Джеймс Т. Паттерсон

БОЛЬШИЕ НАДЕЖДЫ

Соединенные Штаты, 1945–1974

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Синтии, с любовью

Предисловие

Моё название — «Большие надежды» — пытается отразить главную тему этой книги: в течение двадцати пяти лет после окончания Второй мировой войны большинство американского народа возлагало все большие надежды на способность Соединенных Штатов создать лучший мир за рубежом и более счастливое общество у себя дома. Этот оптимизм не был чем-то совершенно новым: большинство американцев, живущих в стране возможностей, всегда возлагали большие надежды на будущее. Но высокие ожидания, основанные на бурном экономическом росте, как никогда ранее возвысились в 1950-е годы и достигли своего пика в 1960-е, необычайно бурное десятилетие, в течение которого вера в богатство Соединенных Штатов и в способность федерального правительства содействовать прогрессу пробудила беспрецедентное сознание прав на внутреннем фронте. Политические лидеры Америки, тем временем, сумели стимулировать огромные ожидания относительно способности нации управлять мировыми делами. Как никогда раньше — или с тех пор — американцы поверили, что смогут сформировать международную сцену по своему образу и подобию, а также создать бесклассовое общество с равными возможностями.

Я называю этот грандиозный поиск возможностей у себя дома революцией прав. Она затронула самых разных американцев, включая людей, оказавшихся в неблагоприятном положении — меньшинства, бедняков, женщин и многих других, — и потребовала более широкого доступа к все более богатому обществу, которое сверкало вокруг них. Результатом этих поисков стало значительное и долговременное улучшение экономического и правового положения миллионов людей. Ни один сопоставимый период истории Соединенных Штатов не был свидетелем столь значительного экономического и гражданского прогресса. В этот золотой век часто казалось, что нет пределов тому, что Соединенные Штаты могут сделать как у себя дома, так и за рубежом.[1]

Однако на протяжении всех этих лет революция в ожиданиях сталкивалась с упрямыми силами, которые блокировали самые грандиозные личные мечты. В конце концов, всему есть предел. В послевоенное время, как и прежде, Соединенные Штаты, одну из самых больших и неоднородных наций в мире, охватили социальные расколы. В частности, расовые конфликты поляризовали американскую жизнь. Другие давние разделения по полу, региону, религии, этнической принадлежности и классу становились все более очевидными, особенно в 1960-е годы. А пугающая международная напряженность, основанная на холодной войне, сохранялась на протяжении всех послевоенных лет. Эта напряженность вдохновляла на некоторые творческие государственные решения, но она также питала крайности, такие как маккартизм, и провоцировала ужасные просчеты, в частности, масштабную эскалацию войны во Вьетнаме. Как внутренние разногласия, так и просчеты вызывали разногласия и увеличивали разрыв между тем, чего люди ожидали, и тем, чего им удалось достичь.

Многие из грандиозных ожиданий пережили бурные 1960-е годы; например, активисты, выступающие за защиту окружающей среды и права женщин, добились значительной известности в начале 1970-х годов. Однако уцелели и традиционные идеи: вера в добродетель упорного труда, вера в самопомощь и индивидуализм, консервативные религиозные ценности. В народе усилились сомнения по поводу послевоенного усиления крупного централизованного правительства. Кроме того, революция прав вызвала ответную реакцию людей, возмущенных тем, что они считали требованиями групп населения получить особые привилегии. А война во Вьетнаме увеличила «разрыв доверия» между тем, что американские лидеры говорили, что они делают, и тем, что они делали на самом деле. Этот разрыв, и без того глубокий к 1968 году, стал огромным, когда президент Ричард Никсон попытался скрыть причастность своих помощников к скандалу Уотергейт. Эти события углубили недоверие населения к правительству и элите в целом, которое в разных формах сохранилось до наших дней.

Экономика, которая была движущей силой роста ожиданий с 1945 по конец 1960-х годов, к началу 1970-х годов также столкнулась с тревожными проблемами. Эти проблемы, сдерживавшие экономический рост в середине и конце 1970-х годов, не уничтожили ни грандиозных ожиданий, ни правосознания, бурно развивавшихся с 1945 года. Требования прав, резко обострившиеся в предыдущие десятилетия, остались как неизгладимое наследие послевоенной эпохи. Но беспокойство населения по поводу экономики больше, чем любое другое событие 1970-х годов, притупило необычайный оптимизм, достигший пика в середине 1960-х годов. В этом заключалась главная особенность более мрачной культуры, возникшей после 1974 года: растущее напряжение между все ещё грандиозными ожиданиями, с одной стороны, и непреклонными социальными противоречиями, традиционными верованиями и экономической неопределенностью — с другой. С начала 1970-х годов и до наших дней американцы демонстрируют зачастую яростное разочарование. Многое из былого оптимизма угасло. Мы живём в более беспокойном и зачастую более противоречивом обществе.

Провиденс, Род-Айленд

Октябрь 1995 г.

Джим Паттерсон

Благодарности

Многие люди помогли сделать эту книгу возможной. В первую очередь я благодарен экспертам исторического факультета Брауновского университета: Камилле Диксон, Черри Герзон, Карен Мота и Фрэн Уитон, которые оперативно и с хорошим настроением выполняли мои многочисленные просьбы — особенно касающиеся печати, копирования и рассылки. Несколько студентов-выпускников исторического факультета квалифицированно выполняли функции помощников исследователей и критиков ранних черновиков. Это Люси Барбер, Джеймс Спэрроу, Дэвид Витвер и Бернард Ямрон, который также мастерски составил указатель. Ларри Смолл, в то время студент Брауна, оказался выдающимся научным сотрудником в качестве летнего стажера. Индия Купер была первоклассным редактором, а Джоэллин Аусанка оказала отличную дополнительную редакторскую помощь. Эндрю Албанезе, помощник редактора издательства Оксфордского университета, взял на себя ответственность за многие важные вопросы, включая фотографии и карты, и провёл рукопись через многие этапы производства.

Международный научный центр имени Вудро Вильсона предоставил мне стипендию, которая позволила мне взять отпуск от преподавания и полностью посвятить себя научной работе. Я благодарен центру и особенно Майклу Лейси, его директору по исследованиям Соединенных Штатов, который оказал мне энергичную поддержку и подарил множество хороших идей. Университет Брауна также оказал важную помощь в проведении исследований.

Несколько ученых, являющихся авторитетами в области послевоенной истории Соединенных Штатов Америки, дали проницательные комментарии к ранним черновикам книги. Среди них Джеймс Гиглио, Джордж Херринг, Таунсенд Людингтон, Чарльз Ной, Дэвид Паттерсон, Джон Роуэтт, Лютер Шпер и Уильям Стюк. Алан Бринкли и Алонзо Хэмби прочитали значительную часть рукописи, значительно улучшив её в процессе работы. Я особенно благодарен моим друзьям и коллегам-историкам Джону Диттмеру, Стивену Гиллону и Дэвиду Кеннеди, каждый из которых прочитал всю рукопись, осыпав её острыми замечаниями и критическими замечаниями. К. Ванн Вудворд, главный редактор «Оксфордской истории Соединенных Штатов», и Шелдон Мейер, старший вице-президент издательства, также вычитывали каждое слово и спасли меня от большего количества промахов, чем я хочу вспомнить. Наконец, я благодарю свою жену Синтию, чья постоянная поддержка позволила мне довести книгу до конца.

Дж. Т. П.

Введение редактора

Написание новейшей истории, безусловно, не нуждается в защите. Некоторые историки, возможно, сторонятся настоящего, считая его слишком близким к грани будущего, но Джеймс Т. Паттерсон, автор этого тома «Оксфордской истории Соединенных Штатов», явно не из их числа. Он мог бы, если бы чувствовал в этом необходимость, сослаться на прецедент, созданный Фукидидом, отцом профессии, который писал историю своего времени. Особую потребность испытывает историк, который обращается к недавнему прошлому, поскольку оно является одним из излюбленных мест размножения мифологии. Это особенно верно в отношении периода, рассматриваемого в данном томе.

Три десятилетия, последовавшие за Второй мировой войной, были плодовитым порождением мифов. Две великие военные победы на противоположных сторонах земного шара, за которыми последовало беспрецедентное процветание внутри страны и мировое лидерство за рубежом, породили национальную эйфорию, а в некоторых случаях даже высокомерие, способное похвастаться тем, что Америка способна на все: «Невозможное требует немного больше времени». Старые мифы получили новую жизнь — например, национальная непобедимость и национальная невинность. Американцы выигрывали свои войны — все войны, так они считали — и вели их во имя праведных целей. Вдохновляли новые крестовые походы против старых внутренних бед и несправедливости. Была официально объявлена война против бедности, велись кампании по обеспечению равных прав и справедливости для всех.

Однако последнее десятилетие, о котором идет речь в книге «Большие надежды», оказалось переполненным разрушенными ожиданиями и надеждами. Самая долгая и непопулярная война в стране, которую трудно назвать праведной, закончилась не победой, а поражением. Страх перед ядерным нападением в условиях холодной войны порой загонял граждан в бомбоубежища. Движение за гражданские права распалось на части, а жестокие толпы поджигали города, включая столицу. Положение чернокожего населения ухудшилось. На президента было совершено покушение, как и на его брата, претендовавшего на тот же пост. Убийство также стало судьбой двух выдающихся чернокожих лидеров того периода, каждый из которых был застрелен в расцвете сил в возрасте тридцати девяти лет. Под угрозой импичмента за неправомерные действия в Белом доме один из президентов с позором ушёл в отставку.

Период, столь насыщенный противоречиями и сложностями, столь обросший мифами, прославляющими успехи и ожидания, а также мифами, оправдывающими неудачи и позор, требует от историка талантов высокого порядка. Джеймс Паттерсон отвечает этим требованиям, проявляя замечательные качества мастерства и мужества. Ни один миф не является слишком священным, ни одна репутация не является настолько возвышенной, чтобы избежать его беспристрастного анализа и прямого высказывания. В то же время он всегда готов признать добрые намерения и достижения высокого порядка. Читатели закончат эту книгу с новым и более глубоким пониманием этой страны и её истории.

Следует отметить несколько изменений в первоначально объявленных планах относительно серии томов «Оксфордской истории». Вместо девяти томов будет десять, чтобы охватить столько же периодов, и один том будет посвящен экономической истории. Не изменился и план публиковать каждую книгу по мере её завершения и оставить каждого автора свободным от каких-либо ожиданий соответствия в интерпретации или точке зрения.

С. Ванн Вудворд

Пролог: Август 1945 года

В 7:00 по восточному военному времени 14 августа 1945 года президент Гарри Трумэн объявил на переполненной пресс-конференции, что Вторая мировая война закончилась. Это был День Победы над Японией (V-J Day). Услышав эту новость, толпы людей, которые весь день стояли перед Белым домом, начали скандировать: «Нам нужен Гарри». Вскоре на лужайке появился Трумэн с женой Бесс. «Это великий день», — сказал он. «День, которого мы все так долго ждали… Перед нами стоит величайшая задача… и для её выполнения потребуется помощь всех вас».[2]

Затем последовали веселые празднования, оживившие двухдневный праздник, объявленный президентом. В Гарлеме, по сообщению New York Times, «на улицах веселились пары, и толпа была настолько велика, что движение было остановлено, а для разгона пешеходов… использовались поливальные машины». В италоамериканских районах Бруклина «на улицы выносили столы и предлагали прохожим еду, вино и спиртные напитки». В других городах происходило примерно то же самое. Офисные работники в Сент-Луисе выбрасывали из окон макулатуру и пакеты, наполненные водой, а машины тащили по тротуарам жестяные банки. Жители Сан-Франциско жгли костры, спускали с рельсов троллейбусы и крутили на вертушках городские канатные дороги. В Сиэтле старшина военно-морского флота шёл рука об руку со своей женой по главной улице. Кто-то спросил о его планах на будущее. «Растить детей и вести домашнее хозяйство!» — радостно воскликнул он, остановившись, чтобы поцеловать жену.[3]

Не все, конечно, были так радостны. В Мемфисе женщина уныло сидела на скамейке в парке, сжимая в руке телеграмму Министерства военно-морского флота. Она была последней из миллионов американцев, оплакивающих потерю близких: 405 399 военнослужащих США погибли в результате военных действий, а 670 846 получили несмертельные ранения. Эти цифры были незначительными в широком контексте самой кровопролитной войны в истории, которая унесла жизни примерно 60 миллионов человек по всему миру, включая около 6 миллионов европейских евреев, убитых нацистами.[4] Тем не менее, американские потери были тяжелыми по сравнению с другими войнами двадцатого века: В Первой мировой войне, например, погибли 116 516 американцев и 204 002 были ранены.[5]

В августе 1945 года у многих жителей Соединенных Штатов была и другая причина для беспокойства: неуверенность в будущем. Некоторые беспокоились о способности Трумэна, новичка на посту президента, справиться с послевоенным миром — и особенно с Советским Союзом. Других американцев пугала экономика. Государственные расходы на оборону — крупнейший в истории страны проект общественных работ — принесли огромное процветание стране, пережившей депрессию 1930-х годов. Но чиновники военного и военно-морского ведомств, испугавшись, что излишки будут накапливаться, начали отменять военные заказы. Некоторые экономисты опасались, что эти сокращения в сочетании с возвращением к гражданской жизни 12,1 миллиона военнослужащих приведут к тому, что к началу 1946 года безработица составит 8 миллионов человек.[6] Это составило бы около 13 процентов рабочей силы. Людей, которые хорошо помнили Великую депрессию, такая перспектива действительно тревожила. Писатель Бернард Де Вото признавал, что это и другие опасения являются источниками «страха, который кажется совершенно новым. Его не часто признают», но «он существует, и, возможно, это самый страшный феномен войны. Это страх перед наступлением мира».[7]

В 1945 году расовая напряженность стала причиной ещё большей нервозности. Во время войны массы чернокожих покинули нищие районы Юга, чтобы работать на оборонных заводах Севера и Запада, где конфликты из-за рабочих мест и жилья периодически перерастали в насилие. В 1943 году в Гарлеме и Детройте вспыхнули расовые беспорядки. Многие чернокожие вступили в ряды вооруженных сил, где протестовали против систематической сегрегации и дискриминации. Военный министр Генри Стимсон в тревоге воскликнул: «То, к чему стремятся эти глупые лидеры цветной расы, — это, по сути, социальное равенство».[8] Один чернокожий с горечью воскликнул: «Просто высеките на моем надгробии: здесь лежит чёрный человек, убитый в бою с желтым человеком за защиту белого человека».[9] Другой написал «Молитву призывника»:

Дорогой Господь, сегодня

Я иду на войну:

Сражаться, умирать,

Скажи мне, за что?

Дорогой Господь, я буду сражаться,

Я не боюсь ни немцев, ни япошек;

Мои страхи здесь.

Америка[10]

Некоторые американцы в августе 1945 года особенно беспокоились о наследии самого знаменательного события того времени: почти полного уничтожения атомными бомбами Хиросимы 6 августа и Нагасаки 9 августа. Сможет ли мир выжить с атомным оружием? Трумэн, возвращавшийся в Соединенные Штаты после зашедшей в тупик встречи с Советским Союзом в Потсдаме, казался безразличным. «Это [бомбардировка Хиросимы] — величайшая вещь в истории», — сказал он членам экипажа корабля. Моряки, предчувствуя конец войны, ликовали. Но Трумэн, вероятно, был более обеспокоен, чем он сам говорил. Узнав о первом успешном испытании А-бомбы в Аламагордо, штат Нью-Мексико, 16 июля, он записал в своём дневнике: «Я надеюсь на какой-то мир, но боюсь, что машины опережают смертных… Мы всего лишь термиты на планете, и, возможно, когда мы слишком глубоко проникнем в неё, наступит расплата — кто знает?». Неделю спустя он апокалиптически размышлял о «самой ужасной вещи, которую когда-либо открывали… Возможно, это огненное разрушение, предсказанное в эпоху долины Евфрата, после Ноя и его сказочного ковчега».[11]

Трумэн, конечно, был не одинок в своих размышлениях о разрушении и гибели. Дж. Роберт Оппенгеймер, «отец бомбы» в Аламагордо, был тронут цитатой из Бхагавад-гиты: «Если бы в небе вспыхнуло сияние тысячи солнц, это было бы подобно великолепию Могущественного… Я стал Смертью, разрушителем миров».[12] После уничтожения в Хиросиме в основном мирных жителей журнал Newsweek написал: «В той доле секунды, которая вернула столько тысяч людей в первобытную пыль, из которой они произошли, был особый ужас. Для расы, которая все ещё не до конца понимала, что такое пар и электричество, было естественно спросить: „Кто следующий?“». Обложка Time от 20 августа была мрачной: суровый чёрный крест, нарисованный через центр солнца.[13]

Хотя в то время мало кто из американцев говорил об этом, было ясно, что решение сбросить бомбы отражало более широкую ненависть, развязанную во время жестоких боев. Уже в феврале 1942 года страхи, вызванные войной, привели к насильственному перемещению 112 000 американцев японского происхождения, большинство из которых были американскими гражданами, в «центры переселения», главным образом в удручающе засушливые районы Запада. Это было самым систематическим нарушением конституционных прав в истории Соединенных Штатов двадцатого века. Позже, в 1942 году, генерал Лесли Макнейр, руководитель подготовки американских сухопутных войск, сказал военнослужащим: «Мы должны жаждать битвы; нашей целью в жизни должно быть убийство; мы должны разрабатывать и планировать убийства днём и ночью». Адмирал Уильям «Булл» Хэлси, командующий на Тихом океане, был ещё более прямолинеен. Он сказал своим людям: «Убивайте япошек, убивайте япошек, а потом убивайте ещё больше япошек». После церемонии капитуляции Японии на линкоре «Миссури» Хэлси сказал журналистам, что «хотел бы набить морду каждому японскому делегату».[14]

Трумэн тоже пережил закалку, которая пришла с войной. Когда один из представителей Федерального совета церквей, расстроенный известием о Хиросиме, призвал его не бомбить снова, президент (зная, что Нагасаки или другой японский город вот-вот будет разрушен) ответил: «Никто не переживает из-за применения атомной бомбы больше, чем я, но я был сильно встревожен необоснованным нападением японцев на Перл-Харбор, а затем убийством наших военнопленных. Единственный язык, который они, похоже, понимают, — это тот, на котором мы их обстреливаем. Когда приходится иметь дело со зверем, нужно обращаться с ним как со зверем».[15]

Большинство американцев, соглашаясь с Трумэном, приветствовали новости о Хиросиме и Нагасаки. Опрос, проведенный сразу после этого, показал, что 75 % из них были рады тому, что бомбы были сброшены. Как и Трумэн, они считали, что японцы заслужили то, что получили, и что применение бомбы ускорило окончание войны, сохранив при этом бесчисленное количество жизней.[16] Люди также радовались тому факту, что Соединенные Штаты, бесспорно являвшиеся военной и экономической державой номер один в мире, были единственными обладателями бомбы и могли использовать её для обеспечения мира в ближайшие годы. Многие американцы ожидали, что Соединенные Штаты будут председательствовать в том, что издатель журнала Time Генри Люс в 1941 году назвал «американским веком» — распространением демократии и капитализма по всему миру. Вальтер Липпманн, широко читаемый колумнист, предсказывал в 1945 году: «Чем Рим был для древнего мира, чем Великобритания была для современного мира, Америка будет для мира завтрашнего дня».[17]

Большинство американцев в 1945 году также твёрдо верили, что война того стоила — это была хорошая война. Несмотря на внутреннюю напряженность, Вторая мировая война способствовала не только появлению таких научно-технических чудес, как бомба (и пенициллин), но и беспрецедентному процветанию. Некоторые люди, преуменьшая существование классовых противоречий, считали, что коллективные усилия способствовали росту социальной солидарности. Фраза «Мы все вместе» была распространена во время войны. Вместе американский народ производил великолепную продукцию, доблестно сражался и уничтожал своих злобных врагов. В последующие годы они будут гармонично объединяться, чтобы сделать все лучше и лучше.

В августе 1945 года для таких больших ожиданий было достаточно оснований. Хотя правительство сокращало заказы, оно также отменяло раздражающие правила военного времени. На следующий день после V-J Day Совет по военному производству отменил многие из своих мер контроля над промышленностью. Резко закончилось нормирование бензина. Также как и ограничение скорости в тридцать пять миль в час, ограничения на посещение спортивных мероприятий, даже запрет на пение телеграмм. Журналы с ликованием сообщали об ускорении производства всевозможных потребительских товаров, которые было трудно купить во время войны: стиральных машин, электроплит, хлопчатобумажных изделий, поясов и белья, фотоаппаратов и пленки, обуви, спортивных товаров, игрушек (например, электропоездов) и фантастического набора бытовой техники. Производство автомобилей, резко ограниченное до капитуляции Японии, к 1947 году должно было резко возрасти до 3 миллионов или более.

В 1945 году американцам также казалось, что им удалось сформировать непростой консенсус в пользу определенного государственного стимулирования экономики. Новый курс Франклина Д. Рузвельта, хотя и сдерживаемый консерваторами с 1937 года, казалось, был в безопасности от отмены. В 1944 году Конгресс уже одобрил закон — так называемый «Билль о правах ветеранов» (GI Bill of Rights), который обещал миллионам ветеранов щедрую государственную помощь на получение высшего образования и покупку жилья. Строители ожидали строительного бума, который должен был стимулировать всю экономику. Тем временем Трумэн обещал бороться за законопроект о «полной занятости» во время сессии Конгресса, которая должна была начаться 5 сентября.[18]

Грандиозные ожидания действительно поднимали настроение в августе 1945 года. Американцы, сражавшиеся за победу в войне, ожидали, что будут доминировать в грядущем мировом порядке. Хотя они и опасались возвращения экономической депрессии, у них были основания надеяться, что процветание военного времени продолжится. Враги были повержены, солдаты и матросы скоро вернутся, семьи воссоединятся, будущее обещало гораздо больше, чем прошлое. В таком оптимистичном настроении миллионы американцев с надеждой погрузились в новый послевоенный мир.

1. Ветераны, этнические группы, чернокожие, женщины

Многие вещи, которые американцы среднего класса считали само собой разумеющимися к 1960-м годам, едва ли существовали для 139,9 миллиона человек, населявших сорок восемь штатов в 1945 году, или для 151,7 миллиона в 1950-м. Вот лишь некоторые из них: супермаркеты, торговые центры, сети ресторанов быстрого питания, кондиционеры, дома в стиле ранчо, морозильные камеры, посудомоечные машины и стиральные порошки. А также шариковые ручки, микрофоны, магнитофоны, долгоиграющие пластинки, фотоаппараты Polaroid, компьютеры и транзисторы. А также четырехполосные шоссе, автоматические коробки передач и сигналы поворота, бескамерные шины и гидроусилители руля. В 1945 году телефон был только в 46 процентах семей; чтобы позвонить по межгороду, люди платили немалые деньги и вызывали оператора. В 1950 году телевизоры были в 10 процентах семей, а 38 процентов никогда не смотрели телепередач. Хотя в 1945 году в 33 миллионах из примерно 38 миллионов американских домохозяйств были радиоприемники, в большинстве своём это были громоздкие вещи, помещенные в деревянные шкафы, и им требовалось время, чтобы прогреться. Около 52 процентов фермерских домов, в которых проживало более 25 миллионов человек, в 1945 году не имели электричества.[19]

В 1945 году Соединенные Штаты стали более городской нацией, чем в начале века. По данным Бюро переписи населения, в 1950 году 96,5 миллиона человек, или почти две трети населения, жили в «городских» районах. Но по этому определению «городскими» считались все населенные пункты, в которых проживало 2500 и более человек. В местах с 10 000 и более жителей проживало 73,9 миллиона человек, то есть менее половины всего населения. А в населенных пунктах с населением 50 000 человек и более — 53,3 миллиона, чуть больше трети населения. Во многих городах и деревнях вязы все ещё стояли в величественной мощи, ещё не уничтоженные морозом. Большинство американских городов представляли собой архитектурные фасады, в которых было много каменной кладки и мало алюминия или стекла. Лишь в некоторых из них, таких как Нью-Йорк и Чикаго, в центре возвышались небоскребы. Пригороды давно окружали крупные города, но в 1930-х и начале 1940-х годов здесь было относительно мало жилых домов, и фантастическое разрастание пригородов началось только к середине 1940-х годов. Как в культурном, так и в демографическом плане Соединенные Штаты во многом оставались миром ферм, маленьких городков и городов скромных размеров — мест, где соседи знали друг друга и где люди гордились своей местностью. Почта приходила в дома дважды в день.

Многие аспекты повседневной жизни большинства американцев мало изменились в период с начала 1930-х до середины 1940-х годов — годы депрессии и войны. В 1945 году было зарегистрировано 25,8 миллиона автомобилей, то есть почти по одному на каждого третьего взрослого. Но это было всего на 2,7 миллиона машин больше, чем в 1929 году, когда людей было на 18 миллионов меньше. Немногие американцы в 1945 году, как и в 1929-м, осмеливались путешествовать по воздуху; если у них не было машины, они ездили на автобусе или поезде, либо оставались дома. Большинство по-прежнему употребляли блюда «американской» кухни: жаркое, жареных цыплят, гамбургеры, картофель фри, кукурузу, помидоры, пироги и мороженое.[20] Люди не часто выходили из дома, а телевизионный ужин появился только в 1954 году. Американцы одевались в одежду из натуральных волокон, которая требовала глажки и сильно мялась в жару. Деловые и профессиональные мужчины всегда носили на людях пиджаки и галстуки и никогда (кроме случаев игры в теннис) не появлялись в шортах. Почти все, и мужчины, и женщины, носили на улице шляпы. Люди по-прежнему мыслили небольшими суммами: в 1945 году годовой располагаемый доход на душу населения в текущих долларах составлял 1074 доллара. В то время отправка письма стоила три цента, а покупка шоколадки или кока-колы — пять центов. Относительно немногие американцы имели больничную страховку или пенсию от компании, хотя социальное обеспечение начало приносить определенную пользу пожилым людям, имевшим работу. В 1945 году городские семьи тратили на медицинское обслуживание в среднем 150 долларов в год. Все американцы обходились без таких более поздних разработок, как вакцины от полиомиелита, противозачаточные или гормональные таблетки и легальные аборты, и считали само собой разумеющимся, что их дети будут болеть корью, ветрянкой и свинкой.

Молодёжь с жадностью слушала новых популярных певцов, таких как Фрэнк Синатра, но и пожилые американцы тоже: пока ещё не существовало резко выраженной «подростковой» музыки. Песня Ирвинга Берлина «Белое Рождество», представленная в 1942 году, осталась одной из самых продаваемых в истории, а Бинг Кросби, Перри Комо, Розмари Клуни и сестры Эндрюс пели хит за хитом в процветающем бизнесе поп-музыки, который в 1950 году выпустил 189 миллионов записей, что на 80 миллионов больше, чем за пять лет до этого. Музыка в стиле «кантри-энд-вестерн» (больше не называемая «хилбилли») также процветала: Хэнк Уильямс выпустил серию любимых песен с миллионными тиражами, прежде чем умереть от наркотиков и алкоголя на заднем сиденье автомобиля на Новый год 1953 года. Джин Автри, поющий ковбой, возглавил чарты в конце 1950 года с песней «Rudolph the Red-Nosed Reindeer».[21]

До конца 1940-х годов кино оставалось излюбленной формой популярного развлечения: в 1945–1949 годах его посещали от 85 до 90 миллионов человек в неделю. Развлечения оставались довольно скромными, по крайней мере, по сравнению с более поздними стандартами: в конце 1940-х годов было практически невозможно найти обнаженную натуру в фильмах или журналах. Никто в то время не мог предположить, что в популярную культуру войдёт рок-н-ролл, не говоря уже о мире журналов с большими продажами, таких как Playboy (который появился на прилавках в 1953 году со знаменитой центральной фотографией Мэрилин Монро). Один историк заключил: «Соединенные Штаты в 1950 году все ещё имели сходство — хотя и быстро угасающее — с Америкой маленького городка, идеализированной на картинах Нормана Рокуэлла, украшавших обложки популярной газеты Saturday Evening Post».[22]

«КУЛЬТУРА», — писал критик Лайонел Триллинг в 1951 году, — «это не поток и даже не слияние; форма её существования — борьба или, по крайней мере, дебаты — это не что иное, как диалектика». Социолог Дэниел Белл позже развил эту тему культуры как борьбы, утверждая, что в послевоенные годы Соединенные Штаты оставались «буржуазным» обществом, даже когда в них развивалась противоборствующая «модернистская» культура.[23] Их наблюдения актуальны для американского общества и культуры конца 1940-х годов, которые были сложными, разнообразными и изобиловали аномалиями и противоречиями. Соединенные Штаты в эти годы и позже были поразительно плюралистическим обществом, которое делало любое статичное видение, такое как у Нормана Рокуэлла, в значительной степени неуместным.

Начнём с особенно многочисленной и заметной группы: военнослужащих и членов их семей. В общей сложности 16,4 миллиона американцев, подавляющее большинство из которых — молодые мужчины, вступили в ряды вооруженных сил во время Второй мировой войны. Более 12,1 миллиона из них все ещё были в форме в начале августа 1945 года. Это почти две трети всех американских мужчин в возрасте от 18 до 34 лет на тот момент. Молодые, многочисленные, мужчины в культуре, где доминировали мужчины, и стремящиеся наверстать время, «потерянное» во время войны (а для многих и во время Депрессии), вернувшиеся ветераны наложили прочную печать на американскую культуру и общество в 1940-е годы и в последующий период. Их опыт, хотя и варьируется в зависимости от региональных, расовых, классовых и личных обстоятельств, позволяет взглянуть на неоднозначность культуры в послевоенное время.

