From Nixon to Bush (Baltimore, 1994); Alonzo Hamby, Liberalism and Its Challengers: From F.D.R. to Bush (New York, 1992); William Leuchtenburg, In the Shadow of FDR: From Harry Truman to Bill Clinton (Ithaca, 1993); Lewis Gould, The Modern American Presidency (Lawrence, Kans., 2003); Fred Greenstein, The Presidential Difference: Leadership Style from FDR to Clinton (New York, 2000); Julian Zelizer, On Capitol Hill: The Struggle to Reform Congress and Its Consequences, 1948–2000 (New York, 2004); и Sidney Milkis, The President and the Parties: The Transformation of the American Party System Since the New Deal (Нью-Йорк, 1993).

Как видно из названий, многие другие книги сетуют на американские политические тенденции, особенно на роль денег и групп интересов. Например, Мэтью Кренсон и Бенджамин Гинсберг, Downsizing Democracy: How America Sidelined Its Citizens and Privatized Its Public (Baltimore, 2002); E. J. Dionne, Why Americans Hate Politics (New York, 1991); Benjamin Ginsberg and Martin Shefter, Politics by Other Means: Politicians, Prosecutors, and the Press from Watergate to Whitewater (New York, 2002); Kevin Phillips, Arrogant Capital: Washington, Wall Street, and the Frustration of American Politics (Boston, 1994); и Steven Schier, By Invitation Only: Возвышение эксклюзивной политики в Соединенных Штатах (Питтсбург, 2000).

Среди других полезных книг, посвященных политике, — Тед Халстед и Майкл Линд, «Радикальный центр: Будущее американской политики» (Нью-Йорк, 2001); Байрон Шафер, «Два большинства и загадка современной американской политики» (Лоуренс, Канс., 2003); Джозеф Най и другие, «Почему люди не доверяют правительству» (Кембридж, Массачусетс, 1997); Джулс Витковер, «Партия народа: История демократов» (Нью-Йорк, 2003). Мэри Энн Глендон, «Разговор о правах: Обнищание политического дискурса» (Нью-Йорк, 1991 г.) представляет собой убедительную критику. Стивен Гиллон, «Это не то, что мы хотели сделать: Реформы и их непредвиденные последствия в Америке двадцатого века» (New York, 2001) — это энергичная книга, в которой подчеркивается наследие различных «реформ», включая иммиграцию, гражданские права и реформу финансирования кампаний.

Роль регионов в американской политике (и в других вопросах) интересует нескольких авторов. Среди книг о Юге и Солнечном поясе, значение которых возросло в эти годы, — Bruce Schulman, От Хлопкового пояса к Солнечному поясу: Федеральная политика, экономическое развитие и трансформация Юга, 1938–1980 (New York, 1991); Peter Applebome, Dixie Rising: How the South Is Shaping American Values, Politics, and Culture (San Diego, 1996); Numan Bartley, The New South, 1945–1980 (Baton Rouge, 1995); и Earl Black and Merle Black, Politics and Society in the South (Cambridge, Mass., 1987).

Подъем консерватизма в политике также привлек способных писателей. Среди них — Дэн Картер, «Политика ярости: Джордж Уоллес, истоки нового консерватизма и трансформация американской политики» (Нью-Йорк, 1995); Дэвид Фрум, «Мертвые правые» (Нью-Йорк, 1994); Годфри Ходжсон, «Мир повернулся правой стороной вверх: история консервативного подъема в Америке» (Бостон, 1996); Лиза Макгерр, «Воины пригородов: Истоки новых американских правых» (Принстон, 2001).

Книги о тенденциях в американском праве, включая действия Верховного суда, включают в себя Howard Ball, The Bakke Case: Race, Education, and Affirmative Action (Lawrence, Kans., 2002); Laura Kalman, The Strange Career of Legal Liberalism (New Haven, 1996); Michael Klarman, From Jim Crow to Civil Rights: The Supreme Court and the Struggle for Racial Equality (New York, 2004); моя книга Brown v. Board of Education: A Civil Rights Milestone and Its Troubled Legacy (New York, 2001); Gerald Rosenberg, The Hollow Hope: Can Courts Bringing About Social Change? (Чикаго, 1991); J. Harvie Wilkinson, From Brown to Bakke: The Supreme Court and School Integration, 1954–1978 (New York, 1979); Jack Greenberg, Crusaders in the Courts: Как преданная группа юристов боролась за революцию гражданских прав (Нью-Йорк, 1994); а также упомянутые выше тома Фридмана, Скрентни и Уокера.

Широкое рассмотрение иностранных и военных идей и политики обеспечило необходимую перспективу. Что касается книг о холодной войне, то я опирался на книги X. У. Брэндса «Дьявол, которого мы знали: американцы и холодная война» (Нью-Йорк, 1993); Рэймонда Гартхоффа «Великий переход: Американо-советские отношения и конец холодной войны» (Вашингтон, 1994); и Джон Гэддис, «Теперь мы знаем: Переосмысление истории холодной войны» (Нью-Йорк, 1997). Американские взгляды находятся в центре внимания Тома Энгельгардта, «Конец культуры победы: Америка времен холодной войны и разочарование целого поколения» (Нью-Йорк, 1995), а также Дэвид Кинг и Захари Карабелл, «Поколение доверия: Доверие общества к вооруженным силам США после Вьетнама» (Вашингтон, 2003). Прекрасная история европейских событий — William Hitchcock, The Struggle for Europe: Бурная история разделенного континента, 1945–2002 (Нью-Йорк, 2003).

Масштабные интерпретации внешних отношений и рекомендации на будущее включают Збигнев Бжезинский, Out of Control: Global Turmoil on the Eve of the Twenty-First Century (New York, 1993); Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York, 1992); Samuel Huntington, The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order (New York, 1996); Joseph Nye, Bound to Lead: The Changing Nature of American Power (New York, 1990); Nye, Soft Power: The Means to Success in World Politics (New York, 2004); Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers: Экономические изменения и военные конфликты с 1500 по 2000 год (Нью-Йорк, 1987).

В этой книге внимательно следят за экономическими тенденциями. Среди множества полезных исследований, посвященных экономическому развитию, можно назвать Richard Easterlin, Growth Triumphant: Twenty-first Century in Historical Perspective (Ann Arbor, 1996); Leonard Levy, The New Dollars and Dreams: American Incomes and Economic Change (New York, 1998); Robert Collins, More: The Politics of Economic Growth in Postwar America (New York, 2000); и Thomas McCraw, American Business, 1920–2000: How It Worked (Wheeling, Ill., 2000). О роли потребления см. Lizabeth Cohen, Республика потребителей: Политика массовое потребления в послевоенной Америке (Нью-Йорк, 2002), и Стэнли Леберготт, «В погоне за счастьем: Американские потребители в двадцатом веке» (Princeton, 1993). Стивен Фрейзер, «Каждый человек — спекулянт: История Уолл-стрит в жизни американцев» (Нью-Йорк, 2004) — это живая история экономики и культуры.

О тенденциях развития технологий см. в книге Говарда Сигала «Несовершенное будущее: Смешанные блага технологий в Америке» (Amherst, Mass., 1994), и Edward Tenner, Why Things Bite Back: Technology and the Revenge of Unintended Consequences (New York, 1996). Вопросы труда получили научное освещение в книге Нельсона Лихтенштейна «Состояние Союза: Век американского труда» (Princeton, 2002). Критические статьи о труде и трудовых отношениях см. в Naomi Schor, The Overworked American (New York, 1991) и Jeremy Rifkin, The End of Work: The Decline of the Labor Force and the Dawn of the Post-Market Era (New York, 1995).

Исследования бедности и социального обеспечения многочисленны, среди них следующие: Кен Аулетта, The Underclass (New York, 1982); Эдвард Берковиц, America’s Welfare State: From Roosevelt to Reagan (Baltimore, 1991); Gareth Davies, From Opportunity to Entitlement: The Transformation and Decline of Great Society Liberalism (Lawrence, KS, 1996); Christopher Jencks, The Homeless (Cambridge, Mass., 1994); Jencks, Rethinking Social Policy (Cambridge, Mass., 1992); Michael Katz, ed., The «Underclass» Debate: Взгляды из истории (Принстон, 1993); Katz, The Price of Citizenship: Переосмысление государства благосостояния (Нью-Йорк, 2001); William Julius Wilson, When Work Disappears: Мир новых городских бедняков (Нью-Йорк, 1996); и моя книга «Борьба Америки с бедностью в двадцатом веке» (Кембридж, Массачусетс, 2001).

По другим аспектам экономической жизни я опирался на книги Отиса Грэма «Потеря времени: дебаты о промышленной политике» (Кембридж, Массачусетс, 1992) и Альфреда Экеса-младшего и Томаса Зейлина «Глобализация и американское столетие» (Нью-Йорк, 2003). Эдвин Люттвак, «Американская мечта под угрозой: как остановить превращение Соединенных Штатов в страну третьего мира и как победить в геоэкономической борьбе за промышленное превосходство» (Нью-Йорк, 1993), является весьма аргументированным изложением. См. также упомянутые ранее книги Самуэльсона и Кеннеди.

Что касается широких социальных тенденций, то следующие книги заставляют задуматься: Дэвид Брукс, «Бобосы в раю: Новый высший класс и как он туда попал» (New York, 2000); Barbara Ehrenreich, Fear of Falling: Внутренняя жизнь среднего класса (Нью-Йорк, 1989); Фрэнсис Фукуяма, Великое потрясение: Human Nature and the Reconstruction of Social Order (New York, 1999); и Steven Gillon, Boomer Nation: Самое многочисленное и богатое поколение в истории, и как оно изменило Америку (Нью-Йорк, 2004). Две широко известные книги, сетующие на приватизацию общества, — Amitai Etzioni, comp., Rights and the Common Good: The Communitarian Perspective (New York, 1995), и Роберт Патнэм, Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community (New York, 2000). См. также Theda Skocpol, Diminished Democracy: От членства к управлению в американской гражданской жизни (Norman, Okla., 2003). О социальных тенденциях см. также книги Вулфа и Хау и Штрауса, упомянутые выше.

О городской и пригородной жизни рассказывают Thomas Sugrue, The Origins of the Urban Crisis: Race and Inequality in Postwar Detroit (Princeton, 1996); James Goodman, Blackout (New York, 2003); Robert Self, American Babylon: Race and the Struggle for Postwar Oakland (Princeton, 2003); Robert Fishman, Bourgeois Utopias: The Rise and Fall of Suburbia (New York, 1987); Andres Duany et al: Возвышение и упадок американской мечты (Нью-Йорк, 2000); Kenneth Jackson, Crabgrass Frontier: The Suburbanization of the United States (New York, 1985); Jane Holtz Kay, Asphalt Nation: How the Automobile Took Over America, and How We Can Take It Back (New York, 1997); и Malcolm Gladwell, The Tipping Point: How Little Things Make a Big Difference (New York, 2002). О жизни в малых городах и сельской местности см. особенно Питер Дэвис, «Родной город» (Нью-Йорк, 1982); и Ричард Дэвис, «Блюз главной улицы: Упадок маленького городка в Америке» (Columbus, Ohio, 1998).

За эти годы семейные уклады претерпели значительные изменения. Среди многочисленных книг, в которых рассматриваются эти изменения, — Арли Хохшильд, совместно с Энн Мачунг, «Вторая смена: Работающие родители и революция в доме» (New York, 1989); Stephanie Coontz, The Way We Never Were: American Families and the Nostalgia Trap (New York, 1992); Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1994); и James Wilson, The Marriage Problem: How Our Country Has Weakened Families (New York, 2002). Некоторые из этих подзаголовков делают очевидным тот факт, что авторы, пишущие об американских семьях, приходят к совершенно разным выводам о наследии этих перемен.

Среди важных книг о женщинах и гендерных отношениях — Susan Faludi, Backlash: The Undeclared War Against American Women (New York, 1991); Faludi, Stiffed: The Betrayal of the American Man (New York, 1999); Эндрю Хакер, Mismatch: The Growing Gulf Between Women and Men (New York, 2003); Alice Kessler-Harris, In Pursuit of Equity: Women, Men, and the Quest for Economic Citizenship in 20th-Century America (New York, 2001); Jane Mansbridge, Why We Lost the ERA (Chicago, 1986); Victor Fuchs, Women’s Quest for Economic Equality (Cambridge, Mass., 1988); and William Saletan, Bearing Right: How Conservatives Won the Abortion War (Berkeley, 2003).

В последние годы появилось множество исследований, посвященных сексуальным тенденциям. Широко цитируемый обзор см. в John D’Emilio and Estelle Freedman, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (Chicago, 1997). Ещё одно научное исследование — David Allyn, Make Love, Not War: The Sexual Revolution: An Unfettered History (Boston, 2000). См. также Мирко Грмек, История СПИДа: Emergence and Origin of a Modern Pandemic (Princeton, 1990); Randy Shilts, And the Band Played On: Politics, People, and the AIDS Epidemic (New York, 1988); и Susan Sontag, AIDS and Its Metaphors (New York, 1989). В книгах Фукуямы («Великий перелом», цитируется выше) и Гертруды Химмельфарб, цитируется ниже, есть что сказать о сексуальных тенденциях.

Религиозные события, в частности восхождение религиозных правых, вызвали оживлённую литературу. Отличный обзор политических аспектов дает книга William Martin, With God on Our Side: The Rise of the Religious Right in America (New York, 1996). Другие полезные книги — Garry Wills, Under God: Religion and American Politics (New York, 1990); Sara Diamond, Not by Politics Alone: The Enduring Influence of the Religious Right (New York, 1998); Robert Wuthnow, The Crisis in the Churches: Spiritual Malaise, Fiscal Woe (New York, 1997); и Robert Fogel, The Fourth Great Awakening and the Future of Egalitarianism (Chicago, 2000). Фрэнсис Фицджеральд, «Города на холме: Путешествие по американским культурам» (New York, 1986), включает материал о преподобном Джерри Фолвеле и «Моральном большинстве». Исторический подход к религии в жизни американцев см. в James Morone, Hellfire Nation: The Politics of Sin in American History (New Haven, 2002). Упомянутая ранее книга Wolfe, Moral Freedom актуальна и полезна.

Окружающая среда: Писательство в этой области расцвело. Вдохновляющим обзором событий является книга Грегга Истербрука «Момент на Земле: Наступающая эпоха экологического оптимизма» (New York, 1995). Пессимистичный отчет — Al Gore, Earth in the Balance: Экология и человеческий дух (Бостон, 1992). Исторический обзор см. в Ted Steinberg, Down to Earth: Роль природы в американской истории (Нью-Йорк, 2002). См. также Barbara Freese, Coal: A Human History (Cambridge, Mass., 2003); Robert Gottlieb, Forcing the Spring: The Transformation of the American Environmental Movement (Washington, 1993); Samuel Hays, Beauty, Health, and Permanence: Environmental Politics in the United States, 1955–1985 (New York, 1987); Marc Reisner, Cadillac Desert: The American West and Its Disappearing Water (Нью-Йорк, 1993); Adam Rose, The Bulldozer in the Countryside: Suburban Sprawl and the Rise of American Environmentalism (New York, 2001); и Hal Rothman, «Озеленение нации: Экологизм в Соединенных Штатах с 1945 года» (Орландо, 1998). Две широко читаемые книги ведущих защитников окружающей среды — Билл Маккиббен, «Конец природы» (Нью-Йорк, 1989) и Джон Макфи, «Контроль над природой» (Нью-Йорк, 1989).

Образование: Полезный обзор — David Tyack and Larry Cuban, Tinkering Toward Utopia: A Century of Public School Reform (Cambridge, Mass., 1995). См. также две книги Дайаны Равич: Left Back: A Century of Failed School Reforms (New York, 2000) и The Troubled Crusade: Американское образование, 1945–1980 (Нью-Йорк, 1983). Джон Дженнингс, Почему национальные стандарты и тесты? Politics and the Quest for Better Schools (Thousand Oaks, Calif., 1998) посвящена дебатам 1990-х годов. Среди других полезных книг — Николас Леманн, Большой тест: The Secret History of the American Meritocracy (New York, 1999); и Christopher Jencks and Meredith Phillips, eds., The Black-White Test Score Gap (Washington, 1998). К сторонникам школьной реформы в новом веке относятся Абигейл Тернстром, «Без оправданий: Ликвидация расового разрыва в обучении» (New York, 2003), а также Джон Чабб и Том Лавлесс, изд. «Bridging the Achievement Gap» (Washington, 2002). См. также книгу Циммермана, приведенную ниже.

Культурные тенденции/ценности: Роберт Белла и др., Привычки сердца: Individualism and Commitment in American Life (Berkeley, 1985) — критическая оценка американских ценностей в начале 1980-х годов. Джон де Грааф и другие, Affluenza: Эпидемия всепоглощающего потребления (Сан-Франциско, 2001 г.) осуждает американский материализм в 1990-е годы. Подробнее о консьюмеризме см. книги Брукса и Коэна, упомянутые выше. Роберт Хьюз, Культура жалоб: The Fraying of America (New York, 1993) осуждает многие аспекты американской культуры. См. также Eric Schlosser, Fast Food Nation: The Dark Side of the All-American Meal (Boston, 2001). Среди других книг с широким кругозором, посвященных тенденциям в американской культуре, — «Великое потрясение» Фукуямы и упомянутые ранее тома Брукса, Патнэма и Вулфа.

Среди книг, посвященных СМИ и кинематографу, — Mary Ann Watson, Defining Visions: Television and the American Experience Since 1945 (Fort Worth, 1998) — прекрасный обзор; James Fallows, Breaking the News: How the Media Undermine American Democracy (New York, 1996); Robert Downie and Robert Kaiser, The News about the News: American Journalism in Peril (New York, 2002); и Ronald Davis, Celluloid Mirrors: Голливуд и американское общество с 1945 года (Форт-Уэрт, 1997).

Среди книг, посвященных «культурным войнам» конца 1980-х и 1990-х годов, можно назвать следующие: James Hunter, Culture Wars: The Struggle to Define America (New York, 1991); Gertrude Himmelfarb, One Nation, Two Cultures (New York, 1999); Arthur Schlesinger Jr., The Disuniting of America: Reflections on a Multicultural Society (New York, 1991); John Wilson, The Myth of Political Correctness: The Conservative Attack on Higher Education (Durham, N.C., 1995); Jonathan Zimmerman, Whose America? Культурные войны в государственных школах (Кембридж, Массачусетс, 2002); Гэри Нэш и другие, История под судом: Культурные войны и преподавание прошлого (Нью-Йорк, 1997); Robert Bork, Slouching Toward Gomorrah: Современный либерализм и упадок Америки (Нью-Йорк, 1996); и Фукуяма, «Великое потрясение», перечисленные выше.

Гражданские права и расовые отношения: Существует особенно объемная литература, посвященная этим вопросам. Среди них можно назвать такие обзоры, как Gary Gerstle, American Crucible: Race and Nation in the Twentieth Century (Princeton, 2001); Andrew Hacker, Two Nations: Чёрные и белые, раздельные, враждебные, неравные (Нью-Йорк, 1995); Стефан Тернстром и Эбигейл Тернстром, Америка в чёрном и белом: One Nation, Indivisible (New York, 1997); Orlando Patterson, The Ordeal of Integration: Progress and Resentment in America’s «Racial» Crisis (Washington, 1997); Jennifer Hochschild, Facing Up to the American Dream: Race, Class, and the Soul of America (Princeton, 1996); и John Higham, ed., Civil Rights and Social Wrongs: Отношения между чёрными и белыми со времен Второй мировой войны (Университетский парк, Патрия, 1997).

О позитивных действиях см. Terry Anderson, The Pursuit of Fairness: A History of Affirmative Action (New York, 2004); William Bowen and Derek Bok, The Shape of the River: Long-Term Consequences of Considering Race in College and University Admissions (Princeton, 1998); Hugh Davis Graham, Collision Course: The Strange Convergence of Affirmative Action and Immigration Policy in America (New York, 2002); и Ball, перечисленные выше. Среди других книг, посвященных развитию расовых отношений, — Николас Леманн, «Земля обетованная: Великая миграция чернокожих и как она изменила Америку» (New York, 1991); Derrick Bell, Silent Covenants: Brown v. Board of Education and the Unfilled Hopes for Racial Reform (New York, 2004); Gary Orfield, Dismantling Desegregation: The Quiet Reversal of Brown v. Board of Education (New York, 1996); и Paul Sniderman and Thomas Piazza, Black Pride and Black Prejudice (Princeton, 2002), обзор отношения к расе. См. также упомянутые ранее книги Гиллона, Гладуэлла, Каца, Клармана, Скрентни, Шугру, Селфа и Уильяма Джулиуса Уилсона.

Иммиграция/этническая принадлежность: Соответствующие книги включают Дэвид Холлингер, Постэтническая Америка: Beyond Multiculturalism (New York, 1995); Roger Daniels and Otis Graham, Debating Immigration, 1882–Present (Lanham, Md., 2001); Daniels, Coming to America: A History of Immigration and Ethnicity in American Life (New York, 2002); и Gary Gerstle and John Mollenkopf, eds., E Pluribus Unum: Современные и исторические перспективы политической инкорпорации иммигрантов (Нью-Йорк, 2001). Среди книг, в которых рассказывается о беспокойстве по поводу масштабов иммиграции в Америку, — George Borjas, Heaven’s Door: Immigration and the American Economy (Princeton, 1999); Peter Brimelow, Alien Nation: Здравый смысл об иммиграционной катастрофе Америки (Нью-Йорк, 1995); и Сэмюэл Хантингтон, Кто мы? The Challenges to America’s National Identity (New York, 2004). Другие точки зрения см. в Nathan Glazer, We Are All Multiculturalists Now (New Haven, 1997), а также в книгах Шлезингера и Хью Дэвиса Грэма, упомянутых выше. Прекрасным локальным исследованием этнических конфликтов является книга Джонатана Ридера «Канарси: Евреи и итальянцы Бруклина» (Кембридж, Массачусетс, 1985).

1970-е годы/Президентство Форда и Картера: Интерпретационные обзоры 1970-х годов включают Брюс Шульман, «Семидесятые: Великий сдвиг в американской культуре, обществе и политике» (Нью-Йорк, 2001); Дэвид Фрум, Как мы сюда попали: The ’70s, the Decade That Brought You Modern Life (For Better or Worse) (New York, 2000); Peter Carroll, It Seemed Like Nothing Happened: The Tragedy and Promise of the 1970s (New York, 1982); и Beth Bailey and David Farber, eds., America in the Seventies (Lawrence, Kans., 2004). Критика американской жизни в 1970-е годы включает Кристофера Лаша, «Культура нарциссизма: Американская жизнь в эпоху снижения ожиданий» (New York, 1978); и два библиографических очерка Тома Вулфа «Сиреневые перчатки и безумцы», «Беспорядок и лоза» (Нью-Йорк, 1976) и «В наше время» (Нью-Йорк, 1980). Битвы в Бостоне за автобусное сообщение для достижения расового баланса получили прекрасное освещение в книге Рональда Формисано «Бостон против автобусов» (Ronald Formisano, Boston Against Busing: Race, Class, and Ethnicity in the 1960s and 1970s (Chapel Hill, 1991), и J. Anthony Lukas, Common Ground: A Turbulent Decade in the Lives of Three American Families (New York, 1986).

Об администрации Форда см. John Greene, The Presidency of Gerald R. Ford (Lawrence, Kans., 1995); A. James Reichley, Conservatives in an Age of Change: The Nixon and Ford Administrations (Washington, 1981); и James Mann, Rise of the Vulcans: История военного кабинета Буша (Нью-Йорк, 2004). Как видно из названия, книга Манна содержит информацию и о более поздних десятилетиях. О годах Картера см. в Gary Fink and Hugh Davis Graham, eds., The Carter Presidency: Policy Choices in the Post-New Deal Era (Lawrence, Kans., 1998); Burton Kaufman, The Presidency of James Earl Carter, Jr. (Lawrence, Kans., 1993); Gaddis Smith, Morality, Reason, and Power: American Diplomacy in the Carter Years (New York, 1986); и Jimmy Carter, Keeping Faith: Memoirs of a President (New York, 1982).

1980-е годы/Президенты Рейгана и Буша: К числу книг общего характера, посвященных 1980-м годам, относятся Haynes Johnson, Sleepwalking Through History: America in the Reagan Years (New York, 1991); John White, The New Politics of Old Values (Hanover, N.H., 1989); и Bellah et al., перечисленные выше. Лу Кэннон, «Президент Рейган: Роль всей жизни» (Нью-Йорк, 2000) — это сбалансированное, всестороннее исследование времени пребывания Великого коммуникатора в Белом доме. О Рейгане см. также William Pemberton, Exit with Honor: The Life and Presidency of Ronald Reagan (New York, 1998); W. Elliot Brownlee and Hugh Davis Graham, eds., The Reagan Presidency: Pragmatic Conservatism and Its Legacies (Lawrence, Kans., 2003); Kiron Skinner et al., eds., Reagan, in His Own Hand (New York, 2001); Garry Wills, Reagan’s America: Innocents at Home (New York, 2000); and Robert Dallek, Ronald Reagan: The Politics of Symbolism (Cambridge, Mass., 1999). См. также Frances FitzGerald, Way Out There in the Blue: Reagan, Star Wars, and the End of the Cold War (New York, 2000).

Джон Грин, «Президентство Джорджа Буша» (Лоуренс, Канс., 2000), и Герберт Пармет, «Джордж Буш: Жизнь янки из Одинокой Звезды» (New York, 1997) посвящены президентству Джорджа Буша-старшего. К более узкоспециализированным исследованиям относятся Майкл Гордон и Бернард Трейнор, «Война генералов: внутренняя история конфликта в Персидском заливе» (Бостон, 1995); Джордж Буш и Брент Скоукрофт, «Мир преобразован» (Нью-Йорк, 1995); и Дэвид Халберстам, «Война в мирное время: Буш, Клинтон и генералы» (New York, 2001).

1980-е годы/Президентство Клинтона: Об аспектах 1990-х годов см. в книге Haynes Johnson, The Best of Times: America in the Clinton Years (New York, 1991); Benjamin Barber, Jihad vs. McWorld: Terrorism’s Challenge to Democracy (New York, 2001); о глобализации — Thomas Friedman, The Lexus and the Olive Tree (New York, 1999). Что касается Клинтона, обратитесь к Уильяму Берману, «От центра до края: политика и политика президентства Клинтона» (Lanham, Md., 2001); и Джо Кляйну, «Естественный: Непонятное президентство Билла Клинтона» (New York, 2002). По вопросам внешней политики см. Richard Clarke, Against All Enemies: Inside America’s War on Terror (New York, 2004) и Halberstam, перечисленные выше. Три книги, посвященные выборам 2000 года, — E. J. Dionne и William Kristol, eds., Bush v. Gore: The Court Cases and the Commentary (Washington, 2001); Jeffrey Toobin, Too Close to Call: The Thirty-Six Day Battle to Decide the 2000 Elections (Нью-Йорк, 2001); и Джек Ракове, ред. «Незавершенные выборы 2000 года» (Нью-Йорк, 2001).

Статистика/Тенденции: Как следует из сносок, я в значительной степени опирался на различные издания Статистического альманаха Соединенных Штатов Бюро переписи населения, особенно на издание 2002 года. В тех случаях, когда Статистический альманах не предоставлял необходимой информации, я использовал издания Всемирного альманаха и Альманаха Нью-Йорк Таймс. Ещё три книги содержат диаграммы, графики и статистические данные, касающиеся важных тенденций. Это Эндрю Хакер, ред. «U/S: Статистический портрет американского народа» (Нью-Йорк, 1983); Стивен Мур и Джулиан Саймон, ред. «Все время становится лучше: 100 величайших тенденций последних 100 лет» (Вашингтон, 2000); и Теодор Каплоу и др. «Первый измеренный век: Иллюстрированный путеводитель по тенденциям в Америке», 1900–2000 (Вашингтон, 2001).

Примечания

1

К моменту отставки Никсона судебный комитет Палаты представителей проголосовал за его импичмент по трем пунктам: препятствование правосудию; злоупотребление исполнительной властью (в том числе незаконное использование электронной слежки и злоупотребление ЦРУ, ФБР и налоговой службой); нарушение Конституции, частично связанное с его отказом выполнять повестки комитета. Записи разговоров в Овальном кабинете Белого дома предоставили уличающие доказательства, в том числе «дымящийся пистолет» — запись от 23 июня 1972 года, на которой видно, что Никсон приказал ЦРУ помешать ФБР расследовать взлом.

2

Нью-Йорк Таймс, 11 августа 1974 г.; Тайм, 19 августа 1974 г., 9.

3

Time, 19 августа 1974 г., 9.

4

National Review, 30 августа 1974 г., 965.

5

Time, 19 августа 1974 г., 9. Удача — Никсон сохранил пленки — также помогла «системе».

6

Там же, 12 августа 1974 г., 9.

7

Там же, 19 августа 1974 г., 88.

8

Там же, 9 сентября 1974 года, 9.

9

В пятерку вошли Соединенные Штаты, Великобритания, Советский Союз, Франция и Китай. Индия не проводила новых испытаний до мая 1998 года; в ответ её злейший враг, Пакистан, провел первые испытания.

10

Нью-Йорк Таймс, 20 июля 1974 г.

11

Линдон Бэйнс Джонсон (1908–1973), известный также как LBJ — 36-й президент США (1963–1969) и 37-й вице-президент США (1961–1963; при президенте Джоне Кеннеди) от Демократической партии. — Прим. переводчика.

12

Time, Sept. 16, 1974, 13; Fred Greenstein, The Presidential Difference: Leadership Style from FDR to Clinton (New York, 2000), 113–18.

13

Хотя потребление сигарет медленно снижалось с тех пор, как в 1964 году генеральный хирург США предупредил о вреде курения, в 1974 году около 40 процентов взрослых мужчин и 30 процентов взрослых женщин все ещё курили. В среднем они выкуривали по тридцать сигарет в день. В 2000 году процент курящих взрослых снизился до 23,3 (24,4 % мужчин и 21,2 % женщин). Statistical Abstract of the U.S., 2002, 124. В дальнейшем цитируется как Stat. Abst.

14

Stat. Abst., 1977, 4–5, 636, 638. Всего в 1975 году в США было зарегистрировано 132,9 миллиона автомобилей (включая грузовики, такси и автобусы). В 1960 году было зарегистрировано всего 73,9 миллиона автомобилей, из которых 61,7 миллиона были легковыми.

15

Али был лишён титула в 1967 году после того, как отказался быть призванным в армию во время войны во Вьетнаме. Благодаря победе в 1974 году он стал лучшим спортсменом года по версии Sports Illustrated. В 1998 году Заир стал Демократической Республикой Конго.

16

Джеймс Рейчли, Консерваторы в эпоху перемен (Вашингтон, 1981), 361–62.

17

Национальное ограничение скорости, введенное в 1974 году в качестве временной меры, действовало до отмены в 1995 году. Оно сыграло важную роль в экономии энергии и привело к снижению смертности на дорогах на 16 % — с 54 052 в 1973 году до 45 196 в 1974 году. Нью-Йорк Таймс, 24 ноября 2003 г.

18

В период с декабря 1972 по декабрь 1974 года фондовый рынок потерял почти половину своей стоимости.

19

Stat. Abst., 1977, 431.

20

Роберт Коллинз, «Подробнее: Политика роста в послевоенной Америке» (New York, 2000), 153–55; Robert Samuelson, «The Age of Inflation», New Republic, May 13, 2002, 32–41.

21

Эдвард Люттвак, пессимист, тем не менее позже пришёл к выводу, что в 1974 году ВНП на душу населения в Америке (с учетом реальной покупательной способности) составлял 4022 доллара, в то время как эквивалент в долларах в Западной Германии составлял 3380 долларов, а в Японии — 2765 долларов. Luttwak, The Endangered American Dream: How to Stop the United States from Becoming a Third World Country and How to Win the Geo-Economic Struggle for Industrial Supremacy (New York, 1993), 119–22.

22

Стат. Abst, 1977, 453. Располагаемый доход на душу населения в долларах 1975 года составил в среднем 5470 долларов в 1975 году — примерно на 8 процентов больше в реальных долларах, чем в 1970 году. Stat. Abst., 2002, 422. Законодательство, одобренное Конгрессом в 1972 году и вступившее в силу в 1974 году, индексировало выплаты по социальному обеспечению с учетом инфляции и учредило программу дополнительного дохода (SSI), которая впервые установила федеральный уровень выплат для неимущих слепых, инвалидов и пожилых людей. SSI также была проиндексирована. Бедность среди пожилых людей, которая до этого была очень высокой, впоследствии резко сократилась.

23

Популярность книги Тома Брокау «Величайшее поколение» (Нью-Йорк, 1998 г.) и мини-сериала HBO «Братья по оружию» (2001 г.) впоследствии свидетельствовала о сохранении ностальгии по «поколению Второй мировой войны».

24

Stat. Abst., 2002, 422.

25

Стивен Гиллон, Нация бумеров: Самое многочисленное и богатое поколение в истории, и как оно изменило Америку (Нью-Йорк, 2004), 1–16.

26

Ключевыми источниками по вопросу возникновения революции прав — главной темы этой книги — являются Сэмюэл Уолкер, «Революция прав: Права и общество в современной Америке» (New York, 1998); Laura Kalman, The Strange Career of Legal Liberalism (New Haven, 1996); и Lawrence Friedman, American Law in the Twentieth Century (New Haven, 2002).

27

Тайм, 15 июля 1974 г., 22–23.

28

Там же, 21. Я очень обязан Джону Снайдеру, научному ассистенту, за ранний черновик этого пролога.

29

Нью-Йорк Таймс, 12 сентября 2001 г.

30

Карикатурист Скотт Стэнтис, 6 октября 1996 года.

31

Майкл Уиллард, «Cutback: Скейт и панк в конце американского столетия» в книге «Америка в семидесятые» (Лоуренс, Канзас), 181–207.

32

Уильям Грэбнер, «Посейдоновое приключение Америки: Нация в экзистенциальном отчаянии», там же, 157–80.

33

Питер Кэрролл (Нью-Йорк, 1982). Её подзаголовок — «Трагедия и обещание Америки 1970-х годов».

34

Брюс Шульман, Семидесятые: Великий сдвиг в американской культуре, обществе и политике (Нью-Йорк, 2001). Ещё один полезный обзор 1970-х годов — Дэвид Фрум, «Как мы сюда попали: 70-е — десятилетие, подарившее вам современную жизнь (к лучшему или худшему)» (New York, 2000). Милкен был печально известным экономическим махинатором, осужденным в конце 1980-х годов за мошенничество с ценными бумагами.

35

Дюбуа, «Души чёрного народа» (1903).

36

По состоянию на 1964 год только 1 процент чернокожих детей из южных районов посещали школы вместе с белыми детьми.

37

О развитии позитивных действий см. Стивен Гиллон, «Это не то, что мы хотели сделать: Реформа и её непредвиденные последствия в Америке двадцатого века» (New York, 2000), 120–62; Hugh Davis Graham, «Legacies of the 1960s: Американская „революция прав“ в эпоху разделенного управления», Journal of Policy History 10, no. 3 (1998), 267–88; и Graham, «Unintended Consequences: The Convergence of Affirmative Action and Immigration Policy», American Behavioral Scientist 41 (April 1998), 898–912.

38

Процент чернокожих мужчин, занятых на белых работах, вырос с 12 в 1960 году до 30 в 1990 году, тогда как процент белых мужчин в эти годы составлял 36 и 47. Процент чернокожих женщин вырос за те же годы с 18 до 58, в то время как процент белых женщин составлял 58 и 73. Эндрю Хакер, «Две нации: Чёрные и белые, раздельные, враждебные, неравные» (Нью-Йорк, изд. 1995 г.), 259.

39

Оптимистичный рассказ о расовых отношениях в эти годы см. в книге: Stephan Thernstrom and Abigail Thernstrom, America in Black and White: One Nation, Indivisible (New York, 1997). Неоднозначную трактовку школьного вопроса дает Джеймс Паттерсон, Brown v. Board of Education: A Civil Rights Milestone and Its Troubled Legacy (New York, 2001).

40

Кристофер Капозолла, «„Это заставляет вас верить в страну“: Празднование двухсотлетия в эпоху ограничений», в Bailey and Farber, eds., America in the Seventies, 29–49.

41

Цитируется по Myron Marty, Daily Life in the United States, 1960–1990: Decades of Discord (Westport, Conn., 1997), 207. Оказалось, что Хейли больше полагался на своё воображение — и на роман «Африканец» (1967) белого автора Гарольда Курландера, — чем на серьёзные исторические исследования. Обвиненный Курландером в массовом плагиате, он впоследствии уладил дело во внесудебном порядке, выплатив ему 650 000 долларов. См. Стэнли Крауч, Jewish World Review, 18 января 2002 г.; Washington Post, 11 февраля 1992 г.

42

Например, см. Godfrey Hodgson, More Equal than Others: America from Nixon to the New Century (Princeton, 2004), 173.

43

Stat. Abst., 2002, 433.

44

Там же, 441.

45

Там же, 71, 78.

46

Там же, 139. К 2000 году 85 процентов белых и 79 процентов чернокожих в возрасте двадцати пяти лет и старше окончили среднюю школу. В том же году 26 процентов белых и 17 процентов чернокожих в возрасте 25 лет и старше окончили четырехлетние колледжи или университеты. Там же. См. также Thernstrom and Thernstrom, America in Black and White, 179–80; Hacker, Two Nations, 73–80, 257.

47

Паттерсон, Браун против Совета по образованию, таблицы, 228–33. В одиннадцати штатах конфедеративного Юга процент чернокожих учеников, посещавших школы с преобладанием белого населения, увеличился с 1 в 1964 году до 37 в 1980 году и до максимума около 43 в середине и конце 1980-х годов, после чего начался процесс ресегрегации, который снизил этот процент примерно до 30 к 2001 году. Это все равно было выше, чем на Северо-Востоке и Среднем Западе. См. главу 9.

48

О расистской деятельности белых в северных и западных городах Америки середины XX века см. в Thomas Sugrue, The Origins of the Urban Crisis: Race and Inequality in Postwar Detroit (Princeton, 1996); и Robert Self, American Babylon: Race and the Struggle for Postwar Oakland (Princeton, 2003).

49

Милликен против Брэдли, 418 США 717 (1974). Голосование было пять против четырех, причём четверо из пяти членов большинства были назначены Никсоном.

50

См. Schulman, The Seventies, 55–62, и Frum, How We Got Here, 256–63, где рассказывается о проблемах автобусного сообщения, в том числе в Бостоне. Захватывающее повествование о борьбе Бостона — J. Anthony Lukas, Common Ground: A Turbulent Decade in the Lives of Three American Families (New York, 1986). См. также Ronald Formisano, Boston Against Busing: Race, Class, and Ethnicity in the 1960s and 1970s (Chapel Hill, 1991).

51

U.S. News and World Report, 14 мая 1979 г., 51.

52

New Yorker, 26 июля 2004 г., 47.

53

Хью Дэвис Грэм, «Политика в области гражданских прав в период президентства Картера», в книге Гэри Финка и Грэма, ред: Policy Choices in the Post-New Deal Era (Lawrence, Kans., 1998), 202–23.

54

U.S. News and World Report, 5 июля 1976 г., 18.

55

Диана Равич, «Спор о „белом полете“», Public Interest (весна 1978 г.), 135–49.

56

Роберт Картер, «Переоценка дела „Браун против Правления“», в книге «Оттенки Брауна» (Деррик Белл, ред., Нью-Йорк, 1980), 25.

57

Нью-Йорк Таймс, 17 мая 1979 г.

58

Гиллон, «Это не то, что мы хотели сделать», 137.

59

Шульман, Семидесятые, 75.

60

Дэвид Холлингер, Постэтническая Америка: Beyond Multiculturalism (New York, 1995).

61

Джон Скрентни, Революция прав меньшинств (Кембридж, Массачусетс, 2002), vi.

62

Деннис Деслиппе, «„Есть ли у белых права?“: Полицейские Детройта и протесты против „обратной дискриминации“ в 1970-х годах». Journal of American History 91 (Dec. 2004), 932–60.

63

В 1910 году 14,7 % американцев были иностранного происхождения. С 1860 по 1930 год этот процент никогда не был ниже 11,6.

64

О долгосрочных последствиях — в большинстве своём непреднамеренных — иммиграционного закона 1965 года (и последующих иммиграционных законов) см. главу 9.

65

Хью Дэвис Грэм, «Курс на столкновение: Странное слияние позитивных действий и иммиграционной политики в Америке» (New York, 2002); David Hollinger, «Amalgamation and Hypodescent: Вопрос этнорасового смешения в истории Соединенных Штатов», American Historical Review 108 (Dec. 2003), 1363–90. В 2000 году число американцев, родившихся в Европе, составило 4,4 миллиона человек, что несколько ниже, чем в 1970 году. Число родившихся в Латинской Америке в 2000 году составляло 14,4 миллиона человек; число родившихся в Азии — 5 миллионов. Цифра 80 миллионов включает в себя родившихся в Америке потомков азиатов, латиноамериканцев и других групп меньшинств (таких как алеуты и жители тихоокеанских островов), некоторые из которых воспользовались преимуществами позитивных действий или процедур выделения мест для меньшинств. В 1970 году только 792 000 человек заявили в ходе переписи, что они американские индейцы; рост этнического самосознания, а не значительный рост индейского населения (рождаемость среди индейцев была очень низкой), в первую очередь стал причиной значительного увеличения (до 2 476 000 в 2000 году) числа тех, кто идентифицировал себя как американские индейцы или коренные американцы в последующие годы. Эндрю Хакер, ред., U/S: Статистический портрет американского народа (Нью-Йорк, 1983), 34; Stat. Abst., 2002, 26.

66

Григгс против Дюк Пауэр Ко., 401 США 424 (1971). В последующие годы Суд вновь и вновь возвращался к сложным вопросам трудоустройства, связанным с расовой принадлежностью, в частности, в деле «Объединенные сталевары Америки против Вебера», 443 U.S. 193 (1979), когда он постановил, что работодатели могут добровольно принимать процедуры позитивных действий в планах найма. О некоторых из этих решений см. главу 7.

67

Грэм, «Непредвиденные последствия». Историю позитивных действий см. в Terry Anderson, The Pursuit of Fairness: A History of Affirmative Action (New York, 2004).

68

Нельсон Лихтенштейн, «Положение дел в Союзе: Век американского труда» (Princeton, 2002), 204–6.

69

Орландо Паттерсон, «Испытание интеграцией: Прогресс и недовольство в „расовом“ кризисе Америки» (Вашингтон, 1997), 9–11.

70

Орландо Паттерсон в Нью-Йорк Таймс от 22 июня 2003 года позже подсчитал, что позитивные действия снизили шансы белых абитуриентов на поступление в лучшие колледжи всего на 1,5 процента. Опросы, добавил он, показали, что только 7 % американцев с европейским происхождением когда-либо жаловались на то, что они проиграли от этих программ. См. также Anderson, In Pursuit of Fairness, 280–81.

71

Скрентни, Революция прав меньшинств, 353.

72

Андерсон, В погоне за справедливостью, 150–55.

73

Регенты Калифорнийского университета против Бакке, 438 США 265 (1978).

74

Там же. См. также Howard Ball, The Bakke Case: Race, Education, and Affirmative Action (Lawrence, Kans., 2000); и J. Harvie Wilkinson, From Brown to Bakke: The Supreme Court and School Integration: 1954–1978 (Нью-Йорк, 1979), 298–306.

75

Time, 10 июля 1978 г., 8.

76

В 2003 году суд отклонил программу приёма студентов Мичиганского университета, в которой использовалась балльная система, благоприятствующая меньшинствам, но одобрил более гибкий план юридического факультета Мичиганского университета. Решения по этим делам были приняты с перевесом в шесть голосов против трех и пять против четырех. Как и судья Блэкмун в 1978 году, судья Сандра Дэй О’Коннор, которая поддержала гибкие варианты позитивных действий, дала понять, что надеется на то, что со временем такие меры станут ненужными — возможно, через двадцать пять лет. Нью-Йорк Таймс, 24 июня 2003 г.

77

Таков вывод книги Дженнифер Хохшильд «Перед лицом американской мечты» (Jennifer Hochschild, Facing Up to the American Dream: Race, Class, and the Soul of the Nation (Princeton, 1995)), 94–98. Более оптимистичный взгляд — Пол Снидерман и Томас Пьяцца, «Чёрная гордость и чёрные предрассудки» (Принстон, 2002), 124–32.

78

Дайан Равич, «Левый зад: Век неудачных школьных реформ» (New York, 2000), 408–15. Доклад (Вашингтон, 1983) был подготовлен показательно названной Национальной комиссией по совершенствованию образования.

79

См. главу 7.

80

Stat. Abst., 2002, 159.

81

Роберт Хьюз, Культура жалобы: The Fraying of America (New York, 1993), 66.

82

Лоуренс Стедман и Карл Кестл, «Снижение тестовых баллов закончилось: Now What?» Phi Delta Kappa, Nov. 1985, 204–10; David Tyack and Larry Cuban, Tinkering Toward Utopia: A Century of Public School Reform (Cambridge, Mass., 1995), 34–36.

83

С 1 учителя на 22,3 ученика государственной школы в 1970 году до 1 на 18,7 в 1980 году, 1 на 17,2 в 1990 году и 1 на 16 в 2000 году. Stat. Abst., 2002, 150.

84

Суд признал, что требование о предоставлении двуязычного образования может привести к тому, что классы будут разделены по расовому или этническому признаку. Так часто и происходило: Право на двуязычное образование могло вступить — и вступало — в противоречие с целью расовой интеграции государственного образования.

85

Gareth Davies, «The Great Society After Johnson: The Case of Bilingual Education», Journal of American History 88 (March 2002), 1405–29; Skrentny, Minority Rights Revolution, 337–39. Всего в то время насчитывалось 3,6 миллиона учащихся с ограниченными способностями к английскому языку.

86

О законодательстве в области специального образования см. в книге «Образование для всех детей-инвалидов» (Gareth Davies, «Education for All Handicapped Children»), глава 6 его готовящейся к изданию книги о федеральной образовательной политике в период с 1965 по 1984 год. Статистические данные о специальном образовании в 2000 году см. в Stat. Abst., 2002, 133, 157. О местных боях см. New York Times, 24 апреля 2005 г.

87

В 1986 году Конгресс принял закон, обязывающий школьные округа обеспечивать детей-инвалидов, посещающих дошкольные учреждения.

88

Независимый школьный округ Сан-Антонио против Родригеса, 411 США, 1 (1973).

89

Stat. Abst., 2002, 164. Многие студенты четырехлетних колледжей и университетов бросают учебу или получают диплом более чем за четыре года. В 2002 году 18 % чернокожих и 36 % американцев в возрасте от двадцати пяти до двадцати девяти лет были выпускниками четырехлетних колледжей и университетов. Нью-Йорк Таймс, 16 мая 2004 г.

90

Теодор Каплоу и др., Первый измеренный век: Иллюстрированное руководство по тенденциям в Америке, 1900–2000 (Вашингтон, 2001), 12; и Бенджамин Клейнберг, Городская Америка в трансформации: Perspectives on Urban Policy and Development (Thousand Oaks, Calif., 1995), 122–23.

91

Пол Фишман, Буржуазные утопии: The Rise and Fall of Suburbia (New York, 1987), 180–82; Kenneth Jackson, Crabgrass Frontier: The Suburbanization of the United States (New York, 1985), 272–80.

92

Горько-сладкую историю одного из таких городов, Камдена, штат Огайо, см. в книге Ричарда Дэвиса «Блюз главной улицы: Упадок маленького городка в Америке» (Columbus, Ohio, 1998).

93

Stat. Abst., 2002, 13, 674, 675. Из 221 миллиона зарегистрированных в 2000 году автомобилей 134 миллиона были легковыми. Большинство остальных (87 миллионов) были грузовиками.

94

Адам Рим, Бульдозер в сельской местности: Suburban Sprawl and the Rise of American Environmentalism (New York, 2001).

95

Фишман, Буржуазные утопии, 203.

96

Уильям Дж. Уилсон, Когда исчезает работа: Мир новой городской бедноты (Нью-Йорк, 1996).

97

Цитируется в широко известном журналистском отчете Кена Аулетты (Ken Auletta, The Underclass, New York, 1982), 30. См. также James Patterson, America’s Struggle Against Poverty in the Twentieth Century (Cambridge, Mass., 2000), 209–16.

98

Нью-Йорк Таймс, 14 июля 1977 г.

99

Джонатан Малер, «Самая тёмная ночь», New York Times Magazine, 5 октября 2003 г., 7682; Джеймс Гудман, Blackout (New York, 2003). Перебои с электричеством в Нью-Йорке в 1965 году не вызвали подобных сцен. Не вызвало подобных сцен и более масштабное отключение электричества, которое в 2003 году омрачило не только Нью-Йорк, но и другие регионы Востока и Среднего Запада (включая Детройт).

100

New York Times Almanac, 2000, 303; Stat. Abst., 1977, 168. Многие статистические данные о преступности поступают от ФБР, которое опирается на отчеты полицейских управлений. Критики предупреждают, что эти цифры могут быть ошибочными, поскольку полицейские департаменты могут преуменьшать масштабы преступности или (в поисках дополнительной рабочей силы) преувеличивать их. Тем не менее, рост преступности в период с середины 1960-х до конца 1980-х годов был явно высоким.

101

Миранда против Аризоны, 384 U.S. 436 (1966); и Фурман против Джорджии, 418 U.S. 238 (1972).

102

Наиболее известная теория, выдвинутая Джеймсом Уилсоном и Джорджем Келлингом, «Разбитые окна: The Police and Neighborhood Safety», Atlantic Monthly 249 (March 1982), 29–38. Мэр Нью-Йорка Руди Джулиани стал заметным сторонником этой идеи в 1990-х годах.

103

С 1977 по конец 2004 года. Непропорционально большое число казненных были чернокожими. По количеству казней лидировал Техас. Нью-Йорк, Нью-Джерси и шесть штатов Новой Англии не казнили ни одного человека с 1964 по конец 2004 года. Christian Science Monitor, 22 ноября 2004 г. См. также главу 8.

104

Цитируется по книге Мэри Энн Уотсон «Определяя видения: Телевидение и американский опыт с 1945 года» (Fort Worth, 1998), 94.

105

Джеймс Уилсон, «Враждебность в Америке», Новая Республика, 25 августа 1997 г., 38–41.

106

Стивен Гиллон, Нация бумеров: Самое многочисленное и богатое поколение в истории, и как оно изменило Америку (Нью-Йорк, 2004), 98.

107

Уилсон, «Вражда в Америке».

108

Дэниел Патрик Мойнихан, «Определение девиантности вниз», Американский ученый (зима 1993), 17–30.

109

Теодор Каплоу и др., Первый измеренный век: Иллюстрированное руководство по тенденциям в Америке, 1900–2000 (Вашингтон, 2001), 142–43, 146–47; Stat. Abst., 2002, 197.

110

Питер Браунштейн, «„Только для взрослых“: Строительство эротического города в Нью-Йорке в 1970-е годы», in Beth Bailey and David Farber, eds., America in the Seventies (Lawrence, Kans., 2004), 129–56.

111

Дэвид Эллин, «Занимайтесь любовью, а не войной: сексуальная революция, неограниченная история» (Бостон, 2000), 295–97.

112

Там же, 266–68.

113

Мэри Энн Уотсон, Определяя видения: Television and the American Experience Since 1945 (Fort Worth, 1998), 112–13.

114

Джон Д’Эмилио и Эстель Фридман, Интимные вопросы: A History of Sexuality in America (Chicago, 1997), 370–71.

115

Ibid., 334–35; Caplow et al., The First Measured Century, 71. Статистические данные о сексуальном поведении основаны на опросах и интервью и по понятным причинам являются неточными. Однако общую тенденцию невозможно не заметить.

116

Том Вулф, «В наше время» (Нью-Йорк, 1976), 4.

117

Там же; Дэвид Фрум, «Как мы сюда попали: 70-е — десятилетие, подарившее вам современную жизнь (к лучшему или худшему)» (New York, 2000), 173.

118

Айзенштадт против Бэрда, 405 США, 438 (1972); Allyn, Make Love Not War, 265–66.

119

International Herald Tribune, 4 сентября 2004 г.; Энтони Лейн, «Устные ценности», New Yorker, 28 февраля 2005 г., 96–97. Бюджет фильма составил около 25 000 долларов.

120

Интернэшнл Геральд Трибьюн, 4 сентября 2004 г.

121

Allyn, Make Love Not War, 271–80; Wolfe, In Our Time, 4.

122

Stat. Abst., 2002, 59.

123

Там же, 51.

124

Комитет Палаты представителей по путям и средствам, «Обзор программ льгот», Зелёная книга 1992 года, 102-й Конгресс, 2-я сессия (Вашингтон, 1992), 654, 660; James Patterson, America’s Struggle Against Poverty in the Twentieth Century (Cambridge, Mass., 2000), 156, 166.

125

В 1970-х годах от 43 до 46 процентов родителей, получавших AFDC, были чернокожими, а от 38 до 40 процентов — не испаноязычными белыми. Большинство остальных были отнесены к латиноамериканцам. В 1980-х годах доля родителей, получающих AFDC, которые были отнесены к испаноязычным, увеличилась с 13 в 1969 году до 17 в 1990 году. Число чернокожих родителей, участвующих в программе, в эти годы по-прежнему было немного больше, чем число белых родителей. Зелёная книга, 670.

126

Patterson, America’s Struggle Against Poverty, 157–60.

127

Всемирный альманах, 2001, 873; Эндрю Хакер, Две нации: Чёрные и белые, раздельные, враждебные, неравные (Нью-Йорк, 1995), 73–74.

128

Stat. Abst., 2002, 441. Эти показатели для детей в возрасте до восемнадцати лет выросли с 15 процентов в 1970 году до 18 процентов в 1980 году. Показатели для чернокожих детей в эти годы оставались довольно стабильными и составляли около 42 процентов, что в три-четыре раза выше, чем для белых детей.

129

Там же, 59.

130

Там же. См. также William Strauss and Neil Howe, Generations: История будущего Америки, с 1584 по 2069 год (Нью-Йорк, 1991), 324–26; Фрэнсис Фукуяма, Великое потрясение: Human Nature and the Reconstitution of Social Order (New York, 1999), 40–42; Frum, How We Got Here, 80; New York Times Almanac, 2003, 277; и Wolfe, In Our Time, 5.

131

В 1970-е годы население Америки увеличилось всего на 11,4 % (с 203,3 млн до 226,5 млн человек) — это самый низкий показатель роста со времен Великой депрессии 1930-х годов.

132

Поскольку американцы жили дольше, супружеским парам предстоял более долгий путь, чем в прошлом. Эта демографическая реальность также способствовала увеличению числа разводов.

133

О росте социального консерватизма в американской политической жизни в конце 1970-х годов см. главу 4.

134

Stat. Abst., 2002, 70; New York Times, 16, 20 января 2003 года. Коэффициент абортов (количество абортов на 1000 живорождений) достиг своего пика в 1983 году и составил 436 на 1000 рождений, после чего медленно, но неуклонно снижался до 340 на 1000 к 1997 году. Это соотношение было примерно таким же, как и в 1975 году, вскоре после принятия закона Роу против Уэйда. Число абортов на 1000 женщин в возрасте от пятнадцати до сорока четырех лет сократилось с пика в 29,3 в 1980 и 1981 годах до 21,3 в 2000 году. Stat. Abst., 2002, 70.

135

Эндрю Хакер, «Как поживают женщины?». New York Review of Books, April 11, 2002, 63–66; New York Times, Jan. 17, 1998.

136

О феминизме в эти годы см. в книге «Рут Розен, мир расколот: как современное женское движение изменило Америку» (Нью-Йорк, 2000).

137

Натан Глейзер, «Будущее преференциальных позитивных действий», Филлис Кац и Далмас Тейлор, изд-во «Ликвидация расизма: Профили в спорах» (New York, 1987), 329–40.

138

Нью-Йорк Таймс, 26 марта 2001 г.

139

Это была поправка Хайда. Она ограничивала использование федеральных средств в рамках федерально-государственной программы Medicaid, за исключением случаев, когда аборт был необходим для спасения жизни женщины или когда беременность была вызвана изнасилованием или инцестом по официальному заявлению. Эти положения были поддержаны Верховным судом пятью голосами против четырех в 1980 году (Харрис против Макрей, 448 U.S. 297).

140

Джейн Мэнсбридж, «Почему мы проиграли ERA» (Чикаго, 1986); Барбара Эренрайх, «Худшие годы нашей жизни: Непристойные заметки о десятилетии жадности» (New York, 1990), 150–53. Многие женщины также выступали против ERA, опасаясь, что феминистские идеи представляют опасность для семейной жизни. Противники ERA были наиболее сильны на Юге: Десять из пятнадцати штатов, которые так и не ратифицировали поправку, были южными.

141

Альманах Нью-Йорк Таймс, 2003, 332–33; Stat. Abst., 2002, 368, 370. В 2001 году в составе американской рабочей силы было 74,4 % мужчин.

142

В 1948 году он выбрал Уильяма Коулмана своим секретарем в суде. Коулман стал первым афроамериканцем, занявшим такую должность.

143

Виктор Фукс, «Женщины стремятся к экономическому равенству» (Кембридж, Массачусетс, 1988), 1–4, 141; Нью-Йорк Таймс, 17 февраля 2003 г.

144

Fuchs, Women’s Quest for Economic Equality, 140–41.

145

Stat. Abst., 2002, 373.

146

Fuchs, Womens Quest for Economic Equality, 120–21, 130–38.

147

Арли Хохшильд и Энн Мачунг, Вторая смена: Работающие родители и революция дома (Нью-Йорк, 1989).

148

Hochschild, The Second Shift, 2–3, 25–26, 214–15. В последующие годы ситуация изменилась не сильно. Опрос Министерства труда среди работников с полной занятостью (в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти четырех лет) в 2004 году показал, что женщины, занятые вне дома, тратят в два раза больше времени (три часа в день), чем мужчины, на работу по дому и уход за детьми. Нью-Йорк Таймс, 15 сентября 2004 года.

149

Эрик Шлоссер, Нация фастфуда: Тёмная сторона американской еды (Бостон, 2001).

150

Нью-Йорк Таймс, 25 августа 1999 г.

151

Hochschild, Second Shift, x, 204–7.

152

И до 2,49 миллиона долларов ко дню открытия 2004 года. Провиденс Джорнал, 4 апреля 2004 г. См. также Charles Korr, The End of Baseball as We Knew It: The Players Union, 1960–1981 (Urbana, 2002).

153

Брюс Шульман, «От Хлопкового пояса к Солнечному поясу: Федеральная политика, экономическое развитие и трансформация Юга, 1938–1980 гг.» (New York, 1991); Joshua Zeitz, «Dixie’s Victory», American Heritage, Aug./Sept. 2002, 46–55.

154

Рэймонд Арсено, «Конец долгого жаркого лета: Кондиционер и южная культура», Journal of Southern History 50 (Nov. 1984), 597–628.

155

Цитируется по книге Брюса Шульмана «Семидесятые: Великий сдвиг в американской культуре, обществе и политике» (New York, 2001), 112.

156

Роберт Самуэльсон, «Хорошая жизнь и её недовольства: Американская мечта в эпоху льгот, 1945–1995 гг.» (New York, 1995), 37.