Большинство этих молодых людей ушли добровольцами или были призваны в армию без лишнего шума. Как и большинство американцев, они были глубоко патриотичны и служили, потому что это был их долг. Многие храбро сражались. Но большинство из них, как показали опросы, не лелеяли идеалистических представлений об уничтожении фашизма или построении смелого нового мира. Один из опросов, проведенных в сентябре 1945 года, показал, что 51 процент американских солдат, все ещё находившихся в Германии, считали, что Гитлер, хотя и ошибся, начав войну, тем не менее сделал для Германии «много хорошего». Более 60 % из них относились к немцам «очень благоприятно» или «довольно благоприятно» — примерно столько же, сколько и к французам.[24] Многие американские солдаты также возмущались особыми привилегиями, которыми пользовались офицеры.[25] Газета Stars and Stripes писала: «Кастовая система, унаследованная от Фридриха Великого из Пруссии и британского флота XVIII века, вряд ли подходит для Соединенных Штатов…отношения между аристократией и крестьянством, характерные для наших вооруженных сил, не имеют аналогов нигде в американской жизни».[26]

В конце 1945 года солдаты и моряки больше всего хотели вернуться домой, уволиться со службы и воссоединиться со своими семьями. Многие из них завалили газеты родного города и членов Конгресса требованиями о транспортировке домой и освобождении от воинской обязанности. «Нет кораблей — нет голосов». Их жены и подруги не меньше хотели вернуться к «нормальной» жизни. Многие жены отправляли по почте на Капитолийский холм гневные мольбы вместе с детскими сапожками. Анонимный поэт из числа военнослужащих добавил:

Пожалуйста, мистер Трумэн, не отправите ли вы нас домой?

Мы захватили Наполи и освободили Рим;

Мы превзошли расу хозяев,

Теперь у нас много места для перевозок,

Так не отправите ли вы нас домой?

Пусть мальчики дома увидят Рим.[27]

Шумные протесты солдат в основном увенчались успехом. Демобилизация проходила очень быстрыми темпами. К июню 1946 года число военнослужащих сократилось до 3 миллионов, и Конгресс согласился разрешить создать армию численностью всего 1 миллион человек к июлю 1947 года. Некоторое время к вернувшимся солдатам относились как к героям. Но, как и ветераны на протяжении всей истории, они обнаружили, что жизнь продолжается без них. Многие из них, оторванные от дома на долгие годы, были глубоко обижены на гражданских лиц, которые оставались на службе и преуспевали. Используя шанс продвинуться вперёд, более 8 миллионов «ветеранов» воспользовались положением «52–20» Билля о правах ветеранов, которое предоставляло 20 долларов в неделю в течение пятидесяти двух недель безработицы (или заработка менее 100 долларов в месяц). Будучи формой позитивных действий (фраза более поздних лет), GI Bill стоил 3,7 миллиарда долларов в период с 1945 по 1949 год.[28] Другие ветераны, в том числе тысячи тех, кто поспешно женился, находясь в отпуске во время войны, не смогли приспособиться к семейной жизни. Уровень разводов в 1945 году вырос вдвое по сравнению с довоенными годами и составил 31 развод на каждые 100 браков — всего 502 000. Хотя в 1946 году уровень разводов снизился, а к началу 1950-х годов вернулся к довоенному уровню, его скачок в 1945 году продемонстрировал рост напряженности в семье сразу после войны.

Многие из этих противоречий были запечатлены в показательном голливудском фильме «Лучшие годы нашей жизни» (1946). Фильм, основанный на романе Маккинлея Кантора, получил девять премий «Оскар». Как и подобает продукту Голливуда, фильм закончился на радостной ноте, подтвердив стремление к безопасности трех ветеранов, вернувшихся в Бун-Сити, архетипическую американскую общину. Но название фильма иронично, а сюжет вызывает тревогу — настолько, что правый Комитет Палаты представителей по антиамериканской деятельности позже рассматривал возможность допросить сценариста Роберта Шервуда о сценарии.

В процессе адаптации к гражданской жизни трое ветеранов фильма сталкиваются, порой с горечью, с тем, что они воспринимают как бешеный материализм и отсутствие патриотизма в послевоенном американском обществе. Один из ветеранов (Фредрик Марч) устраивается на работу кредитным инспектором в банк, где его укоряют за мягкость по отношению к ветеранам, просящим помощи. «В прошлом году, — жалуется он, — нужно было убивать япошек. В этом году — делать деньги!» В конце концов он справляется с ситуацией с помощью своей понимающей жены (Мирна Лой) и своих взрослых детей. Второй ветеран (Дана Эндрюс) сначала не может найти свою жену (Вирджиния Майо), на которой он женился после короткого ухаживания во время войны. Когда он находит её — она выступает в ночном клубе, — он понимает, что она жестока и эгоцентрична. Вскоре она покидает его. В конце концов он устраивается на «женскую работу» в бессердечный сетевой магазин, но там сталкивается с ворчливым покупателем-мужчиной, который критикует войну и всех, кто в ней воевал. Разъяренный, ветеран бьет его по челюсти и увольняется. В конце концов он находит работу, помогая компании использовать списанные военные самолеты для строительства сборных домов. Третий ветеран потерял на войне обе руки и теперь орудует крюками. Но он чувствует себя бесполезным в обществе приобретателей, сталкивается с ужасными проблемами адаптации и выживает только благодаря любви своей верной подруги по соседству.[29] Несмотря на сентиментальный финал, в фильме было достаточно остроты, чтобы отличить его от видения нации в духе Нормана Рокуэлла. В «Лучших годах нашей жизни» довольно хорошо переданы стрессы, с которыми сталкиваются многие ветераны и их семьи сразу после войны.

ОПЫТЫ разнообразных этнических и расовых групп Америки, не поддаваясь простой классификации, также выявили некоторые напряженные моменты послевоенного американского общества. В 1945 году население страны, составлявшее 139,9 миллиона человек, включало почти 11 миллионов уроженцев других стран и 23,5 миллиона человек, родившихся за границей или в смешанных семьях. Большинство из этих 34,5 миллиона человек, 25 процентов населения, были европейского происхождения, в том числе около 5 миллионов человек с корнями из Германии, 4,5 миллиона из Италии, 3,1 миллиона из Канады, 2,9 миллиона из Польши, 2,8 миллиона из Великобритании, 2,6 миллиона из СССР и 2,3 миллиона из Ирландии (Эйре). Значительное число американцев также были выходцами из Австрии, Венгрии, Чехословакии, Швеции и Норвегии. Ещё больше американцев, конечно, имели европейские корни, начиная с третьего поколения и дальше. Негров, как тогда называли афроамериканцев, насчитывалось около 14 миллионов, или 10 процентов населения. Гораздо меньшее число — 1,2 миллиона — перепись отнесла к мексиканцам, хотя было и много других (никто не знал, сколько их), которые во время переписи оказались в дефиците. Мексиканцы и мексикано-американцы были сосредоточены в нескольких местах, в основном в Техасе, на Юго-Западе и в Южной Калифорнии. В Лос-Анджелесе во время войны их было уже достаточно много, чтобы напугать белых жителей, которые устраивали бандитские нападения на них на улицах. В отличие от них азиаты, большинство из которых уже давно были исключены из Соединенных Штатов расистскими законами об иммиграции, в 1945 году были ничтожно малы: Китайцев-американцев насчитывалось около 100 000, японцев-американцев — около 130 000. Примерно 350 000 человек заявили переписчикам, что они индейцы (коренные американцы).[30]

Некоторые из этих людей, например американцы японского происхождения, сильно пострадали во время войны. Другие, например большинство индейцев, продолжали жить в особенно удручающей бедности. Но многим другим этническим группам в конце 1940-х годов жилось лучше — или, по крайней мере, они чувствовали себя немного лучше, чем в довоенное время. Война, во многом ставшая мощной силой во внутренней истории Америки двадцатого века, стала двигателем, ускорившим процесс аккультурации. Миллионы негров и американцев первого и второго поколения служили в вооруженных силах или работали на оборонных заводах, покидая свои анклавы и впервые смешиваясь со «старыми» белыми людьми. Участвуя в военных действиях, они также стали более эмоционально идентифицировать себя с Соединенными Штатами. В последующие два десятилетия, когда напряженность холодной войны нарастала, многие евроамериканцы, особенно те, чьи корни уходили за железный занавес, стали одними из самых патриотичных и суперпатриотичных граждан Соединенных Штатов.[31]

Тем не менее, было неверно полагать, как это делали в то время многие полные надежд наблюдатели, что война и аккультурация сработали как некое объединяющее волшебство. Региональные противоречия и различия, особенно между Севером и Югом, оставались глубокими. Также как и этнические чувства. Законы 1920-х годов резко сократили легальную иммиграцию, в результате чего в 1945 году доля лиц иностранного происхождения в Соединенных Штатах составила около 8 процентов. Это был самый низкий показатель за всю историю США двадцатого века. Но нация все ещё была далека от того, чтобы стать плавильным котлом, в котором этнические и религиозные различия слились в общую «американскую» национальность.[32]

Религиозные различия, действительно, оставались очень сильными в 1940-х годах. В 1945 году 71,7 миллиона американцев — более половины населения — заявили о своей принадлежности к религиозным группам, из них около 43 миллионов принадлежали к протестантским деноминациям, 23 миллиона — к католическим, и почти 5 миллионов причисляли себя к иудаизму.[33] Эти люди жили во все более светском мире, в котором теологические диктаты имели меньший вес, чем в предыдущих поколениях, но в котором членство в церкви, тем не менее, росло: с 49 процентов населения в 1940 году до 55 процентов в 1950 году (и до рекордно высокого уровня в 69 процентов к 1959 году).[34] Конечно, вопрос о том, сильно ли влияет посещение церкви на личное поведение, вызвал множество споров, но тенденция к росту посещаемости была заметной и впечатляющей. Очевидно, что все больше американцев считали важным для своей самоидентификации принадлежность к организованной религии. Немногие западные народы, включая католические страны Европы, приблизились к тому, чтобы сравниться с Америкой по посещаемости церквей в послевоенные годы.

Более того, среди этих религиозных американцев трудно было найти дух экуменизма. В 1940-х и начале 1950-х годов протестантские деноминации все ещё вызывали сильную лояльность. Консервативные евангелические группы стали более активными, образовав в 1947 году Теологическую семинарию Фуллера в Пасадене и воспользовавшись грозными рекрутинговыми талантами таких заклинателей, как молодой Билли Грэм, входивший тогда в консервативное крыло американского протестантизма.[35] Антикатолические чувства оставались сильными. Полемически антикатолическая книга Пола Бланшарда «Американская свобода и католическая власть» (1949) стала бестселлером за шесть месяцев. В ней Бланшард нападал на католическую церковь за её поддержку реакционных правительств, репрессивное отношение к вопросам личной морали и иерархическую организацию, которые, по мнению Бланшарда, по своей сути являются неамериканскими. Особое внимание Бланшарда было приковано к злободневному вопросу о государственной помощи церковно-приходским школам, который Верховный суд поддержал решением 5:4 в 1947 году.[36] Евреи тоже почувствовали на себе укор критики и исключения. Они сталкивались с систематической дискриминацией при поступлении в престижные колледжи, университеты и профессиональные школы, а также при получении должности преподавателя. Неудивительно, что большинство евреев и католиков — многие из них принадлежали к первому и второму поколению иммигрантов — держались, часто с обидой, за свои церкви, синагоги, клубы и кварталы.

Многие из этих «новых американцев», хотя и были относительно бедны к концу Второй мировой войны, приобрели собственность, которой они дорожили как признаком своей социальной мобильности и которая ещё больше укрепила их приверженность своему району. (В Чикаго уровень владения жильем среди иностранцев был выше, чем в других районах города).[37] Эти и другие американцы первого и второго поколения входили в зачастую совершенно отдельные субкультуры, связанные с районными праздниками, школами, церквями и, прежде всего, с их расширенными семьями.[38] Они ценили свою кухню и манеру одеваться и поддерживали процветающую прессу на иностранных языках. В начале 1940-х годов в Нью-Йорке выходило 237 иноязычных периодических изданий, в Чикаго –96, в Питтсбурге — 38, а в целом по стране — 1000, тираж которых составлял 7 миллионов экземпляров. Примерно 22 миллиона человек, то есть одна седьмая часть населения, заявили в 1940 году переписчикам, что английский не является их родным языком.[39]

Жизнь чернокожих американцев в конце 1940-х годов, как и жизнь более поздних иммигрантов, в среднем также улучшилась. Отчасти благодаря быстрой механизации производства хлопка в начале 1940-х годов, которая в конечном итоге лишила работы миллионы фермеров, а отчасти благодаря открытию промышленных рабочих мест на Севере во время военного бума, около миллиона чернокожих (наряду с ещё большим количеством белых) переехали с Юга в 1940-х годах. Ещё 1,5 миллиона негров покинули Юг в 1950-х годах. Это была массовая миграция за столь короткий срок — один из самых значительных демографических сдвигов в истории Америки — и зачастую она была мучительно напряженной.[40] Чернокожий писатель Ральф Эллисон писал в 1952 году о полчищах негров, которые «устремились с Юга в оживлённый город, как дикие домкраты в коробке, сорвавшиеся с пружин — так внезапно, что наша походка стала похожа на походку глубоководных ныряльщиков, страдающих от перегибов».[41]

Тем не менее, многие из мигрантов постепенно извлекли для себя небывалые выгоды. За время войны число негров, занятых на производстве, выросло с 500 000 до 1,2 миллиона. Процент чернокожих женщин, работавших в качестве домашней прислуги — до войны это была одна из немногих профессий, которую они могли получить, — за тот же период сократился с 72 до 48. Чернокожие продвинулись и на других фронтах, которые в ретроспективе кажутся незначительными, но в то время представляли собой заметные достижения. В 1944 году чернокожий репортер впервые был допущен на президентскую пресс-конференцию; в 1947 году чернокожие наконец-то получили доступ на пресс-галерею Сената.[42] Отчасти благодаря юридическому давлению со стороны Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP) Верховный суд в 1944 году объявил вне закона «белые праймериз» — уловку, которая позволяла штатам Юга исключать чернокожих из всех важных первичных выборов демократов.[43] В 1946 году суд вынес решение против сегрегации на транспорте, участвующем в межгосударственных перевозках.[44] В 1945 году Брэнч Рикки из «Бруклин Доджерс» подписал контракт с чернокожей звездой бейсбола Джеки Робинсоном, выступавшим во второстепенной лиге. Подразумевалось, что если он будет достаточно хорош, то станет первым негритянским игроком в современной истории, который будет играть в Большой лиге. В 1947 году он так и сделал, начав звездную карьеру в бруклинской команде.[45]

Многие из этих изменений произошли потому, что их потребовали сами чернокожие. Ещё в 1941 году А. Филип Рэндольф, глава негритянского профсоюза носильщиков спальных вагонов, пригрозил «маршем на Вашингтон», если федеральное правительство не предпримет мер против разгула дискриминации в вооруженных силах и при найме на работу по государственному контракту. Чтобы предотвратить марш, президент Рузвельт уступил и издал указ, запрещающий подобное обращение. Он также создал Комиссию по справедливой практике трудоустройства (FEPC) для контроля над ситуацией. Указ был широко распространен, но смелость Рэндольфа, тем не менее, побудила чернокожих к дальнейшим протестам. «Питтсбургский курьер», ведущая чернокожая газета, требовала «двойного V» во время войны, победы над фашизмом и империализмом за рубежом и над расизмом дома. Лидеры движения за гражданские права понимали, что рядовые чернокожие становятся все более беспокойными и озлобленными. Рой Уилкинс, лидер NAACP, в 1942 году писал одному из активистов: «Это очевидный факт, что ни один негритянский лидер, имеющий свой электорат, не может сегодня предстать перед своими членами и попросить полной поддержки войны в свете той атмосферы, которую создало правительство».[46] Волна протеста действительно росла: членство в NAACP, безусловно, самой важной организации по защите гражданских прав, за время войны увеличилось с 50 000 до 450 000 человек.

Изучавшие «негритянскую проблему» в начале 1940-х годов возлагали большие надежды на потенциал этой волны. Особенно это чувство охватило ученых, сотрудничавших с Гуннаром Мюрдалем, шведским социологом, опубликовавшим в 1944 году «Американскую дилемму». Это было получившее широкую известность исследование расовых отношений в Соединенных Штатах, опубликованное на сайте. «Дилемма», по мнению Мюрдаля, проистекает из исторического конфликта между «американским кредо» демократии и равенства и реальностью расовой несправедливости. Мирдаль убедительно доказал силу этой несправедливости, определив «порочный круг» предрассудков и дискриминации, жертвами которого стали чернокожие жители Соединенных Штатов. Однако он верил в американские идеалы и с оптимизмом смотрел в будущее. Негры, утверждал он, больше не могут рассматриваться как «терпеливое, покорное большинство. Они будут постоянно становиться все менее „приспособленными“. Они будут организовываться для защиты и нападения. Они будут становиться все более и более громогласными». Белые, добавил он, несомненно, будут сопротивляться переменам. «Белый человек может унизить негра; он может помешать его амбициям; он может уморить его голодом». Но у белых «не хватит моральной стойкости, чтобы сделать порабощение негра законным и одобренным обществом. Против этого выступают не только Конституция и законы, которые можно изменить, но и американское кредо, прочно укоренившееся в сердцах американцев». Со времен Реконструкции, — писал Мюрдаль, — «не было больше оснований ожидать фундаментальных изменений в расовых отношениях в Америке, изменений, которые повлекут за собой развитие в сторону американских идеалов».[47]

Оглядываясь назад, можно понять, что «Американская дилемма» имела свои недостатки как анализ. Прежде всего, Мюрдаль и его соавторы были слишком позитивны, слишком оптимистичны в отношении потенциала «американского кредо». Оказалось, что белые расовые предрассудки и структурная дискриминация обладают огромной силой. Во-вторых, Мирдаль предполагал, что белые возглавят процесс перемен: как и большинство людей 1940-х годов, он недооценил ярость и решимость чернокожих, которые стремились взять дело в свои руки. Как восклицал чернокожий герой Эллисона в романе «Человек-невидимка», «ты страдаешь от необходимости убедить себя, что ты существуешь в реальном мире, что ты часть всех звуков и страданий, и ты бьешь кулаками, проклинаешь и клянешься, чтобы они [белые] узнали тебя».[48] В 1940-е годы это происходило нечасто, но в 1960-е годы, когда сторонники «чёрной силы» вытеснили белых из движения за гражданские права, это произошло.

Мюрдаль также принял традиционно нелестные взгляды на афроамериканскую культуру. «Практически во всех своих отклонениях, — писал он, — культура американских негров не является чем-то независимым от общей американской культуры Она представляет собой искаженное развитие или патологическое состояние общей американской культуры». В «Американской дилемме» выражалось сожаление по поводу «высокого уровня негритянской преступности», а также «суеверия, личностных трудностей и других характерных черт, которые в основном являются формами социальной патологии». Мюрдаль заключил: «Американским неграм как отдельным людям и как группе выгодно ассимилироваться в американской культуре, приобрести черты, которые ценятся доминирующими белыми американцами».[49]

Во время расовых столкновений 1960-х годов «Американская дилемма» столкнулась с растущей критикой со стороны активистов и ученых, которые оспаривали оптимизм Мюрдаля в отношении белого либерализма, а также его негативные высказывания о некоторых аспектах афроамериканской культуры. Однако в середине и конце 1940-х годов исследование получило практически безоговорочную похвалу. У.Э.Б. Дю Буа, самый выдающийся чернокожий историк и интеллектуал страны, назвал книгу «монументальным и непревзойденным исследованием». Так же поступили и другие чернокожие лидеры — от социолога Э. Франклина Фрейзера, чья критика чёрной культуры низшего класса повлияла на аргументы Мирдала, до романиста Ричарда Райта, чья горькая автобиография «Чёрный мальчик» вышла в 1945 году. Выдающиеся белые интеллектуалы — богослов Рейнхольд Нибур, социолог Роберт Линд, историк Генри Стил Коммагер — были единодушны в этом одобрении. Почти единодушная поддержка послания Мюрдаля отражала растущие ожидания либералов в отношении расового и этнического прогресса после окончания войны.

В этой атмосфере надежды активисты, выступающие за расовую справедливость, в середине и конце 1940-х годов добивались перемен по нескольким направлениям. Одним из фронтов была десегрегация армии. Некоторые чернокожие, например Баярд Растин, отказались от призыва — отчасти по пацифистским соображениям, отчасти в знак протеста против «Джима Кроу» в вооруженных силах. За свою несдержанность он попал в тюрьму. Однако большинство американских негров были готовы и хотели воевать: они составили 16 % американцев, призванных в вооруженные силы во время войны, хотя их доля в населении составляла всего 10 %. Около миллиона негров служили с 1942 по 1945 год. Но они сталкивались с дискриминацией на каждом шагу. Военно-морской флот принимал негров только для выполнения мелких работ, часто в качестве столовых. Армия принимала негров, но создавала сегрегированные учебные лагеря и подразделения и отказывалась готовить негров в офицеры. В армии также считали, что негры — плохие бойцы, и не решались отправлять их в бой. Военный министр Стимсон объяснил, что чернокожие должны служить под началом белых офицеров, потому что «лидерство ещё не заложено в неграх, и сегодня заставлять офицеров вести в бой цветных людей — значит навлечь беду на обоих».[50]

К 1944 году протесты чернокожих — для Рэндольфа и других руководителей военная десегрегация была главным приоритетом — оказали скромное влияние на вооруженные силы. Военно-морской флот медленно продвигался к созданию интегрированных подразделений. Армия, испытывавшая нехватку кадров во время битвы в Арденнах в декабре 1944 года, привлекала чернокожих к боевым действиям, что дало положительные результаты. Но сегрегация в армии сохранялась, и расовая напряженность стала интенсивной. «Боже мой! Боже мой!» — воскликнул начальник штаба армии генерал Джордж Маршалл, — «Я не знаю, что делать с этим расовым вопросом в армии». Он добавил: «Скажу вам откровенно, это самое худшее, с чем нам приходится иметь дело… У нас на руках ситуация, которая может взорваться прямо на глазах».[51] Хотя Маршалл ничего не предпринял для исправления ситуации, он правильно оценил более воинственные настроения. Чернокожий капрал из Алабамы объяснял в 1945 году: «Я провел четыре года в армии, чтобы освободить кучу голландцев и французов, и будь я проклят, если позволю алабамской версии немцев пинать меня, когда вернусь домой. Нет, сэр Боб! Я пошёл в армию негром, а выйду мужчиной».[52]

Подобные ожидания неизбежно обостряли расовый конфликт на послевоенном Юге, где в конце 1940-х годов все ещё проживало более двух третей американских негров — несмотря на массовые миграции. Там мало что изменилось с конца XIX века. В 1945 году большинство южных негров — не менее 70 процентов — жили в бедности.[53] Практически все оставалось сегрегированным: школы, церкви, парки, пляжи, автобусы, поезда, залы ожидания, рестораны, гостиницы, комнаты отдыха, питьевые фонтанчики и другие места общественного пользования. Все белые южане, за исключением немногих, считали свою расу высшей, имеющей естественное право на превосходство.[54] Сенатор от штата Миссисипи Джеймс Истленд, ставший впоследствии влиятельным национальным представителем белого расизма, без смущения выразил это мнение в речи против ФЕПК в военное время: «Народ этой страны должен понять, что белая раса — высшая, а негры — низшая».[55] Мюрдаль признал, что белые на Юге «не видят почерка на стене. Они не изучают надвигающиеся перемены; они снова живут в жалкой иллюзии, что вопрос решен. Они не заботятся о том, чтобы проводить какую-либо конструктивную политику в соответствии с тенденциями».[56] Расистские настроения способствовали институциональной дискриминации и фактической тотальной власти белых. В штатах глубокого Юга в начале 1940-х годов почти не было чернокожих юристов, судей или полицейских. Несмотря на решение Верховного суда, запретившего проводить праймериз для белых, негры на нижнем Юге столкнулись с целым рядом уловок и злоупотреблений — налогами на голосование, непосильными тестами на «грамотность», насильственным запугиванием, — которые лишили их права голоса в политике. Эмблемой Демократической партии в Алабаме (республиканцы не имели значения) был похотливый бойцовый петух под свитком с надписью WHITE SUPREMACY (ПРЕВОСХОДСТВО БЕЛОЙ РАСЫ).[57]

Очень близко к поверхности этих забот белых, особенно на Юге, лежали сложные чувства по поводу секса между расами. Конечно, здесь была своя ирония, ведь белые мужчины, как и на протяжении всей американской истории, продолжали требовать сексуальных услуг от экономически и юридически беззащитных чёрных женщин. Мисцегенация была великой открытой тайной сексуальной жизни Юга.[58] Но законы штатов криминализировали межрасовый секс, а также расово смешанные браки. (До 1956 года Голливудский кинокодекс запрещал показывать межрасовые браки; до 1957 года ни один чёрный мужчина не обнимался с белой женщиной на экране).[59] И горе чернокожим мужчинам на Юге, которые казались слишком дружелюбными по отношению к белым женщинам. К 1945 году белые реже отвечали на такое поведение линчеванием — в 1940–1944 годах было зарегистрировано девятнадцать случаев линчевания негров, по сравнению с семьюдесятью семью в 1930–1934 годах и сорока двумя в 1935–1939 годах, — но все чернокожие американцы знали, что насилие со стороны белых было постоянной возможностью в случае любого «нескромного» поведения, как бы оно ни преувеличивалось белыми, особенно если оно угрожало предполагаемой чистоте южной белой женственности. Южные чернокожие, избежавшие насилия, только для того, чтобы предстать перед судом за такие предполагаемые правонарушения, сталкивались с полностью белыми судьями и присяжными и практически не имели возможности добиться справедливости.

Некоторые молодые чернокожие мужчины, часто возглавляемые ветеранами, осмелились бросить вызов этим моделям расовой дискриминации на Юге в первые послевоенные годы. Растин и другие члены Братства примирения, пацифистской группы, выступавшей за расовую справедливость, отправились в очень опасные «поездки свободы» по верхнему Югу в 1947 году, чтобы проверить решение Верховного суда, запретившего сегрегацию в межштатных поездках. Другие чернокожие возвращались домой, все ещё в военной форме, и пытались зарегистрироваться для голосования. Медгар Эверс пытался проголосовать в Миссисипи, хотя местные белые говорили, что застрелят его, если он попытается это сделать. В некоторых районах Верхнего Юга эти усилия принесли скромные дивиденды. Однако в большинстве мест белые отвечали угрозами или насилием. Растина арестовали, посадили в тюрьму и отправили работать в цепную банду. Эверс и четверо других были изгнаны белыми, вооруженными пистолетами. В 1946 году белые убили трех чернокожих — и двух их жен, — которые пытались проголосовать в Джорджии. Юджин Талмадж выиграл свою гонку за пост губернатора Джорджии, похваставшись, что «ни один негр не будет голосовать в Джорджии в течение следующих четырех лет».[60]

Как показали последующие события, подобное подавление негритянского протеста на Юге ни в коем случае не ослабило решимость чернокожих бороться с институционализированной дискриминацией. Напротив, многие продолжали сопротивляться: требовали регистрации, боролись с дискриминацией в сфере занятости, стремились вступить в профсоюзы, бросали вызов сегрегации. Более того, в послевоенные годы южные чернокожие продолжали создавать свои собственные институты — школы, церкви, общественные организации, которые служили основой для гордости и солидарности чернокожих. Например, полностью чёрные школы уже сумели сократить неграмотность среди негров с 70 % в 1880 году до 31 % в 1910 году и примерно 11 % в 1945 году.[61] Но эти усилия не смогли умерить неуступчивость большинства южных белых во время и после Второй мировой войны. Не желая сгибаться, белые загнали протесты чернокожих на Юг: в 1950 году, как и в 1940-м, господство белых в Дикси казалось надежным.

В конце 1940-х годов протесты чернокожих на Севере, напротив, были гораздо более открытыми. Конгресс расового равенства (CORE), основанный в 1942 году, проводил «сидячие забастовки» в чикагских ресторанах уже в 1943 году. Активисты были особенно воинственны на местном уровне, в первую очередь в районах, где скапливалось большое количество чернокожих во время массовых миграций той эпохи. В период с 1945 по 1951 год в одиннадцати штатах и двадцати восьми городах были приняты законы о создании комиссий по справедливой трудовой практике, а в восемнадцати штатах были приняты законы, призывающие к прекращению расовой дискриминации в общественных местах.[62] В 1947 году NAACP, CORE и Городская лига добились того, что газета Chicago Tribune прекратила практику негативных «расовых ярлыков» в материалах о деятельности чернокожих, включая преступность. В то же время в Чикаго был принят указ, запрещающий публикацию литературы «ненависти».[63] Год спустя Верховный суд в решении, которое приветствовали лидеры движения за гражданские права, постановил, что «ограничительные пакты», частные пакты, используемые белыми, чтобы не пускать чернокожих (или других «нежелательных») в жилые кварталы, не имеют юридической силы в судах.[64]

Борьба с ограничительными пактами выявила ключевой факт расовых конфликтов на Севере после Второй мировой войны: многие из них были сосредоточены на попытках чернокожих, съезжающихся в северные города в рекордных количествах, найти достойное жилье. Негры столкнулись не только с ковенантами, но и с систематическим внедрением кредитными организациями «красной очереди» — практики, которая закрывала большие районы городов для чернокожих, желающих получить ипотечный кредит. Чернокожие также столкнулись с расистской политикой застройщиков, многие из которых отказывались продавать жилье чернокожим, и городских властей, которые ужесточили ограничения на зонирование, чтобы ограничить строительство недорогого жилья. Те немногие застройщики, которые пытались построить такое жилье, обычно требовали государственных субсидий — строительство, по их словам, иначе не окупится, — но получали отказ от местных властей.

Федеральное правительство сыграло ключевую роль в этих конфликтах по поводу жилья. Некоторые федеральные чиновники, в частности министр внутренних дел Гарольд Икес, который контролировал жилищный отдел Администрации общественных работ до 1946 года, пытались продвигать относительно либеральную политику в отношении расовых отношений. Но даже Икес, столкнувшись с широко распространенной враждебностью против переселения чернокожих в белые районы, не осмелился поддержать строительство открытых для чернокожих проектов общественного жилья в белых районах. Вместо этого он следовал так называемому правилу состава района, которое одобряло общественное жилье для негров только в тех районах, где уже преобладало чёрное население.[65] Когда такие проекты были построены, они привели к ещё большему перенаселению этих районов. Тем временем Федеральная жилищная администрация, которая в конце 1940-х годов выдала миллиарды долларов дешевых ипотечных кредитов, тем самым обеспечив значительную часть пригородной экспансии той эпохи, открыто отсеивала претендентов в соответствии со своей оценкой людей, которые были «рискованными». В основном это были чернокожие, евреи или другие «негармоничные расовые или национальные группы». Тем самым она закрепила сегрегацию населения в качестве государственной политики правительства Соединенных Штатов.