157

Фрэнсис Фицджеральд, «Города на холме: Путешествие по современным американским культурам» (New York, 1986), 17.

158

В начале 2000-х годов 1298 долларов были эквивалентны 4500 долларам и выше.

159

Томас Маккроу, Американский бизнес, 1920–2000: Как это работало (Уилинг, 1ll., 2000), 194–95; Тимоти Мэй, «Культура, технология и культ технологий в 1970-х», в Бейли и Фарбер, ред., Америка в семидесятых, 208–27; Фрум, Как мы сюда попали, 70.

160

О «Викинге I» см. в Нью-Йорк Таймс от 21 июля 1976 года.

161

См. главу 11.

162

Майк Коппок, «Нефть из страны полуночного солнца», Американская история 39 (окт. 1994), 40–48.

163

Stat. Abst., 2002, 422.

164

Джозеф Най, «Привязанные к лидерству: Меняющаяся природа американской власти» (New York, 1990), 74–78; Роберт Коллинз, Подробнее: Политика экономического роста в послевоенной Америке (Нью-Йорк, 2000), 130–31.

165

(Нью-Йорк, 1970). Позднее бестселлером об американском упадке стала книга Пола Кеннеди «Взлет и падение великих держав: Экономические изменения и военные конфликты с 1500 по 2000 год» (Нью-Йорк, 1987). См. главу 6.

166

К 2000 году рабочие места в сфере обслуживания выросли до 80 процентов от общего числа рабочих мест в частном секторе Америки. Нью-Йорк Таймс, 30 ноября 2003 г.

167

Роберт Самуэльсон, «Эпоха инфляции», New Republic, 13 мая 2002 г., 32–41; Фрэнк Леви, Новые доллары и мечты: Доходы американцев и экономические изменения (New York, 1998), 59.

168

Альфред Экес-младший и Томас Цайлер, Глобализация в американском столетии (Нью-Йорк, 2003), 199.

169

В 2000 году компания Chrysler, снова оказавшаяся в затруднительном положении, была куплена немецкой компанией Daimler Benz и стала DaimlerChrysler.

170

Годфри Ходжсон, Более равные, чем другие: Америка от Никсона до нового века (Принстон, 2004), 207–9.

171

Stat. Abst., 2002, 441.

172

Маккроу, Американский бизнес, 163–64; Нью-Йорк Таймс, 17 февраля 2003 г. Более высокие пособия компенсируют некоторую стагнацию, но не настолько, чтобы позволить многим из этих работников продвинуться вперёд.

173

Нельсон Лихтенштейн, «Положение дел в Союзе: Век американского труда» (Princeton, 2002), 80–84, 202.

174

Stat. Abst., 2002, 410. Эти цифры не включают остановки, в которых участвует менее 1000 работников и которые длятся менее одного дня.

175

В 1990-е годы эти показатели резко упали: от 4 до 5 миллионов дней простоя в период с 1990 по 1998 год и до 2 миллионов в благополучном 1999 году. Там же.

176

Лихтенштейн, Состояние Союза, 186; Stat. Abst., 2002, 412.

177

Лихтенштейн, Положение дел в Союзе, 197.

178

Самуэльсон, «Эпоха инфляции».

179

McCraw, American Business, 156–57; Michael Bernstein, «Understanding American Economic Decline: Контуры опыта конца двадцатого века», в Бернстайн и Дэвид Адлер, ред. (New York 1994), 3–33.

180

Нью-Йорк Таймс, 4 апреля 2004 г.

181

Самуэльсон, «Эпоха инфляции», отметил, что процент американцев, участвующих в фондовом рынке, снизился в 1970-е годы с 15 до 13.

182

Роберт Селф, Американский Вавилон: Race and the Struggle for Postwar Oakland (Princeton, 2003), 319–27.

183

Haynes Johnson, Sleepwalking Through History: America in the Reagan Years (New York, 1991), 68.

184

Schulman, The Seventies, 210–12.

185

Сэмюэл Уокер, Революция прав: Права и сообщество в современной Америке (Нью-Йорк, 1998), 180–83.

186

См. Эдвард Берковиц, Политика в отношении инвалидов: Американские программы для инвалидов (Нью-Йорк, 1987).

187

Это было сделано, но Квинлан смогла дышать самостоятельно. Она оставалась в коме почти десять лет, прежде чем умерла от пневмонии в возрасте тридцати одного года в 1985 году.

188

Дэвид Уитман, «Разрыв в оптимизме: синдром „я в порядке — они нет“ и миф об упадке Америки» (Нью-Йорк, 1998), 55–58; Дэниел МакМуррер и Изабель Соухилл, «Снижение важности класса», Отчет Института городов № 4 (апрель 1997).

189

«Десятилетие Ме и третье Великое пробуждение» (1976), перев. в Wolfe, The Purple Decades (New York, 1983), 265–96.

190

Под названием «Американская жизнь в эпоху уменьшения ожиданий» (Нью-Йорк, 1979).

191

Там же, 213.

192

Имя наиболее известно благодаря библейскому пророку Иеремии, который предсказал разрушение Иерусалима и изгнание евреев. В переносном смысле, «иеремия» может означать пессимистичного человека, предсказывающего несчастья. — Прим. переводчика.

193

Обсуждение этих жалоб см. в книге Mary Ann Glendon, Rights Talk: The Impoverishment of Political Discourse (New York, 1991).

194

Материалы, касающиеся газет, см. в Glendon, Rights Talk, x; о телевидении — Putnam, Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community (New York, 2000), 221–22; о Сан-Сити — FitzGerald, Cities on a Hill, 203–45. Обсуждение использования общественного пространства, нишевой рекламы и консьюмеризма см. в Lizabeth Cohen, A Consumer’s Republic: The Politics of Mass Consumption in Postwar America (New York, 2002), 288–309.

195

Патнэм, «Боулинг в одиночку», 140.

196

Providence Journal, 22 ноября 2003 г. Об убийстве Кеннеди см. Gerald Posner, Case Closed: Lee Harvey Oswald and the Assassination of JFK (New York, 1993); и Max Holland, The Kennedy Assassination Tapes: The White House Conversations of Lyndon B. Johnson Regarding the Assassination, the Warren Commission, and the Aftermath (New York, 2004).

197

Ричард Пауэрс, «Провал», New York Review of Books, 29 апреля 2004 г., 4–6.

198

Джон Грин, Президентство Джеральда Р. Форда (Lawrence, Kans., 1995), 107–15.

199

Ричард Пауэрс, «Бомба с длинным взрывателем: 11 сентября и „реформы“ ФБР 1970-х годов», Американская история 39 (дек. 2004 г.), 43–47.

200

Роберт Голдберг, Враги внутри: The Cult of Conspiracy in Modern America (New Haven, 2001), 253–60. В 1982 году Национальная академия наук США провела анализ доказательств, приведенных комитетом Палаты представителей по убийству Кеннеди, и пришла к выводу, что звуки на пленке объясняются статическим или другим шумом, а не выстрелами. Нью-Йорк Таймс, 3 августа 2004 года.

201

Collins, More, 133–34.

202

Там же, 162.

203

Артур Херман, Идея упадка в западной истории (Нью-Йорк, 1997), 441–46. Экономист Джон Кеннет Гэлбрейт, размышляя о популярных представлениях об упадке, любил рассказывать, что все знакомые ему редакторы хотят, чтобы книги назывались «Кризис американской демократии».

204

Bell, The Cultural Contradictions of Capitalism (New York, 1976). Аргумент о том, что практически все люди — не только американцы — часто оказываются на «гедонистической беговой дорожке», является ключевым для тезиса Ричарда Истерлина, Growth Triumphant: The Twenty-first Century in Historical Perspective (Ann Arbor, 1996), 52–53, 131–44.

205

Time, 15 ноября 1976 г., 20.

206

Там же.

207

Явка избирателей, имеющих право голоса, в период с 1952 по 1968 год колебалась около 60 процентов, а в 1972 году упала до 55 процентов. Минимальный показатель был зафиксирован в 1948 году и составлял 51 процент. Stat. Abst., 2002, 236, 254. Однако такое снижение процента не означает, что американцы становятся более апатичными. См. примечание 105 к главе 4, где дается менее мрачное объяснение американской явки на выборы с 1972 года.

208

В июне 1975 года в результате перестрелки в резервации Пайн-Ридж в Южной Дакоте погибли один индеец и два федеральных агента. Член AIM Леонард Пелтиер был осужден в 1977 году за эти убийства и приговорен к двум пожизненным срокам заключения. Считая, что Пелтиер был несправедливо обвинен и осужден, правозащитники помогли сделать его знаменитостью в области прав человека. Однако по состоянию на середину 2005 года Пелтиер оставался за решеткой.

209

В 1976 году Хёрст была приговорена к семи годам тюрьмы за участие в ограблении банка. Она отсидела двадцать один месяц и вышла на свободу после того, как президент Картер смягчил её приговор в январе 1979 года. В январе 2001 года президент Билл Клинтон помиловал её в качестве одного из последних актов своей администрации.

210

В 1970-е годы и в последующие годы большинство левых ученых и писателей, включая социалистов, отказались от насильственных методов, но эти интеллектуалы и ненасильственные сторонники далеко идущих социальных программ не оказали существенного влияния на политику и политиков.

211

Республиканская партия, также известная как Grand Old Party (Великая старая партия), — Прим. переводчика.

212

Стивен Гиллон, «Нация бумеров: Самое многочисленное и богатое поколение в истории и как оно изменило Америку» (Нью-Йорк, 2004); Питер Китинг, «Пробуждающий звонок», AARP: The Magazine, Sept./Oct. 2004, 55ft. О культурных войнах см. главу 8.

213

Stat. Abst., 2002, 245. В обеих палатах было небольшое число членов от третьих сторон.

214

Демократы также контролировали Сенат большую часть времени в эти годы.

215

Лаура Калман, Странная карьера правового либерализма (Нью-Хейвен, 1996), 77.

216

См. главу 8.

217

О становлении религиозных правых см. главу 4.

218

Бенджамин Гинзберг и Мартин Шефтер, Политика другими средствами: Politicians, Prosecutors, and the Press from Watergate to Whitewater (New York, 2002).

219

Иногда дружеские отношения в Конгрессе, пересекающие партийные линии, как, например, между спикером Палаты представителей демократом Томасом «Типом» О’Нилом из Массачусетса и лидером республиканского меньшинства Робертом Мишелем из Иллинойса в начале 1980-х годов, сглаживали эту враждебность. Однако в большинстве случаев партизанская война на Капитолийском холме была острой и неумолимой.

220

Хью Дэвис Грэм, «Наследие 1960-х: The American ‘Rights Revolution’ in an Era of Divided Governance», Journal of Policy History 10, no. 3 (1998), 267–88.

221

Большинство вето Кливленда было наложено на законопроекты о частных пенсиях. Рузвельт пробыл у власти чуть больше трех сроков, Трумэн — чуть меньше двух.

222

Джеймс Фэллоуз, Breaking the News: How the Media Undermine American Democracy (New York, 1996), 246; E. J. Dionne, Why Americans Hate Politics (New York, 1991).

223

Джон Джудис и Руй Тейшейра, Зарождающееся демократическое большинство (Нью-Йорк, 2002), 32.

224

Джон Кеннет Уайт, Новая политика старых ценностей (Hanover, N.H., 1989), 96–99.

225

О тенденциях в американской политической модели в эти годы см. в Sidney Milkis, The President and the Parties: The Transformation of the American Party System Since the New Deal (New York, 1999); Lisa McGerr, Suburban Warriors: The Origins of the New American Right (Princeton, 2001); Steven Schier, By Invitation Only: The Rise of Exclusive Politics in the United States (Pittsburgh, 2000); Byron Shafer, The Two Majorities and the Puzzle of Modern American Politics (Lawrence, Kans., 2003); Ginsberg and Shefter, Politics by Other Means; Dionne, Why Americans Hate Politics; and Shep Melnick, «Governing More but Enjoying It Less», in Morton Keller and Melnick, eds., Taking Stock: American Government in the Twentieth Century (New York, 1999), 280–306.

226

О многом, что последовало за этим законом, см. в книге Steven Gillon, «That’s Not What We Meant to Do»: Reform and Its Unintended Consequences in Twentieth-Century America (New York, 2000), 200–234.

227

Бакли против Валео, 424 США, 1 (1976).

228

Воспоминания Ника Эдеса, помощника сенатора-демократа Харрисона Уильямса из Делавэра, приведенные в книге Ричарда Скотча «От доброй воли к гражданским правам: Трансформация федеральной политики в области инвалидности» (Philadelphia, 1984), 48.

229

Дэвид Прайс, «Демократы в Палате представителей при республиканском правлении: Размышления о пределах двухпартийности», Отчет Центра Миллера (Университет Вирджинии) 20 (весна/лето 2004), 21–28.

230

О политических реформах 1970-х годов см. в Julian Zelizer, On Capitol Hill: The Struggle to Reform Congress and Its Consequences (Cambridge, Eng., 2004), 157–76.

231

Гиллон, «Это не то, что мы хотели сделать», 38–40.

232

Теда Скочпол, Уменьшение демократии: От членства к управлению в американской гражданской жизни (Norman, Okla., 2003), 201.

233

Джек Уокер, Мобилизация групп интересов в Америке: Patrons, Professionals, and Social Movements (Ann Arbor, 1991), 23–27, 72.

234

Skocpol, Diminished Democracy, 127–74, 199–228.

235

Джеффри Берри, Общество групп интересов (Нью-Йорк, 1997), 220.

236

В 2002 году Конгресс принял двухпартийный закон о реформе избирательных кампаний, также известный (по именам его авторов) как закон Маккейна-Финголда. Среди прочего, этот закон вводил запрет (после выборов 2002 года) на неограниченные взносы «мягких денег» в национальные политические партии. В декабре 2003 года Верховный суд, в котором мнения разделились, пятью голосами против четырех поддержал большинство положений этого закона. Нью-Йорк Таймс, 11 декабря 2003 г. Как и предсказывали многие скептики в 2002 году, на выборах 2004 года сборщики партийных средств сумели найти большие лазейки в положениях, ограничивающих взносы «мягких денег». К середине октября 2004 года основные партии уже собрали более 1 миллиарда долларов — рекордную сумму, которую они использовали в основном для рекламы и борьбы за голоса избирателей. Там же, 3 декабря 2004 года.

237

Кевин Филлипс, Высокомерный капитал: Washington, Wall Street, and the Frustration of American Politics (Boston, 1994), 32; Gillon, Boomer Nation, 190.

238

Брюс Шульман, Семидесятые: The Great Shift in American Culture, Society, and Politics (New York, 2001), 84–87. В 2005 году в AARP состояло более 35 миллионов человек.

239

Хью Хекло, «Сети проблем и исполнительный истеблишмент», в Энтони Кинг, ред., Новая американская политическая система (Вашингтон, 1978), 87–124.

240

Дэвид Кинг и Закари Карабелл, Поколение доверия: Общественное доверие к вооруженным силам США со времен Вьетнама (Вашингтон, 2003), 2.

241

Гинзберг и Шефтер, «Политика другими средствами», 13–169. СМИ, охотно вникая в личное поведение кандидатов, были менее агрессивны, когда речь шла о рассмотрении крупных вопросов, таких как принятие деликатных решений, касающихся войны и мира.

242

Хейнс Джонсон, «Разделенные мы падаем: Азартные игры с историей в девяностые годы» (New York, 1994), 324.

243

Skocpol, Diminished Democracy, 280–88.

244

Гиллон, «Это не то, что мы хотели сделать», 212.

245

Дэвид Фарбер, «Факел упал», в Бет Бейли и Дэвид Фарбер, ред., Америка в семидесятые (Лоуренс, Канс., 2004), 11–13.

246

Джон Грин, Президентство Джеральда Р. Форда (Lawrence, Kans., 1995), 1–3.

247

Там же, 1–6, 113–15.

248

Ривз, «Джерри Форд и его летающий цирк: президентский дневник», Нью-Йорк, 25 ноября 1974 г., 42–46; Грин, Президентство Джеральда Р. Форда, 62.

249

Фред Гринштейн, Президентская разница: Стиль лидерства от Рузвельта до Клинтона (Нью-Йорк, 2000), 113–16.

250

Президент Джимми Картер должен был провести пятьдесят пресс-конференций за четыре года, а Рональд Рейган — тридцать две за восемь лет.

251

Время лечить: автобиография Джеральда Р. Форда (Нью-Йорк, 1979), 87.

252

Time, 15 ноября 1976 г., 20.

253

Newsweek, 14 октября 1974 г., 37.

254

Greene, The Presidency of Gerald R. Ford, 42–52.

255

Greenstein, The Presidential Difference, 235. Средняя популярность Форда составляла всего 47 %.

256

Льюис Гулд, Современное американское президентство (Лоуренс, Канс., 2003), 135; А. Джеймс Рейчли, Консерваторы в эпоху перемен: The Nixon and Ford Administrations (Washington, 1981), 274–75; James Mann, Rise of the Vulcans: История военного кабинета Буша (Нью-Йорк, 2004), 9–20.

257

Тема Mann, Rise of the Vulcans.

258

Дэвид Хальберстам, Война в мирное время: Bush, Clinton, and the Generals (New York, 2001), 66–68; Reichley, Conservatives in an Age of Change, 305–15; Mann, Rise of the Vulcans, 10–12, 59–61, 64–65.

259

Манн, Rise of the Vulcans, 382–91.

260

Нью-Йорк Таймс, 11 сентября 1975 г.

261

Greene, The Presidency of Gerald R. Ford, 77–81; Reichley, Conservatives in an Age of Change, 358–71.

262

Greene, The Presidency of Gerald R. Ford, 119.

263

Спустя тридцать лет было найдено 1875 американских пропавших без вести во время войны во Вьетнаме, а также около 78 000 пропавших без вести во время Второй мировой войны, 8100 пропавших без вести в Корее и 3 пропавших без вести во время войны в Персидском заливе в 1991 году. Нью-Йорк Таймс, 19 ноября 2003 г.

264

Greene, The Presidency of Gerald R. Ford, 137.

265

Опубликован позднее в Time, 24 апреля 2000 г., 52–53.

266

Алан Вулф, Одна нация, в конце концов: What Middle-Class Americans Really Think About God, Country, Family, Racism, Welfare, Immigration, Homoseхсуальность, Work, the Right, the Left, and Each Other (New York, 1998), 170.

267

Как сообщает Дэвид Брукс, Нью-Йорк Таймс, 17 февраля 2004 г.

268

King and Karabell, The Generation of Trust, 21–24.

269

Том Энгельгардт, Конец культуры победы: Америка времен холодной войны и разочарование поколения (Нью-Йорк, 1995); Michael Sherry, In the Shadow of War: The United States Since the 1930s (New Haven, 1995), 336–40.

270

Нью-Йорк Таймс, 30 апреля 1975 г.; Лора Калман, «Джеральд Р. Форд», в Джеймс Макферсон, изд-во «В меру моих сил»: The American Presidents (New York, 2000), 274–81; Greene, The Presidency of Gerald R. Ford, 141.

271

Джордж Липсиц, «Дилеммы разделенной нации: Патриотизм, семья и экономические изменения в 1970-х и 1980-х годах» в книге Джона Боднара, изд-во «Узы привязанности: Американцы определяют свой патриотизм» (Princeton, 1996), 251–72. Полезный рассказ об инциденте в Маягуэсе можно найти в Greene, The Presidency of Gerald R. Ford, 143–50; и Sherry, In the Shadow of War, 337–38.

272

См. Raymond Garthoff, Detente and Confrontation: Американо-советские отношения от Никсона до Рейгана (Вашингтон, 1985), 409–37.

273

Манн, Rise of the Vulcans, 56–78.

274

Reichley, Conservatives in an Age of Change, 347–48.

275

Гэддис Смит, Мораль, разум и власть: American Diplomacy in the Carter Years (New York, 1986), 234–37; H. W. Brands, The Devil We Knew: Americans and the Cold War (New York, 1993), 161–63, 217. Джозеф Най, Bound to Lead: The Changing Nature of American Power (New York, 1990), 79–87, 107–12, утверждает, что Америка и её союзники сохраняли стратегическое преимущество в ядерном оружии в 1970-х годах.

276

По оценкам, около 2700 чилийцев погибли во время кровавого переворота, свергнувшего Альенде, и около 30 000 человек исчезли или погибли в ходе «грязной войны», развязанной аргентинской военной хунтой в период с 1976 по конец 1980-х годов. Нью-Йорк Таймс, 28 декабря 2003 г.

277

В 1967 году Рейган, будучи губернатором Калифорнии, подписал либеральный закон об абортах.

278

Smith, Morality, Reason, and Power, 109–15.

279

Greene, The Presidency of Gerald R. Ford, 157–88.

280

Уильям Лейхтенбург, «Джимми Картер и президентство после Нового курса», в Gary Fink and Hugh Davis Graham, eds., The Carter Presidency: Policy Choices in the Post-New Deal Era (Lawrence, Kans., 1998), 7–28; Burton Kaufman, The Presidency of James Earl Carter, Jr. (Lawrence, Kans., 1993), 16.

281

Демократы в 1964 году огрызались на лозунг GOP: «В глубине души вы знаете, что он псих».

282

Гэрри Уиллс, Под Богом: Religion and American Politics (New York, 1990), 119; Daniel Williams, «From the Pews to the Polls: Политическая мобилизация южных консервативных протестантов» (докторская диссертация, Брауновский университет, 2005), гл. 3.

283

Гринштейн, Разница между президентами, 127–29.

284

Юджин Маккарти, баллотировавшийся от Независимой партии, получил большинство оставшихся голосов.

285

Картер получил 40 831 000 голосов, а Форд — 39 148 000. Маккарти получил 757 000 голосов. Другие статистические данные о выборах см. в примечании 3 и в начале этой главы.

286

Greene, The Presidency of Gerald R. Ford, 193.

287

Джеймс Фэллоуз, «Бесстрастное президентство: Неприятности с администрацией Джимми Картера», Atlantic Monthly 243 (май 1979 г.), 33–48.

288

Фред Гринштейн, Разница между президентами: Стиль руководства от Рузвельта до Клинтона (Нью-Йорк, 2000), 127–32; Льюис Гулд, Современное американское президентство (Лоуренс, Канс., 2003), 179–80.

289

Fallows, «The Passionless Presidency II», Atlantic Monthly 243 (June 1979), 75–81.

290

Брюс Шульман, «Смещение в сторону предложения: Джимми Картер и новая американская политическая экономия», в книге «Президентство Картера: Политические решения в эпоху после „Нового курса“» (Lawrence, Kans., 1998), 51–71.

291

Уильям Лейхтенбург, «Джимми Картер и президентство после Нового курса», в книге «Президентство Картера», изд. Финк и Грэм, 7–28; Том Вулф, «Вступления и канапе», в книге «Вулф, в наше время» (Нью-Йорк, 1980), 22.

292

Greenstein, The Presidential Difference, 135–37.

293

Личные бумаги Картера, хранящиеся в президентской библиотеке Картера в Атланте, с которыми я ознакомился, свидетельствуют о большом внимании президента к деталям.

294

Об этом пишет историк Роберт Даллек в книге Leuchtenburg, «Jimmy Carter», 10.

295

Уильям Стюк, «Место внешней политики Джимми Картера», в книге Финк и Грэм, Президентство Картера, 244–66. Цитата на 249–50.

296

Burton Kaufman, The Presidency of James Earl Carter, Jr. (Lawrence, Kans., 1993), 210.

297

Gould, The Modern American Presidency, 182.

298

Марк Рейснер, «Пустыня Кадиллак: Американский Запад и его исчезающая вода» (New York, 1993), 314; Jeffrey Stine, «Environmental Policy During the Carter Presidency», in Fink and Graham, The Carter Presidency, 179–201.

299

Кульминацией стало решение Верховного суда по делу Бакке в 1978 году. См. главу 1.

300

Терри Андерсон, В погоне за справедливостью: A History of Affirmative Action (New York, 2004), 147, 155–57.

301

Комитет Палаты представителей по путям и средствам, «Обзор программ льгот», Зелёная книга 1992 года, 102-й Конгресс, 2-я сессия (Вашингтон, 1992), 1013–19, 1613–39.

302

Хью Дэвис Грэм, «Политика в области гражданских прав в период президентства Картера», в Fink and Graham, The Carter Presidency, 202–23.

303

Джеймс Паттерсон, «Джимми Картер и реформа социального обеспечения», там же, 117–36.

304

Kaufman, The Presidency of James Earl Carter, Jr., 134.

305

Там же, 114.

306

Сьюзан Хартман, «Феминизм, государственная политика и администрация Картера», в книге «Президентство Картера» (Fink and Graham, eds., The Carter Presidency), 224–43.

307

И это привело к потере рабочих мест, многие из которых были объединены в профсоюзы. Нельсон Лихтенштейн, State of the Union: A Century of American Labor (Princeton, 2002), 236, подсчитал, что представительство профсоюзов в этих отраслях сократилось на одну треть.

308

Лейхтенбург, «Джимми Картер», 16.

309

Роберт Готлиб, Форсирование весны: The Transformation of the American Environmental Movement (Washington, 1993), 292–96.

310

Оценка Роберта Патнэма, Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community (New York, 2000), 115–16. Многие из этих людей были активны в основном или только в той мере, в какой платили взносы. Источники, касающиеся экологизма, см. также в Hal Rothman, The Greening of a Nation? Environmentalism in the United States Since 1945 (Orlando, 1998); Ted Steinberg, Down to Earth: Nature’s Role in American History (New York, 2002); Barbara Freese, Coal: A Human History (Cambridge, Mass., 2003), 167–72; и Stine, «Environmental Policy During the Carter Presidency.».

311

Грегг Истербрук, «Америка в порядке», New Republic, 4/11 января 1999 г., 25. См. также Истербрук, «Момент на Земле: Наступающая эпоха экологического оптимизма» (Нью-Йорк, 1995).

312

Rothman, The Greening of a Nation, 148–55.

313

Там же, 144–47. Начиная с 1981 года, использование ядерной энергии в Соединенных Штатах постепенно росло: с примерно 3 % от общего объема энергопотребления в 1981 году до почти 8 % к 2000 году. Stat. Abst., 2002, 563. Однако в Соединенных Штатах ядерная энергетика оставалась менее значимой, чем во многих других промышленно развитых странах.

314

Стайн, «Экологическая политика», 188–91.

315

Нью-Йорк Таймс, 18 марта, 28 июля 2004 г.

316

Steinberg, Down to Earth, 261; Gottlieb, Forcing the Spring, 308–10. После 1995 года деньги на Суперфонд, составлявшие 450 миллионов долларов в год, выделялись исключительно из федерального бюджета. В начале 2004 года в списке объектов, подлежащих очистке в рамках программы Superfund, было более 1200. Нью-Йорк Таймс, 9 марта, 5 декабря 2004 г.

317

Гэддис Смит, «Мораль, разум и власть: American Дипломатия в годы Картера» (New York, 1986), 56–58; John Barrow, «Эпоха пределов: Джимми Картер и поиск национальной энергетической политики», в Fink and Graham, The Carter Presidency, 158–78.

318

Stat. Abst., 2002, 422, 563.

319

Нью-Йорк Таймс, 25 октября 2004 г.

320

Барроу, «Эпоха пределов», 160.

321

Джимми Картер, Сохраняя веру: Мемуары президента Джимми Картера (Нью-Йорк, 1982), 20.

322

Однако в 1981 году разгневанные египтяне убили Садата, и напряженность на Ближнем Востоке вновь возросла.

323

Голосование в Сенате по обоим договорам было 68 против 32. Нью-Йорк Таймс, 19 апреля 1978 года.

324

Kaufman, The Presidency of James Earl Carter, Jr., 117–23; Greenstein, The Presidential Difference, 135–37. Договор был подписан в марте 1979 года.

325

Smith, Morality, Reason, and Power, 211–13; Stueck, «Placing Carter’s Foreign Policy».

326

Майкл Шерри, В тени войны: Соединенные Штаты с 1930-х годов (New Haven. 1995), 352–53.

327

В начале 1980 года Америка приняла участие в зимних Олимпийских играх в Лейк-Плэсиде. Когда мужская сборная США по хоккею одержала победу над советской командой, а затем завоевала золотую медаль, американцы были в восторге. Newsweek отметил: «Это была не просто спортивная история. Это была пьеса о морали на льду». Sherry, In the Shadow of War, 375. В 1984 году Советский Союз бойкотировал летние Олимпийские игры в Лос-Анджелесе.

328

Smith, Morality, Reason, and Power, 218–23; Chester Pach Jr., «Reagan and National Security», in W. Elliot Brownlee and Hugh Davis Graham, eds., The Reagan Presidency: Pragmatic Conservatism and Its Legacies (Lawrence, Kans., 2003), 85–112.

329

Джеймс Манн, Rise of the Vulcans: История военного кабинета Буша (Нью-Йорк, 2004), 81–85.

330

Kaufman, The Presidency of James Earl Carter, Jr., 86. Освещение этих событий см. в Smith, Morality, Reason, and Power, 180–207.

331

В том же месяце похитители освободили тринадцать заложников — все чернокожие и женщины — и ещё одного, оставив 52.

332

Мэри Энн Уотсон, Определяя видения: Television and the American Experience Since 1945 (Fort Worth, 1998), 254.

333

Carter, Keeping Faith, 510–18; Haynes Johnson, Sleepwalking Through History: America in the Reagan Years (New York, 1991), 36; Smith, Morality, Reason, and Power, 2035; Douglas Brinkley, «Out of the Loop», New York Times Magazine, Dec. 29, 2002, 43–44. Шах умер в Египте в июле, что стало камнем преткновения на переговорах, когда он потребовал вернуться в Иран.

334

Schulman, «Slouching Toward the Supply Side», 54–61.

335

Там же, 67.

336

Greenstein, The Presidential Difference, 135–37.

337

Пол Боллер, Президентские кампании (Нью-Йорк, 1996), 355.