Все эти меры способствовали ускоренному росту крупных институциональных гетто — городов внутри центрального города — в некоторых крупных городских районах Севера после 1945 года. До этого таких гетто существовало немного. Эти районы становились все более многолюдными, особенно по сравнению с белыми районами этих городов. В Чикаго количество белого населения с 1940 по 1950 год сократилось незначительно, на 0,1 %, однако количество жилых единиц, занимаемых белыми, увеличилось на 9,4 %. За те же годы число чернокожих в Чикаго, ставшем меккой для южных мигрантов, выросло на 80,5 %, но они заняли лишь на 72,3 % больше жилых единиц, чем в 1940 году. Процент небелых, проживающих в «переполненном» жилье (более 1,5 человек в комнате), вырос за это время с 19 до 24 процентов. Число жилых единиц без ванных комнат увеличилось на 36 248. Чернокожие жители жаловались на нашествие крыс. В пожарах в негритянских районах Чикаго с 1947 по 1953 год погибли 180 обитателей трущоб, в том числе 63 ребёнка. За сомнительную привилегию жить в таких перенаселенных районах чернокожие жители Чикаго, не имея рыночных возможностей, платили за жилье на 10–25 % больше, чем белые за аналогичное.[66] Негритянская писательница Энн Петри написала роман «Улица» (1946), в котором описала такую жизнь. Действие романа происходит на Западной 116-й улице в Гарлеме — мрачном месте, которое омрачает жизнь Люти Джонсон, чернокожей работающей матери-одиночки, и Буба, её восьмилетнего сына. Дети с ключами на шее заходили в пустые квартиры и ждали, пока их родители — слишком бедные, чтобы позволить себе няню, — вернутся домой после работы. Мужчины с бутылками спиртного в коричневых бумажных пакетах слонялись по крыльцам, ожидая, что они станут добычей неосторожных. «Мужчины стояли, а женщины работали», — писал Петри:

Мужчины ушли от женщин, и женщины продолжили работать, а дети остались одни. Дети всю ночь жгли свет, потому что были одни в маленьких, тёмных комнатах, и им было страшно. Одни. Всегда одни… Они должны были играть в широких зелёных парках, а вместо этого они были на улице. И улица протянула руку и засосала их.[67]

В то время как чернокожие теснились в гетто, белые находили достаточно места в растущих пригородах. В Чикаго 77 % жилищного строительства в период с 1945 по 1960 год пришлось на пригородные районы. По состоянию на 1960 год только 2,9 % жителей этих пригородов были чернокожими, то есть примерно столько же, сколько проживало в пригородах Чикаго в 1940 году. «Бегство белых» сделало ограничительные пакты ненужными ещё до решения Верховного суда в 1948 году. Многие белые городские жители, желая спастись от наплыва чернокожих, продавали свои дома чернокожим и — с учетом расовых соглашений или без них — уезжали в пригороды. Этот процесс привел к появлению нескольких «соленых и перченых» районов расового смешения, но десегрегация районов редко продолжалась долго. В некоторых местах риелторы занимались «разрушением кварталов», предупреждая белых в соседних районах о грядущем «вторжении» чёрных. Испуганные белые массово продавали жилье по заниженным рыночным ценам риелторам, которые разрезали дома на все более мелкие части и взимали высокую арендную плату за то, что вскоре превращалось в полуразрушенные трущобы. Преобразование района почти всегда происходило быстро.

Некоторые представители белого рабочего класса, разумеется, не могли позволить себе переезд. Многие из них жили в тесных этнически однородных кварталах, где владение собственностью было одновременно и ценностью, и главным активом.[68] Они не могли — не хотели — уехать. Они объединились, чтобы сохранить состояние своего района, полагаясь не столько на ковенанты — уловку среднего класса, — сколько на прямые действия. В результате возникло то, что в одном тщательном исследовании названо «эпохой скрытого насилия» и «хронической городской партизанской войны».[69] В Детройте в период с 1945 по 1965 год в районах, где проживали расовые мигранты, произошло около 120 случаев насилия: бросание камней, поджоги крестов, поджоги и другие нападения на собственность.[70] В Чикаго, где проживало самое большое количество негров среди всех американских городов, в конце 1940-х годов взрывы или поджоги на расовой почве нарушали покой каждые двадцать дней. Белые также устраивали масштабные «жилищные бунты», чтобы вытеснить чернокожих из своих кварталов. Один из таких бунтов, в Сисеро под Чикаго, собрал от 2000 до 5000 человек, которые грабили и жгли, чтобы выгнать одну чёрную семью из квартиры. Только полиция и 450 национальных гвардейцев положили конец насилию. Другой чикагский бунт, в 1947 году, был направлен на то, чтобы помешать чернокожим получить места в ранее белом общественном жилье. В нём приняли участие от 1500 до 5000 белых, которые напали на чернокожих, ранив тридцать пять человек. Этот бунт потребовал вмешательства 1000 полицейских, которые остановили беспорядки после трех дней бесчинств. В обоих случаях чернокожие получили сигнал; не получить его было невозможно.

Эта мрачная картина, как правило, фокусируется только на дискриминации и, следовательно, преуменьшает чувство возможности, которое многие чернокожие все же лелеяли в то время. В конце концов, все больше чернокожих, чем когда-либо прежде, бежали из особо жестокого мира Джима Кроу на Юге. Север был другим! Миллионы чернокожих, наконец, получили работу в промышленном секторе, который в конце 1940-х годов казался процветающим. Для таких людей стабильная семейная жизнь, с будущим для детей, казалась вполне достижимой: большинство негритянских семей в то время возглавляли двое родителей. Чернокожие, не желавшие общаться с белыми — а таких были тысячи, — могли найти разнообразный мир чёрных учреждений в растущих негритянских кварталах крупных мегаполисов. Для многих чернокожих, которые помнят те времена, такие места, как Гарлем или чикагский Саутсайд, не были ни трущобами, ни гетто; это были чёрные общины, которые почти сверкали перспективами, особенно по сравнению с сельским Югом. Кроме того, северные чернокожие могли голосовать. Ещё в 1928 году чикагский Саутсайд направил в Конгресс чернокожего Оскара ДеПриста. Чарльз Доусон, также чернокожий, представлял Чикаго на Капитолийском холме с 1942 по 1970 год.[71] В 1945 году непостоянный и воинственный преподобный Адам Клейтон Пауэлл-младший, негр, начал свою долгую и бурную карьеру в качестве конгрессмена от Гарлема.[72] Там и в других городских районах Севера рост числа чернокожих избирателей заставил белых политиков обратить на себя внимание, изменив тем самым модели городской политики.[73]

Полностью негативная картина расовых отношений, сфокусированная на угнетении, также имеет тенденцию умалять яркость некоторых аспектов культурной жизни чернокожих в 1940-е годы. Это были годы заметной жизненной силы и творчества среди чернокожих художников, писателей, интеллектуалов и — что особенно заметно — музыкантов. Чарли «Берд» Паркер, Телониус Монк, Луи Армстронг, Элла Фицджеральд, Нэт «Кинг» Коул, Махалия Джексон, Диззи Гиллеспи и многие другие экспериментировали с целым рядом музыкальных форм — джазом, блюзом, госпелом, бибопом, — которые имели ярко выраженные афроамериканские корни. Они привлекали как белых, так и чёрных в кабаре и ночные клубы в чёрных районах города. Современники называли многое из этого «расовой музыкой». Некоторые из них отличались жестким и драйвовым ритмом, сексуальными текстами и разговорами о «рок-н-ролле» — фразе (как и «джаз»), которую чернокожие понимали как обозначение сексуальных отношений.

Учитывая многочисленные вариации расовых и этнических отношений, рискованно делать огульные обобщения об их сути в Америке конца 1940-х годов. Тем не менее, два события кажутся неопровержимыми. Во-первых, многие люди — от либералов вроде Мюрдаля до самих этнических и чернокожих — предвкушали возможности прогресса: Вторая мировая война казалась поворотным пунктом в стремлении нации к большей этнической аккультурации и расовому равенству. Как и ветераны, считавшие 1945 год шансом — наконец-то — на хорошую жизнь, многие негры и «новые американцы» той эпохи были полны надежд, особенно по сравнению с удручающими годами ближайшего прошлого. Они возлагали на себя необычайно большие надежды.

Но, во-вторых, глупо романтизировать темпы этнической аккультурации или, тем более, положение чернокожих в 1940-х годах. Большинство чернокожих, как северных, так и южных, оставались очень бедными; подавляющее большинство никогда не ходило в ночные клубы и не останавливалось в отелях; у многих не было радиоприемников и даже электричества; они сталкивались с дискриминацией и неприятием почти каждый день своей жизни. Даже их музыка была сегрегирована: только в 1949 году, когда популярность «расовой музыки» становилась все более очевидной, журнал Billboard отказался от этой категории, назвав её «ритм-энд-блюз», и напечатал чарты её бестселлеров.[74] К началу 1950-х годов Антуан «Фэтс» Домино, Чак Берри и другие постепенно вводили «расовую музыку» в более широкий мейнстрим, который вырвал популярную музыку из своих пут и вывел рок-н-ролл в открытое море американской популярной культуры.

Американцы, включившие радио — основной источник популярной культуры 1940-х годов, — также столкнулись с повсеместной маргинализацией чернокожих. Многие слушатели регулярно включали «Амос и Энди», одну из главных программ той эпохи, или Джека Бенни, ведущего радиокомика. Амос и Энди были чернокожими персонажами, которых белые дикторы изображали на «цветном» диалекте. У них были и положительные качества, и многим чернокожим, а также белым очень нравились их выходки с 1930-х по 1950-е годы. Однако программа в основном представляла чернокожих как ненадежных и незадачливых. Она оставалась на радио до ноября 1960 года и даже нашла свою жизнь (на этот раз с чёрными актерами) на национальном телевидении в 1951–52 годах. Рочестер, камердинер-негр Бенни, был таким же сложным персонажем. Он был по-своему проницательным и манипулирующим, и он становился все более напористым, когда шоу Бенни (которое долгое время шло по телевидению) пыталось идти в ногу с ростом воинственности чернокожих в конце 1950-х и 1960-х годов. Но особенно в 1940-е годы Рочестер часто выглядел подневольным, скорее задницей, чем источником юмора.[75] Неизменно восторженная реакция белых на подобные шоу, в которых использовались в основном очерняющие стереотипы афроамериканцев, стала ещё одним свидетельством того, что оптимизм Мюрдаля относительно потенциала либерализации взглядов белых был преувеличен.[76] Только в 1960-е годы, когда чернокожим удалось сбросить с себя часть ига неравенства, популярные СМИ стали относиться к ним немного серьезнее.

ЧИТАЯ ОБ АМЕРИКАНСКИХ ЖЕНЩИНАХ в первые послевоенные годы, быстро сталкиваешься с полярными интерпретациями. Консервативные авторы склонны превозносить конец 1940-х (и 1950-е) как прекрасную эпоху домашнего уюта, когда женщины с радостью принимали на себя полезные обязанности по воспитанию детей и ведению домашнего хозяйства. Большинство феминисток с этим не согласны, считая, что вместо этого в мире царила повсеместная дискриминация по половому признаку. Миллионы женщин, говорят они, мучились, будучи женами и матерями в домах, которые, по памятному выражению Бетти Фридан, были не более чем «комфортабельными концентрационными лагерями».[77]

Проблема обоих этих полярных взглядов, как с готовностью признают большинство авторов, заключается в том, что обобщения не позволяют уловить разнообразную историю отдельных женщин. В 1945 году (последний год, когда мужчин в США было больше, чем женщин) в сорока восьми штатах насчитывалось 69,9 миллиона женщин. Они сильно различались по возрасту, классовому положению, расе, региональному происхождению и семейному положению. Их отношение к происходящему было, естественно, сложным и часто неоднозначным, а их опыт, очевидно, менялся с течением времени. Не стоит возводить некие трансисторические «модельные типы», по которым можно классифицировать большинство американских женщин.

Учитывая эти предостережения, можно сделать четыре обобщения о жизни женщин в 1940-х годах. Во-первых, Вторая мировая война — во многих отношениях движущая социальная сила — изменила жизнь миллионов женщин, выведя их на рынок в рекордном количестве и обеспечив новыми, иногда более высокооплачиваемыми видами работ. Во-вторых, демобилизация заставила многих из этих женщин покинуть такие рабочие места, но она лишь ненадолго замедлила и без того мощную долгосрочную тенденцию к расширению участия женщин в рыночных отношениях. В-третьих, ни во время войны, ни после неё большинство женщин не думали, что они делают выбор между семьей и работой. Большинство постепенно приходило к тому, что им нужно и то, и другое, по крайней мере на протяжении жизни, и сталкивалось со всеми удовольствиями и трудностями, связанными с совмещением этих двух занятий. В-четвертых, американские женщины занимались этим жонглированием в доминирующей культурной среде, которая продолжала ставить традиционные представления о женственности выше феминистских стремлений к равным правам. Как и в прошлом, обычно ожидалось, что женщины будут заботливыми, покорными и материнскими. Кое-что меняется, кое-что остается практически неизменным.

Война действительно ускорила рост оплачиваемой занятости женщин. Процент женщин (14 лет и старше), входящих в состав рабочей силы, увеличился с 26 % в 1940 году до 36 % в 1945 году. Это означало скачок численности с 13 миллионов до 19,3 миллиона человек. До войны работающие женщины были преимущественно молодыми, незамужними и принадлежали к рабочему классу. В основном они находили работу в сегрегированных по половому признаку «женских профессиях», начиная от низкооплачиваемой работы прачек, уборщиц, сельскохозяйственных рабочих и официанток и заканчивая работой офисных работников, медсестер и учителей начальных школ. Лишь небольшой процент преодолел гендерные барьеры и стал работать в сфере управления бизнесом или по специальности. Война изменила некоторые из этих тенденций, ускорив рост числа замужних женщин из среднего класса, которые впервые вышли на работу. Хотя некоторые из этих тенденций возникли до 1940-х годов, война, тем не менее, стала поворотным моментом в современной истории американских женщин.[78]

Некоторые виды работы в военное время, доступные женщинам, были беспрецедентными. Впервые женщины в большом количестве нашли более высокооплачиваемую работу на заводе. Такие пионерки, как знаменитая «Рози Клепальщица», работали наравне с мужчинами на сварочных, судостроительных и некоторых других работах, которые раньше были уделом мужчин. Вероятно, большинство этих женщин принадлежали к рабочему классу; до войны они занимали другие места на рынке. Теперь они массово покидали свои низкооплачиваемые места работы; уже в 1942 году более 600 прачечных были вынуждены закрыться из-за нехватки персонала. Число чернокожих женщин, занятых на фермах, сократилось на 30 % с 1940 по 1945 год, в то время как число занятых в металлургической, химической и резиновой промышленности выросло с 3000 до 150 000, то есть на 5000 %. Занятость чернокожих женщин в правительстве выросла за те же годы с 60 000 до 200 000.[79] Женщины, выполняющие такую работу, часто чувствовали гордость и силу. Неудивительно, что Ирвинг Берлин, сочиняя в 1946 году песню «Энни берет ружье», напевает Энни Окли: «Все, что ты можешь сделать, я могу сделать лучше».

Внезапное окончание войны быстро изменило эти тенденции. К началу 1946 года около 2,25 миллиона работниц уволились либо по собственному желанию, либо потому, что увидели, что на стене написано. Ещё один миллион был уволен. Больше всего проиграли те женщины, которые нашли работу в промышленности во время войны: эти рабочие места либо исчезли во время демобилизации, либо были отданы ветеранам, вернувшимся к гражданской жизни. Разделение труда по половому признаку, широко распространенное ещё во время войны, стало нормой: к концу 1950-х годов 75 % женщин работали только на женских должностях, особенно в быстро растущем секторе услуг. Как выразился один историк, «Рози Клепальщица стала клерком».[80] Гендерная сегрегация на работе к тому времени была больше, чем в 1900 году, и острее, чем сегрегация по расовому признаку.[81]

Все эти тенденции подтверждают сетования Фридан, чья книга The Feminine Mystique (1963) разоблачила гендерную дискриминацию послевоенной американской жизни. Но это лишь часть истории, поскольку тенденции были сложными. Хотя демобилизация негативно сказалась на многих работающих женщинах, она не остановила неуклонно растущее желание женщин, особенно среднего возраста и замужних, испытать себя на рынке. К 1950 году насчитывалось 18 миллионов женщин, работающих за зарплату, что всего на миллион или около того меньше, чем в 1945 году. Более половины из них, впервые в американской истории, были замужем. К тому времени процент работающих женщин вырос до 29, что на три пункта больше, чем в 1940 году. Этот процент продолжал расти, достигнув 35 % в 1960 году и 42 % в 1970-м. Рост женской занятости стал одной из самых мощных демографических тенденций послевоенной эпохи.

Немногие из этих женщин, по мнению опросов, пошли на работу потому, что война положила начало процессу воспитания сознания, превратившего домохозяек в карьеристок. Напротив, даже во время войны мало кто из домохозяек проявлял энтузиазм в отношении выхода на рынок труда. Большинство из них делали это, потому что нуждались в деньгах, из патриотических побуждений или, если мужья или парни служили, потому что им было скучно или одиноко. Правительство, обеспокоенное надвигающейся нехваткой рабочей силы, было вынуждено начать пропагандистскую кампанию о патриотическом долге, чтобы заставить многих женщин покинуть свои дома.[82] Среди 2,25 миллиона женщин, оставивших работу после окончания войны, таких женщин было немало.

Столь же разнообразные мотивы двигали миллионами женщин, вышедших на рынок труда в конце 1940-х годов (и позже). Для многих работа была средством повышения самооценки. Но для большинства, особенно для большого числа замужних женщин, решение работать за зарплату было обусловлено главным образом экономическими потребностями. Это были годы бэби-бума. Женщины 1940-х годов выходили замуж моложе, рожали больше детей, покупали все больше разнообразных потребительских товаров и искали способы пополнить семейный бюджет. Как только их младший ребёнок пошёл в школу, миллионы вышли на работу, чтобы помочь оплатить счета. Это не значит, что женщины рассматривали «феминистские» причины и отвергали их; мотивы не так легко разделить. Скорее, речь идет о том, что большинство женщин продолжали, как это обычно происходило на протяжении всей американской истории, ставить семейные заботы на первое место.

Женщины, которые так считали, повторяли культурные ценности, широко распространенные в американской жизни того времени. По результатам широко известного опроса, проведенного в 1945 году, 63 % американцев не одобряли того, что замужние женщины работают, если их мужья могут их содержать. (Аналогичный опрос, проведенный в 1973 году, показал, что 65 % людей одобряют эту идею).[83] Американцы 1940-х годов демонстрировали аналогичный недостаток энтузиазма в отношении женщин в политике: в 1949 году женщины составляли менее 3 процентов законодателей штатов. На Капитолийском холме было восемь представителей (из 435) и одна женщина-сенатор, Маргарет Чейз Смит из штата Мэн. Она заменила своего мужа, который умер на посту.[84] В 1945 году президент Трумэн выразил общую точку зрения. Он сказал, что права женщин — это «большая чепуха». Когда его спросили, могут ли женщины стать президентами, он ответил одной фразой: «Я уже давно говорю, что у женщин есть все остальное, и они с таким же успехом могут стать президентами».[85]

Подобное отношение способствовало продолжению дискриминации. В начале войны армия отказывалась назначать женщин-врачей, пока в 1943 году Конгресс не наложил на неё руки. Во время и после войны женщин не допускали к принятию важных государственных решений. Частные учреждения открыто дискриминировали женщин. Медицинские школы закрывали двери для женщин или устанавливали очень низкие квоты. Программы обучения в банках, юридические школы и многие предприятия также устанавливали квоты. Сохранение разделения труда по половому признаку способствовало низкой заработной плате женщин, которые зарабатывали лишь чуть более половины от средней зарплаты мужчин.

В 1940-х годах женщины, стремящиеся к большей сексуальной свободе, столкнулись с не меньшим сопротивлением. К тому времени во многих странах замужние женщины из среднего класса могли обратиться к врачу и установить противозачаточные средства. Но одинокие женщины, как правило, не могли этого сделать, как и миллионы более бедных женщин, не имевших доступа к частным врачам. Клиники по контролю над рождаемостью были немногочисленны и малочисленны. В некоторых штатах было незаконно продавать или даже использовать противозачаточные средства. Хотя эти законы повсеместно игнорировались, только в 1965 году Верховный суд вынес решение против такого закона в Коннектикуте, тем самым поставив точку в этом вопросе.[86] В 1940-е годы (а также в 1950-е и 1960-е) женщинам, желающим прервать нежелательную беременность, приходилось прибегать к незаконному аборту — единственному виду, существовавшему в то время. Это было тайное и зачастую опасное занятие. Тем не менее миллионы людей шли на этот риск. Современные данные исследований Альфреда Кинси свидетельствовали о том, что около 22 процентов замужних женщин делали искусственные аборты, в большинстве случаев на ранних этапах брака или на поздних сроках вынашивания ребёнка, и что большинство одиноких женщин, забеременевших в ходе его исследования, прибегали к аборту.[87]

В такой культурной среде люди, называющие себя феминистками, не находили поддержки в обществе. Признаком времени стало уважительное внимание к книге «Современные женщины: Потерянный пол», написанной в 1947 году социологом Фердинандом Лундбергом и психоаналитиком Мэринией Фарнхэм. В ней осуждались карьеристки. «Независимая женщина — это противоречие в терминах», — утверждали авторы. Вместо этого женщинам следует стремиться к «восприимчивости и пассивности, готовности принять зависимость без страха и обиды, с глубокой внутренностью и готовностью к конечной цели сексуальной жизни — оплодотворению». Женщины, отвергающие такой тип женственности, были «больны, несчастны, невротичны, полностью или частично неспособны справляться с жизнью». Далее Лундберг и Фарнхэм заявили, что холостяки за тридцать должны пройти курс психотерапии, а девам следует законодательно запретить преподавать на том основании, что они эмоционально некомпетентны.[88]

Немногие женщины середины 1940-х годов могли согласиться с такими крайними взглядами, но большинство известных политических лидеров-женщин с готовностью утверждали, что женщины в некотором роде являются «слабым» полом, который нуждается в защите со стороны закона. Эти лидеры, включая Элеонору Рузвельт и министра труда Фрэнсис Перкинс, в предыдущие годы вели упорную борьбу за «защитное законодательство», в основном на уровне штатов, которое противостояло эксплуатации женщин на рабочем месте. Законы устанавливали максимальную продолжительность рабочего дня, запрещали ночную работу и запрещали нанимать женщин на работу, связанную с напряженными обязанностями, которые считались подходящими для мужчин. Перкинс утверждал, что «юридическое равенство… между полами невозможно, потому что мужчины и женщины не идентичны по физическому строению или социальным функциям, и поэтому их потребности не могут быть одинаковыми».[89] Поэтому Перкинс, Рузвельт и руководители правительственного Женского бюро выступили против принятия гендерно-независимой Поправки о равных правах, впервые предложенной в 1923 году, которая утверждала, что «равенство прав по закону не может быть отрицаемо или ущемлено Соединенными Штатами или каким-либо штатом по признаку пола». Такая поправка, по их мнению, уничтожит защитные законы. Фрида Миллер, глава Женского бюро, осудила ERA как «радикальную, опасную и безответственную». В другом официальном меморандуме Женского бюро того времени сторонники ERA были названы «небольшой, но воинственной группой женщин, принадлежащих к классу досуга, [выражающих] своё негодование по поводу того, что они не родились мужчинами».[90]

Элис Пол, глава воинственно настроенной Национальной женской партии, дала отпор, заявив, что женщины равны во всех отношениях и не нуждаются в «защите». Она настаивала на том, что защитные законы побуждают работодателей отказывать женщинам в работе и нанимать вместо них мужчин, которые сталкиваются с меньшими ограничениями. Дебаты между сторонниками и противниками ЕРА были ожесточенными и порой неприятными. Пол иногда прибегала к игре на страхах времен холодной войны. Среди противников ERA, указывала она, были члены американской коммунистической партии. Предупреждая яростно антикоммунистический Комитет по антиамериканской деятельности Палаты представителей, она принижала лояльность своих противников.[91]

Разногласия, которые разделяли этих женщин-лидеров, были лишь одной из многих сил, которые помогли обеспечить поражение ERA в 1940-х и начале 1950-х годов. Поправка была ближе всего к принятию в 1946 году, когда Пол и другие ведущие женщины — Джорджия О’Кифф, Маргарет Мид, Маргарет Сэнгер, Перл Бак и Кэтрин Хепберн — потребовали её принятия. В том же году за него проголосовало небольшое большинство Сената, 38–35. Но для инициирования поправок к конституции таким способом требуется одобрение двух третей обеих палат Конгресса. Некоторые из сенаторов, проголосовавших «за» в 1946 году, сделали это, зная, что две трети голосов не наберется. В Палате представителей, тем временем, ERA ни к чему не привела. Когда она не получила одобрения в Сенате, газета New York Times вздохнула с облегчением. «Материнство», — заявила газета, — «не может быть изменено, и мы рады, что Сенат не попытался это сделать».[92] Сторонники ERA продолжали бороться в конце 1940-х и начале 1950-х годов, но эта борьба привлекала мало внимания общественности. В предвыборной кампании 1948 года вопрос о ЕРА не поднимался. Трумэн не упоминал о ней. В 1950 году Сенат снова одобрил закон, на этот раз со значительным перевесом — 63 против 11. Но голосование проходило по новой версии, которая включала поправку, исключающую защитное законодательство. В этом виде Национальная женская партия выступила против, и Палата представителей проигнорировала этот вопрос. Та же серия событий повторилась в 1953 году. После этого ERA была практически мертва до возрождения феминизма в 1960-х годах.

Судьба ЕРА, которая в конце 1940-х годов не имела реальных шансов, вряд ли была главным событием в жизни американских женщин того времени. Гораздо важнее для людей было стремление к удовлетворительной личной жизни — стремление, которое вызвало бум потребительских товаров и отправило все большее число женщин на работу. Со временем опыт работы вне дома расширил ожидания многих американских женщин. Кроме того, их дети росли в домах, где матери были разными образцами для подражания: и зарабатывающими, и домохозяйками. Но хотя эти социальные изменения были мощными, они были постепенными и медленно влияли на культуру 1940-х годов. Ценности в таких вопросах, как гендерные роли, религия и раса, обычно меняются лишь постепенно, и послевоенная эпоха не стала исключением. В этом смысле поражение ERA в 1940-х и 1950-х годах было скорее символом сохраняющихся культурных моделей, чем крупной политической битвой. Если отбросить ожидания, то некоторые вещи действительно остаются неизменными.

2. Профсоюзы, либералы и государство: Патовая ситуация

В 1942 году левая группа Almanac Singers исполнила новую песню «UAWCIO», посвященную Объединенным автомобильным рабочим, боевому профсоюзу Конгресса промышленных организаций:

Я был там, когда в город пришёл Союз.

Я был там, когда старый Генри Форд спускался вниз;

я стоял у ворот 4,

когда услышал, как люди ревут:

«Никто не держит нас, авторабочих, внизу!»

Это UAW-CIO

заставляет армию двигаться вперёд —

каждый день выпускать джипы, танки и самолеты

Это UAW-CIO

заставляет армию двигаться вперёд —

ставить колеса на США

Я был там в тот холодный декабрьский день,

когда мы услышали о далёком Перл-Харборе.

Я был на площади Кадиллак,

когда там собрался Союз,

чтобы отбросить планы по созданию прогулочных машин.

Припев:

В Берлине появится профсоюзная этикетка,

когда туда придут парни в форме;

И в строю

будут танки UAW…

Уберите Гитлера и введите профсоюз!

В этой песне хорошо переданы неподдельная гордость и патриотизм многих рабочих Соединенных Штатов, занятых в военное время. Война помогла аккультурации многих иммигрантов первого и второго поколения, а также привлекла миллионы американцев к значительно расширившейся рабочей силе, дала им значимую работу и вовлекла их в общие усилия против врага. Война практически покончила с безработицей и привела к значительному повышению средней реальной заработной платы рабочих. Многие из этих рабочих с радостью заявляли о своей гордости за то, что они «американцы».[93]

Песня раскрывает второй ключевой факт о многих американских рабочих во время войны: они гордились своими профсоюзами. Их численность значительно возросла в 1930-е годы, когда американское профсоюзное движение наконец-то вырвалось вперёд. В значительной степени благодаря боевитости недавно созданной CIO, которая привлекла миллионы неквалифицированных и полуквалифицированных рабочих, общее число членов профсоюзов выросло с 1930 по 1940 год с 3,4 миллиона до 8,7 миллиона, или с 11,6 до 26,9 процента от числа занятых в несельскохозяйственном секторе. Во время войны рост был ещё более значительным, не имевшим аналогов ни до, ни после войны. К 1945 году в профсоюзах состояло 14,8 миллиона членов. В том году они составляли 35,5 % от общего числа занятых в несельскохозяйственном секторе и 21,9 % от общего числа занятых.[94]

К 1945 году профсоюзы не только выросли, но и стали авангардом американского либерализма. Это не означает, что они были эгалитарными во всём, что говорили и делали: профсоюзы, как и другие американские институты, в целом плохо справлялись с приёмом женщин, чернокожих и других меньшинств.[95] Американские рабочие также не отличались классовым сознанием в марксистском смысле. Но многие члены профсоюзов, как и другие американцы с низкими доходами, ощущали на себе укор неравенства и с гордостью причисляли себя к «рабочему классу». Почувствовав свои права как граждан во время «Нового курса», они поддержали ряд либеральных социальных политик, голосовали за либеральных кандидатов и пользовались значительной политической властью в Демократической партии. Более чем когда-либо в истории США, профсоюзное движение в 1945 году определило леволиберальный предел возможного в политике.[96]

Действительно, профсоюзы в то время были гораздо влиятельнее левых организаций, таких как Социалистическая и Коммунистическая партии. Другие активистские прогрессивные организации, такие как Конгресс расового равенства, NAACP и Южная конференция по благосостоянию людей, которые боролись за помощь бедным и чернокожим жителям Юга, также столкнулись с повсеместной враждебностью: ни одна из них не имела большого влияния в политике. Послевоенные годы разочаровали американских левых, которые после 1945 года сталкивались со все более жесткой травлей красных.