338

Энтони Лейн, «Президент по методу: Рональд Рейган и кино», New Yorker, Oct. 18, 2004, 190–202.

339

Законопроект об абортах, подписанный в 1967 году, разрешал аборты в случаях изнасилования, инцеста или дефектов плода. Это привело к значительному росту числа легальных абортов в Калифорнии — с 5000 в 1968 году до 100 000 в 1972 году. Дэниел Уильямс, «От скамей до избирательных участков: Формирование южных христианских правых» (докторская диссертация, Брауновский университет, 2005), глава 5.

340

О Рейгане см. Lou Cannon, President Reagan: Роль всей жизни (Нью-Йорк, 2000), 1–77; Уильям Пембертон, Уйти с честью: The Life and Presidency of Ronald Reagan (New York, 1998), 3–20; и Джеймс Паттерсон, «Послесловие: Наследие рейгановских лет» в Brownlee and Graham, The Reagan Presidency, 355–75.

341

Манн, Rise of the Vulcans, 96–97.

342

Лиза Макгерр, Пригородные воины: Истоки новых американских правых (Принстон, 2001), 6–11, 271–72.

343

Ричард Вигуэри, Новые правые: Мы готовы к лидерству (Фоллс-Черч, штат Вашингтон, 1981), 27–28.

344

Роберт Коллинз, «Подробности: Политика экономического роста в послевоенной Америке» (New York, 2000), 189–90. Мойнихан занимал важные посты в администрации Никсона и был автором журнала The Public Interest, прежде чем занять место в сенате Нью-Йорка в 1976 году. Он ушёл в отставку из Сената в январе 2001 года.

345

Стивен Гиллон, Нация бумеров: The Largest and Richest Generation Ever, and How It Changed America (New York, 2004), 220–21; и Robert Self, American Babylon: Race and the Struggle for Postwar Oakland (Princeton, 2003), 319–27.

346

Тим ЛаХей также является соавтором серии драматических романов (серия «Left Behind»), первый из которых называется «Left Behind: A Novel of the Earth’s Last Days» (Wheaton, Ill., 1995). Вдохновленные Книгой Откровения, они посвящены теме Страшного суда. По оценкам, к концу 2004 года эти романы (всего их двенадцать) были проданы общим тиражом 60 миллионов экземпляров. Нью-Йорк Таймс, 23 декабря 2004 года.

347

Уильям Мартин, С Богом на нашей стороне: Восхождение религиозных правых в Америке (New York, 1996), 164.

348

О развитии американского консерватизма в эти годы см. в книге Godfrey Hodgson, The World Turned Right Side Up: A History of the Conservative Ascendancy in America (Boston, 1996). О Шлафли и ЛаХейе см. в Susan Faludi, Backlash: The Undeclared War Against American Women (New York, 1991), 239–56.

349

Стивен Браун, Козырь религии: Новые христианские правые, положение о свободе слова и суды (Tuscaloosa, 2003).

350

Мартин, С Богом на нашей стороне, 4–7.

351

Гэрри Уиллс, Под Богом: Религия и американская политика (Нью-Йорк, 1990), 19–20.

352

Теда Скочпол, Уменьшение демократии: От членства к управлению в американской гражданской жизни (Норман, Оклахома, 2003), 167–74; Роберт Вутхноу, Разделяя путешествие: Группы поддержки и новое стремление Америки к сообществу (Нью-Йорк, 1994), 70–76.

353

«Прилив перерожденной политики», Newsweek, 15 сентября 1980 г., 28–29.

354

Якобеллис против Огайо, 378 США, 184 (1964). Хотя в начале 1970-х годов Суд принял более жесткие стандарты, консерваторы, тем не менее, гневно осуждали вседозволенность, как они это называли, этого и других решений.

355

«Аборт и суд», «Христианство сегодня», 16 февраля 1973 г., 11.

356

Уильямс, «От скамей до избирательных участков», глава 5.

357

Джонатан Циммерман, «Чья Америка? Культурные войны в государственных школах» (Кембридж, Массачусетс, 2002), 160–85, 207–11.

358

Мартин, С Богом на нашей стороне, 168–73. Противники дела Налогового управления против Университета Боба Джонса оспаривали его в судах. Верховный суд вынес решение против университета в 1983 году, проголосовав восемь раз против одного. Университет Боба Джонса против США, 461 U.S. 574 (1983).

359

Мартин, С Богом на нашей стороне, 55–58, 68–73.

360

Фрэнсис Фицджеральд, «Города на холме: Путешествие по современной американской культуре» (New York, 1986), 125–56.

361

Уильямс, «От скамей до избирательных участков», глава 5.

362

Мартин, С Богом на нашей стороне, 196–204.

363

Шерри, Во имя войны, 353.

364

Фицджеральд, Города на холме, 172.

365

Мартин, «С Богом на нашей стороне», 213, с осторожностью относится к оценке размеров аудитории телепроповедников и других людей, отмечая, что в 1980 году ни у одного телепроповедника не было аудитории больше 2,5 миллионов человек. Аудитория программы Фолвелла «Old Time Gospel Hour», пишет Мартин, в то время составляла 1,4 миллиона человек.

366

Джон Батлер, «Вера из коробки: Религиозная проблема в современной американской истории», Journal of American History 90 (март 2004 г.), 1376–77. В 2001 году компания Disney приобрела семейный канал Fox и переименовала его в ABC Family.

367

О деньгах см. Дэвид Фрум, «Как мы сюда попали: 70-е годы — десятилетие, подарившее вам современную жизнь» (For Better or Worse) (New York, 2000), 152–53. Для аудитории и новых избирателей — Sara Diamond, Not by Politics Alone: The Enduring Influence of the Religious Right (New York, 1998), 63–67. Данные о членстве в церквях и посещаемости церквей, используемые в этих параграфах, см. в Stat. Abst., 2002, 55–56; Putnam, Bowling Alone, 65–79; и Russell Shorto, «Belief by the Numbers», New York Times Magazine, Dec. 7, 1997, 60–61. Эти статистические данные зависят от ответов, данных опросникам, и обычно считается, что они преувеличивают (хотя и не сильно) количество и процент членов и посетителей церкви.

368

Референдум 1978 года, когда Рейган уже не был губернатором, касался предложения 6, которое отменило бы закон 1975 года (подписанный Рейганом) о защите учителей-гомосексуалистов от дискриминации и дало бы школьным округам право увольнять учителей-геев, публично одобряющих гомосексуальные практики. Избиратели решительно отклонили это предложение.

369

Фицджеральд, «Города на холме», 125; Даймонд, «Не политикой единой», 9–10; Патнэм, «Боулинг в одиночку», 76.

370

Хью Хекло, «The Sixties False Dawn: Awakenings, Movements, and Post-Modern Policy-Making», Journal of Policy History 8, No. 1 (1996), 34–63; и Роберт Фогель, The Fourth Great Awakening: Будущее эгалитаризма (Чикаго, 2000), 176–81.

371

Роджер Финке и Родни Старк, Воцерковление Америки, 1776–1990: Winners and Losers in Our Religious Economy (New Brunswick, 1992); Butler, «Jack-in-the-Box Faith», 1375.

372

К началу 2000-х годов, согласно опросам, более 30 миллионов американцев принадлежали к крупным церквям, которые в целом поддерживали социально-консервативные идеи: Южные баптисты (16 миллионов), Церковь Бога во Христе (5,5 миллиона), мормоны (5,2 миллиона) и Ассамблеи Бога (2,6 миллиона). Большинство основных протестантских церквей были меньше. Самыми крупными из них, общее число членов которых к началу 2000-х годов превышало 20 миллионов человек, были Объединенная методистская (8,3 миллиона), Евангелическо-лютеранская церковь в Америке (5,1 миллиона), Пресвитерианская церковь (США) (3,5 миллиона), Лютеранско-Миссурийский синод (2,6 миллиона) и Епископальная церковь (2,1 миллиона). Некоторые из них теологически консервативны, и многие их члены поддерживают социально консервативные идеи. За период с 1967 по 1997 год численность епископалов сократилась на 44 %, а методистов — на 38 %. Stat. Abst., 2002, 55; Shorto, «Belief by the Numbers».

373

Джеймс Дэвисон Хантер, Культурные войны: борьба за определение Америки (Нью-Йорк, 1991), 367. Согласно статистическим данным, предоставленным правительством, в 1980 году протестанты составляли 61 процент населения. Те, кто назвал себя евреями, составляли около 2 процентов населения. Хотя доля протестантов немного снизилась — до 56 % в 2000 году, — доля католиков (28 человек) осталась на уровне 1980 года. Stat. Abst., 2002, 56. Это оценочные данные: Статистические данные о членстве в церкви и посещаемости, основанные в основном на опросах и церковных цифрах, значительно отличаются друг от друга. Более поздний опрос, проведенный Исследовательским центром Пью, согласился с тем, что процент американцев, назвавших себя католиками, оставался неизменным в период с 1977 по 2002 год, однако в нём было указано число 23, а не 28. По сравнению с некоторыми другими отчетами, опрос показал низкий процент американцев, посещающих религиозные службы один или более раз в неделю. По данным опроса, в 1980-х годах этот показатель составлял около 30, после чего снизился и к 2002 году составил около 25. Нью-Йорк Таймс, 3 апреля 2005 г.

374

Хантер, Культурные войны; Алан Вулф, Одна нация, в конце концов: What Middle-Class Americans Really Think About God, Country, Family, Racism, Welfare, Immigration, Homosexuality, Work, the Right, the Left, and Each Other (New York, 1998).

375

Многие видные американские политические деятели, начиная с 1970-х годов, были южными баптистами: Картер, Билл Клинтон, Эл Гор, Ричард Гепхардт, Трент Лотт, Ньют Гингрич и Стром Турмонд.

376

Дэниел Уильямс, «Крест и слон: Приверженность южных белых евангелистов Республиканской партии, 1960–1994», Труды Исторической ассоциации Южной Каролины (2005), 59–69.

377

Джеймс Мороне, Нация адского огня: The Politics of Sin in American History (New Haven, 2003), 450–55.

378

Уиллс, Под Богом, 120–21.

379

Эрлинг Йорстад, Политика морализма: Новые христианские правые в американской жизни (Миннеаполис, 1981), 48.

380

Diamond, Not by Politics Alone, 62. Опросы, однако, как правило, неточны в этих вопросах. Некоторые полагают, что белые прихожане в целом не обращались к GOP до 1990-х годов. См. New York Times, 6 декабря 2003 г. В 1952 и 1956 годах Адлай Стивенсон, который был разведен, вероятно, пострадал в результате этого. В 1964 году Нельсон Рокфеллер превратился из вероятного кандидата в президенты от GOP в неудачника (позади Голдуотера), потому что он развелся с женой и женился на женщине, которая развелась и оставила своих детей, чтобы выйти за него замуж.

381

Смит, Мораль, разум и власть, 115.

382

Эдмунд Моррис, Голландцы: Мемуары Рональда Рейгана (Нью-Йорк, 1999), 4, 579.

383

Пембертон, Выход с честью, 28–29.

384

670 из них см. в книге Кирона Скиннера и др., изд. «Рейган, его собственная рука» (Нью-Йорк, 2001).

385

Эдмунд Моррис, «Непознанное», New Yorker, 28 июня 2004 г., 40–51; Гринштейн, Разница между президентами, 147.

386

Уиллс, «Мистер Магу вспоминает», New York Review of Books, Dec. 20, 1990, 29; Уиллс, Reagan’s America (Garden City, N.Y., 1988), 2. Морин Рейган в Pemberton, Exit with Honor, 17.

387

Collins, More, 158–60.

388

Цитируется Дугласом Бринкли, вводные комментарии в журнале «Американская история» 38 (Oct. 2003), 7.

389

Boller, Presidential Campaigns, 359.

390

Всемирный альманах, 2001, 40.

391

Здесь и далее в этой книге проценты явки указаны для населения, имеющего право голоса, а не для населения избирательного возраста, которое до недавнего времени чаще всего упоминалось, когда эксперты жаловались на низкую явку. С 1972 года под избирательным возрастом в Америке понимаются «все жители США в возрасте 18 лет и старше», но в это число входят многие люди, не имеющие права голоса, в частности, неграждане и (в большинстве штатов) преступники. Поскольку число иммигрантов и преступников значительно возросло с 1970 года, все большая часть «населения избирательного возраста» стала неправомочной. Поэтому явка этого населения снизилась, особенно с 1980 года, что заставило многих экспертов сетовать на спад активности избирателей в США.

Если в качестве основы для измерения явки использовать численность населения, имеющего право голоса, то картина получается несколько более радостной. На президентских выборах с 1984 по 2000 год явка избирателей, имеющих право голоса, оставалась довольно стабильной и составляла в среднем около 56 процентов — на четыре-пять процентных пунктов выше, чем средняя явка избирателей, достигших совершеннолетия. См. Майкл Макдональд и Сэмюэл Попкин, «Миф об исчезающем избирателе», American Political Science Review 95 (Dec. 2001), 963–74.

392

Избиратели-евангелисты-протестанты, как оказалось, разделили свои голоса между Картером и Рейганом в 1980 году, но в необычайно большом количестве поддержали консервативных кандидатов в Конгресс, особенно на Юге, и, таким образом, сыграли важную роль в том, что GOP удалось взять под контроль Сенат в 1981 году. Butler, «Jack-in-the-Box Faith», 1372–73.

393

Майкл Шаллер, «Расплата с Рейганом: Америка и её президенты в 1980-е годы» (Нью-Йорк, 1992), 5.

394

Newsweek, 24 ноября.

395

Роберт Коллинз, «Подробности: Политика экономического роста в послевоенной Америке» (New York, 2000), 192.

396

Фраза «как город на холме» принадлежит лидеру пуритан Джону Уинтропу, произнесенная им в 1630 году на корабле «Арабелла», когда он плыл в колонию Массачусетского залива. На похоронах Рейгана в июне 2004 года судья Верховного суда Сандра Дэй О’Коннор прочитала слова Уинтропа, подчеркнув, что Рейган часто использовал их во время своего президентства.

397

Мэри Энн Уотсон, Определяя видения: Television and the American Experience Since 1945 (Форт-Уэрт, 1998), 255.

398

Эдмунд Моррис, «Голландцы: воспоминания о Рональде Рейгане» (Нью-Йорк, 1999), 586.

399

Дэвид Хальберстам, Война в мирное время: Bush, Clinton, and the Generals (New York, 2001), 62–65.

400

Дебора Харт Стробер и Джеральд Стробер, Рейган: The Man and the Presidency (Baltimore, 1994), 131.

401

Коллинз, Мор, 189.

402

Уильям Пембертон, Уйти с честью: Жизнь и президентство Рональда Рейгана (Armonk, N.Y., 1998), 101.

403

Коллинз, Мор, 192.

404

Федеральные суды вскоре восстановили 200 000 из них в списках.

405

Джеймс Паттерсон, «Послесловие: Наследие рейгановских лет» в книге В. Эллиота Браунли и Хью Дэвиса Грэма, изд: Pragmatic Conservatism and Its Legacies (Lawrence, Kans., 2003), 355–75; Gareth Davies, «The Welfare State», ibid., 209–32.

406

Донован, «Первые двести дней Рейгана», Fortune, 21 сентября 1981 г., 63.

407

В 1980 году было зафиксировано 187 перерывов в работе, по сравнению с максимальным показателем в 424 в 1974 году. В 1982 году их число снизилось до 96, а в 1988 году — до 40. В 1990-х годах их число колебалось между 17 и 45 в год. Остановки, перечисленные здесь, охватывают 1000 и более рабочих и длятся день или дольше. Stat. Abst., 2002, 410.

408

Pemberton, Exit with Honor, 107; Haynes Johnson, Sleepwalking Through History: America in the Reagan Years (New York, 1991), 163.

409

Коллинз, Мор, 203.

410

Stat. Abst., 2002, 449.

411

Newsweek, 9 января 1989 года. См. также Collins, More, 210–13.

412

Johnson, Sleepwalking Through History, 20–21.

413

Мойнихан, «Обанкротившийся бюджет Рейгана», New Republic, 26 декабря 1983 г., 15–20; Алан Бринкли, «Месть Рейгана», New York Times Magazine, 19 июня 1994 г., 37.

414

Эдмунд Моррис, «Непознаваемое», New Yorker, 28 июня 2004 г., 40–51.

415

Pemberton, Exit with Honor, 112. О юморе Рейгана см. в книге «Лу Кэннон, президент Рейган: Роль всей жизни» (New York, 2000), 95–114.

416

Ричард Брукхайзер, «Рейган: его место в истории», American Heritage, Sept./Oct. 2004, 34–38.

417

Кэннон, президент Рейган, 37 лет. Фильм «Звуки музыки» (киноверсия) вышел на экраны в 1965 году.

418

Моррис, «Непознанное».

419

Мартин Андерсон, Революция: The Reagan Legacy (Stanford, 1990), 289–91.

420

Джон Уайт, Новая политика старых ценностей (Hanover, N.H., 1990), 12.

421

Майкл Корда, «Побуждая президента», New Yorker, 6 октября 1997 г., 87–95. Позже Рейган носил контактные линзы, чтобы исправить зрение.

422

Авторское заключение, составленное на основе изучения бумаг Рейгана в президентской библиотеке Рейгана в Калифорнии.

423

До конца первой администрации Рейгана более десятка его назначенцев столкнулись с обвинениями в неправомерных финансовых операциях.

424

Что касается цен на нефть, то Альфред Экес-младший и Томас Зейлер, Глобализация в американском веке (Нью-Йорк, 2003), 90–93. Максимум в 1,38 доллара за галлон в 1981 году был эквивалентен 2,80 доллара в ценах 2004 года. Нью-Йорк Таймс, 29 сентября 2004 года. После этого цены на бензин колебались между 1,20 и 1,30 доллара за галлон до 1999 года.

425

Майкл Бернштейн, «Понимание американского экономического упадка: Контуры опыта конца двадцатого века», в книге «Понимание экономического упадка Америки» (Нью-Йорк, 1994), 3–33.

426

«Экономисты оценивают президентство», в Эрик Шмерц и др., ред., Америка Рональда Рейгана (Вестпорт, Конн., 1997), 759–82.

427

Данные о государственных социальных программах см. в Stat. Abst., 2002, 342–57. См. также John Scholz and Kara Levine, «The Evolution of Income Support Policy in Recent Decades», Focus (Institute for Research on Poverty) 21, no. 2 (Fall 2000), 9–16. О Рейгане и социальном обеспечении см. Martha Derthick and Steven Teles, «Riding the Third Rail: Social Security Reform», in Brownlee and Graham, The Reagan Presidency, 182–208; Cannon, President Reagan, 212–15; and Collins, More, 200–201.

428

Лоуренс Фридман, Американское право в двадцатом веке (Нью-Хейвен, 2002), 536–37.

429

Поправки также предусматривали налогообложение — впервые — выплат высокодоходных пенсионеров и отсрочку на шесть месяцев выплаты ежегодных корректировок стоимости жизни (COLA). Эти важные изменения значительно улучшили финансовое состояние программы.

430

Деньги от налога на заработную плату, не необходимые для выплаты пособий, после 1983 года смешивались с другими федеральными доходами, тем самым помогая правительству оплачивать другие программы, но лишая Social Security миллиардов долларов, которые ей были необходимы, когда бумеры выходили на пенсию. О более поздних проблемах, нашедших отражение в борьбе за предложения о частичной приватизации системы социального обеспечения, см. в New York Times от 8 марта 2005 года.

431

Число американцев, официально считающихся живущими в бедности, в 1981 году (год рецессии) составляло 31,8 миллиона человек. Процент американцев, живущих в бедности, немного снизился с 1981 по 1989 год — с 14 до 12,8. Stat. Abst., 2002, 441.

432

Davies, «The Welfare State»; R. Shep Melnick, «Governing More but Enjoying It Less», in Morton Keller and Melnick, eds., Taking Stock: American Government in the Twentieth Century (New York, 1999), 280–306; Stat. Abst., 2002, 342.

433

Коллинз, Мор, 201.

434

Stat. Abst., 2002, 305. О 1990-х годах см. главу 11.

435

Там же, 320. В 1990-е годы этот показатель снизился до 2,7 миллиона к 2001 году.

436

Там же, 305. В последующие несколько лет этот процент продолжал расти, достигнув 67 % в 1995–1997 годах, а затем упав до 57 % в 2001 году. В 2003 году он снова вырос — благодаря снижению налогов и расходам на войну с Ираком — до более чем 70.

437

Уильям Грейдер, «Образование Дэвида Стокмана», Atlantic Monthly 248 (дек. 1981), 27.

438

Со временем эксперты-бухгалтеры и адвокаты нашли новые лазейки, чтобы помочь людям избежать налогов, после чего вновь раздались крики об упрощении налогообложения.

439

Stat. Abst., 2002, 440.

440

Там же, 422; Нью-Йорк Таймс, 17 февраля 2003 г. См. также Pemberton, Exit with Honor, 2068. Пакеты льгот для некоторых из этих работников улучшились, так что их общая компенсация, в среднем, не сильно изменилась. Однако мрачный взгляд на экономику семьи в 1980-е годы см. в книге Барбары Эренрайх «Страх падения: Внутренняя жизнь среднего класса» (Нью-Йорк, 1989).

441

Уильям Штраус и Нил Хау, Поколения: История будущего Америки, с 1584 по 2069 год (Нью-Йорк, 1991), 330–33.

442

Эдвард Люттвак, «Американская мечта под угрозой: как остановить превращение Соединенных Штатов в страну третьего мира и как победить в геоэкономической борьбе за промышленное превосходство» (Нью-Йорк, 1993), 49; Бернштейн, «Понимание американского экономического спада»; Эккес и Цайлер, «Глобализация в американском веке», 208–10.

443

Роберт Плотник и другие, «Неравенство и бедность в Соединенных Штатах: The Twentieth-Century Record», Focus 19, no. 3 (Summer/Fall 1998), 7–14.

444

Кэннон, президент Рейган, 746; Stat. Abst., 2002, 422.

445

Дэниел МакМуррер и Изабель Соухилл, «Снижение значимости класса», доклад Городского института, № 4 (апрель 1997 г.); К. Юджин Стейерл, «Налоговое десятилетие: налоговая политика». 4 (апрель 1997 г.); C. Eugene Steuerle, The Tax Decade: How Taxes Came to Dominate the Public Agenda (Washington, 1992), 24–25.

446

Эллиот Браунли, «Налогообложение», в Brownlee and Graham, The Reagan Presidency, 155–81.

447

Кэннон, президент Рейган, 23 года, пишет, что с 1983 по 1988 год американцы купили 105 миллионов цветных телевизоров, 88 миллионов легковых и легких грузовиков, 63 миллиона видеомагнитофонов, 62 миллиона микроволновых печей, 57 миллионов стиральных и сушильных машин, 46 миллионов холодильников и морозильников, 31 миллион беспроводных телефонов и 30 миллионов телефонных автоответчиков. В 1985 году в Соединенных Штатах насчитывалось 86,8 миллиона домохозяйств, из которых 62,7 миллиона были семейными.

448

Стэнли Леберготт, В погоне за счастьем: American Consumers in the Twentieth Century (Princeton, 1993), 26–27; Thomas McCraw, American Business, 1920–2000: How It Worked (Wheeling, Ill., 2000), 159.

449

Многие из этих рабочих мест, как раньше, так и позже, представляли собой относительно низкооплачиваемые должности — зачастую занятые женщинами — в расширяющемся секторе услуг. Более того, рост числа рабочих мест (как в абсолютных цифрах, так и в темпах прироста) в экономически неспокойные 1970-е годы был несколько более активным, чем в 1980-е. Stat. Abst., 2002, 367.

450

Многие книги повторяют эту критику. Как следует из названий и подзаголовков, четыре из них — Garry Wills, Reagan’s America: Innocents at Home (New York, 2000); Robert Dallek, Ronald Reagan: The Politics of Symbolism (Cambridge, Mass., 1999); Michael Schaller, Reckoning with Reagan: America and Its Presidents in the 1980s (New York, 1992); и Johnson, Sleepwalking Through History.

451

Это была федеральная ставка; в штатах она была разной.

452

По оценкам Кристофера Дженкса, «Бездомные» (Кембридж, Массачусетс, 1994). Дженкс нашел множество источников этого роста: деинституционализация психически больных, снос гостиниц «скид-район», в которых раньше жили люди, распространение крэк-кокаина во внутренних городах и сокращение бюджета.

453

Терри Андерсон, В погоне за справедливостью: A History of Affirmative Action (New York, 2004), 196–97; Hugh Davis Graham, «Civil Rights Policy», in Brownlee and Graham, The Reagan Presidency, 283–92; David O’Brien, «Federal Judgeships in Retrospect», ibid., 327–54; and Andrew Hacker, Two Nations: Чёрные и белые, раздельные, враждебные, неравные (Нью-Йорк, 1995), 99–114.

454

Нью-Йорк Таймс, 15 февраля 1999 г. Президент Форд ранее принёс официальные извинения за интернирование. Почти 70 процентов интернированных были американскими гражданами.

455

Малкольм Гладуэлл, «Переломный момент: как маленькие вещи могут изменить ситуацию» (Нью-Йорк, 2000), 133–38, 147–49; Хакер, «Две нации», 99–100. В 1996 году суд присяжных по гражданскому иску присудил Дарреллу Кейби, парализованному юноше, 18 миллионов долларов за прошлые и будущие страдания и 25 миллионов долларов в качестве штрафных санкций, но у Гетца было мало денег, и Кейби не рассчитывал получить выгоду от вердикта.

456

Николас Леманн, Земля обетованная: Великая миграция чернокожих и как она изменила Америку (Нью-Йорк, 1991).

457

Вашингтон Пост, 17 мая 1984 г.

458

Cannon, President Reagan, 721; O’Brien, «Federal Judgeships in Retrospect». Рейган назначил на должности федеральных судей больше женщин и латиноамериканцев, чем любой предыдущий президент, за исключением Картера, который назначил сорок женщин на должности судей окружных и апелляционных судов, в то время как Рейган назначил двадцать девять. Рейган назначил на судейские должности меньше чернокожих, чем четыре его предшественника.

459

Уильям Мартин, С Богом на нашей стороне: Восхождение религиозных правых в Америке (New York, 1996), 227–30.

460

Новость о том, что Гинзбург в молодости курила травку, убила его кандидатуру ещё до того, как она была выдвинута.

461

Уайт, Новая политика старых ценностей, 131–33.

462

Кэннон, Президент Рейган, 744–49. Стивен Фрейзер, «Каждый человек — спекулянт: История Уолл-стрит в жизни американцев» (New York, 2004), 560, оценивает стоимость спасения на 1990 год в 210 миллиардов долларов.

463

Фрейзер, «Каждый человек — спекулянт», 714–15.

464

О Рейгане и экологических проблемах см. в Cannon, President Reagan, 145, 463–71; и Hal Rothman, The Greening of a Nation? Environmentalism in the United States Since 1945 (Orlando, 1995), 186–92.

465

Rothman, Greening of a Nation, 180.

466

Мартин, С Богом на нашей стороне, 139–43.

467

Там же, 221–34.

468

Джонатан Циммерман, «Чья Америка? Культурные войны в государственных школах» (Кембридж, Массачусетс, 2001), 179–85.

469

Гэрри Уиллс, Под Богом: Религия и американская политика (Нью-Йорк, 1990), 323–28.

470

Newsweek, Sept. 10, 1984. О программах действий женщин в 1980-е годы см. в книге Alice Kessler-Harris, The Pursuit of Equity: Women, Men, and the Quest for Economic Citizenship in 20th-Century America (New York, 2001), 289–96. О культурном сопротивлении правам женщин в 1980-е годы см. в книге Сьюзан Фалуди «Ответная реакция: необъявленная война против американских женщин» (Нью-Йорк, 1991).

471

Faludi, Backlash, 108–11, 176–87.

472

Джон Д’Эмилио и Эстель Фридман, Интимные вопросы: A History of Sexuality in America (Chicago, 1997), 354–67.

473

О Рейгане и СПИДе см. Cannon, President Reagan, 731–36; Johnson, Sleepwalking Through History, 454.

474

К началу 2000-х годов более половины американцев заявили, что знают людей, которые являются геями. Нью-Йорк Таймс, 29 февраля 2004 года.

475

Конгресс тогда и позже выделил больше средств, чем просил Рейган.

476

По данным Центров по контролю за заболеваниями, к концу президентства Рейгана в 1989 году число больных СПИДом в США составило 103 000 человек, из которых 60 000 умерли. Мартин, С Богом на нашей стороне, 241. В период с 1980 по 2001 год от СПИДа умерло 482 904 американца. AVERT.org, «Статистика ВИЧ и СПИДа по годам».

477

О Коопе и СПИДе см. Martin, With God on Our Side, 239–43, 252–57.

478

Кэннон, президент Рейган, 773.

479

Бауэрс против Хардвика, 478 США, 186 (1986).

480

Джеймс Мороне, «Нация адского огня: Политика греха в американской истории» (New Haven, 2000), 480–81, утверждает, что заболеваемость ВИЧ в Соединенных Штатах вскоре стала в десять раз выше, чем в Великобритании.

481

О районе Кастро см. в книге Frances FitzGerald, Cities on a Hill: A Journey Through Contemporary American Cultures (New York, 1986), 25–119.

482

Michael Sherry, In the Shadow of War: The United States Since the 1930s (New Haven, 1995), 453–56; D’Emilio and Freedman, Intimate Matters, 366–67. О финансировании борьбы со СПИДом см. в Steven Gillon, Boomer Nation: The Largest and Richest Generation Ever, and How It Changed America (New York, 2004), 199–200.

483

Кэннон, Президент Рейган, 736.

484

О «культурных войнах» см. главу 8.

485

Гиллон, Нация бумеров, 199–200.

486

Нью-Йорк Таймс, 27 марта 2003 г. На момент принятия судом решения по поводу закона о содомии в Техасе в тринадцати штатах — все на Юге, Западе или равнинах — все ещё действовали законы, криминализирующие содомию.

487

Всего с того времени до февраля 2003 года, когда в результате аварии погибли семь человек, было произведено 113 таких запусков шаттлов. Ещё одна авария «Челленджера» унесла семь жизней в 1986 году.

488

Альманах Нью-Йорк Таймс, 2003, 384. Американцы старше восемнадцати лет выкуривали 4171 сигарету на душу населения в 1960 году, 3985 в 1970 году, 3849 в 1980 году и 2817 в 1990 году. В 1980-х годах падение составило почти 27 процентов. В 1985 году курили 30,1 процента взрослых американцев, этот показатель снизился до 25,5 в 1990 году и до 23,3 в 2000 году. Stat. Abst., 2002, 124.

489

Johnson, Sleepwalking Through History, 150–51.

490

Watson, Defining Visions, 121.

491

Брюс Шульман, Семидесятые: Великий сдвиг в американской культуре, обществе и политике (Нью-Йорк, 2001), 249.

492

Примеры материализма 1980-х годов см. в Fraser, Every Man a Speculator, 546–54.

493

«Искусство сделки» (Нью-Йорк, 1988).

494

Schaller, Reckoning with Reagan, 75. Роберт Патнэм, «Боулинг в одиночку: Крах и возрождение американского общества» (New York, 2000), 260, цитирует опросы, в которых американских студентов-первокурсников спрашивали, насколько для них важно быть «очень хорошо обеспеченными в финансовом отношении. Является ли это существенным или очень важным?» В 1970 году 40 % первокурсников ответили на этот вопрос утвердительно. В 1975 году — 45 %, а в середине 1980-х — 75 %.

495

Наоми Ламоро и другие, «За пределами рынков и иерархий: Toward a New Synthesis of Business History», American Historical Review 108 (April 2003), 404–33.

496

Johnson, Sleepwalking Through History, 215–19; Cannon, President Reagan, 747. Боески был осужден за инсайдерскую торговлю, оштрафован на 100 миллионов долларов и приговорен к двум годам тюремного заключения. Милкен был признан виновным в мошенничестве с ценными бумагами, оштрафован на 600 миллионов долларов и приговорен к десяти годам тюрьмы. В итоге он отсидел двадцать два месяца.

497

Роберт Белла и др., Привычки сердца: Individualism and Commitment in American Life (Berkeley, 1985), viii, 271.

498

Ли Якокка и Уильям Новак, Якокка: An Autobiography (New York, 1984). См. также White, New Politics of Old Values, 23–36, 114–16.

499

Этот и два предыдущих абзаца см. в White, New Politics of Old Values, 117–21.

500

Congressional Quarterly, Guide to the Presidency (Washington, 1989), 197.

501

Мэтью Кренсон и Бенджамин Гинсберг, «Уменьшение демократии: как Америка отстранила граждан и приватизировала общество» (Балтимор, 2002), 131–33.

502

Всемирный альманах, 2001, 40.

503

Джеймс Хантер в книге «Культурные войны: борьба за определение Америки» (Нью-Йорк, 1991), 280, делает вывод, что Рейган завоевал 79 процентов «евангелических» белых избирателей на Юге.

504

Байрон Шафер, Два большинства и загадка современной американской политики (Лоуренс, Канс., 2003), 24; Роберт Самуэльсон, Вашингтон Пост, 3 декабря 2003 г.

505

Гиллон, Нация бумеров, 118–20.

506

Этот вывод см. в Johnson, Sleepwalking Through History; White, New Politics of Old Values, 74–102; и Eric Foner, The Story of American Freedom (New York, 1998), 332–35.

507

Кэннон, Президент Рейган, 837.

508

Лу Кэннон, Президент Рейган: Роль всей жизни (Нью-Йорк, 2000), 162.

509

Карлуччи сменил Уайнбергера в Пентагоне, после чего Пауэлл занял место Карлуччи в качестве советника по национальной безопасности.

510

Кэннон, президент Рейган, 287.

511

Заметным исключением был нью-йоркский сенатор Мойнихан, который признавал большие внутренние слабости Советского Союза.

512

Фукуяма, «Конец истории?». National Interest 16 (лето 1989), 3–28.

513

Размышления Горбачева, Буша, британского премьер-министра Маргарет Тэтчер и французского президента Франсуа Миттерана об окончании холодной войны см. в «Размораживании старого порядка», New Perspectives Quarterly 13 (Winter 1996), 18–31. О распаде Советского Союза см. в книге William Hitchcock, The Struggle for Europe: The Turbulent History of a Divided Continent (New York, 2002), 375–79.

514

Майкл Игнатьев, «Демократический провиденциализм», New York Times Magazine, дек. 12, 2004, 29–34.

515

Тони Джадт, «Почему холодная война удалась», New York Review of Books, 9 октября 1997 г., 39–44.

516

Джозеф Най, Bound to Lead: The Changing Nature of American Power (New York, 1990), 182–88.

517

Ричард Пеллс, «Не такие, как мы: как европейцы любили, ненавидели и преобразовывали американскую культуру со времен Второй мировой войны» (Нью-Йорк, 1997); Джозеф Най, «Мягкая сила: средство достижения успеха в мировой политике» (Нью-Йорк, 2004), x-xii, 127–47.

518

Этой теме посвящена книга Фарида Закарии «Будущее свободы: Нелиберальная демократия в стране и за рубежом» (New York, 2003).

519

Сэмюэл Хантингтон, «Столкновение культур», Foreign Affairs 73 (лето 1993), 2249. Его заглавные буквы. См. также его книгу «Столкновение культур: Цивилизации и изменение мирового порядка» (New York, 1996). Среди тех, кто предупреждал о серьёзных разногласиях после холодной войны, были Бернард Льюис, авторитетный специалист по Ближнему Востоку, в книге «Корни мусульманского гнева», Atlantic Monthly 266 (Sept. 1990), 60; и Збигнев Бжезинский, советник президента Картера по национальной безопасности, в книге «Вне порядка: Глобальные потрясения накануне XXI века» (New York, 1993), 187–207.

520

Расходы на оборону в процентах от ВВП выросли с 4,9 до 5,2 процента в период с 1980 по 1990 год и с 22,7 до 23,9 процента от общих федеральных расходов. Stat. Abst., 2002, 305–7. Также см. H. W. Brands, The Devil We Knew: Americans and the Cold War (New York, 1993), 174; Robert Collins, More: The Politics of Economic Growth in Postwar America (New York, 2000), 201–2; Nye, Bound to Lead, 9; Stat. Abst., 2002, 305.

521

Джеймс Манн, Rise of the Vulcans: История военного кабинета Буша (Нью-Йорк, 2004), 119–20.

522

Пауэлл и Джозеф Персико, «Моё американское путешествие» (Нью-Йорк, 1995), 303; Роберт Дивайн, «Повторное рассмотрение войны в Персидском заливе: Тактическая победа, стратегический провал?». Diplomatic History 24 (Winter 2000), 129–38.

523

Cannon, President Reagan, 275–83; Frances FitzGerald, Way Out There in the Blue: Reagan, Star Wars, and the End of the Cold War (New York, 2000). О фильме «Звездные войны» (1977) см. главу 2.

524

Это центральная тема в книге Фицджеральда «Там, за горизонтом».

525

(Нью-Йорк, 1987). Подзаголовок книги Кеннеди — «Экономические изменения и военные конфликты с 1500 по 2000 год». См. особенно 442–46, 514–33. О продажах см. Mann, Rise of the Vulcans, 161.

526

Kennedy, Rise and Fall, 533. Из романа Шоу «Мизальянс» (1909).

527

Edward Luttwak, The Endangered American Dream: How to Stop the United States from Becoming a Third World Country and How to Win the Geo-Economic Struggle for Industrial Supremacy (New York, 1993), esp. 251–54. О политических последствиях см. Кевин Филлипс, «Политика богатых и бедных: богатство и американский электорат в период после Рейгана» (Нью-Йорк, 1990).

528

Nye, Bound to Lead, 232–33.

529

См. Godfrey Hodgson, The World Turned Right Side Up: A History of the Conservative Ascendancy in America (Boston, 1996), 273–74.

530

Американская помощь в Афганистане шла радикальным мусульманским националистам, возглавлявшим антисоветское сопротивление. После 1989 года эти радикалы доминировали в правительстве Талибана, которое приютило Усаму бен Ладена, когда он обосновался там в 1996 году.

531

Кэннон, Президент Рейган, 389–95.

532

Воспользовавшись благоприятной реакцией на фильм «Первая кровь», Сталлоне снялся в двух его продолжениях — «Рэмбо: Первая кровь: Часть 2 (1985) и Рэмбо 3 (1988). Оба фильма отличаются бездумным экшеном и насилием. Рэмбо 3», на создание которого было потрачено около 58 миллионов долларов, стал самым дорогим фильмом в истории.

533

В декабре 1983 года Рейган взял на себя ответственность за решения, которые привели к бомбардировке казарм морской пехоты в Бейруте.

534

Кэннон, Президент Рейган, 394–95.

535

Об истории иранской контры см. Haynes Johnson, Sleepwalking Through History: America in the Reagan Years (New York, 1991), 245–371; William Pemberton, Exit with Honor: The Life and Presidency of Ronald Reagan (Armonk, N.Y., 1998), 172–90; и Cannon, President Reagan, 298–320, 580–662.

536

Hodgson, The World Turned Right Side Up, 266.

537

Манн, Восстание вулканцев, 151–53.

538

Там же, 153. Пембертон, Выход с честью, 179. «Qhadhaffi» — орфография Уайнбергера.

539

Адам Шац, «В поисках Хезболлы», Нью-Йорк Ревью оф Букс, 29 апреля 2004, 4144.

540

Пембертон, Выход с честью, 187.

541

Кэннон, Президент Рейган, 626. Его рейтинг не поднимался выше 50 % до начала 1988 года.

542

Там же, 655.

543

Пембертон, Выход с честью, 191.

544

Там же, 192; Cannon, President Reagan, 662.

545

В 1994 году, когда Рейган объявил, что у него болезнь Альцгеймера, многие предположили, что это заболевание способствовало бесхозяйственности, которая привела к иранской контре. Однако те, кто регулярно наблюдал Рейгана в те годы, не заметили никаких признаков ухудшения состояния во время его президентства. См. Эдмунд Моррис, «Непознаваемое», New Yorker, 28 июня 2004 г., 40–51.

546

МакФарлейн был осужден ранее, признав себя виновным в четырех проступках, связанных с сокрытием информации от Конгресса. Он был приговорен к двум годам условно.

547

Nye, Bound to Lead, 118–30.

548

Динеш Д’Соуза, «Как был завоеван Восток», Американская история 38 (октябрь 2003 г.), 37–43.

549

Роберт Коттрелл, «Исландская сага», New York Review of Books, 4 ноября 2004 г., 26–29.

550

Джон Гэддис, Соединенные Штаты и конец холодной войны: последствия, переосмысление, провокации (Нью-Йорк, 1992), 128–29; Брэндс, «Дьявол, которого мы знали», 196–99.

551

Gaddis, The United States and the End of the Cold War, 129; Cannon, President Reagan, 690–92.

552

Д’Соуза, «Как был завоеван Восток».

553

Gaddis, The United States and the End of the Cold War, 291; Hodgson, The World Turned Right Side Up, 268.

554

Сэмюэл Уэллс, «Рейган, евроракеты и Европа», в Эллиот Браунли и Хью Дэвис Грэм, ред: Pragmatic Conservatism and Its Legacies (Lawrence, Kans., 2003), 133–52; David Allin, Cold War Illusions: America, Europe, and Soviet Power, 1969–1989 (New York, 1998); Brands, The Devil We Knew, 227.

555

Манн, Rise of the Vulcans, 159.

556

О Буше: Джон Грин, Президентство Джорджа Буша (Лоуренс, Канс., 2000); Герберт Пармет, Джордж Буш: Жизнь янки из Одинокой звезды (Нью-Йорк, 1997).

557

Дэвид Хальберстам, Война в мирное время: Bush, Clinton, and the Generals (New York, 2001), 69–73.

558

Уильям Мартин, С Богом на нашей стороне: Восхождение религиозных правых в Америке (New York, 1996), 278–82.

559

О кампании см. Greene, The Presidency of George Bush, 41–43; Parmet, George Bush, 340–48; Jules Witcover, Party of the People: A History of the Democratic Party (New York, 2003), 636–42; и Fred Greenstein, The Presidential Difference: Стиль лидерства от Рузвельта до Клинтона (Нью-Йорк, 2000), 163–64.

560

Джон Уайт, Новая политика старых ценностей (Hanover, N.H., 1989), 149.

561

Лишь позднее, после того как Буш проиграл выборы 1992 года, он признал, что его действительно держали в курсе прогресса в сделке «оружие в обмен на заложников». Лу Кэннон, Президент Рейган: Роль всей жизни (Нью-Йорк, 2000), 661.

562

Майкл Шерри, В тени войны: Соединенные Штаты с 1930-х годов (Нью-Хейвен, 1995), 434. О Дукакисе см. Garry Wills, Under God: Religion and American Politics (New York, 1990), 58–60.

563

Роберт Райх, «Возрождающийся либерал» (Нью-Йорк, 1989), 69.

564

О религиозных вопросах в 1988 году см. в Wills, Under God; и Martin, With God on Our Side, 263–66, 278–82, 294.

565

Congressional Quarterly, Guide to the Presidency (Washington, 1989), 197. В 1974 году насчитывался 201 рабочий PAC, а в 1980 году — 297.

566

Кевин Филлипс, Высокомерный капитал: Washington, Wall Street, and the Frustration of American Politics (Boston, 1994), 39.

567

Уиллс, Под Богом, 70–75.

568

Пармет, Джордж Буш, 335–36, 350–53.

569

White, New Politics of Old Values, 161; Wills, Under God, 59–60; Parmet, 355.

570

См. Майкл Макдональд и Сэмюэл Попкин, «Миф об исчезающем избирателе», American Political Science Review 95 (Dec. 2001), 963–74, и примечание 105, глава 4, для исправления этого пессимистического взгляда на американскую политическую активность.

571

Джон Джудис и Руй Тейшейра, Зарождающееся демократическое большинство (Нью-Йорк, 2002), 25–6; Всемирный альманах, 2001, 40.

572

Грин, Президентство Джорджа Буша, 41–43.

573

Уайт, Новая политика старых ценностей, 168.

574

Первым кандидатом Буша на пост министра обороны был бывший сенатор от Техаса Джон Тауэр, но его не утвердили.

575

Джеймс Манн, Rise of the Vulcans: The History of Bush’s War Cabinet (New York, 2004), 184; Greenstein, The Presidential Difference, 165–67. Скоукрофт включил в свой штат человека, которому предстояло стать советником по национальной безопасности и государственным секретарем в администрации Джорджа Буша-младшего, — Кондолизу Райс. Афроамериканка, Райс была профессором Стэнфордского университета и экспертом по советским делам.

576

О Буше и Балканах см. Halberstam, War in a Time of Peace, 24–46, 86–100, 121–42; и William Hitchcock, The Struggle for Europe: The Turbulent History of a Divided Continent, 1945–2002 (New York, 2003), 380–95.

577

Позднее срок заключения был сокращен до тридцати лет, с правом на условно-досрочное освобождение в 2006 году.

578

Greene, The Presidency of George Bush, 100–106; Parmet, George Bush, 411–19.

579

Пармет, Джордж Буш, 398–400.

580

Нью-Йорк Таймс, 26 октября 2002 г. Чейни стал вице-президентом при Джордже Буше-младшем («Буш 43») в 2001 году, а Вулфовиц — заместителем Чейни. Оба они были известны как активные сторонники войны против Ирака, которая началась в начале 2003 года.

581

Mann, Rise of the Vulcans, 209–15. Окончательная версия этого документа, выпущенная под именем Чейни в начале 1993 года, была переформулирована, но повторяла главную мысль: Соединенные Штаты должны поддерживать постоянное военное превосходство в мире.

582

Расходы на оборону США сократились с 299 миллиардов долларов в 1990 году до 282 миллиардов долларов в 1994 году. В постоянных долларах 1996 года это снижение составило примерно 16 процентов, с 354 до 298 миллиардов долларов. Stat. Abst., 2002, 326.

583

Нью-Йорк Таймс, 14 ноября 2001 г.

584

Фрэнсис Фицджеральд, «Джордж Буш и мир», New York Review of Books, 26 сентября 2002 г., 80–81.

585

Правозащитные группы в Ираке позже назвали число иракцев, убитых, многие из которых были брошены в братские могилы, во время режима Саддама Хусейна — более 300 000 человек в период с 1979 по 2002 год. Нью-Йорк Таймс, 23 декабря 2003 г.

586

Пармет, Джордж Буш, 453–54.

587

U.S. News & World Report, Triumph Without Victory: The Unreported History of the Persian Gulf War (New York, 1992), 141; Mann, Rise of the Vulcans, 182–97.

588

Greene, The Presidency of George Bush, 113–33.

589

Численность войск более чем в два раза превышала ту, которую Соединенные Штаты и их союзники направили на следующую войну против Ирака в 2003 году. По оценкам Конгресса, стоимость войны в Персидском заливе 1991 года составила 61 миллиард долларов. По другим оценкам, эта сумма достигает 71 миллиарда долларов. Партнеры по коалиции, особенно страны Персидского залива и Саудовская Аравия, оплатили примерно 42 миллиарда долларов из этих расходов. U.S. News & World Report, Triumph Without Victory, 413.

590

В 2003 году Керри проголосовал за разрешение президенту Джорджу Бушу-младшему начать войну против Ирака.

591

Манн, Rise of the Vulcans, 184–85.

592

Нью-Йорк Таймс, 27 марта 2003 г.

593

Там же, 20 апреля 2003 г. О боевых действиях см. в книге «Война генералов: внутренняя история войны в Персидском заливе» (Бостон, 1995) Майкла Гордона и Бернарда Трейнора; и Роберта Дивайна «Повторное рассмотрение войны в Персидском заливе: Тактическая победа, стратегический провал?». Diplomatic History 24 (Winter 2000), 129–38.

594

Приведенные здесь оценки численности иракских войск, дезертирства и потерь см. в John Heidenrich, «The Gulf War: How Many Iraqis Died?». Foreign Policy 90 (Spring 1993), 108–25. Хайденрих отвергает ряд других ранних оценок, большинство из которых были выше. Общепринятые статистические данные о потерях американцев и коалиции можно найти в книге Rick Atkinson, Crusade: The Untold Story of the Persian Gulf War (Boston, 1993), 491–92; U. S. News & World Report, Triumph Without Victory, vii-ix, 402–13; New York Times, April 20, 2003; и World Almanac, 2003, 209. Позже от 15 000 до 20 000 американских солдат сообщили о симптомах — усталости, ломоте и болях, затрудненном мышлении, потере памяти, — которые они связывали со службой в Персидском заливе во время войны. Эти недомогания получили общее название «синдром войны в Персидском заливе». Нью-Йорк Таймс, 25 марта 2003 г.

595

Комментарий в 1999 году, опубликованный в журнале Providence Journal, 16 декабря 2003 года.

596

Дэвид Рифф, «Были ли санкции правильными?». New York Review of Books, July 27, 2003, 41–46. Хотя большинство наблюдателей считают, что международные санкции против Ирака помогли предотвратить разработку Хусейном оружия массового поражения, позже стало ясно, что Хусейну — как до, так и особенно после заключения соглашения «нефть в обмен на продовольствие» стоимостью 64 миллиарда долларов, которое продлилось до начала 2003 года, — удалось выкачать примерно 10,9 миллиарда долларов (1,7 миллиарда из которых пошли в его собственный карман), в основном за счет нелегальной контрабанды нефти в соседние страны, такие как Иордания, Турция, Сирия и Египет. Незаконные наценки и откаты ещё больше обогащали его ближайшее окружение. Чиновники ООН, контролировавшие программу «Нефть в обмен на продовольствие», плохо управляли ею, а британские и американские чиновники, которым было поручено контролировать некоторые из договоренностей, плохо справлялись с задачей предотвращения контрабанды. Хусейну также удалось спрятать большие тайники с обычным оружием, компонентами и взрывчаткой — некоторые из них иракские повстанцы позже использовали с большим эффектом во время оккупации Ирака под руководством США, начавшейся в 2003 году. Нью-Йорк Таймс, 29 февраля, 4 июня, 16 ноября, 8 декабря 2004 г., 24 апреля 2005 г.

597

Интервью с Би-би-си, позднее опубликованное в Нью-Йорк Таймс, 16 декабря 2003 г.; там же, 30 сентября 2004 г.

598

Усама бен Ладен, организатор мусульманского терроризма в более поздние годы, неоднократно подчеркивал зло американского присутствия в этих странах — особенно в Саудовской Аравии, его родной стране, — и пропагандировал террористическую деятельность как средство изгнания американцев.

599

Пармет, Джордж Буш, 492–93, 500.

600

См. главу 1.

601

Средние баллы по вербальному тесту SAT составляли 502 в 1980 году и 500 в 1990 году. Средние баллы по математике SAT немного выросли — с 492 в 1980 году до 501 в 1990-м. В 1970 году средний вербальный балл составлял 537, а средний балл по математике — 512. Stat. Abst., 2002, 244. О школьных проблемах, включая проблему тестов, см. главу 1.

602

Greene, The Presidency of George Bush, 69–71.

603

Джон Дженнингс, Почему национальные стандарты и тесты? Политика и стремление к лучшим школам (Thousand Oaks, Calif., 1998), 17–20, 25–32.

604

После 2002 года либералы также жаловались, что республиканцы выделили недостаточно средств на поддержку закона и что акцент на тестировании был неуместен.

605

Greene, The Presidency of George Bush, 76–77.

606

Город Ричмонд против J. A. Croson Co., 488 U.S. 469 (1989), касающийся выделения долей меньшинств при заключении строительных контрактов; и Ward’s Cove Packing Co. против Atonio, 490 U.S. 642 (1989), касающийся расовой дискриминации в сфере занятости.

607

Джон Скрентни, Революция прав меньшинств (Кембридж, Массачусетс, 2002), 332–33.

608

В 2003 году этот показатель был в семь раз выше, чем у населения в целом. Нью-Йорк Таймс, 18 января 2004 года.

609

Skrentny, The Minority Rights Revolution, 333; Terry Anderson, The Pursuit of Fairness: A History of Affirmative Action (New York, 2004), 276.

610

Anderson, The Pursuit of Fairness, 201–2.

611

Вебстер против Службы репродуктивного здоровья, 492 США, 490 (1989).

612

Нью-Йорк Таймс, 8 июля 1989 г.; Джеймс Паттерсон, Браун против Совета по образованию: Веха в истории гражданских прав и ее непростое наследие (New York, 2001), 195–97.

613

Лоуренс Фридман, «Американское право в двадцатом веке» (Нью-Хейвен, 2002), 524–25.

614

После 1992 года президент Билл Клинтон решил обратить этот процесс вспять. Его усилия, как и усилия Буша, вызвали большие споры на Холме. Когда он покидал свой пост, в восьми из тринадцати судов по-прежнему было большинство членов партии.

615

Planned Parenthood of Southeastern Pennsylvania v. Casey, 505 U.S. 833 (1992). Судья Гарри Блэкмун, узнав, что судья Энтони Кеннеди присоединится к нему, чтобы создать большинство, испытал огромное облегчение, написав: «Роу в силе». Нью-Йорк Таймс, 4 марта 2004 года. Этими тремя назначенными республиканцами судьями были Сандра Дэй О’Коннор, Кеннеди, назначенный президентом Рейганом, и Соутер. Консерваторы, сильно разочарованные либеральными позициями Соутера, позже просили: «Больше никаких Соутеров».

616

В ходе финального голосования кандидатуру Томаса поддержали сорок три республиканца и девять демократов (пять из них — консерваторы с Юга). Два либеральных республиканца, Роберт Пэквуд из Орегона и Джеймс Джеффордс из Вермонта (который стал независимым в 2001 году), присоединились к сорока шести демократам, выступившим против.

617

Одной из женщин, избранных в Сенат, стала Кэрол Мозли Браун из Иллинойса, первая чернокожая женщина в истории Сената. Тем не менее, в 1993 году женщины занимали только шесть мест (6 %) в Сенате и сорок семь мест (11 %) в Палате представителей (по сравнению с двадцатью восемью местами [6 %] в 1991–92 годах), а также 20 % мест в законодательных органах штатов (по сравнению с 18 % в 1991–92 годах). Мозли Браун потерпел поражение на перевыборах в 1998 году. Stat. Abst., 2002, 247.

618

О расовых отношениях в 1990-е годы см. главу 9.

619

Лу Кэннон, «Официальная халатность», онлайновый форум PBS, 7 апреля 1998 г.; Хейнс Джонсон, «Разделенные мы падаем: Азартные игры с историей в девяностые годы» (New York, 1994), 169–208. В 1993 году смешанное по расовому признаку федеральное жюри в Лос-Анджелесе признало двух полицейских виновными в нарушении гражданских прав Кинга.

620

Stat. Abst., 2002, 305. О кризисе и спасении S&L см. главу 5.

621

Грин, Президентство Джорджа Буша, 79–88, 183–86.

622

Гарри Уиллс, «Трагедия Билла Клинтона», New York Review of Books, 12 августа 2004 г., 60–64.

623

Байрон Шафер, Два большинства и загадка современной американской политики (Lawrence Kans., 2003), 59–63; Greene, The Presidency of George Bush, 166–75; и Витковер, Партия народа, 642–51.

624

О Клинтоне и праймериз см. Halberstam, War in a Time of Peace, 101–20.

625

Пол Боллер, Президентские кампании (Нью-Йорк, 1996), 391.

626

Там же, 387.

627

Halberstam, War in a Time of Peace, 143–54.

628

Роберт Коллинз, «Подробности: Политика экономического роста в послевоенной Америке» (New York, 2000), 216.

629

В мае 1991 года у Буша обнаружили болезнь Грейвса, гипертиреоидное заболевание, которое, по мнению некоторых людей, могло лишить его энергии в 1992 году. Доказательства таких предположений оказались неубедительными. Greene, The Presidency of George Bush, 153.

630

Дэвид Фрум, Dead Right (Нью-Йорк, 1994), 18.

631

Этими четырьмя штатами были Арканзас, Джорджия, Луизиана и Теннесси. Кроме того, ему достались пограничные штаты Кентукки, Миссури и Западная Вирджиния.

632

Считается, что за Клинтона проголосовали 45 % женщин, за Буша — 37 %, а за Перо — 17 %. Мужчины разделились чуть более равномерно: 41 % за Клинтона, 38 % за Буша и 21 % за Перо. Всемирный альманах, 2003, 40.

633

Judis and Teixeira, The Emerging Democratic Majority, 28–29.

634

Борк, «Сползание к Гоморре: Современный либерализм и упадок Америки» (New York, 1996), фронтиспис. Йитс завершил своё стихотворение строками «И что за грубый зверь, час которого настал наконец, / Сползать к Вифлеему, чтобы родиться?».

635

Там же, 1–5, 331.

636

(Нью-Йорк, 1996), 3–5.

637

Блум, Закрытие американского разума (Нью-Йорк, 1987); Хирш и другие, Культурная грамотность: Что нужно знать каждому американцу (Бостон, 1987).

638

Некоторые из этих книг, в порядке их публикации: Bork, The Tempting of America (New York, 1990); Dinesh D’Souza, Иллиберальное образование: Политика расы и секса в кампусе (New York, 1991); William Bennett, Обесценивание Америки: Борьба за нашу культуру и наших детей (Нью-Йорк, 1992); и Беннетт, Книга добродетелей (1993). Будучи главой Национального фонда гуманитарных наук при Рейгане в 1981–1985 годах, а затем министром образования (1985–88 гг.), многословный Беннетт сделал несколько первых залпов в культурных войнах. Более сдержанным и вдумчивым примером беспокойства консерваторов является Джеймс Уилсон, «Моральный смысл» (Нью-Йорк, 1993).

639

Бжезинский, Вне контроля: Глобальные потрясения накануне двадцать первого века (Нью-Йорк, 1993), x.

640

Цитируется по книге Кевина Филлипса «Высокомерный капитал: Вашингтон, Уолл-стрит и разочарование в американской политике» (Boston, 1994), 62.

641

См. Sara Diamond, Not by Politics Alone: The Enduring Influence of the Religious Right (New York, 1998), 174–76.

642

Уильям Мартин, «С Богом на нашей стороне: Восхождение религиозных правых в Америке» (New York, 1996), 299–303, 329–32; и Дэниел Уильямс, «От скамей до избирательных участков: Формирование южных христианских правых» (докторская диссертация, Брауновский университет, 2005), глава 7.

643

Фрэнсис Фукуяма, Великое потрясение: Человеческая природа и реконструкция социального порядка (New York, 1999). В книге Фукуямы, отражающей более оптимистичные настроения конца 1990-х годов, утверждается, что к тому времени худшее из потрясений уже миновало.

644

Мойнихан, «Определение девиантности вниз», Американский ученый, 62 (зима 1993 г.), 17–30.

645

Например, David Calleo, The Bankrupting of America (New York, 1992); Edward Luttwak, The Endangered American Dream: How to Stop the United States from Becoming a Third World Country and How to Win the Geo-Economic Struggle for Industrial Supremacy (New York, 1993); Robert Hughes, Culture of Complaint: The Fraying of America (1993); Brzezinski, Out of Control; and Phillips, Arrogant Capital.

646

См. Амитай Этциони, сборник «Права и общее благо: Коммунитарная перспектива» (Нью-Йорк, 1995).