Однако даже профсоюзы, настроенные на дальнейшие успехи в 1945 году, столкнулись с серьёзными препятствиями в конце 1940-х годов, в период сильного сопротивления корпораций и консерваторов социальным реформам. Трудности профсоюзов в те годы многое говорят о тупике, который стал характерен для американских трудовых отношений, а также для политики конца 1940-х годов.[97]

МЕЧТЫ Объединенных работников автомобильной промышленности, выраженные одним из самых ярких лидеров профсоюза Уолтером Ройтером, были особенно убедительны для либералов того времени. Ройтер, которому в 1945 году было тридцать восемь лет, отличался от стереотипов, изображавших профсоюзных «боссов» грубыми, с сигарами и полуграмотными. Будучи одно время изготовителем инструментов и штампов, работавшим на автозаводах в Детройте (а в молодости — в Советском Союзе), он был привередлив в своих личных привычках и не любил того, что один историк назвал «дутой товарищеской атмосферой заполненных дымом профсоюзных залов и таверн для „синих воротничков“».[98] Он пользовался уважением, но не всегда личной привязанностью рядовых членов профсоюза. Некоторые близкие соратники опасались его больших амбиций. Ходила история, что примерно в это время состоялась встреча Ройтера, Трумэна и главы CIO Филипа Мюррея. Когда Ройтер ненадолго покинул комнату, Трумэн взял на себя смелость предупредить Мюррея. «Фил, — сказал он Мюррею, — этот молодой человек хочет получить твою работу». Мюррей спокойно ответил: «Нет, господин президент, он в действительности хочет получить вашу работу».[99]

Но как друзья, так и недоброжелатели признавали, что Ройтер был внятным, принципиальным и даже дальновидным человеком. Бывший социалист, он был избит головорезами Ford Motor Company во время забастовок 1930-х годов. К 1940 м годам он отверг социализм как непрактичный для Соединенных Штатов, но поддерживал хорошие отношения с демократическими социалистами, такими как Норман Томас, долгое время возглавлявший Социалистическую партию. Ройтер считал, что организованный труд должен взять на себя ведущую роль в продвижении более прогрессивного общества, которое улучшит жизнь чернокожих и других бедных и бесправных людей.[100] Его концепция включала в себя многое из того, к чему в то время стремились левые: гарантированную государством «годовую зарплату», значительно расширенное государство всеобщего благосостояния, защиту гражданских прав обиженных меньшинств, федеральное законодательство, направленное на улучшение образования и здравоохранения, а также контроль рабочих над ключевыми решениями в области производства и технологического развития.[101]

Хотя относительно немногие американские рабочие имели такие масштабные взгляды, как Ройтер, многие с энтузиазмом откликнулись на требования хлеба и зрелищ, за которые он и другие рабочие лидеры выступали в 1940-х годах. Воинственные движения за повышение зарплаты и улучшение условий труда вспыхивали, как лесные пожары, поднимаясь из низов. В 1944 году они привели к рекордному числу остановок работы — 4956, в которых участвовали 2,12 миллиона рабочих, или 4,8 процента всех занятых. Не только консерваторы, которые в качестве ответной меры выдвигали законопроекты о призыве бастующих в армию, но и Рузвельт, и многие другие либералы выражали растущую тревогу по поводу срыва производства в военное время.

Окончание войны принесло американским рабочим множество новых проблем. Увольнения подтвердили призрак депрессии. Рабочие, оставшиеся на работе, лишились оплаты сверхурочных, которые были жизненно важны для их заработка во время войны. В конце 1945 года заработная плата многих таких работников сократилась на 30 %. Слухи о корпоративной жадности раздули пламя эгалитарного возмущения. Мюррей, мягкий, но решительный защитник, подсчитал, что в 1940–1944 годах прибыль сталелитейных корпораций после уплаты налогов была на 113 % выше, чем за предыдущие четыре года. Известно, что Чарльз Э. Уилсон, глава General Motors, в 1943 году получал зарплату в размере 459 014 долларов. В конце 1945 года примерно пятая часть рабочих семей в американских городах получала менее 1500 долларов США в совокупном денежном доходе за год — в то время, когда средний доход для работающих полный рабочий день составлял 2190 долларов.[102]

Подобные волнения спровоцировали в конце 1945 г. серию гневных споров и забастовок. В захватывающей книге Джозефа Гулдена, посвященной той эпохе, хорошо описаны эти волнения: «На фондовой бирже тикеры замолчали, когда 400 канцелярских служащих вышли на улицу. Бастовали парикмахеры, мясники, пекари. Перебои прервали производство медной проволоки, супа Campbell’s, касторового масла, рождественских игрушек. Бейсбольная команда „Питтсбургские пираты“, находящаяся в подвале Национальной лиги, в середине лета провела голосование по поводу забастовки, но решила продолжить игру». Забастовка 3500 работников электрической компании в Питтсбурге оставила без работы ещё 100 000 человек. Городские троллейбусы остановились, уличные фонари погасли, а офисные здания закрылись, опасаясь поломки лифтов. «Это катастрофа», — заявил мэр Дэвид Лоуренс, призывая рабочих прекратить забастовку. На Манхэттене одновременно бастовали лифтеры, водители грузовиков и работники морского транспорта, которые остановили движение в городе и за его пределами. В общей сложности в 1945 году было зафиксировано 4750 остановок работы, что всего на 200 или около того меньше, чем в 1944 году. Перебои в работе расстроили Трумэна. «Люди в некотором замешательстве и хотят взять тайм-аут, чтобы отдохнуть от нервов», — писал он матери. «Некоторые хотят получить гарантию отдыха за государственный счет, а некоторые, как мне жаль говорить, просто хотят поднять шум и помешать возвращению производства к мирному времени, чтобы получить какие-то политические преимущества».[103]

Волна забастовок достигла пика в начале 1946 года, охватив 1,8 миллиона рабочих в таких крупных отраслях, как мясокомбинаты, нефтепереработка, производство электроприборов, стали и автомобилей. В итоге 1946 год стал самым спорным в истории взаимоотношений между руководством и рабочими в Соединенных Штатах: 4985 забастовок, в которых приняли участие 4,6 миллиона рабочих, то есть примерно один из четырнадцати американцев, занятых на производстве. Количество потерянных рабочих дней составило 116 миллионов, что в три раза превышает предыдущий максимум 1945 года. В большей степени, чем в 1945 году, это были забастовки, вызванные лидерами профсоюзов после длительных, но тщетных переговоров с руководством. Современники были впечатлены порядком и дисциплиной масс членов профсоюза, которые посещали собрания, ходили по линиям пикетов и шли на жертвы, отказываясь от работы.[104]

Споры в основном касались заработной платы. Профсоюзные лидеры ссылались на инфляцию военного времени и послевоенную инфляцию как на основание для повышения зарплаты на 30 %. Для работников автопрома, которые в то время получали немного больше, чем большинство промышленных рабочих, это означало бы повышение средней зарплаты примерно на тридцать три цента в час, с 1,12 до 1,45 доллара, или с 44,80 до 58 долларов при сорокачасовой рабочей неделе. Это составило бы 3016 долларов за полный год. General Motors ответила неудовлетворительным предложением в десять центов в час, и в декабре 1945 года началась забастовка, за которой в январе последовала волна забастовок в других отраслях. По оценкам правительственных инспекторов, инфляция с начала войны могла бы оправдать повышение зарплаты примерно на девятнадцать центов. Руководители сталелитейной промышленности, санкционировав повышение цен, согласились на это, как и торговцы в большинстве других отраслей. Рабочие автопрома держались, но были изолированы. Через 113 дней Ройтер согласился на повышение зарплаты на восемнадцать с половиной центов в час.

Лидеры профсоюзов того времени жаловались, что эти соглашения, в результате которых средняя зарплата в обрабатывающей промышленности в 1946 году составляла около 50 долларов в неделю (2600 долларов за пятидесятидвухнедельный рабочий год), были слишком скупыми. На самом деле эти рабочие жили неплохо по сравнению со многими другими американцами того времени — достаточно хорошо, чтобы в своё время подумать о покупке небольшого дома. Для сравнения, регулярно занятые на фермах, в лесном хозяйстве и рыболовстве в то же время получали в среднем 1200 долларов, домашние работники — 1411 долларов, медицинские работники (в основном медсестры) –1605 долларов. Учителя и директора государственных школ в среднем получали только 1995 долларов. Тем не менее, зарплата в 50 долларов в неделю оставляла мало шансов: временная безработица, травмы и болезни были одними из многих неудач, которые могли быстро привести к обнищанию. Особенно уязвимы были стареющие работники, опасавшиеся замены более продуктивными молодыми. В то время лишь немногие американские корпорации имели пенсионные планы. Долгожители (на оплачиваемых работах), вышедшие на пенсию, могли рассчитывать на пенсию по линии социального обеспечения в размере 65–70 долларов в месяц, или максимум 840 долларов в год.[105]

Ройтер и другие американские либералы особенно сетовали на то, что им не удалось одержать верх в более масштабной битве за контроль над практикой в цехах: менеджеры отказывались идти на уступки в этом важном вопросе. Ройтер также настаивал на том, что корпорации получили огромные прибыли во время войны и могут позволить себе платить более высокую зарплату, не повышая цен. Руководство, утверждал он, должно «открыть свои книги», чтобы показать свои расходы. Это требование особенно возмутило лидеров бизнеса, которые поняли, что оно ставит под угрозу их контроль над основными решениями. Они почти до последнего сопротивлялись «социалистическому» подходу Ройтера к отношениям между работниками и руководством.[106]

Трудно сказать, был ли прав Ройтер, утверждая, что корпорации могут позволить себе платить более высокую зарплату без повышения цен. Руководители предприятий упорно отказывались открывать свои бухгалтерские книги. Вместо этого они, как правило, уступали требованиям о скромном повышении заработной платы, после чего повышали цены на свои товары и перекладывали расходы на оплату труда на плечи потребителей. Тогда и позже лидеры профсоюзов неохотно соглашались на подобный компромисс. Начиная с 1948 года профсоюзы пошли на дальнейший компромисс, согласившись на включение в годовые контракты положений о COLA (соглашения о стоимости жизни). В них использовались показатели инфляции, чтобы автоматически корректировать заработную плату. При этом профсоюзы отказались от эффективных попыток влиять на ценообразование. Эта модель ежегодных соглашений о зарплате и ценах — почти всегда в сторону повышения — отражала важную реальность, которая доминировала в экономике и политике послевоенных лет: устоявшиеся группы интересов в конечном счете соглашались идти навстречу друг другу, в лучшем случае на словах учитывая потребности неорганизованных слоев населения. Последующие трудовые переговоры, особенно в обрабатывающей промышленности, привели к аналогичным результатам в 1950-х годах.

Трудовые договоры военных лет, конца 1940-х и 1950-х годов также предоставляли постепенно растущему числу членов профсоюзов лучшие льготы: медицинское страхование, страхование жизни, оплачиваемые отпуска и пенсии по старости. Взносы работодателей в эти планы перекладывались на плечи потребителей в виде повышения цен. Это были важные преимущества для тех американских рабочих, в основном мужчин, занятых в крупных отраслях обрабатывающей промышленности, таких как производство стали, резины и автомобилей, которые их получили. Однако улучшение льгот могло быть и смешанным благословением: некоторые работники чувствовали себя «запертыми» и поэтому боялись искать работу в других местах. Кроме того, небольшие корпорации обычно не имели ресурсов для предоставления таких льгот своим работникам, а работники, не состоящие в профсоюзе, не обладали достаточным влиянием, чтобы требовать их. Пропасти, которые исторически разделяли американских рабочих — профсоюзных и невоенных, антикоммунистов дома и в одном профсоюзе, квалифицированных и неквалифицированных, работающих полный и неполный рабочий день, мужчин и женщин, производственников и непроизводственников, белых и чёрных, — если и расширялись, то с течением времени.

Кроме того, становилось все более очевидным, что эти достижения, как и положения о COLA, были достигнуты ценой более масштабных идей. В 1945 году многие американские либералы надеялись, что окончание войны приведет к расширению социальных программ «Нового курса», включая распространение социального обеспечения на миллионы работников без покрытия, таких как официантки, домашняя прислуга и сельскохозяйственные рабочие. Либералы также поддерживали федеральную помощь образованию, повышение минимальной заработной платы и даже некоторую форму медицинского страхования, предоставляемого государством. Некоторые проявляли интерес к защите гражданских прав меньшинств.[107] Многие лидеры профсоюзов оставались официально приверженными этим либеральным программам, а рабочие-«синие воротнички» продолжали активно голосовать за либеральных кандидатов-демократов; было бы неверно утверждать (как делали некоторые), что «труд» отказался от своей политической программы. Но видение становилось все более тусклым. Все больше и больше профсоюзные лидеры концентрировались на обеспечении лучших частных льгот. 1940-е годы, время значительного расширения государственного социального обеспечения во многих западноевропейских странах, фактически закрепили приватизацию социального обеспечения в Соединенных Штатах. В 1948 году почти половина американских рабочих все ещё не имела федерального пенсионного обеспечения. А те, кто имел, сильно переживали, что инфляция может снизить покупательную способность их пенсий.[108]

Кроме того, после Второй мировой войны профсоюзы развивались очень медленно. Такие лидеры, как Ройтер и глава Американской федерации труда (АФТ) Джордж Мени, не вдохновляющий, но проницательный и трудолюбивый бюрократ, как могли эффективно маневрировали как за столами переговоров, так и в качестве лоббистов, добиваясь улучшения трудового законодательства. Но профсоюзное движение не поспевало за ростом рабочей силы. В 1950 году в профсоюзах состояло 15 миллионов человек, что лишь немногим больше, чем в 1945 году. В профсоюзах тогда состояло лишь 31,5 % работников несельскохозяйственного сектора, что на 4 % меньше, чем в 1945 году. К 1960 году в профсоюзах состояло 17 миллионов членов, но только 31,4 процента от более многочисленной несельскохозяйственной рабочей силы.

Основными причинами этого срыва и последующего стремительного сокращения профсоюзов были структурные и политические. Вторая мировая война, способствовавшая огромному росту производства, увеличила занятость и, соответственно, рост членства в профсоюзах в тяжелых отраслях, которые начали объединяться в профсоюзы ещё в 1930-х годах. Однако в конце 1940-х и в 1950-е годы эти отрасли экономики развивались лишь медленно. После 1945 года рост все больше происходил в сфере труда белых воротничков и услуг. Работники этих профессий были разбросаны, часто в относительно небольших компаниях. Многие из них работали неполный рабочий день. Тысячи трудноорганизованных замужних женщин среднего возраста то входили в состав рабочей силы, то выходили из неё. Все больший процент американцев трудился в быстро развивающихся южных и западных районах, многие из которых были враждебны к организаторам профсоюзов. Добавьте ко всем этим структурным реалиям традиционные проблемы, с которыми сталкивались профсоюзные активисты, — расовую и сексуальную дискриминацию в профсоюзах, межэтническую вражду, сопротивление многих белых воротничков американцам в организации труда, решительность антипрофсоюзных бизнес-групп и политиков, раскалывающее влияние антикоммунизма времен холодной войны внутри страны — и вы начнёте понимать, в каком тупике оказались профсоюзные организации, а также либеральная политика в Соединенных Штатах после 1945 года.

Четыре конфликта конца 1940-х годов высветили проблемы, с которыми сталкивался организованный труд в то время. В первом из них несколько профсоюзных лидеров столкнулись с разгневанным президентом Трумэном. Президент, либеральный «новый курсовик», обычно поддерживал требования «синих воротничков» о переменах. Но его огорчили забастовки в январе 1946 года, которые, по его мнению, угрожали его усилиям по реконверсии, и он встревожился, столкнувшись с забастовками шахтеров два месяца спустя и железнодорожников в мае.[109] Трумэн не смог предотвратить забастовку шахтеров, но он был полон решимости остановить железнодорожников. Поезда, в конце концов, были жизненно важны для американской экономики, как для пассажирских, так и для грузовых перевозок, в те дни, когда ещё не было широко распространено движение по супермагистралям.

После нескольких недель препирательств с перевозчиками и двадцатью профсоюзами железнодорожников Трумэн думал, что ему удалось достичь соглашения. Но лидеры двух крупнейших профсоюзов, А. Ф. Уитни из Братства железнодорожных машинистов и Алванли Джонстон из Братства машинистов локомотивов, отказались подчиниться. Оба они были старыми друзьями президента, который привел их в Овальный кабинет за три дня до окончания забастовки и прочел им лекцию: «Если вы думаете, что я буду сидеть здесь и позволю вам связать всю страну, то вы чертовски сумасшедшие». Уитни извинился: «Мы должны пройти через это, господин президент. Наши люди требуют этого». В ответ Трумэн дал им сорок восемь часов на достижение соглашения. «Если вы этого не сделаете, я возьму железные дороги под контроль от имени прав ительства».[110]

Когда рабочие все же вышли на забастовку, Трумэн, пожалуй, разозлился так, как ни один американский президент последнего времени. В пятницу, 24 мая, он ворвался на заседание кабинета министров и объявил, что отправится на Капитолийский холм и будет добиваться принятия чрезвычайно драконовского закона. Этот закон позволил бы ему призывать забастовщиков в армию, не обращая внимания на возраст и количество иждивенцев, если забастовка грозила создать чрезвычайную ситуацию в стране. Трумэн даже поручил помощникам подготовить речь, которая должна была прозвучать по радио вечером того же дня. Речь была практически иррациональной, в ней он порицал патриотизм «эгоистичных профсоюзных лидеров», таких как Уитни, Джонстон, Мюррей и другие, которых он также связывал с коммунизмом. «Все до единого забастовщики и их демигог [sic] лидеры жили в роскоши, работали, когда им заблагорассудится, и получали зарплату в четыре — сорок раз больше, чем солдаты, участвующие в боевых действиях». Проект Трумэна завершался словами: «Давайте вернём страну народу. Давайте вернём транспорт и производство на рабочие места, повесим несколько предателей и сделаем нашу страну безопасной для демократии». Чарльз Росс, старый друг и пресс-секретарь Трумэна, был «в ужасе» от этой тирады. Кларк Клиффорд, главный советник Трумэна по вопросам политики, вспоминал, что это был «несомненно, один из самых экспрессивных документов, когда-либо написанных президентом».[111]

Россу и другим удалось успокоить Трумэна, и его радиообращение в тот вечер было решительным, но сдержанным. Тем не менее, он настоял на том, чтобы отправиться на Капитолийский холм на следующий день, и к тому времени все уже знали о его намерениях. Когда он вошёл в Палату представителей, ему аплодировали стоя, после чего он изложил свои жесткие предложения. Когда он уже почти закончил, его главный советник по трудовым вопросам Джон Стилмен сообщил Клиффорду, находившемуся в предбаннике в зале заседаний Палаты представителей, что профсоюзы согласились на условия, предложенные президентом. Клиффорд написал записку об этом соглашении и передал её Трумэну, который сделал паузу, а затем прочитал её под гром аплодисментов. Клиффорд и другие считали это победой Трумэна, который отказался от своих требований принять законодательные меры. Но многие либералы и лидеры профсоюзов были глубоко напуганы. New Republic, ведущий либеральный журнал, назвал послание Трумэна в Конгресс «самым злобным антипрофсоюзным законом, когда-либо представленным американским президентом».[112]

Если железные дороги были важны, то уголь был жизненно важен для экономики в 1946 году. Он по-прежнему приводил в движение 95 процентов локомотивов и обеспечивал 62 процента электроэнергии. Трудовые и управленческие конфликты уже давно сказывались на угольной промышленности, которая к 1940-м годам правильно воспринимала вполне реальную угрозу нефти. Джон Л. Льюис, глава шахтеров, был упорным, неустанным и успешным защитником безопасности, повышения зарплаты и льгот для сокращающегося числа шахтеров, которым удалось выжить в условиях упадка отрасли. В отличие от Ройтера и многих других рабочих лидеров того времени, он не верил в то, что правительство, в том числе и либералы, будет надежно поддерживать интересы рабочих, и даже во время войны без колебаний призывал своих сторонников к забастовке.[113] Они часто так и делали, потому что шахтеры любили и верили ему: во многих домах шахтеров висели только две фотографии Джона Л. Льюиса и Девы Марии. Историк Джозеф Гулден заметил: «Для американцев 1930–1940-х годов угольные забастовки Льюиса были таким же ежегодным ритуалом, как первая встреча с земляным боровом или президент, бросающий первый бейсбольный мяч в сезоне».[114]

Льюис был свирепым, громоздким и величественным мужчиной, чьи льдистоголубые глаза смотрели на людей из-под огромных и кустистых бровей. Он говорил раскатистым, театральным тоном, изобилующим библейскими фразами, и ему было все равно, кого оскорблять. В 1937 году он назвал не менее известную фигуру, чем вице-президент Джон Гарнер, «играющим в покер, пьющим виски, подкупающим рабочих, злобным стариком». В другой раз он сказал, что «у АФЛ нет головы; её шея просто выросла и покрылась волосами». Льюис жаждал власти и охотно пользовался ею на протяжении многих лет. «Когда мы контролируем добычу угля, — говорил он, — мы держим в своих руках жизненно важные элементы нашего общества… Я могу сжимать, выкручивать и тянуть до тех пор, пока мы не добьемся неизбежной победы». К 1946 году его стали бояться. Трумэн ненавидел Льюиса, считая его «рэкетиром», и направил против него, а также против железнодорожников свою диатрибу в Конгрессе от 25 мая.[115]

Когда в мае шахтеры урегулировали свою забастовку, казалось, что дальнейших конфликтов удастся избежать, по крайней мере, в 1946 году. Но в ноябре Льюис дал понять, что хочет изменить соглашение и призовет на помощь 400 000 шахтеров, если не добьется своего. Трумэн был почти отчаянно настроен на сопротивление. Зима стремительно приближалась. Не менее важно и то, что Трумэн рассматривал действия Льюиса как преднамеренное испытание воли. Он вмешался, добившись судебного приказа о прекращении забастовки. Льюис, проигнорировав приказ, отправил шахтеров на забастовку и был привлечен к ответственности за неуважение к суду. Федеральный судья оштрафовал профсоюз на поразительную сумму в 3,5 миллиона долларов, а Льюиса лично — на 10 тысяч долларов. Судья добавил, что забастовка была «злой, демонической, чудовищной вещью, которая означает голод, холод, безработицу и дезорганизацию социальной структуры… …Если подобные действия будут успешно продолжаться, правительство будет свергнуто».[116] Льюис попытался вступить в переговоры, но президент отказался разговаривать с ним или с кем-либо из его представителей. Эта борьба занимала первые полосы газет более двух недель.

В день Перл-Харбора в 1946 году Льюис капитулировал, отменив забастовку. Трумэн был в мрачном восторге. «Белый дом, — сказал он помощникам на импровизированном празднике, — открыт для всех, у кого есть законный бизнес, но не для этого сукиного сына». Редакционные писатели тоже праздновали. Артур Крок из New York Times написал, что президент «значительно восстановил свой авторитет как национальный лидер». Джозеф и Стюарт Алсоп, широко синдицированные обозреватели, добавили, что капитуляция Льюиса стала «первой передышкой, которую он [Трумэн] получил за значительно более чем год».[117] У Трумэна и его помощников действительно были основания для самодовольства. В мае он угрожал железнодорожникам и получил от них отпор. Шесть месяцев спустя он привел к власти властного Джона Л. Льюиса. Эти действия ни в коем случае не произвели революции в отношениях между рабочими и руководством и правительством. Напротив, Ройтер, Льюис и другие лидеры крупных промышленных профсоюзов продолжали бороться с корпоративной властью. В ходе этой борьбы, которая задала более масштабные модели роста цен на заработную плату в Соединенных Штатах, правительство имело относительно небольшой контроль, как в 1940-х годах, так и в последующие годы. Более того, в долгосрочной перспективе продолжающиеся структурные изменения в экономике оказались особенно решающими в определении судьбы профсоюзов. Тем не менее, жесткая позиция Трумэна в 1946 году — особенно его унижение Льюиса — нанесла политический удар по «Большому труду», как называли его оппоненты, в Соединенных Штатах.

Враждебность к «Большому труду» оказалась особенно сильной на Капитолийском холме, где в 1947 году разразился второй показательный конфликт по поводу трудовых прав. Влиятельные конгрессмены с конца 1930-х годов открыто возмущались тем, что они считали высокомерием организованного труда. Во время войны и в 1946 году демократические конгрессы принимали законы, ограничивающие власть профсоюзов, но сталкивались с президентским вето. В 1946 году избиратели впервые с 1930 года избрали республиканцев в обе палаты парламента. Республиканцев поддержали многие консервативные демократы, особенно с Юга и других регионов страны, где профсоюзы были политически непопулярны. Коалиция, стремившаяся обуздать труд, опиралась на интенсивное лоббирование со стороны групп работодателей, и в Палате представителей её возглавлял Фред Хартли, республиканец из Нью-Джерси, настроенный резко против профсоюзов. В Сенате ключевым лидером был Роберт Тафт из Огайо, сын бывшего президента. Действуя быстро, они разработали так называемый законопроект Тафта-Хартли в начале 1947 года.

Закон Тафта-Хартли был смелой попыткой ослабить прорабочий Закон Вагнера 1935 года. Один из пунктов, получивший широкую огласку, уполномочивал президента объявлять восьмидесятидневные периоды «охлаждения» перед проведением забастовок, которые могут затронуть национальные интересы. Другой пункт запрещал «закрытые цеха» — рабочие места, на которых при приёме на работу работники обязаны быть членами профсоюза. Законопроект также запрещал вторичные бойкоты, которые позволяли рабочим бойкотировать товары компаний, предположительно выступающих против труда. Особенно спорное положение, раздел 14b, разрешало штатам запрещать профсоюзные магазины — рабочие места, требующие от работников вступления в профсоюзы в течение короткого периода времени после первого приёма на работу. Вместо этого штаты могли принимать законы, получившие название «право на работу», которые должны были создать серьёзные препятствия для организации профсоюзов. Отражая широко распространенные опасения, что в рабочем движении доминируют радикалы, законопроект требовал от профсоюзных лидеров подписывать аффидевиты о том, что они не являются коммунистами, если они хотят, чтобы их работники получили доступ к деятельности Национального совета по трудовым отношениям (NLRB). Этот доступ оказался важным и, как правило, полезным для профсоюзов, многие из которых с 1935 года стали полагаться на NLRB в вопросах регулирования отношений между работниками и руководством, включая проведение честных выборов для сертификации профсоюзных организаций.[118]

Тафт-Хартли вызвал бурю негодования со стороны лидеров профсоюзов, которые прокляли его как «фашистский» и как «закон о рабском труде». Советник CIO Ли Прессман объяснил: «Когда вы думаете о нём только как о комбинации отдельных положений, вы полностью теряете все влияние программы, зловещего заговора, который был вынашиваем».[119] Мюррей кричал, что закон был «задуман во грехе».

Как и другие лидеры профсоюзов, он опасался, что закон положит конец короткой эпохе в американской истории, когда государство выступало в качестве нейтрального или поддерживающего труд посредника в отношениях с руководством. Правила игры будут изменены.

Гневная реакция профсоюзов послужила толчком к активному, часто бешеному лоббированию. Трумэн тоже выступал против законопроекта как против необоснованного отстаивания интересов корпораций. Испортив свои отношения с профсоюзами в 1946 году, он по политическим соображениям стремился к исправлению ситуации. Когда законопроект был принят в середине 1947 года, он наложил на него вето. Но обе палаты быстро и решительно преодолели вето, и законопроект стал законом. Некоторые профсоюзные лидеры подумывали о том, чтобы объявить забастовку в знак протеста, но потом отказались от такого вызывающего шага. Вероятно, это было разумное решение, поскольку отношение рядовых членов профсоюза было неопределенным.[120] Вместо этого профсоюзные лидеры решили бороться с законом на политической арене, призывая последующие конгрессы внести в него поправки или отменить.