647

Патнэм, «Боулинг в одиночку: Снижение социального капитала Америки», Journal of Democracy 6 (Jan. 1995), 65–78. См. также более позднюю книгу Патнэма, Bowling Alone: The Collapse of American Community (New York, 2000). К коммунитаристам того времени относятся Амитай Этциони, «Дух сообщества» (Нью-Йорк, 1993); и Майкл Сэндел, «Недовольство демократией: Америка в поисках общественной философии» (Кембридж, Массачусетс, 1996). Среди многочисленных откликов на Патнэма — Theda Skocpol, Diminished Democracy: От членства к управлению в американской гражданской жизни (Норман, Оклахома, 2003); Джеффри Берри, Новый либерализм: Растущая сила гражданских групп (Вашингтон, 1999); и Эверетт Лэдд, «Доклад Лэдда» (Нью-Йорк, 1999).

648

Putnam, Bowling Alone, 277–84.

649

Мари Винн, «Подключаемый наркотик» (Нью-Йорк, 1977).

650

Putnam, Bowling Alone, 100.

651

Джонатан Циммерман, «Чья Америка? Культурные войны в государственных школах» (Кембридж, Массачусетс, 2002).

652

См. главы 1 и 2. Уровень разводов был самым высоким на Юге, отчасти потому, что средний возраст вступления в первый брак там был самым низким. Юг, разумеется, был также регионом, где сильнее всего были религиозные правые.

653

Нью-Йорк Таймс, 3 марта 2003 г. Худшим годом был 1994-й, когда четыре человека были убиты в результате нападений на клиники или врачей. Кроме поджогов и актов вандализма в отношении клиник, в том году было совершено ещё восемь покушений на убийства.

654

Джеймс Дэвисон Хантер, Культурные войны: борьба за определение Америки (Нью-Йорк, 1991), 234.

655

Гэрри Уиллс, Под Богом: Религия и американская политика (Нью-Йорк, 1990), 288–89; Hunter, Culture Wars, 231; Hughes, Culture of Complaint, 159–66.

656

Майрон Марти, Повседневная жизнь в Соединенных Штатах, 1960–1990: Десятилетия раздора (Westport, Conn., 1997), 313.

657

Хьюз, Культура жалобы, 188–90.

658

Роберт Ньюман, «Энола Гей и суд истории» (Нью-Йорк, 2004).

659

Питер Стернс и др., Знание, преподавание и изучение истории: National and International Perspectives (New York, 2000), 1; Zimmerman, Whose America? 216–17. Рассказ историков о длительной борьбе за стандарты по истории см. в Gary Nash et al: Culture Wars and the Teaching of the Past (New York, 1997).

660

Широко обсуждаемую критику ПК см. в книге D’Souza, Illiberal Education. Энергичный ответ — Джон Уилсон, «Миф о политической корректности: Консервативная атака на высшее образование» (Durham, N.C., 1995).

661

Хантер, Культурные войны, 144–45.

662

Там же, 34.

663

(Нью-Йорк, 1999). Химмельфарб согласился с тем, что некоторые аспекты американской культуры к 1999 году улучшились.

664

Моррис Фиорина и другие, Культурная война? The Myth of a Polarized America (New York, 2004). Несмотря на то что войны, казалось бы, утихли, некоторые авторы после 2000 года по-прежнему были убеждены, что культурные разногласия, усугубляемые растущей иммиграцией, угрожают Соединенным Штатам. См. Сэмюэл Хантингтон, «Кто мы? Вызовы национальной идентичности Америки» (Нью-Йорк, 2004).

665

Хантер, Культурные войны, 43.

666

Алан Вулф, Одна нация, в конце концов: Что на самом деле думают американцы среднего класса о Боге, стране, семье, расизме, социальном обеспечении, иммиграции, гомосексуальности, работе, правых, левых и друг о друге (New York, 1998), 16.

667

Мартин, С Богом на нашей стороне, 275, 289.

668

Лео Рибуффо, «Если мы теперь все мультикультуралисты, то что тогда?». Reviews in American History 32 (Dec. 2004), 463–70.

669

Циммерман, Чья Америка? 1–8, 126–29.

670

Даймонд, Не политикой единой, 3–9, 20–22.

671

Стивен Гиллон, Нация бумеров: Самое многочисленное и богатое поколение в истории, и как оно изменило Америку (Нью-Йорк, 2004), 305–7.

672

Himmelfarb, One Nation, Two Cultures, 96–99, 108–14; Wolfe, One Nation, After All, 40–72, 83–84; David Frum, Dead Right (New York, 1994), 168–70.

673

Число беременностей среди американцев в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет сократилось на 28 процентов в период с 1990 по 2000 год. Нью-Йорк Таймс, 20 февраля, 7 марта 2004 г.

674

В период с 2000 по 2003 год уровень убийств повысился, но другие насильственные преступления (изнасилования, нападения при отягчающих обстоятельствах, грабежи и убийства) продолжали снижаться. Уровень преступлений против собственности (кражи со взломом, грабежи, угон автомобилей) оставался стабильным. Нью-Йорк Таймс, 25 мая 2004 г.

675

О политике социального обеспечения в 1990-е годы см. главу 10.

676

Нил Хау и Уильям Штраус, Millennials Rising: The Next Great Generation (New York, 2000), 209–14. Однако явка на выборах среди молодёжи была ниже, чем среди людей старшего поколения.

677

Роберт Самуэльсон, «We are Not Really ‘Bowling Alone’», Providence Journal, 16 апреля 1996 года. Фукуяма, «Великий перелом» (1999), 92–95, согласен с ним, считая конец 1990-х годов началом «великой реконструкции» во многих отношениях. Размышления о коммунитарном мышлении см. также в Skocpol, Diminished Democracy, 175–200, 221–30.

678

Уильям Салетан, Bearing Right: How Conservatives Won the Abortion War (Berkeley, 2003); Diamond, Not by Politics Alone, 140–41; New York Times, Jan. 15, 2003.

679

Stat. Abst., 2002, 59. Большую часть этого роста в 1990-е годы обеспечило увеличение доли внебрачных детей, рожденных белыми. Рост числа таких рождений был обусловлен прежде всего тем, что замужние женщины рожали меньше детей, чем незамужние, а не тем, что число внебрачных детей быстро росло. (Однако осознание этой сложной причинно-следственной цепи не было широко распространено, и это не изменило того факта, что процент таких рождений со временем стал необычайно высоким).

680

Нью-Йорк Таймс, 23 ноября 2004 г.

681

Эндрю Хакер, «Как поживают женщины?». New York Review of Books, 11 апреля 2002, 63–66; Стат. Абст., 2002, 368, 370.

682

Stat. Abst., 2002, 47–49; Diamond, Not by Politics Alone, 115; Andrew Hacker, «Семейные ценности Гора», Нью-Йорк Ревью оф Букс, 5 декабря 2002 г., 20–26; Хакер, «Как обстоят дела у женщин?» New York Times, 11 марта 2003 г.

683

Нью-Йорк Таймс, 26 марта 2001 г.

684

Там же, 31 января 2003 г.

685

Stat. Abst., 2002, 247.

686

Грегг Истербрук, «Парадокс прогресса: как жизнь становится лучше, а люди чувствуют себя хуже» (Нью-Йорк, 2003), 74–76; Джеймс К. Уилсон и Джордж Келлинг, «Разбитые окна: The Police and Neighborhood Safety», Atlantic Monthly 249 (1982), 29–38. Широко распространенным подтверждением этого аргумента в пользу «разбитых окон» является книга Малкольма Гладуэлла «Переломный момент: как маленькие вещи могут изменить ситуацию» (Нью-Йорк, 2000), 133–51.

687

Несмотря на то, что закон Калифорнии вызвал много споров, он остался в силе. В 2004 году предложение, направленное на его смягчение, не прошло.

688

И до 2 212 475 к концу 2003 года. Нью-Йорк Таймс, 8 ноября 2004 года.

689

Там же, 18 ноября 2004 г.

690

Эти и другие статистические данные, приведенные в этих параграфах, см. в «Не проходите мимо», New York Review of Books, Sept. 25, 2003, 44–46; Fukuyama, Great Disruption, 71; New York Times, April 7, July 28, 2003, Jan. 6, Oct. 26, Nov. 8, 2004; Providence Journal, May 7, 2002, April 7, 2003. Аналогичную графическую статистику за 2004 год см. в New York Times, 25 апреля 2005 года.

691

Глендон, «Разговор о правах: Обнищание политического дискурса» (Нью-Йорк, 1991), 9–14.

692

Люттвак, Американская мечта под угрозой исчезновения, 215; Lawrence Friedman, American Law in the Twentieth Century (New Haven, 2002), 8–9.

693

Сэмюэл Уокер, Революция прав: Права и сообщество в современной Америке (Нью-Йорк, 1998).

694

Подзаголовок её книги.

695

Джонатан Рабан, «Плохая земля» (Нью-Йорк, 1996), 309.

696

Роберт Голдберг, Враги внутри: The Cult of Conspiracy in Modern America (New Haven, 2001), 232–60.

697

Джеймс Фэллоуз, Breaking the News: How the Media Undermine American Democracy (New York, 1996), 142.

698

Дерек Бок, «Университеты на рынке: Коммерциализация высшего образования» (Принстон, 2003); и Бенджамин ДеМотт, «Спортсмены и академия», New York Review of Books, May 12, 2005, 29–32. Оценки экономических затрат и выгод от большого футбола в колледже см. в New York Times, 2 января 2005 г.

699

Истербрук, Парадокс прогресса, 136–38.

700

Гиллон, Нация бумеров, 162.

701

Брукс, Бобосы в раю: The New Upper Class and How They Got There (New York, 2000), 87.

702

Howe and Strauss, Millennials Rising, 280–82, 318.

703

Брайсон, Записки из большой страны (Лондон, 1998), 397.

704

Излишества Мадонны, казалось, повышали её популярность. А вот Розанна — нет.

705

Эрик Шлоссер, «Империя непристойного», New Yorker, 10 марта 2003 г., 61ff. Джон Д’Эмилио и Эстель Фридман, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (Chicago, 1997), 373.

706

В 2004 году Viacom, материнская компания CBS, урегулировала жалобы на непристойность, поданные в FCC против Стерна и других, выплатив штраф в размере 3,5 миллиона долларов. Нью-Йорк Таймс, 24 ноября 2004 г.

707

Хантер, Культурные войны, 232.

708

Люсиль Болл, звезда сериала «Я люблю Люси», была беременна во время сезона 1952–53 годов и была показана в одежде для беременных. Это был смелый шаг для телевидения.

709

Хейнс Джонсон, Лучшие времена: Америка в годы Клинтона (Нью-Йорк, 2001), 206.

710

Маргарет Талбот, «Включенный, выключенный», New York Times Magazine, 16 февраля 2003 г., 9–10.

711

Мэри Энн Уотсон, Определяя видения: Телевидение и американский опыт с 1945 года (Fort Worth, 1998), 201–3.

712

Джонсон, «Лучшие времена», 184.

713

«Сколько люди зарабатывают», Парад, 14 февраля 1999 г.

714

Stat. Abst., 2002, 863 (данные за 1999 год).

715

Дэвид Хальберстам, Война в мирное время: Bush, Clinton, and the Generals (New York, 2001), 161–66.

716

Истербрук, Парадокс прогресса, 188–212.

717

Сериал A Prairie Home Companion впервые вышел в эфир в июле 1974 года.

718

Среди относительно ненасыщенных сексом и ненасильственных фильмов, которые пользовались кассовым (и в большинстве случаев критическим) успехом в 1990-е годы, — «Один дома» (1990), «Река течет сквозь неё» (1992), «Неспящие в Сиэтле» (1993), «Форрест Гамп» (1994), «Мосты округа Мэдисон» (1995), «Твистер» (1996), «Как бы хорошо это ни было» (1997) и «Вам пришла почта» (1998). Фильм «Парк Юрского периода» побил рекорды кассовых сборов. Некоторые фильмы 1990-х годов, содержащие большое количество откровенного секса или насилия, такие как «Пианино» (1993), «Фарго» (1996) и «Простой план» (1998), получили положительные отзывы критиков.

719

В 2004 году, по оценкам, американцы поддерживали около 1000 литературных журналов, что является рекордным показателем. Нью-Йорк Таймс, 27 декабря 2004 года.

720

См. главу 2, где рассматриваются аналогичные дебаты в 1970-х годах.

721

Фрэнк Рич, «Для чего нужна трубка», журнал Нью-Йорк Таймс, 20 сентября 1998 г., 53–56.

722

Согласно проведенному в 2002 году исследованию читательских привычек американцев, процент взрослых, читающих литературные произведения, снизился с 57 в 1982 году до 54 в 1992 году и до 47 в 2002 году. Особенно быстро снизился процент молодых людей (в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех лет), которые читают такие книги, — с 60 в 1982 году до 43 в 2002 году. Процент взрослых, которые читали любые книги, снизился с 61 до 57 в период с 1992 по 2002 год. Исследование, которое, как утверждается, опирается на данные переписи населения США, было опубликовано Национальным фондом искусств. В исследовании не сообщается, читают ли американцы больше нехудожественной литературы, например, истории, или же они читают много серьёзной литературы — художественной или нехудожественной — в журналах. В снижении, которое продолжилось после 2000 года, винят Интернет. Нью-Йорк Таймс, 8, 11 июля 2004 г.

723

Там же, 6 апреля 1998 года.

724

Роберт Самуэльсон, Хорошая жизнь и её недовольства: The American Dream in the Age of Entitlement, 1945–1995 (New York, 1995), 214; Wolfe, One Nation, After All, 176.

725

Дэвид Уитмен, The Optimism Gap: The I’m OK-They’s Not Syndrome and the Myth of American Decline (New York, 1998). Аналогичную точку зрения см. в книге Easterbrook, The Progress Paradox.

726

Samuelson, The Good Life and Its Discontents, 261.

727

Дэвид Фрум, «Как мы сюда попали: 70-е — десятилетие, подарившее вам современную жизнь (к лучшему или худшему)» (New York, 2000), 144. О более раннем развитии многих социальных проблем, описанных в этой главе, см. главы 1 и 2.

728

Стивен Гиллон, «Это не то, что мы хотели сделать: Реформы и их непредвиденные последствия в Америке двадцатого века» (New York, 2000), 192–94.

729

Кругман, «Для более богатых», журнал Нью-Йорк Таймс, 20 октября 2002 г., 62 и далее.

730

К началу 2005 года, после нескольких лет очень высокой миграции, в Соединенных Штатах, по оценкам, насчитывалось 11 миллионов нелегальных иммигрантов. Нью-Йорк Таймс, 14 марта, 20 мая 2005 г.

731

Статистические данные: Stat. Abst., 2002, 10–11; и New York Times Almanac, 2003, 291–98. Процент населения, родившегося за границей, продолжал расти в начале 2000-х годов, достигнув 11,5 к 2003 году и 35,7 миллиона к 2004 году. USA Today, 22 марта 2005 г. Основные источники по американской иммиграции: Хью Дэвис Грэм, «Курс на столкновение: Странное слияние позитивных действий и иммиграционной политики в Америке» (New York, 2002); John Skrentny, The Minority Rights Revolution (Cambridge, Mass., 2002); Tamar Jacoby, «Too Many Immigrants?». Commentary 113 (April 2002), 37–44; David Hollinger, «Amalgamation and Hypodescent: Вопрос этнорасового смешения в истории Соединенных Штатов», American Historical Review 108 (Dec. 2003), 1363–90; Рид Уэда, «Исторические закономерности статуса и инкорпорации иммигрантов в Соединенных Штатах», в Gary Gerstle and John Mollenkopf, eds., E Pluribus Unum: Contemporary and Historical Perspectives on Immigrant Political Incorporation (New York, 2001), 293–327; и Gillon, «That’s Not What We Meant to Do», 163–99.

732

В 1970-х годах на долю иммиграции пришлось 19,4 процента прироста населения Америки, 32,8 процента в 1980-х годах и 27,8 процента в 1990-х годах.

733

Нью-Йорк Таймс, 19 июня 2003 г. Согласно данным переписи населения, население Америки выросло с 203,3 миллиона человек в 1970 году до 281,4 миллиона в 2000 году, или чуть более чем на 38 процентов за эти тридцать лет. С 2000 по середину 2003 года оно выросло ещё на 9,4 миллиона человек, до 290,8 миллионов. За эти три года испаноязычное население увеличилось на 13 %, азиатское — на 12,8 %, а белое — на 1 %. Там же, 15 июня 2004 года.

734

Там же, 6 июня, 16 июня 2003 года. К тому времени число иностранцев выросло с 28 до 32 миллионов человек.

735

Подробнее об этом важном законе см. в Roger Daniels, Coming to America: История иммиграции и этнической принадлежности в жизни американцев (Нью-Йорк, 2002), 338–44.

736

Гиллон, «Это не то, что мы хотели сделать», 163–99.

737

Орландо Паттерсон, «Испытание интеграцией: Прогресс и недовольство в „расовом“ кризисе Америки» (Вашингтон, 1997), 155–56.

738

О дебатах по поводу утверждающих действий и иммиграции см. главу 1.

739

О противодействии высокому уровню иммиграции см. в книге Peter Brimelow, Alien Nation: Common Sense About America’s Immigration Disaster (New York, 1995); и Ronald Steel, «The Bad News», New Republic, Feb. 10, 1997, 27. Аргументы «за» и «против» хорошо представлены в книге Роджера Дэниелса и Отиса Грэма «Дебаты об американской иммиграции, 1882 — настоящее время» (Lanham, Md., 2001).

740

Население Америки выросло с 248,7 миллиона человек в 1990 году до 281,4 миллиона в 2000 году. Темпы роста населения в 1990-е годы составили 13,1 %, что выше, чем в 1970-е (11,4 %) и 1980-е (9,8 %), но ниже, чем в 1960-е годы (18,5 %), когда население выросло на 28 миллионов человек (второй по величине показатель (после 1990-х) за все десятилетия в истории Америки). Большая часть прироста в 1960-х годах произошла за счет естественного прироста постоянного населения, а не за счет иммиграции. Stat. Abst., 2002, 8.

741

Об этом законе см. главу 11. В 1997 году некоторые из этих положений были смягчены.

742

Якоби, «Слишком много иммигрантов?».

743

Дэвид Брукс, мнение, Нью-Йорк Таймс, 24 февраля 2004 г.

744

Холлингер, «Амальгамация и гиподесценция»; Кристофер Дженкс, «Кто должен войти?». New York Review of Books, Dec. 20, 2001, 94–102.

745

Об этих законах см. в John Higham, Strangers in the Land: Patterns of American Nativism, 1865–1925 (New York, 1963), 264–330.

746

Об этом законе, Законе об иммиграционной реформе 1986 года, см. Daniels, Coming to America, 391–97.

747

Отис Грэм, «Незаконченная реформа: Регулирование иммиграции в национальных интересах», в Daniels and Graham, Debating American Immigration, 152–57.

748

Карикатура из «Чикаго Трибьюн», опубликованная в «Провиденс Джорнал», 1 июня 2003 года.

749

Stat. Abst., 2002, 13, 41; Andrew Hacker, ed., U/S: A Statistical Portrait of the American People (New York, 1983), 35–36; Hollinger, «Amalgamation and Hypodescent».

750

См. Lawrence Levine, The Opening of the American Mind: Каноны, культура и история (Бостон, 1996).

751

Натан Глейзер, «Теперь мы все мультикультуралисты» (Кембридж, Массачусетс, 1997); Глейзер, «Мультикультурализм и новая Америка», в книге Джона Хайэма, изд-во «Гражданские права и социальные ошибки: Отношения между черными и белыми после Второй мировой войны» (University Park, Pa., 1997), 120–33; Anthony Appiah, «The Multicultural Misunderstanding», New York Review of Books, Oct. 9, 1997, 30–36.

752

Skrentny, Minority Rights Revolution, 337–39. В 1998 году штат Вашингтон одобрил свою собственную версию калифорнийского предложения 209. Референдум в Аризоне также отменил там двуязычное образование.

753

(New York, 1993), 115, 66–67. Некоторые другие современные авторы пошли гораздо дальше Шлезингера и предсказали ужасные последствия, если высокая иммиграция сохранится в будущем. См. Brimelow, Alien Nation.

754

Pluribus — часть девиза США: «E pluribus unum», в переводе означающее «Из многих — единое». — Прим. переводчика.

755

Schlesinger, The Disuniting of America, 15–17.

756

Дэвид Холлингер, Постэтническая Америка: Beyond Multiculturalism (New York, 1995), 137–42; Alan Wolfe, One Nation, After All: What Middle-Class Americans Really Think About God, Country, Family, Racism, Welfare, Immigration, Homosexuality, Work, the Right, the Left, and Each Other (New York, 1998).

757

Хейзел Карби, «Может ли тактика культурной интеграции противостоять сохранению политического апартеида? Или мультикультурные войны, часть вторая» в книге «Раса, закон и культура» (Austin Sarat, ed., Race, Law, and Culture): Reflections on Brown v. Board of Education (New York, 1997), 221–28.

758

Patterson, The Ordeal of Integration, 2. Другие осторожно-оптимистичные описания расовых отношений в 1990-х годах — Paul Sniderman and Thomas Piazza, The Scar of Race (Cambridge, Mass., 1993); Stephan Thernstrom and Abigail Thernstrom, America in Black and White: One Nation, Indivisible (New York, 1997); и Howard Schulman et al, Racial Attitudes in America: Trends and Interpretations (Cambridge, Mass., 1997).

759

Эндрю Хакер, Две нации: Чёрные и белые, раздельные, враждебные, неравные (Нью-Йорк, 1995), 245. См. также Derrick Bell, Faces at the Bottom of the Well (New York, 1992); Douglas Massey and Nancy Denton, American Apartheid: Segregation and the Making of the Underclass (Cambridge, Mass., 1993); Tom Wicker, Tragic Failure: Racial Integration in America (New York, 1996); и Carl Rowan, The Coming Race War in America: A Wake-up Call (Boston, 1996).

760

Терри Андерсон, В погоне за справедливостью: A History of Affirmative Action (New York, 2004b 277–79).

761

Другим чернокожим сенатором был Эдвард Брук из Массачусетса, который занимал этот пост два срока с 1967 по 1979 год. В 2004 году Барак Обама из Иллинойса, сын чернокожего отца-кенийца и белой матери-американки, стал третьим чернокожим, избранным в Сенат. Во время Реконструкции в 1870-х годах в Сенат были назначены два афроамериканца.

762

Однако чернокожие все равно занимали меньший процент выборных должностей в Америке, чем можно было бы предположить по их численности. Что касается вооруженных сил, см. Дэвид Кинг и Захари Карабелл, «Поколение доверия: Доверие общества к вооруженным силам США после Вьетнама» (Washington, 2003), 46–48.

763

Медианный доход домохозяйства для людей, отнесенных переписью населения к латиноамериканцам, вырос в постоянных долларах 2000 года в 1990-е годы с 28 700 до 33 400 долларов, или на 17 процентов. Для американцев азиатского происхождения он увеличился с 49 400 до 55 500 долларов. В целом доход домохозяйств в 1990-х годах вырос в постоянных долларах 2000 года с 38 400 до 42 200 долларов. Stat. Abst., 2002, 433.

764

Джеймс Уилсон, рецензия на книгу Орландо Паттерсона «Ордалия интеграции» в New York Review of Books, 16 ноября 1997 г., 10.

765

Stat. Abst., 2002, 441. В 1990-е годы уровень бедности среди латиноамериканцев снизился с 28,1 до 21,2 процента. Бедность среди белых, которая и так была намного ниже, снижалась медленнее — с 10,7 до 9,4 %. Уровень бедности среди американцев азиатского происхождения снизился с 12,2 % до 10,7 %. Общий уровень бедности составлял 13,5 % в 1990 году и 11,3 % в 2000 году, что стало самым низким показателем с начала сбора статистических данных в начале 1960-х годов.

766

Оценки Уильяма Джулиуса Уилсона, Нью-Йорк Таймс, 16 июня 2003 года. Общая численность чернокожего населения в 2000 году составляла 34,7 миллиона человек, или 12,3 процента от общей численности населения. Stat. Abst., 2002, 41. Уилсон использовал общепринятое определение таких районов: участки переписи населения, в которых не менее 40 процентов жителей были бедными. Некоторые другие оценки чернокожего «низшего класса» были значительно ниже. Джеймс Уилсон, New York Review of Books, Nov. 16, 1997, 10, назвал цифру всего в 900 000 человек.

767

Patterson, The Ordeal of Integration, 42–45.

768

Нью-Йорк Таймс, 14 марта 2005 г. Заметным исключением из этого правила стала книга социологов, вызвавшая много споров и подчеркивающая важность наследственных факторов в развитии человеческого интеллекта: Richard Herrnstein and Charles Murray, The Bell Curve: Intelligence and Class Structure in American Life (New York, 1994). Широко осужденная как расистская, книга была плохо встречена рецензентами.

769

По данным переписи, 48 % латиноамериканцев считают себя белыми, 2 % — чёрными, 6 % — представителями двух или более рас, а 42 % — «какой-то другой расы». Нью-Йорк Таймс, 20 июня, 19 ноября 2003 г.; Холлингер, «Амальгамирование и гиподесценция». К середине 2003 года 4,3 миллиона американцев назвали себя представителями более чем одной расы. Это на 10,5 % больше, чем в 2000 году. Нью-Йорк Таймс, 15 июня 2004 г.

770

Providence Journal, 2 февраля 2004 г.

771

Орландо Паттерсон, «Расизм — это не проблема», мнение, Нью-Йорк Таймс, 16 ноября 1997 г.

772

Нью-Йорк Таймс, 15 февраля 2003 г. В исследовании, опубликованном Испаноязычным центром Пью в экономически нестабильном 2004 году, на основе данных переписи населения был сделан вывод, что медианный чистый капитал чернокожих домохозяйств (6000 долларов) составляет менее одной четырнадцатой от дохода белых домохозяйств (88 000 долларов) и чуть меньше, чем у испаноязычных домохозяйств (7900 долларов). Неравенство богатства усугубилось в конце 1990-х годов. Там же, 18 октября 2004 г. Более ранние данные за 1970-е годы см. в примечании 14, глава 1.

773

Уровень безработицы см. в Stat. Abst, 2002, 36. В начале 2000-х годов, по оценкам, более 30 % американцев, имеющих право на получение пособий, не получали их по талонам на питание или по программе Medicaid. Нью-Йорк Таймс, 21 февраля 2004 года.

774

По сравнению с ожидаемой продолжительностью жизни при рождении в 1975 году, составлявшей 66,8 для чернокожих и 73,4 для белых. Расовый разрыв, мало изменившийся за двадцать пять лет, составлял 6,6 года в 1975 году и 6,2 года в 2000 году. Stat. Abst., 2002, 71.

775

О чернокожих, преступности и тюремном заключении см. главу 8.

776

По оценкам Службы национальных парков, число участников марша составило 400 000 человек. Мероприятие не имело явно положительных результатов.

777

Stat. Abst., 2002, 441. В 2000 году уровень бедности среди белых детей составлял 12,3 процента, а среди латиноамериканцев — 27,3 процента.

778

Статистика из Hollinger, «Amalgamation and Hypodescent», 1385–86. См. также Christopher Jencks, «Who Should Get In?», 94–112. В других отчетах, использовавших данные переписи 2000 года, говорилось, что процент женатых чернокожих мужчин с белыми супругами составлял 6, а процент женатых чернокожих женщин с белыми супругами — 3. См. New York Times, 11 марта 2001 года, 24 апреля 2005 года.

779

Лавинг против Вирджинии, 388 США, 1 (1967).

780

Эти цифры см. в источниках, приведенных в примечании 51.

781

Обстоятельное исследование этого случая см. в книге Haynes Johnson, The Best of Times: Америка в годы Клинтона (Нью-Йорк, 2001), 107–64. Также Хакер, Две нации, 207–22.

782

Эта и другая информация, приведенная выше, взята из книги «Джонсон, лучшие времена».

783

В феврале 1997 года в округе Ориндж, штат Калифорния, присяжные, состоящие из одних белых, признали Симпсона виновным в противоправной смерти Николь Браун Симпсон и Рона Голдмана по гражданскому иску. Симпсона обязали выплатить семье Голдманов 33,5 миллиона долларов, но большую часть денег он так и не смог забрать.

784

Первыми двумя из этих решений были «Совет по образованию Оклахома-Сити против Дауэлла», 489 U.S. 237 (1991), и «Фримен против Питтса», 503 U.S. 467 (1992). См. Джеймс Паттерсон, «Браун против Совета по образованию: Веха в истории гражданских прав и ее непростое наследие» (New York, 2001), 195–99.

785

Данные Проекта гражданских прав Гарвардского университета, опубликованные в Providence Journal, 19 января 2004 г. Другие данные, приведенные в этом отчете, свидетельствуют о росте сегрегации латиноамериканцев в школах в эти годы.

786

Средние баллы по математике выросли с 519 в 1993 году до 535 в 2003 году; средние баллы по устному экзамену выросли за те же годы с 507 до 514. Нью-Йорк Таймс, 27 августа 2003 года.

787

Этот момент подчеркивают Дэвид Тайак и Ларри Кьюбан в книге Tinkering Toward Utopia: A Century of Public School Reform (Cambridge, Mass., 1995), 36; и Нил Хау и Уильям Штраус, Millennials Rising: The Next Great Generation (New York, 2000), 167–68.

788

Согласно официальной статистике, в 2000 году 85 процентов белых американцев в возрасте 25 лет и старше окончили среднюю школу, тогда как в 1990 году этот показатель составлял 79 процентов, а в 1970 году — 55. Оценочные показатели среди чернокожих аналогичного возраста, окончивших среднюю школу, свидетельствуют о сокращении этого расового разрыва: в 2000 году их было 79, тогда как в 1990 году — 66, а в 1970 году — 31. Stat. Abst., 2002, 139.

789

Там же.