На самом деле Тафт-Хартли был далеко не «законом о рабском труде». Запрет на закрытые цеха, конечно, ослабил контроль, который несколько сильных профсоюзов имели над наймом. Но большинству профсоюзов удалось примириться с этим законом. Проглотив гражданские либертарианские угрызения совести, они подписали показания об отсутствии коммунизма и продолжали пользоваться процедурами и защитой NLRB. Основные промышленные профсоюзы, как и прежде, вели переговоры с работодателями. Агрессивные, расширяющиеся профсоюзы, такие как Teamsters — в конечном итоге ставшие крупнейшим профсоюзом страны, — процветали даже в штатах, где действовало право на труд. К 1950-м годам большинство наблюдателей сходились во мнении, что Тафт-Хартли был не более губителен для рабочих, чем Закон Вагнера для работодателей. Обычно в трудовых отношениях наибольшее значение имели не правительственные законы, такие как Тафт-Хартли, а относительная власть профсоюзов и менеджмента на экономическом рынке. Там, где профсоюзы были сильны, они обычно справлялись; когда они были слабы, новые законы не причиняли им дополнительного вреда.[121]

Тем не менее, успех закона Тафта-Хартли показал, что политическая власть организованного труда ослабевает. Хотя закон не отменял Закон Вагнера — консерваторы, написавшие его, подтвердили основное право трудящихся на коллективные переговоры, — его принятие вызвало широкое недоверие населения к Большому труду, которое оставалось сильным и впоследствии. Несмотря на постоянное лоббирование, профсоюзам не удалось добиться пересмотра закона в демократическом Конгрессе 1949 года — или даже в пьянящие годы триумфа либералов в середине 1960-х.[122]

Третий конфликт конца 1940-х годов, так называемая операция «Дикси», ещё больше выявил пределы власти рабочих в то время. Это было стремление CIO и AFL, конкурирующих друг с другом, сломить антипрофсоюзные настроения работодателей на большей части Юга. На пике своих усилий в 1946 и 1947 годах CIO потратила 1 миллион долларов и привлекла 200 организаторов. Однако с самого начала операция «Дикси» столкнулась с решительным противодействием со стороны правительств штатов и текстильной промышленности. Работодатели, занятые в сельском хозяйстве, также активно боролись против этой акции. Антипрофсоюзные лидеры беззастенчиво апеллировали к расистским чувствам, связывая CIO с усилиями по десегрегации, тем самым вбивая клин между белыми и чёрными рабочими. В Бирмингеме, штат Алабама, крупном сталелитейном городе, белые сталелитейщики отвергли восставший, в основном чернокожий профсоюз рабочих, организованный под руководством коммунистов в профсоюзе работников шахт, мельниц и плавильных печей. К концу 1947 года надежды на создание межрасовых профсоюзов на Юге практически исчезли.[123]

К 1948 году стало ясно, что операция «Дикси» полностью провалилась. Действительно, в 1955 году профсоюзы объединяли чуть меньшую долю несельскохозяйственного труда на Юге — около 18 %, чем в 1945 году. Не меньшую тревогу у либералов вызвал тот факт, что неудача обнажила устойчивый расовый раскол, который, как это часто случалось в истории Соединенных Штатов, подорвал потенциал солидарности рабочего класса. Отсутствие такой солидарности, в свою очередь, ослабило либеральных политиков Юга, которые после 1947 года столкнулись с антипрофсоюзной коалицией консерваторов, пробудившихся к активным действиям благодаря операции «Дикси». Либеральные деятели, осмелившиеся представить себя расовыми умеренными сторонниками профсоюзов, часто терпели поражение, как это сделали Клод Пеппер из Флориды и Фрэнк Грэм из Северной Каролины на выборах в Сенат Соединенных Штатов в 1950 году. Другие политические деятели пришли к выводу, что им придётся смягчить либеральные идеи в отношении профсоюзов и чернокожих, если они надеются остаться на посту.[124]

Борьба в Бирмингеме выявила четвертый, и порой самый неприятный, конфликт, который нанес ущерб рабочей солидарности в первые послевоенные годы. Это была борьба между коммунистическими и антикоммунистическими профсоюзными лидерами.[125] Соответствуя растущим опасениям холодной войны, она разгорелась ещё в военные годы. К 1945 году ряд профсоюзов, включая Объединенный профсоюз работников электротехнической промышленности, Международный профсоюз моряков, Национальный морской профсоюз и Профсоюз рабочих шахт, мельниц и медеплавильных заводов, либо имели коммунистических лидеров, либо придерживались линии советской партии по политическим и экономическим вопросам. Большинство из них входили в CIO. В целом, в 1946 году двенадцать из тридцати пяти членских организаций CIO имели коммунистическое или сильно просоветское руководство. В этих профсоюзах состояло около миллиона рабочих (большинство из которых не были коммунистами).[126]

К этому времени большинство ведущих деятелей рабочего движения, включая Ройтера, Мени и Мюррея, уже не раз сражались с коммунистическими профсоюзными деятелями. Как и другие некоммунистические левые, включая социалистов. Все эти лидеры считали, что коммунисты, повторяя линию советской партии, стремятся захватить контроль в своих собственных сектантских целях. В 1947 и 1948 годах эта внутренняя борьба стала ожесточенной и временами жестокой, что заставило Мюррея сказать исполкому CIO: «Если коммунизм является проблемой в ваших профсоюзах, вышвырните его к черту, а вместе с ним вышвырните и его сторонников». В 1949 году он назвал коммунистов «трусами», «апостолами ненависти» и «грязными, мерзкими предателями». При поддержке союзников-антикоммунистов он исключил из CIO одиннадцать профсоюзов, в которых состояло 900 000 членов.[127]

Мюррей и его единомышленники были правы в одном: коммунистические или прокоммунистические лидеры этих профсоюзов в целом придерживались линии советской партии по целому ряду внутренних и международных вопросов. При этом они не отражали политических взглядов большинства рабочих, которых представляли, и подвергали профсоюзное движение в целом громким обвинениям в «мягкости» по отношению к коммунизму. По этим причинам Мюррей и другие высокопоставленные профсоюзные деятели решили бороться с коммунистическим влиянием. Однако, изгоняя коммунистов, Мюррей и его союзники действовали без особого внимания к демократическим процедурам. Некоторые лидеры очищенных профсоюзов, в конце концов, были избраны на должность демократическим голосованием своих членов. Кроме того, чистки выкинули из движения ряд эффективных профсоюзных организаторов и подавили внутренние дискуссии. Как сказал позже Пол Джейкобс, профсоюзный активист, неохотно поддержавший исключения, чистки привели к тому, что «все серьёзные дебаты в CIO зашли в тупик». В некоторых профсоюзах стало привычным клеймить коммунистами всех, кто выступал против лидеров.[128]

К середине 1950-х годов «красная угроза» в профсоюзах победила, и антикоммунисты получили твёрдый контроль над рабочим движением в Соединенных Штатах. По этой и другим причинам многие профсоюзы в дальнейшем действовали скорее как группы с особыми интересами, чем как сторонники широких либеральных идей, таких как те, которые Ройтер подчеркивал в 1945 году. Будучи сильными внутри Демократической партии в промышленных районах, профсоюзы также были в некотором роде пленниками партии, не имея возможности многого добиться в политике без неё. В неиндустриальных районах — и среди массы чернокожих, работающих женщин и других американцев, не состоящих в профсоюзах, — они вообще не имели большого влияния. Для убежденных социальных реформаторов в США застой организованного труда к 1950 году был одновременно причиной и следствием более широкого политического тупика, который блокировал либеральные цели того времени.[129]

В 1945 ГОДУ было нелегко предсказать развитие такой патовой ситуации. Напротив, некоторые признаки указывали на то, что либералы могут выйти вперёд. Демократы, в конце концов, продолжали иметь явное большинство электората, сильно выросшего под руководством Рузвельта и благодаря «Новому курсу». Они могли рассчитывать на преданность, которая в те дни была очень сильной в условиях жесткой партийной лояльности, значительного большинства политически многочисленных людей: чернокожих, бедных фермеров, рабочих «синих воротничков», профсоюзных деятелей, евреев и католиков. Конечно, у демократов были причины для беспокойства. Явка избирателей в пользу демократов, поднявшись в 1930-е годы, снова упала во время войны. Трумэн, хотя и был верным «новым курсовиком», но как лидер был неопределенной политической величиной. Республиканцы пользовались поддержкой большинства бизнесменов; с помощью консервативных демократов GOP[130] блокировала меры Нового курса в Конгрессе с конца 1930-х годов. Тем не менее, консерваторы, похоже, были в меньшинстве среди избирателей; политическая вселенная, в которой доминировали демократы, в 1945 году выглядела стабильной.

Готовность населения обращаться к государству — источнику либеральной социальной политики с 1930-х годов — также, похоже, возросла во время войны. Как следует из принятия Билля о правах военнослужащих, чувство осознания прав росло в течение предыдущего десятилетия.[131] К 1945 году большинство людей приняли некогда еретические идеи о том, что правительство обязано бороться с безработицей, что экономисты и другие «эксперты» обладают ноу-хау для управления экономической жизнью, и даже что краткосрочный дефицит государственного бюджета допустим в тяжелые времена.[132] Общие федеральные расходы выросли с 9 миллиардов долларов в 1939 году до 95 миллиардов долларов в 1945 году; расходы за годы войны вдвое превысили сумму, потраченную за предыдущие 150 лет истории Соединенных Штатов. Это не означало, что американцы приняли или даже поняли зачастую заумные идеи либеральных экономистов, таких как Джон Мейнард Кейнс, которые выступали за компенсационные государственные расходы для смягчения спадов. Однако это означало, что люди осознали более значительную роль федерального правительства.[133] Дефицит, действительно, был фискальной реальностью с 1930 года, вырос во время войны до немыслимого пика в 54 миллиарда долларов в 1943 году и, по общему мнению, был двигателем процветания в военное время. В конце концов, валовой национальный продукт (ВНП) в то время бурно рос: со 100 миллиардов долларов в текущих ценах в 1939 году до 212 миллиардов долларов в 1945 году.

К 1945 году Верховный суд недвусмысленно принял эти идеи об экономических обязательствах государства. Одним из примеров является дело «Викард против Филберна» (Wickard V. Filburn), рассмотренное в 1942 году, в котором суд единогласно положил конец любым затянувшимся сомнениям в конституционности навязчивого федерального управления экономикой. Суд постановил, что фермеры, согласившиеся на установленные федеральным правительством квоты производства, могут быть наказаны, если они выращивают пшеницу сверх этих квот, даже если они используют излишки только для домашнего потребления.[134] Сравнительно широкое толкование положения о торговле вызывало бурные разногласия ещё в 1930-х годах. Однако после 1942 года они практически не вызывали разногласий. Тогда и позже Суд, в котором доминировали назначенцы Рузвельта, одобрял экспансивные представления о правительственной активности в экономических вопросах.[135]

Американцы, похоже, поддерживали такую деятельность правительства, даже когда речь шла о налогообложении, которое резко возросло во время войны. В 1939 году только 3,9 миллиона американцев платили индивидуальные федеральные подоходные налоги. Ни разу за 1930-е годы эти налоговые поступления не составляли более 1,4 процента от ВНП. Федеральные корпоративные налоги никогда не превышали 1,6 процента. К 1943 году 40,2 миллиона американцев платили федеральные подоходные налоги, которые к тому времени выросли до 8,3 процента от ВНП. Начиная с 1944 года американцы стали относиться к удержанию налогов — также нововведению военного времени — как к нормальному факту жизни. После 1945 года федеральные налоги немного снизились, но так и не опустились до довоенного уровня: подоходные налоги достигли послевоенного минимума в 5,9 процента ВНП в 1949 году, и к этому времени 35,6 миллиона человек подавали налоговые декларации. Едва оглянувшись назад, можно сказать, что во время войны нация перешла от системы классового налогообложения к системе массового налогообложения.[136]

Однако теперь, с учетом преимуществ ретроспективы, становится ясно, что связанный с войной рост правительства имел и злокачественные последствия. Уже в середине 1930-х годов Рузвельт начал шире использовать Федеральное бюро расследований (ФБР), возглавляемое Дж. Эдгаром Гувером. Проницательный, глубоко подозрительный, мастер бюрократических разборок, Гувер уже создал ряд тщательно охраняемых специальных досье, включая «Досье непристойностей», «Досье сексуальных отклонений» и другие «Личные и конфиденциальные» досье, содержавшие всевозможные слухи, сплетни и информацию о людях. Когда в 1940 году Рузвельт попросил Гувера расследовать деятельность изоляционистов и политических противников, ФБР дошло до того, что прослушивало телефон Гарри Хопкинса, главного советника Рузвельта. Нет никаких доказательств того, что все эти махинации способствовали военным действиям. Главным образом она значительно увеличила власть Гувера, а также его владение информацией, которую он мог использовать, чтобы заставить замолчать потенциальных противников. После 1945 года ФБР должно было стать чрезвычайно опасной силой в американской политике.[137]

Мстительность, характерная для ФБР, проникала в послевоенную политику в целом. Оптимисты, считавшие, что межпартийная борьба — это обычная политика, недооценили, насколько сильно многие республиканцы (и консерваторы в целом) возмущались Рузвельтом и Новым курсом. Хотя относительно немногие из этих консерваторов были готовы повернуть время вспять, отменив такие знаковые законы, как Social Security, они жаждали вернуть себе политическую власть после стольких лет в меньшинстве. Это была политика мести, которая легко привела к излишней травле красных, даже во время самой войны. Рузвельт, в свою очередь, почти не пытался скрыть своего презрения к консервативным соперникам на протяжении большей части войны. Когда он умер в апреле 1945 года, многие из его противников тихо ликовали и перегруппировались, чтобы вновь занять Белый дом в 1948 году. Трумэн и большинство либеральных демократов сопротивлялись с не меньшим рвением. В конце 1940-х — начале 1950-х годов партийная борьба разгорелась с такой силой, как ни в один другой период современной истории Соединенных Штатов.

Как показало принятие закона Тафта-Хартли в 1947 году, консерваторы обладали важными преимуществами в этих сражениях. Одним из них была поддержка возрождающихся лидеров бизнеса. Это развитие также во многом было обусловлено войной, которая вывела корпоративных лидеров из состояния неуверенности в себе, охватившего их после Краха и Депрессии. Особенно выиграли крупные корпорации, получившие львиную долю выгодных оборонных контрактов по принципу «затраты плюс», пересматривавшие контракты в свою пользу, когда они оказывались невыгодными, получавшие право собственности на патенты, полученные с помощью государственных субсидий, и покупавшие государственные заводы за бесценок после окончания войны. Многие либералы с сайта были обеспокоены ростом власти корпораций во время войны, но высшие государственные чиновники смирились с этим как со способом ускорить военные действия. «Если вы собираетесь… вступить в войну……в капиталистической стране, — объяснял военный министр Генри Стимсон, — вам лучше позволить бизнесу делать деньги из этого процесса, иначе бизнес не будет работать».[138]

Стимсон и другие могли бы более полно осмыслить современную поговорку: «Рука, подписывающая военный контракт, определяет будущее». Ведь на самом деле война ускорила развитие того, что многие критики, в том числе и президент Дуайт Эйзенхауэр, называли военно-промышленным комплексом. После войны многие корпоративные лидеры потеряли оборонные контракты. Но они накопили значительную власть и престиж в военные годы и вновь заявили о себе после войны с необычайным рвением, тратя большие суммы на лоббирование, финансирование кампаний, судебные процессы, связи с общественностью, рекламу, филантропию и спонсирование исследований в попытках расширить своё влияние.

Это не был корпоративный монолит. Как всегда, американские корпорации активно конкурировали друг с другом. Многие мелкие предприниматели горько возмущались успехами крупного бизнеса во время войны. Национальная ассоциация производителей, ведущая консервативная группа, часто конфликтовала с более либеральными бизнес-лобби, такими как Комитет экономического развития и Торговая палата США. Бизнес-элиты также не были постоянно успешны на политической арене. Они часто расходились во мнениях по тем или иным вопросам, часто были неуклюжими в политике и проиграли множество сражений за эти годы. Но в большинстве случаев ведущие корпоративные деятели послевоенной эпохи были едины в своём неприятии расширения «Нового курса».[139] Америка, заявил один из представителей бизнеса в 1944 году, должна «избавить экономику от вредного или ненужного регулирования, а также от враждебного или вредного управления» и проводить «конструктивную фискальную, монетарную и другую политику, обеспечивающую климат, в котором может процветать система частного предпринимательства». По сути, эти лидеры добивались создания правительства, которое в значительной степени выполняло бы волю крупного бизнеса. Тем самым они создали то, что один историк назвал «крупнейшим и наиболее систематическим развертыванием корпоративной власти в истории Соединенных Штатов».[140]

КТО-ТО МОЖЕТ СПРОСИТЬ, как этим консервативно настроенным группам удалось завести Трумэна, профсоюзных лидеров и либеральных союзников в тупик в конце 1940-х годов. Окончательный ответ заключается в том, что экономика процветала, что побуждало людей больше полагаться на частные усилия, чем на спонсируемые правительством социальные изменения.[141]

Взаимосвязь экономического роста и социальной политики вряд ли можно назвать простой или предсказуемой. Возьмем для примера 1960-е годы. Жизнеспособность рынка, который процветал на протяжении большей части 1940-х и 1950-х годов, к началу 1960-х годов казалась настолько фантастической, что реформаторы, играя на все возрастающих ожиданиях населения относительно будущего экономики, обеспечили широкую политическую поддержку государственным социальным и образовательным программам. В конце концов, экономический пирог казался огромным, и страна вполне могла позволить себе увеличение социальных расходов. Многие либералы в пьянящем климате начала 1960-х годов даже воображали, что правительственные программы, стимулируя рынок, практически искоренят бедность и дискриминацию.

Однако в конце 1940-х годов преобладал совсем другой сценарий. В то время экономический рост только начинал развиваться, и народные ожидания, хотя и росли, были гораздо менее утопичными. Как показали компромиссы рабочих профсоюзов, зарождающееся процветание в первые послевоенные годы постепенно смягчало классовые конфликты и недовольство. Оно также помогло умерить давление населения на поддерживаемые государством либеральные программы. С осторожным оптимизмом глядя в будущее, большинство американцев не считали, что правительство может — или должно — вмешиваться в экономические дела. Прислушиваясь к риторике консервативных групп интересов, они считали, что рынок (при скромной помощи государства) сам справится с дальнейшим экономическим ростом. Многие либералы тоже опустили руки, надеясь, что фискальных манипуляций — корректировки расходов, налогов и процентных ставок — будет достаточно для тонкой настройки экономики и обеспечения роста. Они полагали, что более жесткие меры, такие как более прогрессивное налогообложение, усиление антимонопольной деятельности, долгосрочное социальное планирование и строгое государственное регулирование, не потребуются и даже могут оказаться контрпродуктивными.[142] По всем этим причинам большинство политически влиятельных американцев конца 1940-х (и 1950-х) годов отстаивали социальный порядок, который, по их мнению, вознаграждал индивидуальные усилия, и экономический порядок, который по-прежнему оставался самым коммерциализированным в мире.[143] Они в основном принимали политическую арену, которая контролировалась устоявшимися группами интересов: бизнесменами, крупными коммерческими фермерами, врачами, ветеранами, некоторыми профсоюзными работниками.[144] Возникновение «либерализма групп интересов», как его называют, доминировало в американской политике после 1945 года.[145] В большинстве случаев это приводило к войнам за территорию между группами и к политическому тупику.

Конечно, у политического тупика конца 1940-х годов были и другие причины, и главная из них — выход вопросов холодной войны на первый план. К 1949 году эти вопросы во многом отвлекли внимание населения от социально-экономических реформ. Но уже в 1946 году тупик был достаточно очевиден. Тогда и позже наиболее социально прогрессивные американцы с горечью признавали, что Вторая мировая война укрепила многие консервативные ценности и группы интересов, существовавшие в довоенной культуре. В условиях оживления экономики, когда воспоминания о Великой депрессии начали стираться, это было неподходящее время для резких политических перемен.

3. Бумы

Экономический рост был действительно самой решающей силой в формировании настроений и ожиданий в послевоенную эпоху. Процветание этого периода постепенно расширялось в конце 1940-х годов, ускорилось в 1950-х и взлетело до невообразимых высот в 1960-х. К тому времени это был бум, поразивший наблюдателей. Один экономист, писавший о двадцати пяти годах после Второй мировой войны, сказал, что это была «четверть века устойчивого роста с самыми высокими темпами за всю историю». Бывший премьер-министр Великобритании Эдвард Хит согласился с ним, заметив, что Соединенные Штаты в то время наслаждались «величайшим процветанием, которое когда-либо знал мир».[146] Практически по любым меркам послевоенная экономическая мощь и богатство Соединенных Штатов были поистине поразительными. При 7 процентах мирового населения в конце 1940-х годов Америка обладала 42 процентами мирового дохода и обеспечивала половину мирового производства. Американские рабочие производили 57 процентов стали, 43 процента электроэнергии, 62 процента нефти, 80 процентов автомобилей. Доминируя в международной экономике как колосс, США обладали тремя четвертями мировых запасов золота. Доход на душу населения в США в середине 1949 года, составлявший 1450 долларов, был намного выше, чем в следующей группе наиболее процветающих стран (Канада, Великобритания, Новая Зеландия, Швейцария и Швеция), составлявших от 700 до 900 долларов. Безработица, по оценкам, составляла 1,9 % от численности рабочей силы в 1945 году и чуть менее 4 % в 1946–1948 годах. Городские американцы того времени потребляли более 3000 калорий в день, включая примерно столько же фруктов и овощей на душу населения, как и сорок лет спустя. Это потребление калорий было примерно на 50 % выше, чем у жителей большей части Западной Европы.[147]

Социальная стабильность также казалась американцам в послевоенное время вполне обеспеченной. Благодаря строгим законам об иммиграции, принятым ещё в 1920-х годах, мало кто в 1940-х годах беспокоился о том, что масса чужаков лишит их работы или нарушит социальный порядок.[148] Хотя молодежные банды беспокоили некоторые города, большинство улиц оставались безопасными. С начала 1930-х годов в США значительно снизилась насильственная преступность. К 1945 году количество убийств сократилось вдвое. Как стало ясно позже, такая ситуация была ненормальной, отчасти из-за того, что в то время в США была относительно небольшая когорта молодых людей, наиболее склонных к преступлениям. Это, в свою очередь, было результатом тенденции к созданию небольших семей, которая развивалась в начале века, и войны, которая обрядила мальчиков в военную форму и отправила миллионы за границу. Позже, когда в 1960-х годах произошел взрыв преступности, люди с ностальгией смотрели на 1940-е годы, не понимая особых демографических причин, которые помогли добиться низкого уровня преступности. Тем не менее, в конце 1940-х годов в большинстве районов удавалось контролировать преступность; общественные беспорядки лишь местами вызывали серьёзную тревогу.[149]

С позиции более поздних лет становится ясно, что ностальгия по концу 1940-х годов может быть неуместной и в других отношениях, поскольку миллионы людей — особенно чернокожие и мексикано-американцы — не разделяли благословений процветания. Если бы в то время существовал «уровень бедности», то по стандартам той эпохи «бедными» можно было бы назвать не менее 40 миллионов человек, то есть 30 процентов населения. Более того, эти стандарты были более суровыми, чем в более поздние годы более высоких ожиданий от жизни. В 1947 году в трети американских домов не было водопровода, в двух пятых не было туалетов со смывом, в трех пятых не было центрального отопления, а четыре пятых отапливались углем или дровами. Большинство людей жили в съемном жилье. Они ели значительно меньше говядины и курицы, чем последующие поколения. Почти половина работала на тяжелых физических работах на фермах, на заводах, в шахтах или на строительстве.[150] Жены представителей рабочего класса обычно вставали в пять или шесть утра, чтобы начать трудовой день, который едва ли затихал до ночи.

Жизнь на ферме по-прежнему была особенно тяжелой. Механизация, изоляция и бедность уже привели к тому, что миллионы фермеров и сельскохозяйственных рабочих были вынуждены покинуть землю в предыдущие десятилетия двадцатого века. Тем не менее, в 1945 году 24,4 миллиона американцев, или 17,5 процента населения, получали средства к существованию от земли. Начиная с конца 1940-х годов поток людей, бегущих с ферм в города и поселки, перерос в наводнение — один из самых драматических демографических сдвигов в современной американской истории. К 1970 году только 9,7 миллиона человек, или 4,8 процента всего населения, работали на земле. Число ферм сократилось с 5,9 миллиона на момент окончания Второй мировой войны до 3 миллионов двадцать пять лет спустя.[151] Среди оставшихся фермеров было небольшое меньшинство, которое пользовалось щедрыми благами крупномасштабного коммерческого сельского хозяйства, поддерживаемого государством. Высокоорганизованные политически, эти магнаты агробизнеса накопили огромную власть в Конгрессе, где сельские штаты Юга и Запада имели широкое представительство, особенно в Сенате. Однако большинство мелких фермеров с трудом зарабатывали на жизнь. А работники ферм (многие из которых были чернокожими или латиноамериканцами) страдали от повсеместной эксплуатации: уровень бедности среди них оставался намного выше, чем в среднем по стране. В те годы в американской экономике существовали и другие отрасли — например, горнодобывающая промышленность, — но ни одна из них не пострадала в послевоенные годы больше, чем мелкое сельское хозяйство.

Даже американские семьи с годовым доходом около медианного (чуть больше 3000 долларов в 1947 году) жили в то время осторожно. У многих из них были яркие воспоминания о годах депрессии, когда можно было легко упасть с обрыва в разорение. Эти люди экономили, что могли. Их дети носили Keds, простую и недорогую обувь. Игры, как правило, были незамысловатыми: йо-йо, наборы «Мистер Картофельная голова», дешевые настольные игры. Модными игрушками были все, что требовало батареек. Если у детей и были велосипеды, то это были модели с одной скоростью. Мало в каких домах было больше одного радио или телефона. Если семья и брала отпуск, то, скорее всего, поблизости, а не на Карибах (и уж точно не в Европе). В первые послевоенные годы не хотеть — значит не тратить.

Тем не менее, доминирующей и все более заметной тенденцией этих лет был экономический прогресс, который в конечном итоге — в 1950-х и 1960-х годах — привел миллионы людей в ряды среднего класса, владеющего домом, потребляющего много продуктов и получающего все более высокое образование. Уровень бедности, хотя и оставался более серьёзным, чем признавали современники, неуклонно снижался, упав примерно до 22 % в 1959 году (и до послевоенного минимума в 11 % в 1973 году). Экономический рост, значительно ускорившийся во время войны, способствовал развитию многих отраслей промышленности — в частности, авиастроения, электротехники и электроники, а также химической промышленности. Огромных успехов добились табачные и пищевые компании. Разработки, сделанные во время войны, привели к фантастическому росту фармацевтической промышленности и ускорили исследования, которые привели к появлению первого цифрового компьютера в 1946 году и транзистора в 1947 году.[152]

Государственные расходы в значительной степени способствовали этому расширению. Хотя федеральные расходы сократились с 95,2 миллиарда долларов в 1945 финансовом году до послевоенного минимума в 36,5 миллиона долларов в 1948 году, они оставались гораздо выше довоенного уровня — всего 9,4 миллиарда долларов в 1939 году — и затем снова выросли, до 43,1 миллиарда долларов к началу Корейской войны в 1950 году.[153] Расходы штатов и местных органов власти в период с 1945 по 1948 год выросли более чем в два раза и составили 21,3 миллиарда долларов в 1948 году. Большая часть этих средств пошла на поддержку школ и строительство дорог. Бурно росли и частные инвестиции, особенно в науку и технологии. Число ученых и инженеров, занятых в промышленных исследованиях, подскочило с менее чем 50 000 в 1946 году до примерно 300 000 пятнадцать лет спустя.[154] Наконец, в Соединенных Штатах была трудолюбивая рабочая сила. Все эти активы обусловили, пожалуй, самую показательную статистику: рост производительности труда. В период с 1947 по 1965 год объем производства на одного работника увеличивался на поразительные 3,3 % в год по сравнению с показателями в 2–2,5 % в период с 1900 по 1940 год (и 1,4 % в период с 1973 по 1977 год).[155]

Какой бы впечатляющей ни была экономическая статистика, она не может передать более широкое, хотя, по общему признанию, трудно поддающееся количественной оценке чувство благополучия, которое большинство американцев начало ощущать к концу 1940-х годов.[156] Эти ощущения отражали реальные улучшения: средний американец конца 1940-х годов зарабатывал больше в реальных долларах, лучше питался, жил более комфортно и дольше, чем его родители. Рост доходов во время войны, а также сбережения (в 1945 году они составили 140 миллиардов долларов) создали условия для этого. Наличие денег означало возможность покупать больше вещей, что давало людям прекрасное чувство правомочности, которого многие были лишены в 1930-х и даже в начале 1940-х годов. Некоторые молодые люди были настолько оптимистичны, что смело влезали в долги, уверенные в том, что в будущем им удастся расплатиться. Большинство их родителей, особенно из рабочих классов, находили такое отношение почти непонятным. По мере распространения психологии бума, возможно, это даже заставило людей работать усерднее, что пошло на пользу экономике в целом. Как бы то ни было, настроение среди все увеличивающегося среднего класса было позитивным. С годами американцы чувствовали себя все более обеспеченными.

Миллионы людей в конце 1940-х годов также думали, что американская мечта жива и здравствует. Это не была мечта о богатстве от лохмотьев к лохмотьям; мало кто из здравомыслящих граждан мог себе такое представить. Она также не предполагала отмены привилегий и особых различий: Американцы в то время, как и раньше, терпели открытое и неапологетичное ранжирование в школах, в армии, в должностных инструкциях. Скорее, она определялась верой в то, что упорный труд позволит человеку подняться в обществе и что дети добьются в жизни большего, чем родители. Соединенные Штаты действительно были страной возможностей и высоких ожиданий.[157]

Мечта опиралась также на широко распространенное среди белых американцев представление о том, что Соединенные Штаты не страдают от жесткой и непроницаемой классовой структуры. Конечно, некоторые представители рабочего класса остро осознавали сохраняющиеся классовые различия и придерживались отношения «мы» против «они», характерного для европейских крестьянских обществ. Многие другие цеплялись за свои этнические субкультуры, принадлежащие к рабочему классу. Воспринимая школу как место, где доминируют «чужаки», эти люди были холодны к американской вере в то, что образование может и должно вести к продвижению личности. Работа — это то, что человек делает, а не путь к личной «карьере». Такие люди обижались на молодых людей, которые пытались вырваться за пределы района и начать самостоятельную жизнь. Они особенно верили в то, что нужно держаться поближе к расширенной семье.[158] Но даже такие люди, скорее всего, считали, что американское общество открывает возможности — например, приобретение собственности — для тех, у кого есть смелость и стремление.[159]

Многие силы поддерживали эту веру в экономические возможности, составляющую основу американской мечты: фантастическое материальное изобилие страны, эгалитарные идеалы Американской революции, высокие устремления энергичных и предприимчивых иммигрантов, наличие (для белых) политических прав, реальная возможность добиться успеха. Все эти силы исторически сделали американцев беспокойным, предприимчивым и географически мобильным народом. В послевоенные годы эта мобильность, возможно, несколько снизилась, в основном благодаря росту числа домовладельцев. Но Соединенные Штаты продолжали оставаться — наряду с другими «новыми иммигрантскими» обществами, такими как Канада и Австралия, — самой географически мобильной страной в мире. С 1940-х по 1970-е годы примерно 20 процентов американцев меняли место жительства каждый год.[160] Мечта, наконец, зависела от ощущения, что социальная мобильность тоже возможна. От лохмотьев к богатству не имело смысла, но от лохмотьев к респектабельности — имело. Соответствует ли эта вера реальности, зависит от стандартов измерения. Например, исследования распределения доходов в двадцатом веке, как правило, показывают высокий уровень неравенства, измеряемый процентом доходов, контролируемых различными процентилями пирамиды доходов. Денежный доход самых богатых 5 процентов американских семей (и не связанных с ними лиц) в 1947 году составлял 19 процентов от общего национального дохода; 20 процентов самых богатых имели 46 процентов дохода; 20 процентов самых низких имели 3,5 процента. Однако исследования мобильности индивидов свидетельствуют о значительном перемещении вверх (и вниз) по шкале доходов.[161] Миллионы оптимистично настроенных американцев, особенно молодых, думали, что смогут добиться успеха.