790

В 1960 году 7,7 % американцев старше двадцати пяти лет имели степень бакалавра в колледже, а к 1998 году — 24 %. Дэниел МакМуррер и Изабель Сохилл, «Снижение значимости класса», Urban Institute no. 4 (апрель 1997 г.).

791

Майкл Берубе, «Испытание препятствий», журнал Нью-Йорк Таймс, 21 сентября 2003 г., 18.

792

Обзор дебатов по поводу образования меньшинств см. в статье Ричарда Ротштейна «Должны ли школы терпеть неудачу?». New York Review of Books, Dec. 2, 2004, 29–37. См. также John Chubb and Tom Loveless, eds., Bridging the Achievement Gap (Washington, 2002); Abigail Thernstrom, No Excuses: Closing the Racial Gap in Learning (New York, 2003); и Christopher Jencks and Meredith Phillips, eds., The Black-White Test Score Gap (Washington, 1998).

793

О книге «Нация в опасности» см. главу 1. Именно это стремление к повышению образовательных стандартов привело к принятию в 2001 году закона «Не оставляй ребёнка без внимания». См. главу 7.

794

См. например, Derrick Bell, Silent Covenants: Brown v. Board of Education and the Unfused Hopes for Racial Reform (New York, 2004); и Patterson, Brown v. Board of Education, 191–223. Среди других книг, посвященных наследию дела Брауна, которому в 2004 году исполнилось пятьдесят лет, — Майкл Кларман, «От Джима Кроу к гражданским правам: Верховный суд и борьба за расовое равенство» (New York, 2004); и Charles Ogletree, All Deliberate Speed: Размышления о первой половине столетия дела «Браун против Совета по образованию» (Нью-Йорк, 2004).

795

Алан Крюгер и Дайана Уитмор, «Поможет ли уменьшение классов сократить разрыв в успеваемости?» в Chubb and Loveless, Bridging the Achievement Gap, 11.

796

Дженнифер Хохшильд, «Перед лицом американской мечты» (Jennifer Hochschild, Facing Up to the American Dream): Race, Class, and the Soul of the Nation (Princeton, 1995), 56–57; Paul Sniderman and Thomas Piazza, Black Pride and Black Prejudice (Princeton, 2002), 110–12; David Whitman, The Optimism Gap: The I’m OK-They’re Not Syndrome and the Myth of American Decline (New York, 1998), 102.

797

Hochschild, Facing Up to the American Dream, 214.

798

Нью-Йорк Таймс, 21 января 1993 г. 318.

799

О стиле и политике Клинтона см. Joe Klein, The Natural: The Misunderstood Presidency of Bill Clinton (New York, 2002), 194–95; Fred Greenstein, The Presidential Difference: Leadership Style from FDR to Clinton (New York, 2000), 195–98; Lewis Gould, The Modern American Presidency (Lawrence, Kans., 2003), 218; и William Berman, From the Center to the Edge: The Politics and Policies of the Clinton Presidency (Lanham, Md., 2001), 5–17.

800

Нью-Йорк Таймс, 13 сентября 1998 года.

801

Там же, 19 января 2001 года. См. также Klein, The Natural, 206.

802

Пример жалости к себе и вспыльчивости Клинтона см. в David Halberstam, War in a Time of Peace: Bush, Clinton, and the Generals (New York, 2001), 316–17.

803

После 1996 года, когда пресса разоблачила его связь с проституткой, Моррис оставался в тени. В новостях говорилось, что она была с Моррисом в тот момент, когда он разговаривал по телефону с Клинтоном.

804

Нью-Йорк Таймс, 27 сентября 1998 г.

805

Хейнс Джонсон, Лучшие времена: Америка в годы Клинтона (Нью-Йорк, 2001), 451.

806

Gould, The Modern American Presidency, 218.

807

R. Шеп Мельник, «Управлять больше, а наслаждаться меньше», в книге Мортона Келлера и Мельника, изд-во «Подводя итоги: Американское правительство в двадцатом веке» (New York, 1999), 280–306; Joseph Nye, «The Decline of Confidence in Government», in Nye et al., Why People Don’t Trust Government (Cambridge, Mass., 1997), 6.

808

Джон Шольц и Кара Левин, «Эволюция политики поддержки доходов в последние десятилетия», Институт исследований бедности, Фокус 21, № 2 (осень 2000 г.), 9–16. См. также Stat. Abst., 2002, 340–47.

809

Stat. Abst., 2002, 343.

810

Джеффри Мэдрик, Конец изобилия: Причины и последствия экономического упадка Америки (Нью-Йорк, 1995); Эдвард Люттвак, «Американская мечта под угрозой: как остановить превращение США в страну третьего мира и как победить в геоэкономической борьбе за промышленное превосходство» (Нью-Йорк, 1993).

811

Обобщения в этом и последующих абзацах сделаны на основе следующих книг с показательными названиями об американской политике 1980-х и 1990-х годов. Джонатан Раух, Демосклероз: The Silent Killer of American Government (New York, 1994); Matthew Crenson and Benjamin Ginsberg, Downsizing Democracy: How America Sidelined Its Citizens and Privatized Its Public (Baltimore, 2002); Byron Shafer, The Two Majorities and the Puzzle of Modern American Politics (Lawrence, Kans., 2003); и Benjamin Ginsberg and Martin Shefter, Politics by Other Means: Политики, прокуроры и пресса от Уотергейта до Уайтуотера (Нью-Йорк, 2002).

812

Stat. Abst., 2002, 412. По сравнению с примерно 35 процентами всех рабочих в середине 1950-х годов и 20 процентами в 1983 году. Однако профсоюзные лидеры продолжали эффективно приводить людей на избирательные участки. На президентских выборах 2000 года, по оценкам, 26 % всех голосов было отдано членами профсоюзов, 63 % из которых достались кандидату от демократов Элу Гору. Нью-Йорк Таймс, 11 марта 2004 года.

813

Дэвид Брукс, Бобосы в раю: The New Upper Class and How They Got There (New York, 2000), 258–59.

814

Gould, The Modern American Presidency, 216–17.

815

О Гингриче: Джонатан Франзен, «Слушатель», New Yorker, 6 октября 2003 г., 85–99; Джон Тейлор, «Думая о НЭВТе», Esquire, ноябрь 1995 г., 64–79; Джо Клейн, «Утраченный либерализм?». Time, 21 ноября 1994 г., 56. О наследии таких идеологов, как Гингрич, см. Peter Keating, «Wake-up Call», AARP: The Magazine, Sept./Oct. 2004, 55.

816

Акроним, используемый Гинзбергом и Шефтером в книге «Политика другими средствами», 37–45.

817

Об этом законе и другой информации о политике в 1970-е годы, когда партийная принадлежность была особенно разрушительной, см. главу 3.

818

См. следующую главу.

819

Тед Халстед и Майкл Линд, Радикальный центр: The Future of American Politics (New York, 2001), 15; Crenson and Ginsberg, Downsizing Democracy, 16–19; Rauch, Demosclerosis. О влиянии корпоративных интересов см. Kevin Phillips, Arrogant Capital: Washington, Wall Street, and the Frustration of American Politics (Boston, 1994).

820

E. J. Dionne, Why Americans Hate Politics (New York, 1991); Alan Wolfe, One Nation, After All: What Middle-Class Americans Really Think About God, Country, Family, Racism, Welfare, Immigration, Homoseхсуальность, Work, the Right, the Left, and Each Other (New York, 1998), 286–93.

821

Най, «Упадок доверия к правительству», 1–18.

822

Теда Скочпол, Уменьшение демократии: От членства к управлению в американской гражданской жизни (Norman, Okla., 2003), 232–36.

823

Эта мера не распространяется на работодателей с числом работников менее пятидесяти.

824

Два года спустя, 19 апреля 1995 года, два фанатика-антиправительственника, Тимоти Маквей и Терри Николс, отомстили за гибель людей в Уэйко, взорвав федеральное здание в Оклахома-Сити. В результате взрыва погибли 168 человек. Многие конспирологически настроенные американцы считали, что Маквей и Николс были частью более широкого заговора, в котором участвовали группы белых супремасистов, но к середине 2005 года так и не было найдено ни одного дымящегося пистолета, устанавливающего такую связь.

825

Нью-Йорк Таймс, 25 марта 2004 г.

826

Джулс Витковер, Партия народа: История демократов (New York, 2003), 666–72; Greenstein, Presidential Difference, 178–82; Klein, The Natural, 44.

827

Stat. Abst., 2002, 91.

828

Shafer, The Two Majorities, 39–41.

829

Skocpol, Diminished Democracy, 242–44.

830

Klein, The Natural, 118–25.

831

Джеймс Паттерсон, Америка с 1941 года: A History (Fort Worth, 2000), 265–67; Berman, From the Center to the Edge, 26–28.

832

Уайт, ставленник Кеннеди, выразил несогласие (как и Ренквист) с решением по делу Роу против Уэйда в 1973 году. Блэкмун, назначенный Никсоном, написал решение большинства по этому делу и присоединялся к либералам в Суде во многих последующих делах. Решения суда в 1995 году см. в главе 11.

833

Нью-Йорк Таймс, 24 апреля 2005 г. В 2004 году Конгресс отказался продлить действие закона о контроле над оружием, против чего решительно выступила Национальная стрелковая ассоциация.

834

Роберт Шварц и Марион Робинсон, «Цели 2000 и движение за стандарты», Brookings Papers on Education Policy 7 (2000), 173–214; и Джон Дженнингс, Why National Standards and Tests? Политика и стремление к лучшим школам (Thousand Oaks, Calif., 1998).

835

В период между 1987 и 1992 финансовыми годами ежегодный дефицит федерального бюджета вырос (в текущих долларах) со 150 миллиардов долларов до 290 миллиардов долларов, что стало рекордным показателем за всю историю. Бюджетный дефицит в размере 255 миллиардов долларов в 1993 финансовом году, хотя и был большим, стал первым значительным снижением дефицита за многие годы и был частично объяснен отсроченным эффектом бюджетного соглашения, которое Буш и Конгресс заключили в 1990 году. Stat. Abst., 2002, 305. Финансовые годы заканчиваются в указанном году.

836

Хальберстам, Война в мирное время, 212–13.

837

Роберт Коллинз, «Подробности: Политика экономического роста в послевоенной Америке» (New York, 2000), 217–19.

838

Берман, От центра к краю, 23–26.

839

Stat. Abst., 2002, 305.

840

Альфред Экес-младший и Томас Зейлер, Глобализация и американское столетие (New York, 2003), 252–53.

841

Stat. Abst., 2002, 562.

842

Берман, От центра к краю, 35.

843

Halberstam, War in a Time of Peace, 190–91, 244–47.

844

Джеймс Манн, Восхождение вулканцев: The History of Bush’s War Cabinet (New York, 2004), 178.

845

Там же, xvi.

846

Мелвин Леффлер, «11 сентября, прошлое и будущее американской внешней политики», International Affairs 79 (Oct. 2003), 1045–63.

847

Этими восемью странами были Соединенные Штаты, Великобритания, Россия, Франция, Китай, Индия, Израиль и (по общему мнению) Пакистан.

848

По оценкам, в середине и конце 1980-х годов на оборонных работах было занято 3,6 миллиона американцев. В период с 1975 по 1990 год расходы на оборону составляли от 23 до 27 процентов федеральных расходов, достигнув пика в середине 1980-х годов, а затем медленно снизившись до 21–22 процентов в период с 1991 по 1993 год. После 1993 года этот процент снизился ещё больше, составив 16–18 процентов в период с 1994 по 2001 год. Суммы на оборону в середине 1990-х годов также снизились в процентном отношении к ВВП — с 4,4 в 1993 году до 3,1 в 1998 году. Stat. Abst., 2002, 326. См. также William Greider, Fortress America: The American Military and the Consequences of Peace (New York, 1998); и Элиот Коэн, «Calling Mr. X», New Republic, Jan. 19, 1999, 17–19.

849

О Клинтоне и Сомали см. Halberstam, War in a Time of Peace, 248–66.

850

Основано на широко читаемой книге Марка Боудена «Black Hawk Down: A Story of Modern War» (New York, 1999). См. также Джеймс Чейз, «Война без риска», New York Review of Books, 28 марта 2003 г., 31–33.

851

Филип Гуревич, Мы хотим сообщить вам, что нас убьют вместе с нашими семьями: Истории из Руанды (Нью-Йорк, 1998), 219; Нью-Йорк Таймс, 10 июля 2004.

852

Нью-Йорк Таймс, 9 ноября 2004 года. Ещё 20 000 человек пропали без вести и считаются погибшими.

853

О Клинтоне и Балканах см. Halberstam, War in a Time of Peace, 195–204, 283 351; и William Hitchcock, The Struggle for Europe: The Turbulent History of a Divided Continent, 1945–2000 (New York, 2003), 390–403.

854

Джеймс Трауб, «Придавая смысл миссии», New York Times Magazine, 11 апреля 2004 г., 32. Аристид, вернувшийся к власти в качестве президента в 2001 году после спорных выборов 2000 года, столкнулся с насильственными беспорядками в начале 2004 года, и тогда американские и французские войска прибыли в страну, чтобы восстановить порядок. Аристид бежал из страны, обвинив Соединенные Штаты в том, что они похитили и изгнали его. С июня 2004 года миротворцы ООН осуществляют контроль над страной, которая все ещё находится в бедственном положении.

855

Позднее, в 2002 году, появились сведения о том, что Северная Корея приступила к реализации тайной программы обогащения урана, и некоторые аналитики предположили, что эти критики могли быть правы. В начале 2005 года Северная Корея объявила, что обладает ядерным оружием. Нью-Йорк Таймс, 11 февраля 2005 г.

856

Хальберстам, Война в мирное время, 244.

857

Берман, От центра к краю, 38–40.

858

О результатах рассмотрения этих юридических вопросов см. главу 12.

859

Джонсон, «Лучшие времена», 227–39; Джозеф Леливельд, «В суде Клинтона», New York Review of Books, 29 мая 2003 г., 11–15.

860

Берман, От центра к краю, 40.

861

Текст договора см. в Нью-Йорк Таймс, 28 сентября 1994 г.

862

Берман, От центра к краю, 42.

863

Майкл Бернстайн, «Понимание американского экономического спада: Контуры опыта конца двадцатого века» (Bernstein and David Adler, eds., Understanding American Economic Decline (New York, 1994), 3); Edward Luttwak, The Endangered American Dream: How to Stop the United States from Becoming a Third World Country and How to Win the Geo-Economic Struggle for Industrial Supremacy (New York, 1993), 118.

864

Критику подобных жалоб см. в статье Джозефа Ная «Введение: Упадок доверия к правительству» в Nye et al., Why People Don’t Trust Government (Cambridge, Mass., 1997), 1–18. Это источник фразы «демократизация неуверенности». Описания американского потребительства включают Джон де Грааф и другие, Affluenza: The All-Consuming Epidemic (San Francisco, 2001); и Thomas Frank, One Market Under God: Extreme Capitalism, Market Populism, and the End of Economic Democracy (New York, 2000). О тенденциях в бизнесе и торговле см. Thomas McCraw, American Business, 1920–2000: How It Worked (Wheeling, Ill., 2000); и Maury Klein, «Coming Full Circle: The Study of Big Business Since 1950», Enterprise and Society 2, no. 3 (Sept. 2001), 425–60. О компании Wal-Mart см. Саймон Хэд, «Внутри Левиафана», New York Review of Books, 16 декабря 2004 г., 80–89.

865

Андрес Дуани и другие, «Пригородная нация: Возвышение и упадок американской мечты» (New York, 2000). Комментарии о разрастании пригородов см. в книге Дэвида Брукса «На Парадиз Драйв: Как мы живем сейчас» (and Always Have) in the Future Tense (New York, 2004).

866

Число регистраций транспортных средств в Соединенных Штатах увеличилось со 156 миллионов в 1980 году, когда население составляло 226,5 миллиона человек, до 189 миллионов в 1990 году, когда население составляло 249 миллионов человек, и до 221 миллиона в 2000 году, когда население составляло 281 миллион человек. Stat. Abst., 2002, 675.

867

Эл Гор, Земля в равновесии: Ecology and the Human Spirit (Boston, 1992), 92. Широко известные книги того времени, посвященные ущербу окружающей среде, также включают Джон Макфи, «Контроль над природой» (Нью-Йорк, 1989); и Билл Маккиббен, «Конец природы» (Нью-Йорк, 1989).

868

Time, выпуск от 29 декабря 1997 г. — 5 января 1998 г., 92. Среди книг начала 1990-х годов, в которых обсуждаются последствия работы в Америке, — Джульет Шор, «Переутомленный американец: Неожиданный упадок досуга» (Нью-Йорк, 1991); Арлин Сколник, Захваченный рай: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1994); и Джереми Рифкин, The End of Work: The Decline of the Labor Force and the Dawn of the Post-Market Era (New York, 1995). О проблемах профсоюзов см. Nelson Lichtenstein, State of the Union: A Century of American Labor (Princeton, 2002), 218–25; и Andrew Hacker, «Who’s Sticking with the Union?». New York Review of Books, Feb. 13, 1999, 45–48.

869

Тони Джадт, «Европа против Америки», New York Review of Books, 10 февраля 2005 г., 37–41. В 1980 году уровень такой смертности в Соединенных Штатах составлял 12,6 на 1000 живорожденных. В 1999 году он составлял 7,1. В то время показатель для чернокожих составлял 14,6, по сравнению с 5,8 для белых. Stat. Abst., 2002, 78.

870

Число рабочих мест в обрабатывающей промышленности сократилось с 21,9 миллиона в 1980 году до 19,9 миллиона в 2000 году. Stat. Abst., 2002, 385.

871

Величина минимальной заработной платы в постоянных долларах 2000 года составляла 6,72 доллара в 1975 году, 5,36 доллара в 1985 году, 4,80 доллара в 1995 году и, конечно же, 5,15 доллара в 2000 году. Там же, 405.

872

Нью-Йорк Таймс, 8 июня, 25 ноября 2002 г.

873

Там же, 16 января, 18 февраля 2002 года. К середине 2004 г., по оценкам, 60 % американского потребления нефти приходилось на импорт. Там же, 20 июня 2004 г.

874

Стивен Фрейзер, «Каждый человек — спекулянт: История Уолл-стрит в жизни американцев» (New York, 2004), 600; Stat. Abst., 2002, 735.

875

Роберт Самуэльсон, «Эпоха инфляции», New Republic, 13 мая 2002 г., 32–41. Большая часть этих средств была вложена во взаимные фонды, пенсионные счета и другие управляемые активы, которые значительно расширились в 1990-е годы. К 2000 году 34 миллиона американцев имели пенсионные планы 401(k) с активами на общую сумму 1,7 триллиона долларов (по сравнению с 7,5 миллиона человек, имевших такие планы в 1985 году). Fraser, Every Man a Speculator, 582–83. Владение акциями, как и другими источниками богатства в Америке, вряд ли было демократичным по своей природе. По оценкам, в середине 1990-х годов 1 процент самых богатых американцев владел почти 50 процентами всех акций. Годфри Ходжсон, «Более равные, чем другие: Америка от Никсона до нового века» (Принстон, 2004), 92.

876

Фрейзер, «Каждый человек — спекулянт», 590.

877

Там же, 579.

878

Gregg Easterbrook, The Progress Paradox: How Life Gets Better While People Feel Worse (New York, 2003), 127. Позднее сообщалось, что в 2003 году в США насчитывалось 3,8 миллиона «домохозяйств-миллионеров» (3,4 процента от 111 миллионов домохозяйств, насчитывавшихся на тот момент). К ним относились домохозяйства с инвестируемыми активами в размере 1 миллиона долларов и более (без учета основного жилья, активов плана 401 (k), опционов на акции, инвестиций в недвижимость и аннуитетов). Нью-Йорк Таймс, 24 мая 2004 года.

879

Тимоти Смидинг, «Изменение неравенства доходов в странах ОЭСР», в Ричард Хаузер и Ирен Беккер, ред., Личное распределение доходов в международной перспективе (Нью-Йорк, 2000), 205–24; Пол Кругман, «Для богатых», журнал Нью-Йорк Таймс, 20 октября 2002, 62ft. Американское неравенство с 1970-х годов — центральная тема книги Hodgson, More Equal than Others.

880

Ходжсон, «Более равные, чем другие», 87–111, подчеркивает жадность богатых людей и корпоративных лидеров.

881

О жадности и чувстве собственного достоинства руководителей корпораций см. Джон Кэссиди, «Цикл жадности», New Yorker, Sept. 23, 2002, 64–77.

882

Статистические данные о профсоюзах см. в Stat. Abst., 2002, 412, и примечание 15, глава 10.

883

Отис Грэм, «Незаконченная реформа: Регулирование иммиграции в национальных интересах», в Роджер Дэниелс и Грэм, Debating American Immigration, 1882–Present (Lanham, Md., 2001), 89–185. В основном благодаря иммиграции население Америки продолжало расти и после 2000 года, достигнув 294 миллионов человек в 2003 году.

884

Истербрук, Парадокс прогресса, 86.

885

Барбара Фриз, «Уголь: история человечества» (Кембридж, Массачусетс, 2003), 167–72, где она подсчитала, что число американцев, которым угрожает такая опасность, составляет 81 миллион человек.

886

Это главная мысль книги Грегга Истербрука «Момент на Земле: Наступающая эпоха экологического оптимизма» (Нью-Йорк, 1995), а также в книге «Парадокс прогресса» (Easterbrook, The Progress Paradox, 41–45).

887

Марк Рейснер, Пустыня Кадиллак: Американский Запад и его исчезающая вода (Нью-Йорк, 1993), 512–14; Роберт Готлиб, Форсирование весны: Трансформация американского экологического движения (Вашингтон, 1993), 222–26.

888

Дэвид Уитмен, The Optimism Gap: The I’m OK-They’re Not Syndrome and the Myth of American Decline (New York, 1998), 110.

889

Нью-Йорк Таймс, 1 марта 2003 г. Стоимость барреля импортируемой нефти (в постоянных долларах 2002 года) достигла минимума в 12 долларов за баррель в 1999 году, тогда как в 1979–80 годах она составляла 88 долларов за баррель.

890

Теодор Каплоу и др., ред., Первый измеренный век: Иллюстрированный путеводитель по тенденциям в Америке, 1900–2000 (Вашингтон, 2001), 256–57; Stat. Abst., 2002, 563.

891

По данным Центров по контролю и профилактике заболеваний, взрослые американцы, хотя в 2002 году были всего на дюйм или около того выше, чем в 1960 году, в среднем стали тяжелее почти на двадцать пять фунтов. Дети тоже стали заметно тяжелее, чем в прошлом. Процент американцев с избыточным весом или ожирением (по определению CDC) увеличился с 56 в начале 1990-х годов до 65 в 2002 году. Нью-Йорк Таймс, 28 октября 2004 г.

892

Число американцев, не имеющих медицинской страховки, продолжало расти и после 2000 года — до 45 миллионов в 2003 году.

893

Снижение уровня курения, вероятно, способствовало росту ожирения, но в большинстве случаев физические последствия небольшого избыточного веса были не столь серьёзными, как последствия курения.

894

Stat. Abst., 2002, 71. Разрыв (примерно в шесть лет) между ожидаемой продолжительностью жизни при рождении чернокожих и белых практически не изменился за эти тридцать лет. В 2000 году ожидаемая продолжительность жизни чернокожих при рождении составляла 71,7 года по сравнению с 77,4 года у белых.

895

Эдвард Теннер, «Почему вещи кусаются: Технология и месть непредвиденных последствий» (Нью-Йорк, 1996), 261–68; Stat. Abst., 2002, 661, 678. Более совершенные автомобили (за исключением многих внедорожников) также помогли снизить количество смертельных случаев на американских дорогах и магистралях.

896

Stat. Abst., 2002, 600. За этой статистикой, как и за многими другими, скрываются значительные различия, обусловленные расовым неравенством. В 2001 году белым принадлежало 73 % жилья, в котором они проживали, в то время как чернокожим — 48 %. Там же, 599.

897

Нью-Йорк Таймс, 17 апреля 2004 г.

898

Stat. Abst., 2002, 604, 605. В 1995 году американцы впервые купили больше грузовиков, чем легковых автомобилей. В 2001 году 33 миллиона из 107 миллионов домохозяйств страны имели два и более легковых или грузовых автомобиля.

899

Там же, 677.

900

Ниал Фергюсон, «2011», журнал Нью-Йорк Таймс, 2 декабря 2001 г., 76–79.

901

Stat. Abst., 2002, 422.

902

Провиденс Джорнал, 21 июня. 2004. В 2001–2 годах, когда экономика переживала спад, этот процент немного снизился, а в 2003 году снова вырос до 2,2.

903

Там же, 367. Критики официальной статистики безработицы подчеркивают, что она не включает в себя множество «нерадивых работников». Майкл Кац, Цена гражданства: Redefining the American Welfare State (New York, 2001), 349–51.

904

Дэниел МакМуррер и Изабель Соухилл, «Снижение значимости класса», Отчет Городского института № 4 (апрель 1997 г.); New York Times, 5 июня 2005 г.

905

Stat. Abst., 2002, 422. В долларах 1996 года она составляла 12 823 доллара в 1970 году, 14 393 доллара в 1975 году и 18 229 долларов в 1985 году.

906

Там же, 433. В 1980 году медианный денежный доход домохозяйства в долларах 2000 года составлял 35 238 долларов.

907

Нью-Йорк Таймс, 1 ноября 2004 г.

908

Stat. Abst., 2002, 441. В 2000 году уровень бедности среди белых составлял 9,4 процента по сравнению с 11,7 в 1994 году; среди чернокожих — 22 процента по сравнению с 30,6 в 1994 году. Официальная черта бедности в 2000 году составляла 8794 доллара для одного человека, 13 738 долларов для трех человек и 17 603 доллара для четырех человек. Там же, 442.

909

На основе данных переписи населения. Доходы коренных американцев, не занятых в игорном бизнесе, улучшались теми же темпами, что и у тех, кто был занят. Providence Journal, 6 января 2005 г.

910

Роберт Самуэльсон, «Великая иллюзия», Newsweek, специальный выпуск, декабрь 1999 — февраль 2000, 48–49. По оценкам Самуэльсона, доход на душу населения в Соединенных Штатах в то время был на 33 % выше, чем в Германии, и на 26 % выше, чем в Японии. Ходжсон (Hodgson, More Equal Than Others, 94–99) соглашается с тем, что покупательная способность потребительских товаров на душу населения в 1990-е годы в США была выше, чем в других странах, но «денежная стоимость [общественных] услуг» — в частности, медицинского обслуживания — была выше в социал-демократических странах Скандинавии, Люксембурге и Швейцарии, что позволило людям в этих странах иметь более высокий уровень жизни, измеряемый по этому другому стандарту.

911

Джозеф Йоффе, «Америка неизбежна», New York Times Magazine, 8 июня 1997 г., 3843; Джонатан Фридланд, Вернуть революцию домой: The Case for a British Republic (London, 1998), 161.

912

Полезное резюме причин процветания Соединенных Штатов в конце 1990-х годов содержит Уильям Нордхаус, «История пузыря», New York Review of Books, Jan. 15, 2004, 28–31. См. также Joseph Stiglitz, The Roaring Nineties: A New History of the World’s Most Prosperous Decade (New York, 2003).

913

Например, Томас Фридман, «Лексус и оливковое дерево» (Нью-Йорк, 1999).

914

Дэвид Кеннеди, Американский народ во Второй мировой войне (Нью-Йорк, 1999), 430.

915

McCraw, American Business, 160–61; Time, выпуск от 29 декабря 1997 г. — 5 января 1998 г., 91; Stat. Abst., 2002, 417, 793.

916

Альфред Экес-младший и Томас Зейлер, Глобализация и американский век (Нью-Йорк, 2003), 238. Преемник Клинтона, Джордж Буш, согласился с этим, заявив в 2001 году, что глобализация — это «триумф человеческой свободы, простирающейся через границы… она обещает избавить миллиарды граждан мира от болезней, голода и нужды» (там же). Однако позже Буш повысил американские тарифы на иностранную сталь, чтобы защитить внутренние экономические интересы (и свои электоральные перспективы) в таких политически конкурентных штатах, как Огайо и Западная Вирджиния.

917

Джозеф Най, Bound to Lead: The Changing Nature of American Power (New York, 1990), 223–26.

918

Хейнс Джонсон, «Лучшие времена: Америка в годы Клинтона» (Нью-Йорк, 2001), 17–21.

919

Time, выпуск от 29 декабря 1997 г. — 5 января 1998 г., 49–51.

920

Маккроу, Американский бизнес, 206. См. также Friedman, The Lexus and the Olive Tree, в которой Интернет неоднократно восхваляется как прокладывающий путь к «демократизации финансов».

921

Роберт Патнэм, «Боулинг в одиночку: Крах и возрождение американского общества» (Нью-Йорк, 2000), 173.

922

Нил Хау и Уильям Штраус, Миллениалы поднимаются: Следующее великое поколение (New York, 2000), 274.

923

Тимоти Мэй, «Культура, технология и культ технологий в 1970-е годы», Бет Бейли и Дэвид Фарбер, изд. «Америка в семидесятые» (Лоуренс, Канс., 2004), 208–27.

924

Tenner, Why Things Bite Back, 184–209; Hodgson, More Equal than Others, 73–86, 103–8.

925

Алексис де Токвиль, Демократия в Америке (Нью-Йорк, 1841), книга 2, 147.

926

О многих подобных опросах см. в Robert Samuelson, The Good Life and Its Discontents: The American Dream in the Age of Entitlement, 1945–1995 (New York, 1995), 257–65.

927

Том Брокау, «Величайшее поколение» (Нью-Йорк, 1998).

928

Уитмен, «Разрыв в оптимизме», 34.

929

Стэнли Леберготт, В погоне за счастьем: American Consumers in the Twentieth Century (Princeton, 1993), 69–71; Easterbrook, The Progress Paradox, 160–81.

930

Providence Journal, 14 декабря 2004 г.; Christian Science Monitor, 22 ноября 2004 г. Число смертных приговоров снизилось с 320 в 1996 году до 144 в 2003 году. Это был тридцатилетний минимум. С 1999 по конец 2004 года число смертных приговоров сократилось на 40 % и составило 59 в 2004 году. Объяснения снижения числа казней были разными: среди них — возрастающая роль доказательств ДНК и увеличение числа законов штатов, разрешающих пожизненное заключение без права на досрочное освобождение. Однако некоторые штаты продолжали содержать большое количество заключенных в камерах смертников. В декабре 2004 года в Калифорнии (где с 1976 года было казнено всего десять человек) в камере смертников в тюрьме Сан-Квентин находился 641 человек. В Техасе (который неизменно лидировал по количеству казней — с 1976 по 2004 год их было 336) в камере смертников находилось 444 человека. Многие другие заключенные, ожидающие смертной казни, умерли от СПИДа или покончили с собой в предыдущие годы. В 2004 году более 60 % американцев по-прежнему заявляли, что одобряют смертную казнь, и тридцать восемь американских штатов по-прежнему разрешали её применение. Нью-Йорк Таймс, 18 декабря 2004 г.

931

Samuelson, The Good Life and Its Discontents, 257–59.

932

Роберт Коллинз, «Подробности: Политика экономического роста в послевоенной Америке» (New York, 2000), 222–23.

933

Джеймс Паттерсон, Brown v. Board of Education: A Civil Rights Milestone and Its Troubled Legacy (New York, 2001), 197–201. Решение 515 U.S. 1139 (1995).

934

Терри Андерсон, В погоне за справедливостью: A History of Affirmative Action (New York, 2004), 241–42. Дело 515 U.S. 200 (1995).

935

Лоуренс Фридман, Американское право в двадцатом веке (Нью-Хейвен, 2002), 597–98. Решение 514 U.S. 549 (1995).

936

Дэвид Прайс, «Демократы в Палате представителей при республиканском правлении: Размышления о пределах двухпартийности», Отчет Центра Миллера (Университет Вирджинии) 20 (весна/лето 2004), 21–28.

937

За восемь лет президентства Клинтона Конгресс по разным процедурам отказался утвердить 114 таких кандидатур. Нью-Йорк Таймс, 17 января 2004 года.

938

Фред Гринштейн, «Разница между президентами: Лидерский стиль от Рузвельта до Клинтона» (Нью-Йорк, 2000), 180–81.

939

О политических баталиях в 1995–96 гг. см. William Berman, From the Center to the Edge: The Politics and Policies of the Clinton Presidency (Lanham, Md., 2001), 45–72; и Joe Klein, The Natural: The Misunderstood Presidency of Bill Clinton (New York, 2002), 142–49. О позитивных действиях см. Anderson, In Pursuit of Fairness, 243–44.

940

Об этих и последующих событиях на Балканах см. Дэвид Хальберстам, Война в мирное время: Bush, Clinton, and the Generals (New York, 2001), 283–359; и William Hitchcock, The Struggle for Europe: The Turbulent History of a Divided Continent, 1945–2002 (New York, 2003), 392–403.

941

Ричард Холбрук, «Почему мы в Боснии?». New Yorker, 18 мая 1998 г., 39–45; Klein, The Natural, 73–74. Условия Дейтонских соглашений были похожи на условия мирного плана, разработанного при посредничестве Клинтона в начале 1993 года, который был презрен, после чего ещё два с половиной года продолжалось этническое кровопролитие. Дейтонские соглашения не устранили напряженность в Боснии. Хотя миллиону беженцев было позволено вернуться в свои дома в течение следующих девяти лет, сотни тысяч других не осмелились вернуться. Ключевые сербские лидеры, которых многие считали военными преступниками, по состоянию на 2005 год оставались на свободе. В декабре 2004 года войска стран Европейского союза заменили 7000 миротворцев НАТО (включая 900 американцев), которые все ещё находились там. Нью-Йорк Таймс, 2 декабря 2004 г.

942

Берман, От центра к краю, 54–55.

943

Джулс Витковер, Партия народа: A History of the Democrats (New York, 2003), 676–80.

944

Берман, От центра к краю, 47.

945

Witcover, Party of the People, 678–80.

946

В 2000 году Федеральная комиссия по связи США потребовала, чтобы все новые телевизоры с диагональю 13 дюймов и больше содержали V-чипы.

947

Берман, От центра к краю, 60. Закон был принят в ответ на решение Верховного суда Гавайев в 1993 году, которое, казалось, требовало разрешить однополым парам вступать в брак. Одним из сенаторов, проголосовавших против законопроекта, был Джон Керри из Массачусетса.

948

Первоначально программа называлась Aid to Dependent Children (ADC), но затем была расширена за счет предоставления дополнительной помощи и переименована в AFDC.

949

Stat. Abst., 2002, 340, 354.

950

Там же, 340, 345, 346.

951

Джеймс Паттерсон, Борьба Америки с бедностью в двадцатом веке (Кембридж, Массачусетс, 2000), 234–39.

952

Katz, The Price of Citizenship, 359.

953

Гертруда Химмельфарб, «Одна нация, две культуры» (Нью-Йорк, 1999), 71–73.

954

Нью-Йорк Таймс, 22 марта 2004 года. Сдержанно благожелательную оценку TANF спустя восемь лет после принятия см. в книге Джейсона ДеПарла «Американская мечта: Три женщины, десять детей и стремление нации покончить с социальным обеспечением» (New York, 2004).

955

Нью-Йорк Таймс, 2 ноября 2003 г.

956

Там же, 1 марта 1998 г.; Льюис Гулд, Современное американское президентство (Лоуренс, Канс., 2003), 223–24.

957

Берман, От центра к краю, 67–70.

958

В 1996 году, как и в предыдущих кампаниях, деньги, собранные основными кандидатами, были копеечными по сравнению с теми суммами, которые корпорации регулярно тратили на рекламу. По оценкам, в 1996 году Клинтон потратил 169 миллионов долларов. В том же году компания Procter & Gamble потратила 8 миллиардов долларов на рекламу шампуней и других товаров. Гил Трой, «Деньги и политика: Старейшая связь», Wilson Quarterly (лето 1997 г.), 14–32.

959

Всемирный альманах, 2001, 40.

960

Klein, The Natural, 158–60; Berman, From the Center to the Edge, 81, 85–86.

961

Берман, От центра к краю, 106.

962

Eckes and Zeiler, Globalization and the American Century, 213–14. В конце 2004 года Россия согласилась с протоколом, что позволило ему вступить в силу в феврале 2005 года. На тот момент Соединенные Штаты и Австралия были единственными крупными промышленно развитыми странами, которые не согласились с протоколом. Нью-Йорк Таймс, 28 декабря 2004 г.

963

Что касается так называемой Согласованной рамочной программы с Северной Кореей, см. Джоэл Вит и др. в книге «Критическая ситуация: первый северокорейский ядерный кризис» (Вашингтон, 2004).

964

Иан Бурума и Авишай Маргалит, «Оксидентализм: Запад в глазах его врагов» (Нью-Йорк, 2004).

965

Мелвин Леффлер, «11 сентября, прошлое и будущее американской внешней политики», International Affairs 79, № 8 (Oct. 2003), 1045–63. Об Аль-Каиде и других террористических группах см. Джонатан Рабан, «Правда о терроризме», New York Review of Books, Jan. 15, 2005, 22–26.

966

Нью-Йорк Таймс, 29 марта 2003 г.

967

Там же, 26 июля 2004 года.

968

Там же, 4 апреля, 3 августа 2004 года. Оценки федеральных расходов на американскую разведку в 1990-е годы — обычно засекреченные — сильно разнятся. О более поздних спорах о размерах финансирования в конце 1990-х годов см. там же, 7 января 2005 г.

969

Брайан Уркхарт, «Материя правды», Нью-Йорк Ревью оф Букс, 13 мая 2004, 8–12; Майкл Игнатьев, «Меньшее зло», Нью-Йорк Таймс Мэгэзин, 2 мая 2004, 46–51, 86–88.

970

Этот запрет был введен в 1970-х годах после того, как в то время стало известно об усилиях ЦРУ по убийству Кастро и других людей. См. главу 3. Конец 1990-х годов был годом «мирного времени», хотя в 1998 году Усама бен Ладен призвал убивать американцев.

971

Ричард Пауэрс, «Бомба с длинным взрывателем: 11 сентября и „реформы“ ФБР в 1970-х годах», Американская история 39 (дек. 2004 г.), 43–47.

972

Нью-Йорк Таймс, 3 августа 2004 г.

973

Бестселлер и весьма критический отчет об американских усилиях по борьбе с терроризмом в администрациях Клинтона и Джорджа Буша-младшего см. в книге Richard Clarke, Against All Enemies: Inside America’s War on Terror (New York, 2004). Кларк был главой отдела по борьбе с терроризмом в Совете национальной безопасности при обеих администрациях. Игнатьев в книге «Меньшее зло» был одним из многих американцев, включая некоторых либералов, которые позже призвали Соединенные Штаты разработать своего рода национальную идентификационную карту с использованием новейших биометрических идентификаторов. По меньшей мере семь из девятнадцати угонщиков, которым удалось захватить самолеты и взорвать Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября 2001 года, использовали виргинские удостоверения личности или водительские права, позволившие им подняться на борт самолетов.

974

Нью-Йорк Таймс, 4 июня 2004 г. Позже, в 2001 году, ЦРУ пришло к выводу — очевидно, ошибочному, — что Ирак тогда обладал оружием массового поражения.

975

Критики Клинтона обвиняли его в том, что он санкционировал эти рейды, чтобы отвлечь внимание от нарастающих скандалов, которые в то время угрожали его президентству. Об этих скандалах см. следующую главу.

976

Этот брифинг содержал предупреждение о том, что члены «Аль-Каиды» недавно вели наблюдение за федеральными зданиями в Нью-Йорке. Однако представители администрации Буша утверждали, что эта информация была недостаточно конкретной, чтобы они могли ожидать террористических атак 11 сентября. Большинство высших должностных лиц администрации Буша, как и администрации Клинтона, не могли представить себе подобных атак.

977

Бостон Глоб, 23 июля 2004 г. Многие сторонники гражданских свобод ставят под сомнение точность списка, запрещающего полеты.

978

Нью-Йорк Таймс, 25 июля 2004 г.

979

См. Clinton: The Starr Report (London, 1998), 204–13. Здесь и далее цитируется как «Доклад Старра». Пространный рассказ о том, как проблемы Клинтона вписывались в более широкую политическую борьбу той эпохи, см. в книге Haynes Johnson, The Best of Times: America in the Clinton Years (New York, 2001), 227–439.

980

О происхождении этих действий см. главу 10.

981

520 U.S. 681 (1997).

982

См. Рональд Дворкин, «Раненая конституция», «Нью-Йорк ревью оф букс», март 18, 1999, 8–9.

983

Уильям Берман, От центра до края: политика и политика президентства Клинтона (Lanham, Md., 2001), 79–81; Джо Кляйн, Естественное: The Misunderstood Presidency of Bill Clinton (New York, 2002), 177–81, 199–201; Johnson, The Best of Times, 265–77.

984

Johnson, The Best of Times, 292–95; Berman, From the Center to the Edge, 79–81, 84–86.

985

Johnson, The Best of Times, 239–40. Джонсон добавляет, что Моррис тогда сказал: «Ещё бы».

986

Там же, 233.

987

Там же, 245.

988

Там же, 319–32.

989

Берман, От центра к краю, 84–85.

990

Там же.

991

Например, Гэрри Уиллс, «Трагедия Билла Клинтона», New York Review of Books, 12 августа 2004 г., 60–64.

992

В начале 2004 года в НАТО вступили ещё семь стран Восточной Европы. Это были Латвия, Литва, Эстония, Словакия, Словения, Болгария и Румыния. Тогда, как и в 1998 году, Россия забеспокоилась, что расширение сил НАТО к её границам угрожает её безопасности. Нью-Йорк Таймс, 3 апреля 2004 года.

993

Johnson, The Best of Times, 338–49.

994

Отчет Старра, 199–201.

995

Нью-Йорк Таймс, 12 сентября 1998 г.; Эндрю Салливан, «Ложь, которая имеет значение», Новая Республика, 14, 21 сентября 1998 г., 22.

996

Берман, От центра к краю, 86, 107.

997

Джонс, однако, обжаловал это решение, и в ноябре 1998 года Клинтон решил заключить мировое соглашение, а не рисковать судебным разбирательством. Урегулирование обошлось ему в 850 000 долларов, которые он согласился выплатить Джонс, и оговорило, что ему не придётся извиняться или признавать свою вину. Если бы он согласился на урегулирование раньше, судебный процесс Джонса закончился бы, и имя Левински не стало бы известно адвокатам Джонса, а через них — Старру. Там же, 90.

998

Там же, 86.

999

Johnson, The Best of Times, 320–21.

1000

См. Alan Wolfe, One Nation, After All: What Middle-Class Americans Really Think About God, Country, Family, Racism, Welfare, Immigration, Homoseхсуальность, Work, the Right, the Left, and Each Other (New York, 1998). Вулф отметил, что медленнее всего менялось отношение населения к гомосексуальности, которое в 1998 году все ещё оставалось преимущественно негативным. Однако в последующие годы они также постепенно либерализовались.

1001

Стивен Гиллон, Нация бумеров: Самое многочисленное и богатое поколение в истории, и как оно изменило Америку (Нью-Йорк, 2004), 306–8.

1002

Президент Эндрю Джонсон, которому в 1868 году был объявлен импичмент (но он не был осужден), был избран вице-президентом Линкольна в 1864 году.

1003

Нью-Йорк Таймс, 21 марта 2002 г.

1004

Там же, 11 декабря 1998 г.

1005

Берман, От центра к краю, 94.

1006

Джонсон, «Лучшие времена», 453.

1007

Джеймс Паттерсон, Америка с 1945 года: История (Fort Worth, 2000), 278.

1008

О борьбе за политику в отношении Косово см. Берман, «От центра к краю», 96–100; и Уильям Хичкок, «Борьба за Европу: Бурная история одного континента, 1945–2002 гг.» (New York, 2003), 402–9.

1009

Дэвид Хальберстам, Война в мирное время: Буш, Клинтон и генералы (New York, 2001), 422–53.

1010

На этот факт позже обратила внимание администрация Джорджа Буша-младшего, которой в 2003 году не удалось добиться санкции ООН на вторжение в Ирак.

1011

Джо Кляйн, «Близкая работа», New Yorker, 1 октября 2001 г., 44–49.

1012

Два американца погибли в результате крушения вертолета.

1013

Нью-Йорк Таймс, 25 марта 2004 г., 21 мая 2005 г. Ещё одним наследием Косово стала замена Кларка в июле 1999 года. Министр обороны Уильям Коэн и Объединенный комитет начальников штабов были возмущены тем, что Кларк, по их мнению, занимал непримиримую позицию во время борьбы за американскую политику в этом регионе. Клинтон подписал приказ о снятии Кларка с должности. Кларк уволился из армии в 2000 году и в 2004 году безуспешно баллотировался на пост президента от Демократической партии.

1014

Цифры, касающиеся ежегодного торгового дефицита Америки (который вырос с 67 миллиардов долларов в 1991 году до 463 миллиардов долларов в 2000 году), см. в Stat. Abst., 2002, 793.

1015

Берман, От центра к краю, 106.

1016

Испытания противоракет, однако, столкнулись с досадными неудачами в начале 2000-х. Нью-Йорк Таймс, 16 декабря 2004 года.

1017

Берман, От центра к краю, 115.

1018

Питер Петерсон, «Бег на пустом месте: как Демократическая и Республиканская партии разоряют наше будущее и что американцы могут с этим сделать» (Нью-Йорк, 2004).

1019

Рецессия наступила в начале 2001 года. Индекс Dow, который в январе 2000 года достиг пика в 11 722, к марту 2002 года упал до 9796. В 2000 году индекс NASDAQ упал на 39 %, что стало самым сильным падением за год.

1020

В 2004 году ученые, не имеющие консервативных взглядов, в основном положительно оценили закон о социальном обеспечении 1996 года и пришли к выводу, что семьи матерей-одиночек, получившие выгоду не только от реформы социального обеспечения, но и от законов о минимальной заработной плате и налогового кредита на заработанный доход, стали «значительно лучше жить», чем до 1996 года. Скотт Уиншип и Кристофер Дженкс, «Реформа социального обеспечения сработала», Christian Science Monitor, 21 июля 2004 года. Однако многие либералы по-прежнему выступали против изменений.

1021

Публичные доклады президентов, 2000–2001, том 1 (Вашингтон, 2002), 129–40.

1022

Согласно правилам финансирования избирательных кампаний, кандидаты, рассчитывающие получить федеральное финансирование в период, предшествующий выдвижению, должны соблюдать лимит расходов (включая 19 миллионов долларов федеральных денег) в размере 45 миллионов долларов. Организация Буша, собрав значительно больше, отказалась от федеральных денег, тем самым освободив себя от ограничений по расходам. Он стал первым в истории США кандидатом от основной партии, которому удалось это сделать. В 2004 году и Буш, и его демократический оппонент, сенатор Джон Керри из Массачусетса, отказались от федерального финансирования на этапе, предшествовавшем выдвижению кандидатов в президенты.

1023

О предвыборной кампании и выборах см. в Jules Witcover, Party of the People: A History of the Democrats (New York, 2003), 699–724; Berman, From the Center to the Edge, 109–11, 114–16, 118–20; Johnson, The Best of Times, 519–34.

1024

О Горе см. Дэвид Ремник, «Кампания в дикой природе», New Yorker, 13 сентября 2004 г., 56–71.

1025

Джеймс Манн, Rise of the Vulcans: История военного кабинета Буша (Нью-Йорк, 2004), 256.

1026

Джон Кэссиди, «Прощай все это», New Yorker, 15 сентября 2003 г., 92–95. В январе 2001 года Бюджетное управление Конгресса США прогнозировало, что к 2011 году совокупный профицит федерального бюджета составит более 5 триллионов долларов. В сентябре 2004 года, предвидя продолжающийся дефицит федерального бюджета, то же управление прогнозировало совокупный дефицит в период с 2005 по 2014 год в размере 2,3 триллиона долларов. New Yorker, 1 ноября 2004 г., 38.

1027

Байрон Шафер, «Два большинства и загадка современной американской политики» (Лоуренс, Канс., 2003), 26–51.

1028

Нью-Йорк Таймс, 20 апреля 2004 г.; Stat. Abst., 2002, 235. Кандидат в президенты от Либертарианской партии Гарри Браун получил 348 431 голос, или 0,36 процента от общего числа голосов.

1029

Позже было подсчитано, что Гор получил 63 процента голосов от людей, живущих в семьях профсоюзов. Буш получил лишь 32 процента голосов этих избирателей. AFL–CIO, желая победить Буша, выделила 41 миллион долларов на кампанию Гора в 2000 году. Нью-Йорк Таймс, 9 марта 2004 года.

1030

Позднее опрос показал, что Гор получил 54 % голосов женщин против 43 % у Буша. Гор получил 63 процента голосов одиноких женщин (32 процента у Буша) и 51 процент голосов замужних женщин (49 процентов у Буша). Среди женатых мужчин Гор отстал от Буша на 58 % против 38 %. См. Луис Менанд, «Постоянные фатальные ошибки: Послали ли избиратели сообщение?». New Yorker, Dec. 6, 2004, 54–60; Питер Китинг, «Пробуждающий звонок», AARP: The Magazine, Sept./Oct. 2004, 60; New York Times, Sept. 22, 2004.

1031

Нью-Йорк Таймс, 29 февраля 2004 года. Гор получил 39 процентов голосов этих прихожан. Но советники Буша, включая Карла Роува, который считался необычайно проницательным политическим оператором, были недовольны явкой избирателей из числа евангельских христиан в 2000 году и решили повысить её на 4 миллиона голосов в 2004 году.

1032

Дэвид Марголик и др., «Путь во Флориду», Vanity Fair, октябрь 2004, 310–22, 355–69.

1033

Большинство американцев винили в провале этих усилий негибкость Ясира Арафата, главы ООП, которая казалась несколько многообещающей во время саммита в Кэмп-Дэвиде в июле, но практически развалилась к концу сентября. После этого началась вторая, более жестокая палестинская интифада, в которой участвовали террористические организации и террористы-смертники. См. Dennis Ross, The Missing Peace: Внутренняя история борьбы за мир на Ближнем Востоке (Нью-Йорк, 2004). Увидев выступление Арафата, Джордж Буш-младший решил не иметь с ним ничего общего. Вместо этого он решительно поддержал политику Ариэля Шарона, нового премьер-министра Израиля, придерживающегося ястребиных взглядов. К сентябрю 2004 года, спустя четыре года после начала интифады, в ходе боевых действий погибло около 4000 человек (три четверти из них — палестинцы, более половины из которых — мирные жители). Нью-Йорк Таймс, 3 октября 2004 г.

1034

Чады — это крошечные кусочки бюллетеней, которые должны были отвалиться, когда перфорированные бюллетени проходили через машины для голосования, оставляя тем самым отверстия в бюллетенях, которые могли бы выявить предпочтения избирателей. Во многих бюллетенях, выданных во Флориде, чад не отвалился. В других были «ямочки» или «беременные» чады, которые не выпадали из бюллетеней, но могли указывать на намерения избирателей. Об этих сражениях см. Джек Ракове, ред., «Незавершенные выборы 2000 года» (Нью-Йорк, 2001); Джеффри Тобин, «Слишком близко, чтобы сказать: Тридцатишестидневная битва за право решить исход выборов 2000 года» (New York, 2001); и Newsweek, Nov. 20, 27, Dec. 4, 11, 18, 2000, Jan. 1, 2001.

1035

Однако верно и то, что явка чернокожих избирателей была выше, чем на предыдущих выборах. Нью-Йорк Таймс, 24 мая 2004 г. В 2000 году Флорида была одним из девяти штатов, которые навсегда лишили права голоса уголовников, треть из которых составляли афроамериканцы. Этот запрет, затронувший примерно 600 000 флоридских преступников, отсидевших свой срок, предположительно ставил демократов в невыгодное положение. Согласно более поздним подсчетам, законы различных штатов не позволили примерно 3,9 миллионам уголовников проголосовать в 2000 году. Там же, 27 октября, 9 ноября 2004 г.

1036

Марголик и др., «Путь во Флориду».

1037

Toobin, Too Close to Call, 210, 233.

1038

Статья II, в частности, гласила: «Каждый штат назначает таким образом, как может распорядиться его законодательное собрание, число выборщиков, равное всему числу сенаторов и представителей, на которых штат может иметь право в Конгрессе». Анализ конституционных вопросов см. в Larry Kramer, «The Supreme Court in Politics», in Rakove, The Unfinished Election of 2000, 105–57.

1039

Toobin, Too Close to Call, 227.

1040

Там же, 241.

1041

Пятерку консерваторов в этом деле составили председатель Верховного суда Уильям Ренквист, Антонин Скалия, Сандра Дэй О’Коннор, Энтони Кеннеди и Кларенс Томас. Остальными были Стивен Брейер, Рут Бейдер Гинзбург, Джон Пол Стивенс и Дэвид Соутер.

1042

Решение было принято per curiam, и его автор не был указан. Однако было принято считать, что ключевым автором был судья Кеннеди и что он получил сильную поддержку от судьи О’Коннор. Марголик и др., «Путь во Флориду».

1043

Два других несогласных судьи, Стивенс и Гинзбург, считали, что отсутствие единого стандарта для ручного подсчета голосов не создает конституционных проблем. Гинзбург отметил, что во Флориде, как и в других штатах, округа уже давно используют различные виды бюллетеней и по-разному решают, принимать или не принимать голоса, и при этом не возникает конституционных вопросов о равной защите. Toobin, Too Close to Call, 264–67; Margolick et al., «The Path to Florida»; New York Times, Dec. 13, 2000.

1044

О многом, что последовало за этим, см. Newsweek, 18 декабря 2000 г., 28–42, и 25 декабря 2000 г., 46–50; и Time, 25 декабря 2000 г., 76–79.

1045

Нью-Йорк Таймс, 11 декабря 2000 г. См. также Сафир, там же, 11, 14 декабря 2000 г.

1046

Джонсон, «Лучшие времена», 529. См. также Хендрик Херцберг, «Отсчитанный», New Yorker, 24 декабря 2000 г., 41–42.

1047

Консорциум пришёл к выводу, что Буш получил бы большинство голосов избирателей во Флориде, если бы Верховный суд утвердил постановление флоридского суда о ручном пересчете примерно 61 000 недонабранных голосов, но Гор победил бы, если бы примерно 113 000 перенабранных голосов в штате также были пересчитаны вручную. Марголик и др., «Путь во Флориду».

1048

Нью-Йорк Таймс, 12 ноября 2001 г.; Witcover, Party of the People, 723. Тубин в книге «Слишком близко, чтобы назвать» подчеркивает, что больше жителей Флориды (среди них избиратели, ошибочно проголосовавшие за Бьюкенена в округе Палм-Бич) намеревались голосовать за Гора, чем за Буша, и что победа Буша, санкционированная Верховным судом, была, таким образом, «преступлением против демократии».

1049

Нью-Йорк Таймс, 24 февраля 2004 года. Сторонники Буша, однако, представили свои собственные «а вдруг». В каждом из четырех штатов, которые Буш проиграл с очень небольшим перевесом — Айова, Висконсин, Орегон и Нью-Мексико, — число голосов за Бьюкенена превысило перевес. Если предположить, что большинство из этих избирателей выбрали бы Буша в прямом поединке между Бушем и Гором, то Буш взял бы эти штаты, получив 30 голосов выборщиков. Таким образом, он получил бы коллегию выборщиков даже без победы во Флориде. Гарри Браун, кандидат от Либертарианской партии, также получил голоса, которые в противном случае могли бы достаться Бушу. Во Флориде Браун получил 16 415 голосов. Итог: На таких близких выборах, как эти, «что если» практически бесконечны.

1050

До этого трижды лучший избиратель не становился президентом: в 1824 году, когда голосование в Палате представителей после выборов выбрало Джона Куинси Адамса, а не Эндрю Джексона; в 1876 году, когда специально созданная избирательная комиссия отдала Рутерфорду Хейсу, кандидату от республиканцев, преимущество в один голос над Сэмюэлем Тилденом; и в 1888 году, когда Бенджамин Харрисон, также республиканец, получил больше голосов избирательной коллегии, чем Гровер Кливленд. См. Джек Ракове, «Электронный колледж в электронную эпоху», в Ракове, Незавершенные выборы 2000 года, 201–34; и Александр Кейссар, «Коллегия выборщиков провалилась», Нью-Йорк Ревью оф Букс, 24 марта 2005 года, 16–18.

1051

Мэн и Небраска разрешили распределить некоторые из своих голосов выборщиков в соответствии с большинством голосов избирателей в округах конгресса, но этого никогда не происходило, и в 2000 году четыре голоса Мэйна достались Гору, а пять голосов Небраски — Бушу. Согласно более поздним оценкам, если бы все штаты в 2000 году распределили голоса выборщиков в соответствии с народным голосованием, то окончательный подсчет голосов в коллегии выборщиков составил бы 269 для Гора, 263 для Буша и 6 для Нейдера. Поскольку для избрания необходимо большинство в коллегии из 270 человек, вопрос должен был бы решаться голосованием делегаций штатов в Палате представителей — предположительно, в пользу Буша. Нью-Йорк Таймс, 19 сентября 2004 года. В 2000 году окончательный итог голосования в коллегии выборщиков был 271 в пользу Буша и 266 в пользу Гора. Один избиратель-демократ из округа Колумбия проголосовал незаполненным бюллетенем в знак протеста против лишения округа прав на самоуправление.

1052

В 1975 году было всего тринадцать губернаторов-республиканцев и только пять штатов, в которых ГП полностью контролировала законодательные органы. В то время в восьми штатах законодательные органы были сформированы так, что демократы управляли одной палатой, а республиканцы — другой.

1053

В 2001 году было двадцать семь губернаторов-республиканцев и двадцать один губернатор-демократ. (Два других были независимыми). В то время ГП контролировала шестнадцать законодательных собраний штатов, а демократы — семнадцать. Остальные законодательные органы (двухпалатные) были разделены или (как в случае с однопалатной Небраской) официально беспартийны.

1054

Хотя опубликованные оценки партийной идентификации варьируются, все они сводятся к тому, что республиканцы с годами набирают силу, как и процент людей, которые обычно называют себя независимыми.

1055

В мае 2001 года сенатор Джеймс Джеффордс из Вермонта порвал с Республиканской партией и стал независимым, что позволило демократам взять под контроль Сенат на следующие девятнадцать месяцев.

1056

Моррис Фиорина и др. The Myth of a Polarized America (New York, 2004); Louis Menand, «The Unpolitical Animal», New Yorker, Aug. 30, 2004, 92–96.

1057

Toobin, Too Close to Call, 275.

1058

Johnson, The Best of Times, 520. О настроениях, связанных с отставкой Никсона, см. начало моего пролога.

Content

Джеймс Т. Паттерсон
БЕСПОКОЙНЫЙ ВЕЛИКАН
Соединенные Штаты от Уотергейта до Буша против Гора

Благодарности

Введение редактора

Пролог, 1974

1. Смутные 1970-е

2. Секс, семья, стагфляция

3. Политический мир середины 1970-х годов

4. Картер, Рейган и подъем правых

5. «Снова утро в Америке»

6. Америка и мир в 1980-е годы

7. Буш

8. «Культурные войны» и «упадок» в 1990-е годы

9. Иммиграция, мультикультурализм, раса

10. Политические войны начала правления Клинтона

11. Процветание, Партизанство, Терроризм

12. Импичмент и предвыборный кризис, 1998–2000 гг.

Иллюстрации

Библиографический очерк

Примечания