Это были годы больших надежд на благословения науки, технологий и опыта в целом. Многие ученые были уверены, что использование атомной энергии открывает всевозможные возможности для мирного времени, начиная от использования в качестве дешевого источника энергии и заканчивая медицинскими «прорывами». Вера в медицину и в доброту врачей резко возросла среди представителей среднего класса, которые могли себе это позволить. Ведь во время войны появились такие «чудо-лекарства», как стрептомицин и пенициллин; теперь пришло время победить другие страшные болезни, такие как полиомиелит и рак. Через несколько дней после бомбардировки Нагасаки руководители General Motors объявили о выделении гранта в размере 4 миллионов долларов Мемориальному госпиталю в Нью-Йорке для создания там Института Слоан-Кеттеринга по изучению рака.[162] «Автомобильная промышленность, — говорили они, — начавшись с нуля, превратилась в одну из величайших отраслей нашей экономики. Мы хотели бы предоставить в распоряжение медицинской профессии, которая проделала и проделывает такую великолепную работу, любые из наших особых методов исследования, которые, по её мнению, могут быть выгодно использованы, чтобы помочь ей победить эту так называемую „неизлечимую“ болезнь».[163]

Нигде эта вера в прогресс не была столь очевидна, как в сфере образования. Государственные школы, конечно, давно прославлялись как центральный элемент американской мечты. Однако этот идеал всегда был лишь пустой болтовней, и поразительно вспомнить более прозаическую реальность американского образования в начале 1940-х годов. Согласно переписи населения 1940 года, только одна треть из 74,8 миллиона американцев, которым на тот момент было 25 лет и больше, окончили восьмой класс. Только четвертая часть окончила среднюю школу; двадцатая часть — четырехлетние колледжи или университеты.[164] Подростки к тому времени оставались в школе гораздо дольше, чем их сверстники, но все же только 49 процентов 17-летних окончили среднюю школу. Классовые и расовые различия оставались резкими. Большинство чернокожих детей на Юге с трудом учились в сегрегированных и плохо финансируемых учебных заведениях, получая уроки от учителей, которые обычно зарабатывали менее 600 долларов в год.

Война не сильно улучшила ситуацию, если вообще улучшила. Благодаря перерывам в учебе в военное время в 1946 году среднюю школу окончили несколько меньше 17-летних подростков (47,4 %), чем до войны. Около 350 000 учителей покинули свои рабочие места ради службы или лучшей работы. Сторонники лучших школ жаловались, что учителя в среднем зарабатывали меньше, чем водители грузовиков, уборщики мусора или бармены.[165] Соединенные Штаты тратили на школы меньший процент национального дохода, чем Великобритания или Советский Союз. К 1945 году моральный дух учителей, как сообщалось, достиг рекордно низкого уровня, а в 1946 году начались забастовки учителей, о которых раньше невозможно было даже мечтать.[166]

После войны ситуация несколько улучшилась, причём неожиданно. Ключевым фактором перемен стало принятие в 1944 году Билля о правах военнослужащих (GI Bill).[167] Это был удивительно широкий законодательный акт, который не только предлагал ветеранам помощь в приобретении жилья и кредиты на открытие бизнеса, но и обеспечивал ежемесячные стипендии для ветеранов, которые хотели получить помощь в оплате образования. Эти стипендии не были огромными: сначала 65 долларов в месяц для одиноких ветеранов, 90 долларов для тех, у кого есть иждивенцы, и максимум 500 долларов в год на обучение и книги. Но это был реальный стимул, особенно для ветеранов со сбережениями, и миллионы ухватились за эту возможность. К 1956 году, когда программы закончились, в них приняли участие 7,8 миллиона ветеранов — примерно 50 процентов всех отслуживших. В общей сложности 2,2 миллиона (97,1 процента из них — мужчины) поступили в колледжи, 3,5 миллиона — в технические школы ниже уровня колледжа, а 700 тысяч — в сельскохозяйственные учебные заведения на фермах. В период с 1944 по 1956 год на образовательные льготы по программе GI Bill было потрачено 14,5 миллиарда долларов — огромная сумма по тем временам.[168]

GI Bill действительно способствовал образовательному буму. Колледжи и университеты были почти поглощены переменами; почти 497 000 американцев (329 000 из них — мужчины) получили университетские степени в 1949–50 учебном году, по сравнению с 216 500 в 1940 году. Этот наплыв всколыхнул преподавателей и администраторов, которым пришлось выйти за рамки преимущественно молодых людей из высшего среднего класса, которых они обслуживали раньше, общаться со студентами старшего возраста, предлагать жилье для супругов, ускорить обучение и предложить ряд более практичных, ориентированных на карьеру курсов. GI Bill почти наверняка оправдал себя с экономической точки зрения, помогая миллионам американцев приобретать навыки и техническую подготовку, продвигаться по жизни и, следовательно, возвращать в виде подоходного налога деньги, предоставленные им правительством. Это было самое значительное событие в современной истории американского образования. Предсказуемо нашлись голоса, несогласные с хором осанн прогрессу образования. Несколько университетов раздулись до немыслимых размеров: уже в 1948 году в десяти из них обучалось 20 000 студентов и более. Это были уже не «деревни со священниками», а обезличенные и бюрократические «мультиверситеты».[169] Некоторые научные факультеты ведущих университетов, таких как Массачусетский технологический институт и Стэнфорд, настолько сильно зависели от военного финансирования, что о них было справедливо говорить как о части «военно-промышленно-академического комплекса».[170] В 1946 году журнал «Тайм» задал вопрос: «Собираются ли военные захватить американскую науку в свои руки, определяя такт для американских университетов и подписывая лучших ученых на работу, в основном направленную на достижение военных результатов?»[171] Критики также осуждали изменения на уровне средней школы, особенно то, что они считали антиинтеллектуальным акцентом на неакадемических курсах «приспособления к жизни», навязываемых «прогрессивными» педагогами. В Денвере, штат Колорадо, ученики средней школы проходили курс «Что ожидается от мальчика на свидании?». В нём рассматривались такие вопросы, как «Хотят ли девочки гладить?». В Де-Мойне, штат Айова, учителя рассказывали о «правильном общении» в рамках курса «Развитие эффективной личности». Сторонники таких курсов утверждали, что они учат социально приемлемому поведению. Критики, которых в 1950-е годы стало больше, заявляли, что школы отказываются от строгих академических стандартов и «отупляют» учебные программы.[172]

Трудно сказать, относились ли подобные критические замечания к большинству государственных школ в 1940-х годах. Всегда существовало огромное количество неосведомленных мнений о том, что на самом деле происходит в самых разных классах американских государственных школ. Однако критики попали в цель, жалуясь на неравенство в образовании: расходы на образование, которые в основном зависели от местных налогов на недвижимость, сильно различались. Школьные округа среднего и высшего среднего класса тратили гораздо больше денег на одного ученика, чем округа рабочего класса или низшего класса. Чернокожие общины, особенно на Юге, получали гораздо меньше денег, чем белые районы. Либеральные группы, такие как Национальная ассоциация образования, усилили давление, требуя федеральной помощи, которая уменьшила бы такое неравенство, но в Конгрессе они столкнулись с рядом препятствий — идеологических, финансовых, расовых и других. Ни один подобный законопроект не был принят до 1960-х годов.

Это были обоснованные жалобы, которые звучали и десятилетия спустя. Однако в первые послевоенные годы в общественных дискуссиях об образовании преобладали более оптимистичные голоса. Современные новости радовались необычайному росту высшего образования и явно более широкой народной поддержке школ. Расходы на государственное образование в расчете на одного ученика выросли более чем в два раза в период с 1944 по 1950 год. Оптимисты также радовались неуклонному росту числа и процента подростков, окончивших среднюю школу (до 57,4 % в 1950 году). Они предсказывали — и, как оказалось, правильно, — что эти тенденции сохранятся: к 1970 году 75,6 % 17-летних подростков заканчивали среднюю школу, а почти 48 % 18-летних поступали в колледж или университет. Если эти оптимисты путали количественный рост с качественным улучшением, то это вполне объяснимо. Американцы склонны к этому. Но их оптимизм был неуловим. Поразительный рост образования в конце 1940-х годов (и в последующие годы) казался ещё одним признаком того, что американская мечта жива и здорова.

ЭТО БЫЛИ ГОДЫ почти невообразимого потребления товаров. Как отмечает историк Фред Сигел, «многое из того, что раньше казалось научной фантастикой, стало повседневной жизнью». За пять лет после войны американцам были представлены такие новинки, как автоматическая коробка передач для автомобилей, электрическая сушилка для белья, долгоиграющая пластинка, фотоаппарат Polaroid и автоматический мусоропровод. Все больше людей покупали пылесосы, холодильники, электрические плиты и морозильные камеры. Миллионы людей покупали замороженные продукты, которые впервые поступили в широкую продажу. Это был бум нового века «чудесных» волокон и пластмасс: нейлон для одежды, дешевые упаковки для продуктов, новые легкие контейнеры из пенополистирола, недорогие виниловые напольные покрытия и широкий ассортимент пластмассовых игрушек.[173] С 1939 по 1948 год продажи одежды выросли в три раза, мебели — в четыре раза, ювелирных изделий — в четыре раза, спиртных напитков — в пять раз, бытовой техники, включая телевизоры, — в пять раз. Послевоенные годы стали автомобильной эрой беспрецедентного масштаба. Продажи новых автомобилей в 1945 году составили 69 500 единиц. В 1946 году они подскочили до 2,1 миллиона, в 1949 году — до 5,1 миллиона, что побило рекорд в 4,5 миллиона, установленный в 1929 году. Продажи продолжали расти, достигнув 6,7 миллиона в 1950 году и 7,9 миллиона в 1955 году. Очень немногие из этих автомобилей (всего 16 336 в 1950 году) были иностранного производства, всего 300 из них — Volkswagens. Американцы предпочитали большие, вместительные автомобили с мощными восьмицилиндровыми 100-сильными двигателями, фарами закрытого света, радиоприемниками и обогревателями. Большинство из них были выпущены «большой тройкой»: General Motors, Ford и Chrysler. Их автомобили были недешевы, учитывая доходы семей. Новые Chevrolet и Ford стоили около 1300 долларов, что составляло примерно две пятых среднего дохода семьи в то время.[174] Тем не менее покупки продолжались, и большинство американцев приобретали новые автомобили по полным ценам. Многие покупатели передавали дилерам дополнительные деньги в надежде на скорую доставку. К 1950 году было зарегистрировано 40,3 миллиона автомобилей на 39,9 миллиона семей.[175]

К тому времени автомобильный бум угрожал финансовому здоровью торговых районов и гостиниц в центре города, снижал количество пассажиров в автобусах и городском транспорте, а также наносил серьёзный ущерб и без того хрупкой железнодорожной отрасли. Однако он творил чудеса для нефтяного бизнеса, бензоколонок, придорожных гостиниц и ресторанов, индустрии грузоперевозок и департаментов автомобильных дорог, которые к концу 1950-х годов получили огромную федеральную помощь. Бум также положил начало стремительному распространению пригородных торговых центров: в 1946 году их было восемь, а к концу 1950-х — более 4000.[176] Как и в 1920-е годы, но в гораздо больших масштабах, автомобили не только ускорили принятие новых моделей жизни, но и во многом стимулировали замечательный экономический рост той эпохи.

Удивительный рост автомобильной промышленности способствовал появлению ещё одного мощного двигателя экономического роста — строительства. Часть этого строительства велась в городах, особенно на быстро растущем Западном побережье, где миллионы военнослужащих и их семей открыли для себя благословения жизни в теплую погоду. Часть строительства приходилась на многоквартирные дома или городское общественное жилье для бедных, которое получило скромный толчок благодаря субсидиям Конгресса в 1949 году. Однако в основном строились односемейные дома в пригородах. В 1944 году было построено 114 000 новых односемейных домов. В 1946 году оно выросло до 937 000, а в 1950 году — почти до 1,7 миллиона.[177] В период с 1945 по 1955 год в США было построено около 15 миллионов единиц жилья, что привело к историческому максимуму числа домовладельцев. К 1960 году 60 процентов американских семей владели собственным жильем, в то время как в 1945 году их было чуть меньше 50 процентов.[178]

Правительство во многом способствовало этому буму. Конгресс санкционировал увеличение расходов Федеральной жилищной администрации (FHA) и Администрации по делам ветеранов (VA) на предоставление кредитов на покупку жилья. Условия, которые предлагали эти агентства, были необычайно щедрыми, особенно по сравнению с политикой частных банкиров до войны. Тогда потенциальным покупателям жилья часто приходилось вносить значительные первоначальные взносы, от 50 % и более, и выплачивать ипотеку в течение короткого времени, часто десяти лет. FHA и VA произвели революцию в старой системе, предлагая ипотечные кредиты в размере до 90 процентов от стоимости дома и позволяя выплачивать их до тридцати лет. Процентные ставки по ипотечным кредитам обычно составляли от 4 до 4,5 процента. Благодаря VA многие ветераны могли приобретать жилье практически без первоначального взноса. К 1950 году эти два агентства страховали 36 % всех новых несельскохозяйственных ипотечных кредитов, а к 1955 году — 41 %.[179]

Частные застройщики стремились удовлетворить неутолимый спрос на новое жилье. У некоторых из них были огромные амбиции, как, например, у застройщиков Парк-Фореста под Чикаго: это был запланированный город на 30 000 человек. Но никто из строителей не стал более известным, чем Уильям Левитт, предприимчивый коммивояжер, и его брат Альфред, архитектор. Они были мелкими строителями до Второй мировой войны, когда стали свидетелями фантастического роста производительности труда, связанного с конвейерными технологиями. После войны они применили свой опыт в массовом производстве загородного жилья. Их пиломатериалы поставлялись из купленных ими лесов; они также сами изготавливали гвозди и цемент. Чтобы избежать забастовок, они нанимали рабочих, не состоящих в профсоюзе, и платили им гораздо больше, чем по существующей шкале заработной платы. Левитты объединили рабочих в двадцать семь бригад, каждая из которых выполняла четко определенную задачу. В пиковый момент бригады, используя готовые материалы, включая сантехнические системы, могли возвести дом за шестнадцать минут. Их первый «левит-таун» возник на бывших картофельных полях в тридцати милях от Нью-Йорка, недалеко от Хемпстеда, Лонг-Айленд. Тогда это был и пятьдесят лет спустя остался самый крупный жилой комплекс, возведенный за один раз американским застройщиком. В нём насчитывалось 17 000 домов, в которых проживало более 80 000 человек. В Левиттауне на Лонг-Айленде также было семь деревенских парков и торговых центров, четырнадцать детских площадок, девять плавательных бассейнов, два боулинга и ратуша. Левитты продавали землю по себестоимости для школ и жертвовали места для церквей и пожарных станций. Другие Левиттауны, самые крупные из которых находились в округе Бакс, штат Пенсильвания, и Уиллингборо, штат Нью-Джерси, были почти такими же огромными.[180]

Владельцы Levitt получили покупку века. Начальная базовая модель Левиттов (к концу 1940-х годов она стала немного больше и дороже) стоила 7990 долларов. Это чуть больше, чем в два с половиной раза превышало средний доход семьи в то время, и на 1500 долларов меньше, чем пришлось бы заплатить за аналогичное жилье в других местах. Покупатели, воспользовавшиеся услугами FHA или VA, не испытывали особых проблем с внесением первоначального взноса, который, как правило, составлял около 90 долларов, и с выплатами, которые составляли 58 долларов в месяц в течение двадцати пяти лет. Когда дома поступали в продажу, люди выстраивались в очередь заранее, за ночь, словно в ожидании билетов на Мировую серию. За своё терпение они получали, прежде всего, участок размером 60 на 100 футов, на котором высаживали небольшие фруктовые деревья или вечнозеленые растения. Размеры участков были почти в два раза больше, чем в большинстве «трамвайных пригородов» начала века.[181] Покупатели также получали двухэтажный дом с четырьмя и одной половиной комнат размером 25 на 30 футов и в стиле кейп-код: кухня, гостиная, две спальни, ванная комната и расширяемая мансарда. Более поздние модели оснащались гаражом. Дома были хорошо построены и щедры на удобства для того времени. Левитты поставили дома на бетонные плиты, от которых отходили медные змеевики, обеспечивающие лучистое центральное отопление. В домах были встроенные книжные шкафы, шкафы-купе, восьмидюймовые телевизоры Bendix, а также холодильники, печи, камины и стиральные машины.

Левитты по понятным причинам привлекли к себе внимание общественности, но они были лишь самыми известными строителями в виртуальном раю для застройщиков пригородов в то время. Пригороды существовали задолго до 1940-х годов. Но до этого времени они распространялись относительно медленно: в 1920 году в них проживало 17 процентов населения, а в 1940-м — всего 20 процентов. К 1960 году 33 процента американцев жили в районах, которые Бюро переписи населения определило как пригородные. В первые послевоенные годы некоторые центральные города на Западе и Юго-Западе значительно выросли. Но многие другие американские города выросли лишь незначительно, а некоторые, включая Нью-Йорк и Чикаго, не росли вовсе. Вместо этого американцы устремились в пригороды, население некоторых из которых в эти годы росло со скоростью от 50 до 100 процентов.[182]

Такое впечатляющее явление, как субурбанизация, неизбежно вызвало всеобщее внимание, в том числе и враждебное. Критики осуждали ранние пригородные пейзажи без высоких деревьев и отсутствие жизни на улицах. Пригороды, по их мнению, строились для автомобилей, а не для общения людей: фасад многих пригородных домов представлял собой гараж. В большинстве новых пригородов не было места для пожилых людей, и считалось, что от этого страдают расширенные семьи и кварталы, где живут представители разных поколений.[183] Критики особенно жаждали, чтобы в новых пригородах жилые и нежилые помещения — маленькие магазинчики, аптеки на углу, кафе и рестораны — были более разнообразными и красочными, чем в городских кварталах. Они возражали против однообразия домов: «Тики-таки, все в ряд», — говорила позже народная певица Мальвина Рейнольдс.

Противникам застройки пригородов больше всего не нравился принудительный конформизм, который, как они утверждали, царил в некоторых из этих мест. Правила Левиттауна поначалу требовали от домовладельцев еженедельно подстригать газоны, запрещали строить заборы и вывешивать белье на улицу по выходным. Льюис Мамфорд, остроумный критик, был особенно потрясен тем, что в более плюралистических городских кварталах «община» исчезает. Такие места, как Левиттаун, по его мнению, были безвкусными, конформистскими, бесчеловечными кошмарами. Когда он впервые увидел Левиттаун на Лонг-Айленде, то, как говорят, заявил, что он превратится в «мгновенную трущобу». В 1961 году он осудил

множество однотипных, не поддающихся идентификации домов, выстроенных на одинаковом расстоянии друг от друга, на одинаковых дорогах, в безлесной коммунальной пустоши, населенных людьми одного класса, одного достатка, одной возрастной группы, смотрящими одни и те же телепередачи, питающимися одной и той же безвкусной готовой пищей из одних и тех же морозильников, соответствующими во всех внешних и внутренних отношениях одной и той же общей форме.[184]

Более серьёзная критика выражала сожаление по поводу расовой исключительности многих пригородных поселков. Эта исключительность затягивала «белую петлю» вокруг меньшинств во многих американских городах.[185] Чернокожим было запрещено въезжать в Левиттауны, а людям, сдававшим там свои дома, предписывалось указывать, что помещения не должны «использоваться или заниматься кем-либо, кроме представителей европеоидной расы».[186] Другие пригороды опирались на зонирование или ограничительные пакты, даже после того как Верховный суд лишил такие пакты юридической силы в судах.

Расистские модели, установленные в то время, сохранялись ещё долго после того, как деятельность по защите гражданских прав изменила многое в Америке: перепись 1990 года показала, что в Левиттауне (Лонг-Айленд), население которого превышает 400 000 человек, было всего 127 афроамериканцев. Соединенные Штаты, жаловались тогда чернокожие, стали нацией «шоколадных городов и ванильных пригородов».[187]

Критика расовой политики в Левиттауне сильно возмущала строителя. «Негры в Америке, — объяснял Уильям Левитт,

пытаются сделать за 400 лет то, чего евреи в мире не смогли полностью достичь за 600 лет. Как у еврея у меня нет места в уме и сердце для расовых предрассудков. Но… Я понял, что если мы продадим один дом негритянской семье, то 90 или 95 процентов наших белых клиентов не будут покупать этот дом. Это их позиция, а не наша… Наша позиция как компании такова: мы можем решить жилищную проблему или попытаться решить расовую проблему, но мы не можем совмещать эти два направления».[188]

Защита Левитта, конечно, была холодным утешением для чернокожих. Но он, безусловно, был прав в отношении отношения белых. Другие застройщики и риелторы, опасаясь оспаривать подобные взгляды, поступали так же, как Левитт. Расовая сегрегация американских кварталов была практически повсеместной, особенно в новых пригородах, и её было труднее изменить, чем любой другой аспект расовых отношений. Она отражала культурно сильное желание людей иметь соседей, похожих на себя — как по классу, так и по расе. Большинство послевоенных пригородных поселков действительно были однородны в экономическом плане: будь то стабильный рабочий класс, как в Левиттауне, средний класс, как в большей части Парк-Фореста, или высший средний класс.

Критики были несправедливы, выделяя застройщиков пригородов как главную причину последующего упадка городов, особенно тех центральных районов города, которые стали свалкой для нищих меньшинств. Действительно, пригороды лишили многие города, особенно на Востоке и Среднем Западе, людей среднего класса и городской налоговой базы. Торговцы в центре города с горечью жаловались на новые пригородные комплексы и торговые центры. Так же поступали и кинооператоры центральных городов, которые потеряли бизнес уже в 1947 году: пригороды (и современный бэби-бум, из-за которого люди сидели дома), а не телевидение, убили кинодворцы в центре города.[189] Но жилищное строительство имеет долгую историю, и рост пригородов происходил бы в более процветающую послевоенную эпоху как с FHA, VA, так и без предпринимателей вроде Левиттов.[190] Это объясняется тем, что люди, которые могут себе это позволить — а в послевоенное время их было гораздо больше, — естественно, хотят иметь вокруг себя много пространства. Одни переезжали в Левиттауны, чтобы получить больше дома за деньги, другие — чтобы избежать городских проблем, третьи — чтобы найти новые и лучшие школы. Большинство стремилось к уединению и автономии; они не были «конформистами».[191]

Левиттовцы, а также другие люди, которые миллионами переезжали в пригороды в послевоенные годы, в конечном счете, сделали это в поисках более удовлетворительной семейной жизни. Большинство из них были очень рады, что сделали это. Как заключил один проницательный ученый, Левиттаун «позволяет большинству его жителей быть теми, кем они хотят быть — сосредоточить свою жизнь вокруг дома и семьи, быть среди соседей, которым они могут доверять, найти друзей для совместного проведения досуга, участвовать в организациях, которые обеспечивают общительность и возможность быть полезными другим».[192] Один из жителей Лонг-Айленда Левитт спустя сорок семь лет вспоминал, как волновался при переезде из меблированной квартиры в Бруклине. «Мы были горды», — вспоминал он. «Это было замечательное сообщество — и остается таковым до сих пор».[193]

Стремление к удовлетворительной семейной жизни действительно оказалось сильным в послевоенные годы. Уже в 1940 году уровень брачности, который был низким в тяжелые времена 1930-х годов, пошёл вверх.[194] Их пик пришёлся на 1946 год, когда свои клятвы произнесли 2,2 миллиона пар. Этот рекорд продержался тридцать три года. Хотя затем этот показатель немного снизился, он оставался высоким до начала 1950-х годов. Уровень разводов, который довольно стабильно рос с 1900 года, достиг рекордных значений в 1945–46 годах, после чего резко снизился и оставался низким до середины 1960-х годов.[195] Это был поразительный, неожиданный разворот, казалось бы, долгосрочной тенденции.

Последовавший за этим бэби-бум стал, пожалуй, самой удивительной социальной тенденцией послевоенной эпохи. Демографы, зная о долгосрочном снижении рождаемости в США (и в других городских индустриальных странах), полагали, что относительно небольшая когорта, родившаяся в 1920-х годах, и очень небольшая когорта, родившаяся в годы депрессии, не приведут к буму в 1940-х и 1950-х годах. Поэтому они ожидали, что после войны произойдет лишь кратковременный всплеск деторождения.[196] Однако в 1942 и 1943 гг. рождаемость («дети из увольнительных») выросла. А затем: бум. В мае 1946 года, через девять месяцев после Дня Победы, рождаемость выросла с февральского минимума в 206 387 до 233 452. В июне они снова выросли, до 242 302. К октябрю их число составило 339 499, и они происходили рекордными темпами. Лэндон Джонс, историк этого бума, отмечает, что «крик младенца был слышен по всей стране».[197] К концу года родилось рекордное число детей — 3,4 миллиона, что на 20 % больше, чем в 1945 году. Они появились на свет как раз вовремя, чтобы способствовать продажам новой книги, одной из самых успешных издательских историй в стране: «Книга здравого смысла по уходу за младенцами и детьми» Бенджамина Спока, доктора медицины.

Дети продолжали рождаться: 3,8 миллиона в 1947 году, 3,9 миллиона в 1952 году и более 4 миллионов каждый год с 1954 по 1964 год, когда бум окончательно сошел на нет. Уровень рождаемости — расчетное количество живорожденных на 1000 человек населения — колебался между 18,4 и 19,4 в год в период с 1932 по 1940 год. В 1947 году они выросли до послевоенного пика в 26,6, самого высокого с 1921 года, затем оставались на уровне 24,0 и выше вплоть до 1959 года, а в 1964 году все ещё составляли 21,0, после чего показатели упали до уровня 1930-х годов. Общее число детей, родившихся в период с 1946 по 1964 год, составило 76,4 миллиона, или почти две пятых населения, составлявшего в 1964 году 192 миллиона человек.

Историки и демографы предложили целый ряд объяснений этому удивительному прерыванию долгосрочных тенденций. Одна из гипотез рассматривает его как результат стремления к «нормальной жизни» сразу после войны. Это объяснение не объясняет ни роста в начале 1940-х годов, ни его продолжительности после 1946 года до начала 1960-х годов. Вторая теория указывает на пропаганду военного времени, проводимую Управлением военной информации и другими правительственными агентствами, которые призывали американцев к увеличению численности населения. Однако это объяснение склонно рассматривать людей как инструмент и преуменьшает глубину тоски молодых людей по браку и детям. Третья гипотеза объясняет послевоенный бум, рассматривая его как часть стремления американцев к психологической безопасности (а мужчин — к удержанию женщин дома) в условиях страхов и напряженности атомной эпохи холодной войны. Эта точка зрения также является одновременно легкой и конспирологической.[198]

На самом деле бум произошел в основном благодаря решениям, принятым в эти годы двумя разными группами американцев. Первая, сыгравшая главную роль в послевоенном буме, — это пожилые американки, которых Депрессия и Вторая мировая война заставили повременить с замужеством и воспитанием детей. Рождаемость среди женщин этой группы значительно возросла после 1945 года. Вторая группа, на которую пришлась заметная продолжительность бума, состояла из более молодых людей, которым в конце 1940-х годов было около двадцати лет. Эти люди чаще вступали в брак, чем молодые люди в 1930-е годы; к 1960 году 93 % женщин старше 30 лет были замужем или состояли в браке, в то время как в 1940 году этот показатель составлял 85 %. Они, как правило, выходили замуж моложе; средний возраст вступления в брак для женщин снизился с 21,5 года в 1940 году до 20,1 года в 1956 году. Они чаще заводили детей: 15 % замужних женщин оставались бездетными в 1930-х годах, в то время как в 1950-х — только 8 %. И рожали они раньше: первые дети появлялись в среднем через тринадцать месяцев после заключения брака к концу 1950-х годов, в то время как в 1930-х годах этот срок составлял в среднем два года.[199] Бум был вызван не тем, что у родителей были огромные семьи, а тем, что многие люди решили жениться молодыми, быстро создать большую семью и быстро завести двух, трех или четырех детей.

Почему эти группы вели себя так, как вели? Поведение пожилых родителей довольно легко понять: лишённые Депрессией «обычной» семейной жизни, они стремились «наверстать упущенное» в 1940-е годы. Младшая когорта, особенно те, кто достиг детородного возраста в 1950-х годах, часто не помнила таких лишений, но, похоже, жаждала брака и детей. Эта тоска, по-видимому, была особенно глубокой среди мужчин; ведь именно на женщин ложилось основное бремя воспитания детей. Но большинство женщин, похоже, тоже были довольны своими решениями в то время. Возможно, многие из этих молодых людей стремились к семейной близости, чтобы справиться с давлением все более сложного и бюрократизированного мира.

Наиболее удовлетворительное объяснение бума предлагает Джонс, который подчеркивает «большие ожидания» молодого поколения того времени. Не только ветераны, но и их младшие братья и сестры, ставшие взрослыми в последующие несколько лет, развивали свои устремления на фоне все более благополучного экономического климата 1940-х и 1950-х годов. Большинство из них понимали, что их положение относительно лучше, чем было у их родителей в их возрасте. Они чувствовали, что могут позволить себе выйти замуж, купить дом, завести семью и дать образование своим детям.[200] Таким образом, как и во многих других случаях, здоровье экономики, а также оптимистичные представления о дальнейшем процветании стали движущей силой социальных изменений в послевоенной Америке.

Разумеется, никакая экономическая интерпретация не может полностью объяснить, почему большое количество людей решает вступить в брак и завести семью. У чернокожих женщин, большинство из которых были очень бедны, уровень рождаемости по-прежнему был значительно выше (в среднем около 34 с конца 1940-х по 1960 год), чем у белых женщин. Однако все более буйный дух эпохи явно сыграл свою роль. Самый большой скачок рождаемости произошел среди хорошо образованных белых женщин со средним и высоким доходом. Демографы также отмечают, что единственными обществами, переживавшими бэби-бум в то время, помимо США, были другие динамичные, достаточно процветающие страны с аналогичными настроениями «высоких ожиданий»: Канада, Новая Зеландия и Австралия.[201]

Детский бум был в некотором роде как причиной, так и следствием процветания в послевоенные годы. Рост числа рождений вызвал динамичный «рынок несовершеннолетних», особенно для производителей игрушек, конфет, жевательной резинки, пластинок, детской одежды, стиральных машин, мебели для газонов и веранд, телевизоров и всевозможных бытовых «трудосберегающих» устройств. Это способствовало резкому росту пригородного домостроения и покупок автомобилей, а также постепенному буму строительства школ.[202] К 1957 году объем продаж одних только подгузников составил 50 миллионов долларов. Примерно в это же время рынок товаров для несовершеннолетних достиг своего пика и составил около 33 миллиардов долларов в год.[203] В 1958 году журнал Life опубликовал на обложке статью под заголовком «ДЕТИ: ВСТРОЕННОЕ ЛЕКАРСТВО ОТ РЕЦЕССИИ — КАК 4 000 000 В ГОД ЗАРАБАТЫВАЮТ МИЛЛИОНЫ В БИЗНЕСЕ.». В статье говорилось о том, что младенец — «потенциальный рынок для товаров на 800 долларов». Находясь в больнице, ребёнок «уже потратил 450 долларов на медицинские расходы». Четырехлетние дети представляли собой «накопившиеся заказы, на выполнение которых уйдёт два десятилетия».[204]

К тому времени словосочетание «поколение бэби-бума» стало общепринятым. Демографы и журналисты впоследствии были очарованы им, рассматривая бум как «передний край» социальных изменений, «поколение Голиафа, неуклюже вступающее в будущее», «свинью в питоне», которая выпячивалась на протяжении многих последующих десятилетий.[205] Эта фраза в некотором смысле довольно неуклюжа. Обобщать о «поколении», как будто внутри возрастной когорты не существует резких различий по классу, расе, полу и региону, глупо. Неужели люди, родившиеся в 1946 году, так резко отличались (за исключением численности) от людей, родившихся в 1945 году? Более того, промежуток лет с 1946 по 1964 год, очевидно, охватывает значительную территорию. Ранние «бэби-бумеры» имели совершенно иной жизненный опыт, чем более поздние. Американцы, родившиеся в 1946 году, столкнулись с потрясениями 1960-х годов и войной во Вьетнаме. Большинство из них вышли на рынок труда, который был привлекательным отчасти благодаря процветанию, сохранявшемуся до начала 1970-х годов, а отчасти потому, что перед ними была относительно небольшая когорта пожилых людей. Бумеры, родившиеся в 1956 году, напротив, вышли на рынок труда в середине и конце 1970-х годов. Это были годы рецессии, которые стали ещё более травматичными для ищущих работу, поскольку миллионы пожилых бумеров, опередивших их, засорили рынок труда.

Кроме того, в основном в ретроспективе, становится ясно, что годы «бэби-бума» вряд ли были спокойными годами домашнего уюта, какими их представляли телевизионные шоу, такие как «Приключения Оззи и Гарриет». Как показал рост женской занятости, миллионы замужних женщин не могли позволить себе роскошь или вынести рутину, чтобы оставаться дома полный рабочий день. Миллионы детей, у которых и отец, и мать были заняты на работе, видели своих родителей реже, чем счастливые мальчики из «Оставьте это Биверу», ещё одного телевизионного праздника послевоенной домашней жизни. Кроме того, семьи продолжали сталкиваться не только с неизбежными повседневными стрессами, характерными для всех домохозяйств на протяжении всей истории человечества, но и с напряжением, которое сопровождало лихорадочное стремление к безопасности, продвижению по службе и потреблению в послевоенную эпоху. Тем временем сексуальная революция тихо, но неуклонно продвигалась вперёд, провоцируя бесчисленные конфликты между молодыми людьми и между ними и их родителями. К 1950-м годам газеты и журналы пестрели заголовками о росте подростковой преступности, «давлении групп сверстников» и даже о «молодежной культуре» (хотя в то время она состояла в основном из детей, родившихся до 1946 года), которая грозила отвергнуть старшее поколение. Многие из этих историй основывались на сомнительных и зачастую преувеличенных обобщениях; уровень преступности среди несовершеннолетних, например, не рос. Но некоторые из них, например, касались сексуального поведения. В статьях прослеживались тенденции, которые стали очевидны, когда в 1960-х годах наступило совершеннолетие бэби-бумеров: семейная жизнь в 1940–1950-х годах была гораздо более сложной и менее идиллической, чем хотели бы признать любители ностальгии.[206]

Однако широкое признание эти проблемы получили лишь позднее. В конце 1940-х годов бэби-бум привел современников в восторг. Отчасти опираясь на послевоенное изобилие, он способствовал ещё большему процветанию и стимулировал огромный рост пригородов. К тому же количество разводов снизилось, что позволило многим оптимистам предположить, что прочная семья с двумя родителями и детьми — это норма, которая станет сильнее, чем когда-либо. Хотя позже стало ясно, что эти события были аномальной интерлюдией на фоне более долгосрочных исторических социальных тенденций, которые возобновились в 1960-х годах (более поздние браки, снижение рождаемости, уменьшение количества семей, все более высокий уровень разводов), это было далеко не очевидно до 1950 или даже 1960 года. Напротив, бэби-бум символизировал более широкий менталитет «бума» многих молодых американцев, особенно белых, и все большего числа людей, поднимающихся в средний класс. У них формировались ожидания, которые со временем становились все грандиознее и грандиознее.

4. Большие надежды на мировое сообщество

Вторая мировая война не просто принесла Соединенным Штатам беспрецедентное процветание. Она изменила внешние отношения Америки. Война опустошила страны Оси, которым потребовались годы на восстановление. Она также уничтожила союзников Америки, включая Советский Союз, который за шесть лет боев потерял около 25 миллионов человек. Из всех великих держав мира Соединенные Штаты вышли из этой бойни неизмеримо более сильными, как абсолютно, так и относительно. В новом балансе сил они стали колоссом на международной арене.

Мало кто из американцев в конце войны полностью осознавал, какую огромную роль Соединенные Штаты будут играть на этой сцене в будущем. Высшие политические деятели поначалу мало говорили о Pax Americana, о «всемирной коммунистической экспансии» или даже об «американском столетии», которое предвидел Генри Люс в 1941 году. Но было очевидно, что развитие авиации, ракетной техники и атомного оружия положило конец истории относительно свободной безопасности Америки и что Соединенным Штатам, возможно, придётся заполнить хотя бы часть послевоенного вакуума власти. Большинство политических лидеров признавали, что живут на взаимосвязанной планете, где искра в одном уголке мира может привести к взрыву во многих других уголках. Америка, по словам военного министра Стимсона, «никогда больше не сможет быть островом для самой себя. Ни одна частная программа и ни одна государственная политика в любом секторе нашей национальной жизни не может теперь избежать того убедительного факта, что если она не построена с учетом всего мира, то она построена совершенно бесполезно».[207]

После 1945 года это признание доминировало в официальных американских подходах к миру. Но это было признание, которое пришло несколько грубо, навязанное неохотному народу драматическими событиями той эпохи. Перемены были действительно быстрыми. Уже в 1938 году Румыния содержала более многочисленную армию, чем Соединенные Штаты. До войны в Америке было всего несколько криптографов и не было национальной разведывательной службы.[208] К 1945 году лидеры в сфере внешней политики, как и Стимсон, понимали, что грядут большие перемены и что национальные интересы Соединенных Штатов могут расшириться почти до неизмеримых размеров. Но в 1945 году они не знали, в чём заключаются эти интересы и как их защищать.

И тогда, и в последующие годы эти лидеры иногда чувствовали себя неуверенно. Это может показаться странным, учитывая потрясающее превосходство Америки в силе после войны. Действительно, в конце 1940-х годов политики не боялись военного нападения. В конце концов, ни у одной страны тогда не было самолетов, способных обрушить бомбы на континентальную часть Соединенных Штатов, и ни у одной ещё не было Бомбы. Но в эпоху грозного военного и технологического превосходства все могло быстро измениться. Да и политическое давление, особенно со стороны Советского Союза, все больше действовало на нервы высокопоставленным чиновникам на Западе.

В 1945 году американские лидеры особенно беспокоились о том, что граждане поддержат серьёзное вовлечение страны в зарубежные конфликты. Как оказалось, общественное мнение решительно сдвинулось в сторону принятия существенного участия Америки в делах остального мира: народ, вслед за своими лидерами, возлагал большие надежды на роль американской внешней политики. Но этот сдвиг в общественном мнении было трудно предсказать до 1947 года, и беспокойство высших должностных лиц отражалось на американских внешних отношениях в то время.[209]

Беспокойство по поводу Советского Союза вызывало наибольшее беспокойство не только в Соединенных Штатах, но и среди западных союзников Америки. Ещё до окончания войны союз между Соединенными Штатами и Советским Союзом, державой номер два в мире, стал напряженным. К началу 1946 года эти противоречия привели к серьёзному обострению советско-американских отношений, а к 1947 году началась «холодная война», как её тогда называли, которая будет доминировать в международной политике на протяжении более сорока лет. Дипломаты обеих стран пытались проложить безопасный курс сквозь бури, развязанные войной, но им часто не хватало карт — или даже компаса, — чтобы надежно направлять их. Неуверенные в себе, часто растерянные, они нередко неверно представляли себе курс другой стороны. Несколько раз они едва не столкнулись. Учитывая мегатонны вооружения, которыми они в конечном итоге были перегружены, удивительно, что они не уничтожили друг друга, обрушив при этом катастрофу на весь остальной мир.[210]

Несмотря на чувство незащищенности, которое было особенно очевидно сразу после войны, лидеры послевоенной внешней политики Америки — группа, которую стали называть «истеблишментом», — развили в себе уверенность, которая иногда граничила с самодовольством. Их растущая уверенность основывалась на убеждении, что Советский Союз — опасный враг, что Соединенные Штаты имеют большие интересы в мире и что они должны решительно отстаивать эти интересы; «умиротворение» неизбежно ведет к позору и поражению. Лидеры истеблишмента не всегда четко определяли эти интересы: где, действительно, Соединенные Штаты должны рисковать войной? Но они были уверены, что Америка обладает экономическими и военными ресурсами, чтобы пережить и в конечном итоге победить множество потенциальных врагов. В своём подходе к международным отношениям они развивали весьма грандиозные ожидания, которые им удалось воплотить в официальной американской политике.

СКАЗАТЬ, ЧТО ХОЛОДНАЯ ВОЙНА отчасти была вызвана международной нестабильностью, значит сделать очевидный вывод о том, что в послевоенные годы обе стороны следовали нервным, порой ошибочным курсом. Однако большинство американских политических лидеров конца 1940-х годов горячо отвергли бы такой непредвзятый взгляд на холодную войну. То же самое можно сказать и о многих ученых, изучавших историю начала холодной войны. До начала 1960-х годов большинство американских писателей склонны были обвинять Советы. Затем, под влиянием таких пугающих событий, как ракетный кризис на Кубе в 1962 году и война во Вьетнаме, ревизионисты бросили резкий вызов этому патриотическому взгляду, либо возлагая вину на обе стороны, либо считая Соединенные Штаты более «виновными» из двух сторон.[211] «Постревизионисты» расширили рамки исследования и попытались найти баланс между полярными интерпретациями. Хотя к 1990-м годам, когда холодная война, наконец, утихла, дебаты казались относительно спокойными, они отнюдь не были мертвыми или неактуальными, и их можно кратко резюмировать здесь.[212]

Те, кто обвиняет Советский Союз в развязывании холодной войны, делают несколько утверждений. Иосиф Сталин, отмечают они, сделал многое для того, чтобы развязать Вторую мировую войну, когда в 1939 году подписал с Германией пакт о ненападении. После этого обе страны цинично разделили Польшу. Советский Союз также захватил прибалтийские государства — Эстонию, Литву и Латвию, а также часть Финляндии и Румынии. Критики Сталина справедливо подчеркивают, что он был не только безжалостным диктатором, но и во многом варваром. Глубоко подозревая соперников в борьбе за власть, он проводил чистку соратников, казня некоторых из них в конце 1930-х годов после широко разрекламированных показательных процессов. Он создал печально известный Архипелаг ГУЛАГ — систему рабских трудовых лагерей, в которых содержались в заключении всевозможные люди, считавшиеся опасными для его режима.[213] Поведение Сталина во время войны также вызывало недовольство его критиков. Когда немецкие солдаты вторглись в Советский Союз в 1941 году, они нашли в Катынском лесу тела тысяч польских офицеров. Они были убиты по приказу Сталина. Четыре года спустя, когда стремительно наступающие русские войска ворвались на окраины Варшавы, польские подпольщики подняли открытое восстание против нацистов. Сталин, однако, приказал своим танкам оставаться на окраинах. Затем немцы безжалостно подавили восстание. Полный масштаб преступлений Сталина не получил широкого признания в 1945 году, но информированным людям было известно достаточно, чтобы заклеймить Сталина как жестокого и зачастую беспощадного тирана.

После окончания войны, как утверждают критики Сталина, он остался верен своей форме. Хотя на Ялтинской конференции в начале 1945 года он, по-видимому, согласился на проведение свободных выборов в оккупированной Советским Союзом Восточной Европе — он подписал Декларацию об освобожденной Европе, — он зажал демократические элементы в большей части региона. Его репрессии против Польши, за которую в 1939 году началась Вторая мировая война, возмутили многих людей, в том числе миллионы американцев польского происхождения, имеющих друзей и родственников в старой стране. Стремясь искоренить этнические различия в Советском Союзе, Сталин выселил из своих домов сотни тысяч нерусских людей. Он пытался закрыть советские границы, словно опасаясь, что любой контакт с внешним миром подорвет его режим. Пугающее поведение Сталина, по мнению некоторых дипломатов, соответствовало диагнозу клинической паранойи.[214]

Западных дипломатов особенно беспокоила внешняя политика Сталина. Казалось, он был полон решимости не только установить железный контроль над Восточной Европой, включая советскую зону восточной Германии, но и расширить советское влияние в Маньчжурии, Иране, Турции и Дарданеллах. Очевидно, не доверяя всем, он проявлял мало интереса к дипломатии, то есть к уступкам и переговорам. Как с таким человеком могла работать любая другая страна? Аверелл Гарриман, посол Америки в Советском Союзе, в 1944 году забил тревогу. «Если мы не изменим нынешнюю политику, — писал он в сентябре, — есть все признаки того, что Советский Союз станет мировым хулиганом везде, где будут затронуты его интересы». Когда Сталин не разрешил провести свободные выборы в Польше и Румынии, он испытал на прочность терпение Рузвельта, который изо всех сил старался расположить к себе своего союзника по войне. «Аверелл прав», — жаловался Рузвельт за три недели до своей смерти в апреле 1945 года. «Мы не можем вести дела со Сталиным. Он нарушил все обещания, данные в Ялте».[215] В то же время, однако, Рузвельт отказался порвать со Сталиным: до сих пор невозможно узнать, как бы он поступил с Советским Союзом, если бы был жив.

Почему Сталин действовал так, как действовал, остается предметом споров среди историков и других кремленологов. Некоторые считают, что его враждебность к Западу проистекала в первую очередь из марксистско-ленинской идеологии, которую разделяли он и его соратники по советскому руководству. Согласно этой идеологии, история неумолимо двигалась к революционному свержению капитализма и установлению коммунизма во всём мире. Такая точка зрения допускала возможность преходящего мирного сосуществования с капиталистическими державами; в конце концов, крушение капитализма было частью замысла истории. Поэтому Сталин не приветствовал идею войны с такой страной, как Соединенные Штаты. Но коммунисты не верили в пассивную политику, закрепляющую статус-кво. История, считали они, может — должна — двигаться вперёд, и Советский Союз, как ведущая сила в создании этой истории, должен конкурировать и опережать соперников. Вплоть до конца 1970-х годов, уже после смерти Сталина в 1953 году, советские лидеры отказывались принять идею военного паритета с Соединенными Штатами.[216]

Западные критики в середине 1940-х годов указывали на военную политику Сталина как на свидетельство его стремления к конкуренции. Создав самую большую в мире армию в попытке остановить Гитлера, Сталин сохранил большую её часть после окончания войны. По оценкам, её численность составляла 3 миллиона человек. Советы действительно имели огромное преимущество в живой силе перед западными оккупационными войсками в Европе в послевоенные годы. Когда бы они ни захотели, говорили алармисты, коммунисты могли захватить континент. В то же время Сталин следил за тем, чтобы Запад знал о его главном военном приоритете: наращивании советского наступательного потенциала, особенно ядерного оружия, подводных лодок и бомбардировщиков дальнего действия (3000 миль). Они были созданы по образцу американских B–29, три из которых разбились в Советском Союзе после налетов на Японию в годы войны.[217] Ничто из того, что сделал Сталин, думали напуганные американцы, не демонстрировало более ярко неослабевающую агрессивность коммунизма, включая использование военной мощи для продвижения мировой революции.

Другие критики Сталина сомневаются, вероятно, правильно, что одни лишь идеологические соображения в значительной степени объясняют поведение Сталина в конце 1940-х годов. Они считают, что Советы в основном проводили имперскую политику, аналогичную царской.[218] Сталин, по их мнению, стремился не столько к мировой революции, сколько к контролю над сопредельными территориями, представлявшими угрозу для национальной безопасности России. Главными из них, конечно же, были Восточная Европа, Иран и Турция, которые давно опасались России. Ревизионисты, стремящиеся понять озабоченность Сталина, также подчеркивают, что он был крайне неуверен в себе, что советское давление на сопредельные страны носило в основном оборонительный характер. Все государства, в конце концов, стремятся защитить себя от потенциально враждебных соседей и заполнить вакуум власти, в который могут просочиться враги. Критики Сталина отвечают, что он, тем не менее, вел свои дела особенно бескомпромиссно и провокационно. Джордж Кеннан, ведущий дипломатический эксперт по Советам, объяснял в июле 1946 года: «Безопасность, вероятно, является их [Советов] основным мотивом, но они настолько озабочены и подозрительны по этому поводу, что объективные результаты во многом такие же, как если бы мотивом была агрессия, неограниченная экспансия. Они, очевидно, стремятся ослабить все центры силы, над которыми они не могут господствовать, чтобы уменьшить опасность со стороны любого возможного соперника».[219]

Критики Сталина, как тогда, так и позже, в конечном счете опираются на то, что он был властным, суровым, зачастую жестоким диктатором. Сам факт этой диктатуры глубоко оскорблял американцев, которые дорожили своими свободами, сочувствовали угнетенным массам Восточной Европы и искренне надеялись на распространение демократии. «Тоталитарные» государства, считали они, обычно полагаются на силу, чтобы добиться своего в мировых делах. «Потенциальную угрозу представляет не коммунизм, а тоталитаризм», — заявил издатель New York Times Артур Хейс Сульцбергер. «Только люди, у которых есть Билль о правах, не являются потенциальными врагами других людей». Президент Трумэн согласился с этим, заметив в частном порядке в ноябре 1946 года: «На самом деле нет никакой разницы между правительством, которое представляет господин Молотов, и тем, которое представлял царь, или тем, за которое выступал Гитлер».[220]

Аналогия Трумэна с Гитлером показалась бы многим согражданам того времени вполне логичной. Зачем проливать кровь американцев, чтобы избавить мир от одного диктатора, только для того, чтобы к власти пришёл другой тиран? Аналогия шла ещё дальше, ведь многие люди винили «умиротворение» в 1930-х годах в росте могущества нацистов, приведшем к войне. Это не должно повториться. «Больше никаких Мюнхаузенов» — практически боевой клич встревоженных и обеспокоенных американцев на протяжении всей послевоенной эпохи конфликта с Советским Союзом.

Гнев американцев против советской диктатуры выходил далеко за рамки опасений умиротворения, как бы ни были они велики в 1945 году и в последующие годы. Он также был праведным и страстным. Будучи особо религиозным народом, многие американцы подходили к внешней политике в высшей степени моралистически. И не только потому, что коммунизм исповедовал атеизм, хотя и это имело значение, особенно для католиков и других религиозно набожных граждан. Дело было ещё и в том, что многие американцы так горячо верили в незыблемость своих политических институтов и смысл своей истории. Америка, как говорили пуритане, — это Город на холме, особое место, которое Бог выделил для искупления людей. Из этого следовало, что на Соединенные Штаты возложена Богом данная обязанность — Manifest Destiny, как её называли в XIX веке, — распространять благословения демократии среди угнетенных по всему миру. Сила этого мессианского чувства придавала американской дипломатии времен холодной войны, а также репрессиям против коммунистов внутри страны особую актуальность — фактически апокалиптический тон.[221]

Несмотря на эти источники напряженности, Соединенные Штаты не осмелились занять слишком жесткую позицию в отношении Советского Союза сразу после окончания войны. Администрация Трумэна (и его преемники) считала себя обязанной попустительствовать советскому угнетению Восточной Европы. Миллионы людей там оставались в плену более сорока лет. Тем не менее практически все лидеры американской внешней политики — от администрации Трумэна до 1980-х годов — выражали свой гнев и возмущение тем, что они считали чрезмерным поведением СССР. Все они считали, что нельзя позволять Советам идти дальше. Альтернатива — умиротворение — привела бы к агрессии и Третьей мировой войне.

Ревизионисты выдвигают несколько тезисов в ответ защитникам американской политики.[222] Прежде всего они подчеркивают вполне понятный страх и ненависть, которые русские испытывали по отношению к Германии. В 1914 и в 1941 годах Германия пронеслась по северной Европе, чтобы вторгнуться на их Родину. Вторая мировая война закончилась разрушением 1700 российских городов, 31 000 заводов и 100 000 колхозов. Это были ошеломляющие разрушения, особенно в сравнении с относительно благополучным опытом Соединенных Штатов, на территории которых не было боевых действий. Неудивительно, что Сталин лишил восточную Германию её промышленного потенциала в 1945 году и настаивал на доминировании в Восточной Германии в последующие годы. Неудивительно также, что он настаивал на контроле над своими восточноевропейскими соседями, особенно над Польшей, через ровную и покладистую местность которой нацистские армии прорвались всего четырьмя годами ранее.[223]

Многие ревизионисты подчеркивают ещё три аргумента. Во-первых, Запад мало что мог сделать с советским господством в Восточной Европе: советские войска, во время войны дошедшие до сердца Германии, контролировали этот регион, так же как западные армии контролировали Западную Европу, и их нельзя было вытеснить. Разделение Европы стало ещё одним мощным наследием войны, которое государственные деятели могли бы осуждать, но у «реалистов» должно было хватить ума смириться с этим. Британец Уинстон Черчилль так и поступил в 1944 году, подписав со Сталиным соглашение, уступившее главенствующую роль советским интересам в Болгарии и Румынии. Как у американцев была своя «сфера интересов», включавшая все Западное полушарие, так и русские, часто подвергавшиеся вторжениям, хотели иметь свою.[224]

Многие ревизионисты подчеркивают второй момент: внешняя политика Сталина была более гибкой, чем могли признать антикоммунистически настроенные американцы, как в то время, так и позже. В этом аргументе была доля правды. Жестокий к противникам внутри страны, Сталин был более осторожен, консервативен и оборонялся за рубежом. Отчасти это объяснялось тем, что ему пришлось сосредоточиться на серьёзных экономических и этнических проблемах внутри страны. В 1945 году Сталин все же демобилизовал часть своих вооруженных сил. До 1948 года он попустительствовал коалиционному правительству в Чехословакии. Мятежной Финляндии удалось добиться некоторой автономии. Сталин оказал незначительную помощь коммунистическим повстанцам в Греции, которые в итоге потерпели поражение. Его давление на Иран и Турцию, хотя и пугало правительственных лидеров этих стран, было непостоянным; когда Соединенные Штаты выразили решительный протест в 1946 году, он отступил. Сталин не оказал практически никакой поддержки, ни моральной, ни военной, коммунистическим повстанцам под руководством Мао Цзэдуна в Китае. Вместо этого он официально признал злейшего врага Мао, Чан Кайши. Суммарный итог этой политики говорит о том, что Сталин не придерживался ленинской доктрины всемирной коммунистической революции, если вообще придерживался.

Критики американской жесткой реакции подчеркивают, что политика Соединенных Штатов усилила и без того обостренное чувство незащищенности Сталина. Во время войны Рузвельт отложил открытие второго фронта в Западной Европе до 1944 года, тем самым вынудив русских солдат принять на себя основную тяжесть боевых действий. Вероятно, это было разумное военное решение; более раннее наступление на Нормандию могло бы оказаться губительным для союзных войск. Но задержка усилила и без того глубокие подозрения Сталина. Кроме того, Соединенные Штаты и Великобритания отказались поделиться с Советским Союзом своими научными разработками в области атомного оружия — или даже рассказать о них советскому правительству. Когда европейская война закончилась, администрация Трумэна резко прекратила поставки по ленд-лизу в Советский Союз и отказалась предоставить заем, в котором Сталин остро нуждался. Советским людям, с большим подозрением относящимся к поведению капиталистов, казалось, что Соединенные Штаты объединились с такими странами, как Великобритания и Франция, чтобы создать империю на Западе.

Пытаясь разобраться в этих зачастую гневных спорах об истоках холодной войны, необходимо понять ситуацию, сложившуюся в 1945 году. Это означает возвращение к исходной точке: Вторая мировая война оставила после себя новый и крайне неустроенный мир, который порождал чувство незащищенности со всех сторон. Соединенные Штаты и Советский Союз, безусловно, сильнейшие державы мира, внезапно оказались лицом к лицу. Непохожие идеологически и политически, эти две страны были особенно холодны друг к другу со времен большевистской революции 1917 года, и в 1945 году у них были разные геополитические интересы. Поэтому конфликт между двумя сторонами — холодная война — был неизбежен.

То, что этот конфликт можно было бы вести не так опасно, — правда. Американские лидеры часто нагнетали страхи времен холодной войны, которые были сильно преувеличены, тем самым пугая своих союзников и углубляя разногласия внутри страны. Советские официальные лица тоже часто вели себя вызывающе. Однако можно ли было управлять холодной войной гораздо менее опасно, сомнительно, учитывая зачастую грубую дипломатию Сталина и его преемников и отказ американских политиков отступать от своих грандиозных ожиданий относительно характера послевоенного мира.[225]

МНОГИЕ ОППОНЕНТЫ Фрэнклина Д. Рузвельта всегда считали его чем-то легковесным: обаятельным, жизнелюбивым, оптимистичным, политически ловким, но интеллектуально мягким. Критики его дипломатии видят в нём те же черты. Британский политик и дипломат Энтони Иден писал позже, что Рузвельт хорошо знал историю и географию, но его выводы из них «настораживали своей веселой беспечностью. Казалось, он видел себя распоряжающимся судьбой многих стран, союзников не меньше, чем врагов. Он делал это с таким изяществом, что нелегко было не согласиться. И все же он был слишком похож на фокусника, ловко жонглирующего динамитными шарами, природу которых он так и не смог понять».[226]

Недоброжелатели Рузвельта особенно сетуют на то, что он, по их мнению, легкомысленно относился к поведению СССР во время войны. Впервые встретившись со Сталиным на Тегеранской конференции в конце 1943 года, он сказал американскому народу: «Я прекрасно ладил с маршалом Сталиным… Я верю, что он действительно представляет сердце и душу России; и я верю, что мы будем очень хорошо ладить с ним и с русским народом — очень хорошо на самом деле».[227] В марте 1944 года Рузвельт отверг мысль о том, что Советы будут агрессивными после войны: «Я лично не думаю, что в этом что-то есть. У них достаточно большой „кусок хлеба“ прямо в России, чтобы занять его на много лет вперёд, не принимая на себя больше никакой головной боли».[228]

Подобные оптимистичные заявления, конечно, можно было ожидать от лидера, которому во время войны нужны были надежные союзники. Что ещё он мог сказать? Более того, многие американцы восхищались мужеством русского народа. Журнал Life, издание Люса, заявил, что русские — это «чертовски хороший народ… [который] в поразительной степени… выглядит как американцы, одевается как американцы и думает как американцы».[229] Другие американцы не видели хорошей альтернативы сотрудничеству со Сталиным. Макс Лернер, либеральный журналист, сказал в 1943 году: «Война не может быть выиграна, если Америка и Россия не выиграют её вместе. Мир не может быть организован, если Америка и Россия не организуют его вместе».[230]

По сути, такова была позиция Рузвельта. Он действительно был немного беспечен, особенно в ожидании, что его личное обаяние сможет установить прочную личную связь между Сталиным и им самим. Он работал над этим проектом с небольшим успехом и в Тегеране, и в Ялте. Но Рузвельт вряд ли был наивным идеалистом. Добиваясь советско-американского сотрудничества после войны, он склонялся к мысли, что Сталиным двигали не столько идеологические страсти, сколько соображения национальных интересов. Поэтому он отказывался сильно беспокоиться о коммунизме, который, по его мнению, был мало привлекателен на Западе. Если Сталин создавал трудности, у Соединенных Штатов были пряники и кнуты. Излишне оптимистично Рузвельт надеялся, что угроза отказа от экономической помощи сможет удержать Советский Союз в узде.

В других отношениях Рузвельт также избегал полета идеализма в своём подходе к послевоенному порядку. Хотя он поддерживал создание Организации Объединенных Наций, учрежденной после его смерти в 1945 году, он не ожидал, что она разрешит основные противоречия. Вместо этого он надеялся, что Соединенные Штаты и Советский Союз, а также Китай и Великобритания будут действовать как «четыре полицейских», чтобы обеспечить послевоенный мир.[231] И здесь Рузвельт был излишне оптимистичен, особенно в отношении Китая, который в течение многих лет был слишком разобщен, чтобы эффективно выполнять полицейские функции. Но он, безусловно, был прав в том, что касается важной геополитической реальности: без сотрудничества между сильнейшими державами мира большая часть героизма Второй мировой войны может оказаться напрасной.

Это не значит, что, как утверждают некоторые, смерть Рузвельта в апреле 1945 года помешала Соединенным Штатам наладить лучшие отношения с Советским Союзом. Учитывая целый ряд грозных проблем, возникших после войны, сомнительно, что один человек, каким бы обаятельным или мудрым он ни был, смог бы многое изменить. Более того, в своей внешней политике (как и в «Новом курсе» внутри страны) Рузвельт часто действовал хитро, сбивая с толку не только американский народ, но и советников, которые пытались понять его мысли. Его пренебрежение Трумэном в начале 1945 года, одно из самых больших его упущений, усугубило трудности, возникшие позднее в том же году. Он практически ничего не рассказал ему о своих мыслях и держал его в полном неведении относительно бомбы.

Рузвельт также ввел в заблуждение американский народ, в значительной степени скрыв от него растущее напряжение в советско-американских отношениях, которое встревожило Гарримана и других в начале 1945 года. Нигде это не проявилось так ясно, как в его блестящем публичном отчете о Ялтинской конференции в феврале 1945 года. Лидеры союзников не смогли договориться по многим вопросам, включая послевоенное устройство Германии. Они отложили принятие решений и ждали дальнейшего развития событий. Декларация об освобожденной Европе, признавали они, вряд ли была ярким подтверждением демократии. Она обязывала державы лишь проводить консультации о том, как помочь развитию демократии среди «освобожденных» народов. Адмирал Уильям Лихи, ключевой военный советник, жаловался Рузвельту, что Декларация «настолько эластична, что русские могут растянуть её на весь путь от Ялты до Вашингтона, ни разу технически не нарушив её».[232] Рузвельт не возражал; он знал, что Лихи прав. Но он никогда не давал понять это ни Трумэну, ни Конгрессу, ни американскому народу, большинство из которых полагали, что Декларация — это советское обязательство. Когда русские «разорвали» её в следующие несколько месяцев, многие американцы были ошеломлены и разгневаны. Среди них был и Трумэн, который ругал Советы, вероятно, ошибочно полагая, что Рузвельт поступил бы так же.

ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ 12 апреля 1945 года, когда Рузвельт внезапно умер в Джорджии, Гарри С. Трумэн покинул зал заседаний Сената, где он председательствовал в качестве вице-президента, и направился в кабинет своего старого друга Сэма Рэйберна, спикера Палаты представителей. Он намеревался выпить с несколькими другими лидерами демократов, которые часто собирались, чтобы «нанести удар за свободу». Когда он пришёл, Рэйберн сказал ему, что звонил помощник Белого дома Стивен Ранни и просит его перезвонить. Трумэн так и сделал, и его попросили пройти в Белый дом. Там его отвели к Элеоноре Рузвельт. «Гарри, — сказала она, — президент мертв». Трумэн пытался собрать свои эмоции, а затем спросил: «Могу ли я чем-нибудь вам помочь?». Миссис Рузвельт ответила: «Мы можем что-нибудь сделать для вас? Ведь именно вы сейчас в беде».[233]

Трумэн действительно оказался в беде, поскольку современники с трудом справлялись шоком от смены президентского руководства. Миллионы американцев привыкли считать, что Рузвельт, инаугурированный в январе на беспрецедентный четвертый президентский срок, был единственным лидером для страны. Многие почти ничего не знали о Трумэне, шестидесятилетнем партийном завсегдатае, который получил пост вице-президента в качестве компромиссного варианта после необычайно запутанной, проводимой в последнюю минуту закулисной политики на съезде демократов в 1944 году. Среди тех, кто знал его, были видные либералы-демократы, ассоциировавшие Трумэна с дурно пахнущей политической машиной Томаса Пендергаста из Канзас-Сити. Дэвид Лилиенталь, директор Управления долины реки Теннесси, в частном порядке признался, что испытывает «ужас при мысли об этом Дросселе, Трумэне». Макс Лернер добавил: «Сможет ли человек, который был связан с машиной Пендергаста, удержать запыхавшихся политиков и боссов от подливки?»[234]

Лернер и другие преувеличивали связь Трумэна с коррупцией в Канзас-Сити: лично новый президент, похоже, держался от неё подальше. Кроме того, Трумэн вряд ли был неизвестной величиной для людей, следивших за национальной политикой. С 1935 по 1944 год он был сенатором от штата Миссури. Во время Второй мировой войны он произвел впечатление на наблюдателей своим справедливым руководством специальным сенатским комитетом по расследованию программы национальной обороны. Близкие соратники находили его прямым, простодушным и освежающе скромным. На следующий день после смерти Рузвельта он честно рассказал журналистам о своих чувствах, признавшись, что чувствовал себя так, будто «луна, звезды и все планеты свалились на меня». Спустя годы он вспоминал: «Я был сильно напуган, но, конечно, никому не позволил этого увидеть».[235] Справиться со своими страхами Трумэну помогло чтение военной истории и биографий. История для него была в основном достижениями сильных и благородных лидеров: Цинциннат, римский воин, который якобы сохранил римское государство, а затем сложил оружие; Катон, образец добродетели; Джордж Вашингтон, патриот, который вел страну, не увлекаясь стремлением к личной власти.[236] Люди, которые общались с Трумэном на протяжении многих лет, были впечатлены его интересом к истории и геополитике, а также его благоговейным отношением к институту президентства. Его идея решительного президентского лидерства, «The buck stops here», которая была изображена на табличке на его столе в Овальном кабинете, отражала его интерес к прошлому.

У Трумэна были и другие качества, которые по достоинству оценили соратники. В отличие от Рузвельта, который часто был коварен, натравливая подчинённых друг на друга, Трумэн был доступен и откровенен. В этом смысле он был упорядоченным администратором. Он не любил помпезности и претенциозности, особенно среди «медных шляп» военных и «мальчиков в полосатых штанах» в Государственном департаменте. Он был неформален, прост и непритязателен, любил простую еду и удовольствия.[237] Будучи президентом, он особенно любил подниматься на борт президентской яхты «Уильямсбург» и плавать вверх и вниз по Потомаку, играя в покер со старыми друзьями, такими как Фред Винсон, которого Трумэн назначил министром финансов в 1945 году и председателем Верховного суда в 1946 году. Иногда Трумэн оставался на борту с полудня пятницы до воскресенья. Когда репортеры спрашивали его, чем он занимался, он отвечал откровенно: «Мы с ребятами играли в покер». На вопрос, что они пили, он ответил: «Бурбон из Кентукки».[238]

Позже, когда многие американцы устали от президентских излишеств — ложь о Вьетнаме, Уотергейт — Трумэна часто превозносили. Люди особенно восхищались его прямотой и решительностью. Президент Джимми Картер извлек из архива знак Трумэна THE BUCK STOPS HERE[239] и поставил его на свой стол в Овальном кабинете. Однако такое восхищение удивило бы многих современников не только в 1945 году, но и на более поздних этапах его семилетнего президентства. Трумэн тогда казался слабым контрастом Рузвельту, с которым его постоянно и невыгодно сравнивали. С круглыми глазами, невысокого роста, он больше походил на ученого, чем на динамичного лидера людей.[240] Хотя он мог быть эффективным оратором, когда в нём пробуждались партийные инстинкты, чаще он говорил слишком быстро и запинался, отчасти потому, что из-за плохого зрения ему было трудно читать текст. Кларк Клиффорд, один из ключевых помощников Белого дома, вспоминал, что «он обычно плохо читал подготовленные тексты, опуская голову, и его речь вырывалась, как любила выражаться пресса, „гудением“. Он размахивал рукой вверх-вниз, как будто рубил дрова».[241]

Некоторые люди, как тогда, так и позже, воспринимали Трумэна как действительно провинциального и в основном среднего человека, каким его часто выставляли враги. Его происхождение вряд ли внушало доверие. Он рос на фермах в западной части штата Миссури, а когда Гарри было шесть лет, его семья переехала в Индепенденс, город недалеко от Канзас-Сити. В 1900 году, когда Гарри был старшеклассником, его отец потерпел серьёзное финансовое поражение, а позже вернулся к управлению фермой. Гарри не мог позволить себе колледж и должен был стать единственным современным американским президентом без высшего образования. Вместо этого он провел восемь тяжелых лет — вплоть до смерти отца в 1914 году — помогая на земле.[242] Попытки заработать больше денег, включая инвестиции в цинковый рудник в Оклахоме и бурение нефтяных скважин, не увенчались успехом. Будучи членом Национальной гвардии, Трумэн проявил себя в качестве артиллерийского офицера во время коротких боев во Франции во время Первой мировой войны. Вернувшись, он открыл галантерейный магазин в Канзас-Сити. Он тоже потерпел неудачу, став жертвой послевоенного спада 1922 года. Трумэну было тогда тридцать восемь лет, он три года был женат и не имел больших перспектив в жизни.

В этот момент Трумэна спасла политическая организация Пендергаста в Канзас-Сити, с которой он был связан ещё до Первой мировой войны. В середине и конце 1920-х годов он быстро продвигался по служебной лестнице, прекрасно осознавая её коррумпированность, но, по-видимому, не принимая в ней никакого участия. Он стал председательствующим судьёй — фактически администратором — округа Джексон за пределами города, где проявил себя честным и компетентным государственным служащим. В 1934 году избирательная машина вознаградила его, выдвинув кандидатом от Демократической партии в Сенат и обеспечив победу на грязных и напряжённых предварительных выборах. (По оценкам, избирательная машина нашла ему около 40 000 «голосов-призраков» в Канзас-Сити.)[243] Когда Трумэн вошёл в Сенат в 1935 году, некоторые из его коллег считали его испорченным товаром и сторонились его. Хотя он зарекомендовал себя как трудолюбивый и верный «Новый курсовик», он не получил помощи от Белого дома, когда столкнулся с жесткой борьбой на праймериз перед переизбранием в 1940 году. В общем, это было не слишком впечатляющее резюме для президента.[244]

Критики недоумевали даже по поводу самой восхваляемой черты Трумэна — решительности. Некоторые предполагают, что он превозносил свою способность принимать решения как компенсацию за более глубокую неуверенность в себе, уходящую корнями, возможно, в его детство. В юности он часто называл себя размазней и даже в возрасте двадцати девяти лет говорил своей невесте Бесс Уоллес, что он «парень в очках и с девичьим ртом».[245] Маргинальное экономическое положение его родителей породило и другие чувства неуверенности: более известная в обществе семья Уоллеса, за которой он ухаживал несколько лет, прежде чем жениться, похоже, всегда смотрела на него свысока. Его собственные неудачи в поисках успеха в жизни и его всегда постыдная связь с Пендергастами ещё больше ставили его в положение обороняющегося. Трумэн был честным, амбициозным и очень решительным. Но особенно по мелочам он мог впадать в ярость, что пугало его соратников. Иногда он был вспыльчив, конфликтен, обидчив и необычайно обидчив.[246]

Большинство серьёзных исследователей не хотят заходить слишком далеко на этот психологический галс. Трумэн, вероятно, был более неуверенным в себе, чем некоторые из его самых известных политических современников — Рузвельт и Эйзенхауэр, — но не очевидно, что обиды в ранние годы сильно повлияли на его президентские действия. Действительно, решительность Трумэна как президента была преувеличена. Получив мало помощи от Рузвельта, он тщательно прощупывал свой путь в течение почти двух лет после 1945 года.[247] В это трудное время он во многом полагался на советы других, и даже позже он часто не торопился с принятием важных решений, таких как ввод американских сухопутных войск в Корею в 1950 году или увольнение генерала Дугласа МакАртура с поста командующего Тихоокеанским флотом в 1951 году.[248] В своей внешней политике Трумэна лучше всего описывать не как героического человека, принимающего решения, которого мы, возможно, никогда больше не увидим в Белом доме, а как патриотичного, добросовестного и в значительной степени бесцветного человека, чьей судьбой было уготовано решать, иногда с воображением, а иногда безрассудно, одни из самых сложных внешнеполитических проблем в американской истории.

В 1945 ГОДУ Трумэн не знал многого о мировых делах. Кроме службы в Европе в 1918 году и поездки в Центральную Америку в 1939 году, он никогда не покидал пределов Соединенных Штатов. Будучи сенатором, он сосредоточился на внутренних проблемах в годы депрессии и на оборонной политике во время войны. Пожалуй, наибольшую известность он получил в июне 1941 года, когда предложил свою реакцию на вторжение Германии в Советский Союз: «Если мы видим, что Германия побеждает, мы должны помочь России, а если Россия побеждает, мы должны помочь Германии и таким образом позволить им убить как можно больше людей, хотя я ни при каких обстоятельствах не хочу видеть Гитлера победителем».[249]

Этому заявлению было уделено немало внимания со стороны историков, некоторые из которых утверждают, что оно показало Трумэна, помимо всего прочего, как проницательного (или циничного) практикующего Realpolitik. Это слишком сильно смахивает на случайное замечание — такое, которое многие американцы в 1941 году находили привлекательным. На самом деле другие факты указывают на следы вильсонианского идеализма в его мышлении. В течение многих лет он носил в бумажнике копию части стихотворения Теннисона «Локсли Холл», в котором предвидел «Парламент людей, федерацию мира». Трумэн объяснял: «Когда-нибудь мы это сделаем… Думаю, именно к этому я стремился с тех пор, как впервые положил эту поэму в карман».[250]

Хотя в 1945 году Трумэну не хватало опыта в решении внешнеполитических проблем, у него были сильные чувства. Как и большинство людей, он ненавидел репрессивные диктатуры и агрессивное поведение других национальных государств. Это было ясно из его высказываний в 1941 году, и это оставалось ясным на протяжении всего его президентства. То, что Советский Союз был коммунистическим, беспокоило его; то, что он был «тоталитарным», беспокоило его ещё больше. Задолго до вступления в Овальный кабинет он не доверял Советам, потому что они подавляли инакомыслие и свободу. Его недоверие было контролируемым: Трумэн, как и большинство американцев в 1945 году, не хотел воевать с Советами. Но оно сильно влияло на его мышление. Моральные переживания по поводу свободы за рубежом пронизывали его президентство.

В 1945 году Трумэн особенно глубоко осознал ещё одну вещь: его обязанность заключалась в проведении внешней (и внутренней) политики своего предшественника. В этом был смысл; вице-президенты обычно так и поступают или думают, что поступают. Но следовать идеям Рузвельта во внешней политике было гораздо легче сказать, чем сделать, поскольку Трумэн не имел ни малейшего представления о том, что это были за идеи. По этой причине, а также из-за отсутствия опыта, он обратился за советом к высшим советникам. Влияние этих советников, которых в последующие годы часто называли «истеблишментом», стало мощным к 1946 году и имело необычайную силу, которая сохранялась и после администрации Трумэна.

Как и в любом так называемом истеблишменте, в элите были самые разные персонажи.[251] Один из её лидеров в 1945 году, военный министр Стимсон, был стареющим, но все ещё оставался силой, с которой приходилось считаться в правительстве. У Стимсона была очень длинная родословная. Он был военным министром при президенте Уильяме Говарде Тафте и государственным секретарем при Герберте Гувере. Стимсон был республиканцем, нью-йоркским корпоративным юристом и консерватором, которого Рузвельт ввел в высший государственный совет, чтобы придать внешней политике в 1940 году атмосферу двухпартийности. Именно Стимсон остался после заседания кабинета министров в апреле 1945 года и рассказал Трумэну — через семь дней после того, как тот стал президентом, — о бомбе.

Влияние Стимсона распространялось далеко за пределы его собственного кабинета. Благодаря своей хорошей репутации он привлек в Военное министерство ряд бизнесменов, банкиров и юристов, которые и тогда, и позже доминировали в разработке внешней и оборонной политики. Одним из них был Роберт Ловетт, орденоносный авиатор Первой мировой войны, выпускник Йельского университета и инвестиционный банкир с Уолл-стрит из Brown Brothers, Harriman. Во время войны Стимсон назначил его помощником министра авиации. Ловетт был застенчив, сдержан и немногословен, но твёрдо верил в то, что Соединенные Штаты должны поддерживать сильную оборону в послевоенные годы. Широко уважаемый людьми своего круга, он служил заместителем государственного секретаря в 1947–48 годах, заместителем министра обороны во время Корейской войны в 1950–51 годах и министром обороны с тех пор до начала 1953 года. Как тогда, так и в последующие годы он оставался одним из главных влиятельных лиц. Один из его протеже во время Второй мировой войны, Роберт Макнамара, был слишком младшим, чтобы участвовать в совещаниях высокого уровня в то время. Но опыт, полученный им во время войны, когда он руководил материально-техническим обеспечением бомбардировочных рейдов, сильно повлиял на его представление о потенциале воздушной мощи. Вскоре Макнамара стал «крутым ребёнком» в Ford Motor Company, в 1960 году стал её президентом, а затем министром обороны при президентах Джоне Кеннеди и Линдоне Джонсоне. Другие члены «истеблишмента» имели не менее прочные связи с военными. Главным из них был генерал Джордж Маршалл, начальник штаба армии во время войны. Маршалл был отстраненным, серьёзным и необычайно формальным профессиональным военным, который редко обращался по имени даже к близким соратникам. Хотя он обладал вспыльчивым характером, ему успешно удавалось держать его под контролем, и он почти никогда не повышал голос, предпочитая внимательно слушать и добиваться консенсуса. Будучи главным архитектором военных побед во время войны, Маршалл вызывал восхищение, граничащее с преклонением, у большинства своих современников. Многие молодые офицеры, том числе Дуайт Д. Эйзенхауэр, были обязаны ему своим быстрым продвижением по службе и преференциями. Как и многие другие, Эйзенхауэр находил Маршалла уникально сдержанным и холодно-безличным в своих суждениях. Стимсон сказал Маршаллу: «На своём веку я видел много солдат, и вы, сэр, самый лучший… из всех, кого я когда-либо знал». Уинстон Черчилль считал его «величайшим римлянином из всех». Трумэн был потрясен Маршаллом, назвав его «величайшим из ныне живущих американцев». Он выбрал Маршалла специальным посланником в Китае в 1946 году, государственным секретарем в 1947 году и министром обороны после начала Корейской войны в 1950 году.[252]

Джеймс Форрестал был самым близким к Стимсону или Маршаллу человеком в военно-морском флоте. Как и многие другие представители истеблишмента, он получил образование в Лиге плюща — в его случае в Принстоне — и сделал довоенную карьеру на Уолл-стрит в качестве чрезвычайно успешного продавца облигаций. Амбициозный и целеустремленный, Форрестал был трудоголиком и одиночкой, чья интенсивность беспокоила окружающих. Его брак был разрушен, и у него не было времени на своих детей. В 1940 году он тоже поступил на государственную службу, став помощником министра ВМС. В 1944 году он стал секретарем. К 1946 году он стал влиятельным голосом во все более громком хоре, требовавшем жесткой политики в отношении русских. В 1947 году Трумэн назначил его первым министром обороны Америки, после чего напряженность, связанная с попытками обуздать межведомственное соперничество, усугубила его нестабильное поведение. В конце концов Трумэн снял его с должности в марте 1949 года. Два месяца спустя Форрестал, будучи пациентом военно-морского госпиталя в Бетесде, выпрыгнул из высокого окна и погиб.

Все эти люди легко отождествляли себя с жесткими подходами ко многим вопросам внешней политики. Так же поступали и многие другие ведущие американские дипломаты. В 1945 году мало кто занимал более жесткую позицию, чем Гарриман, которого Трумэн продержал на посту посла в Советском Союзе до марта 1946 года. Затем Гарриман служил Трумэну в качестве посла в Великобритании и министра торговли. Ещё долгое время после этого Гарриман оставался влиятельным в демократической политике, будучи губернатором Нью-Йорка в середине 1950-х годов и тёмной лошадкой в борьбе за президентскую номинацию от демократов в 1956 году. В конце 1960-х годов он снова появился в качестве переговорщика Линдона Джонсона в безуспешных поисках мира во Вьетнаме.

Гарриман был сыном железнодорожного магната Эдварда Генри Гарримана и получил образование в Гротонской школе (альма-матер Рузвельта) и Йельском университете. Он был высок, богат, властен, ему наскучил железнодорожный бизнес, и он стремился — по мнению недоброжелателей, подхалимски и отчаянно — сделать себе имя в правительстве. Он поступил на государственную службу, работая в рамках «Нового курса» в 1930-х годах, а в 1941 году был направлен в Великобританию в качестве «экспедитора по вопросам обороны» Рузвельта. Назначенный послом в Советском Союзе в 1943 году, Гарриман так и не приобрел глубоких знаний о советской системе и до середины 1944 года соглашался с тем, что Рузвельт считал стремлением к согласию и сотрудничеству со Сталиным. Однако в конце того же года Гарриман убедил себя в том, что Советам нельзя доверять, и разослал телеграммы с призывами к жесткой политике. Эти телеграммы не оказали особого влияния на Трумэна в 1945 году, но они стали отголоском сильных антисоветских настроений, которые в то же время развивались у многих других советников истеблишмента.[253]

Дин Ачесон, во многом самый влиятельный представитель истеблишмента, также был выпускником Гротона и Йельского университета, после чего поступил в Гарвардскую школу права, а затем два года проработал секретарем судьи Верховного суда Луиса Брандейса. Ачесон тоже поступил на государственную службу в 1930-х годах, но экономическая политика Нового курса показалась ему слишком либеральной для его консервативных вкусов, и в 1933 году он ушёл в отставку с поста заместителя министра финансов. Он вернулся на государственную службу в качестве помощника государственного секретаря в 1941–1945 годах и заместителя министра с августа 1945 года до середины 1947 года. Ачесон был быстро соображающим, широко начитанным, высокомерным и снисходительным. Он одевался в хорошо сшитую одежду и говорил с резким акцентом, выдававшим его неапологетическую англофилию. Многие республиканцы (и некоторые демократы) буквально ненавидели его. Но Трумэн нашел в нём сильного советчика и верного поклонника. Когда президент вернулся из Миссури на вокзал в Вашингтоне в ноябре 1946 года, после того как республиканцы победили на промежуточных выборах, Ачесон практически в одиночестве стоял на платформе, чтобы поприветствовать его. Трумэн никогда не забывал об этом проявлении веры и впоследствии все больше полагался на его советы. Ачесон занимал пост государственного секретаря во время второго срока Трумэна.[254]

Ачесон придерживался консервативных взглядов на большинство направлений внутренней политики и испытывал лишь презрение к марксистским или коммунистическим идеям. Он был уверен, что от попыток вести серьёзные переговоры с Советами мало что можно получить, если вообще можно. Больше, чем большинство дипломатов его поколения, он сформировал самоуверенный и широкий взгляд на мировую историю, который, по его мнению, объяснял поведение России. Советы, по его мнению, практиковали старую русскую геополитику, направленную на обеспечение теплых водных портов и расширение влияния в Иране, Турции и Восточной Европе. Запад должен был противостоять им с таким же решительным упорством.[255] Наибольшее влияние Ачесон оказал на администрацию Трумэна позже, в 1947 году и после 1949 года. Но и к 1946 году он уже уверенно выступал за твердость в борьбе с Советским Союзом.

В 1945 году были и другие, менее известные деятели истеблишмента, которые стояли в кулуарах разработки политики и стали заметными позже. Среди них был Джон Фостер Даллес, нью-йоркский адвокат с принстонским образованием, который в годы правления Трумэна занимал пост специального советника в Государственном департаменте, а при президенте Эйзенхауэре — государственного секретаря; Аллен Даллес, его младший брат, ещё один юрист с принстонским образованием, который стал лихим агентом военной разведки, возглавлял влиятельный Совет по международным отношениям в 1946–1949 годах, а позже руководил Центральным разведывательным управлением; Чарльз Болен, карьерный дипломат, который служил переводчиком с русского языка в Ялте и стал послом в Советском Союзе в 1953 году; Джордж Кеннан, умный выпускник Принстона, который разделял особую компетентность Болена в русских делах; Дин Раск, грузин, ставший стипендиатом Родса и служивший офицером на театре Бирма-Индия-Китай во время войны, затем уверенно продвигался по службе в Государственном и Военном департаментах, став помощником государственного секретаря по делам Дальнего Востока в марте 1950 года; и многие другие хорошо образованные молодые люди, чья самоуверенность была подкреплена, хотя обычно не в бою, в суровые дни Второй мировой войны.[256]

Большинство из них тоже учились в частных школах и элитных университетах. (Примерно 75 процентов сотрудников Госдепартамента, принятых на работу в период с 1914 по 1922 год, и старшие должностные лица после 1945 года имели образование, полученное в подготовительной школе). Они, как правило, ориентировались на Европу и были англофилами и часто были хорошо связаны с крупными восточными юридическими фирмами, банками и инвестиционными домами. Некоторые из них, включая Ачесона, Раска и братьев Даллес, были сыновьями протестантских священников: как и Вудро Вильсон до них, они привносили в свои обязанности морализм высокого тона.[257] Все они быстро продвигались по карьерной лестнице в разросшихся бюрократических структурах внешнеполитического ведомства и Военного министерства. И тогда, и позже их сеть контактов помогала им легко переходить одной бюрократии в другую или, по крайней мере, общаться неформально, собираясь в одном из эксклюзивных клубов, к которым они принадлежали.

К середине 1940-х годов многие из этих чиновников — прежде всего, Ачесон и Кеннан — стали критически, даже презрительно относиться к менее образованным, демократически избранным «политикам», которые традиционно играли главную роль в формировании американской внешней политики в более расслабленные и самодеятельные дни перед Второй мировой войной.[258] Таким образом, война и последовавшие за ней годы холодной войны во многом изменили подход к проведению внешней политики. Отныне она должна была в большей степени зависеть от неизбираемых чиновников, которые циркулировали в частной жизни (особенно в сфере юриспруденции и финансов в Нью-Йорке и Вашингтоне), и в меньшей степени от членов Конгресса и других избранных политиков, которые обязательно (по мнению истеблишментариев) обслуживали плохо информированные группы избирателей и группы давления внутри страны. Внешняя политика, управляемая знающими элитами, которые знали друг друга и доверяли друг другу, по мнению чиновников, могла быть защищена от опасных взрывов народного мнения.

Истеблишмент, как и следовало ожидать, вряд ли был монолитным. У Трумэна было совсем другое происхождение, чем у большинства его советников. Некоторые влиятельные чиновники, такие как Кеннан и Раск, не были выходцами с Северо-Востока. Маршалл был виргинцем и профессиональным военным. Форрестал, хотя и был принстонцем, имел ирландско-американское происхождение из среднего класса (которое он решительно пытался вычеркнуть из своего сознания). Они также различались во взглядах на внутреннюю политику — Гарриман был либеральным демократом, Ачесон — консерватором, Даллесы — республиканцами, — а также по многим вопросам, касающимся внешней и оборонной политики.

Тем не менее, есть смысл использовать термин «истеблишмент». За исключением некоторых пожилых людей, таких как Стимсон, большинство из этих ключевых людей сформировали свои взгляды во время Второй мировой войны, горячей кузницы патриотизма. Они вышли из конфликта с верой в то, что Соединенные Штаты благородно сражались в хорошей и необходимой войне и что Америка — демократическая и благонамеренная — отстаивает моральные принципы в мире. Они особенно осуждали умиротворение, которое, по их мнению, поощряло хулиганов 1930-х годов. Поэтому послание истории было ясным: на опасных иностранных лидеров вроде Сталина нужно отвечать силой и твердостью, чтобы война не разразилась снова. Как бы ни различались эти чиновники по возрасту, происхождению и политическим убеждениям, их объединяла вера в способность таких образованных, искушенных «экспертов», как они сами, объединиться и проводить «просвещенную» внешнюю политику, основанную на доброте американских принципов.[259]

В основе их мышления лежали ещё два предположения. Первое заключалось в том, что Соединенные Штаты должны поддерживать сильную экономическую и военную позицию. Без этого политика не будет вызывать доверия. Стремление к «убедительности» — постоянная забота практически всех американских лидеров после 1945 года — занимало центральное место в дипломатии Соединенных Штатов на протяжении всех лет холодной войны.[260] Второй тезис заключался в том, что Соединенные Штаты располагают средствами — экономическими, промышленными и военными — для контроля над поведением других стран. Эта вера, которая стала широко разделяться американским народом в послевоенные годы, помогла истеблишментариям сформировать то, что историк Джон Гэддис называет «внутренне направленным» характером послевоенной американской внешней политики: она часто зависела не столько от того, что делали или не делали другие страны, сколько от того, что, по мнению экспертов, могли сделать Соединенные Штаты.[261] Этот потенциал, по мнению представителей истеблишмента, был огромен, и они развивали соответственно грандиозные ожидания относительно способности нации одержать победу на международной арене.[262]

Высокой репутации этих чиновников способствовало то, что они казались не только уверенными в себе, но и довольно бескорыстными. В основном богатые и обеспеченные, они могли переходить из правительства в правительство и обратно, не особо заботясь о зарплате. Как назначаемым чиновникам им не нужно было угождать избирателям. Они могли казаться — и действительно считали себя таковыми — бескорыстными, дальновидными и патриотичными государственными служащими. На самом деле они считали себя миссионерами Евангелия, которое может спасти мир; позже Ачесон озаглавил свои мемуары «Присутствие при сотворении мира». По всем этим причинам истеблишмент пользовался особым влиянием в послевоенной Америке, особенно в те смутные и бурные годы, которые выпали на долю совершенно новой администрации Трумэна после 1945 года.

5. Усиление холодной войны, 1945–1948 гг.

В период с 1945 по 1948 год внешняя политика Трумэна в отношении Советского Союза прошла через три взаимосвязанных этапа. Первая, длившаяся до начала 1946 года, выявила значительную долю барахтанья и непоследовательности, когда Трумэн пытался найти себя. Вторая, продолжавшаяся до конца 1946 года, выявила ещё больше шатаний и неопределенности, но также и ужесточение цели. Хотя Трумэн и его советники все ещё надеялись ослабить нарастающую напряженность, они предпринимали лишь полусерьезные попытки пойти навстречу Советам или даже вести с ними серьёзные переговоры. На третьем этапе, который стал ясен к февралю 1947 года, администрация выбрала более последовательную и четко сформулированную политику: сдерживание. Став основной позицией Соединенных Штатов на следующие сорок лет, стремление к сдерживанию возлагало на них большие надежды. Это было самое важное наследие администрации Трумэна.

КОГДА В 1945 ГОДУ Трумэн обратил внимание на то, что происходило в Восточной Европе, его первым побуждением было действовать решительно. Сталин, по его мнению, нарушал Ялтинские соглашения, особенно в Польше. Рузвельт, он был уверен, оказал бы сопротивление. Президент был настроен решительно и вызвал к себе Вячеслава Молотова, советского министра иностранных дел, чтобы рассказать ему о своих чувствах.

Встреча состоялась через две недели после смерти Рузвельта и стала одним из самых легендарных контактов времен холодной войны. Трумэн не стал тратить время на светские беседы и заявил Молотову, что СССР нарушает Ялтинские соглашения. Молотов был потрясен тоном Трумэна и ответил: «Со мной никогда в жизни так не разговаривали». Трумэн ответил: «Выполняйте свои соглашения, и с вами не будут так разговаривать». Молотов, по воспоминаниям помощника Трумэна, стал «немного пепельным». Но Трумэн не сдавался. «На этом все, господин Молотов. Я был бы признателен, если бы вы передали мои соображения маршалу Сталину».[263]

Трумэн, который любил, чтобы люди знали, что он крут, был доволен этой встречей. «Я нанес ему один-два удара прямо в челюсть», — сказал он другу.[264] Вслед за этим он предпринял ещё два шага, которые свидетельствовали о его вере в силу экономической дипломатии. Первый отложил (как это сделал Рузвельт) американский ответ на срочные советские просьбы о предоставлении кредитов на сумму 6 миллиардов долларов. Второй, принятый сразу после капитуляции Германии в начале мая, отменил поставки в СССР по ленд-лизу. Трумэн утверждал, что американский закон связывает ленд-лиз с существованием войны в Европе и что у него не было другого выбора, кроме как прекратить помощь. Но на самом деле он обладал большей гибкостью, чем это было возможно, и поступил более решительно, чем должен был: кораблям, уже направлявшимся в Советский Союз, было приказано дать задний ход и возвращаться домой. Позднее Сталин говорил, что действия американцев были «жестокими», предпринятыми в «презрительной и резкой манере».[265]

Эти действия продемонстрировали способность Трумэна к быстрому принятию решений. Они также показали его отсутствие интереса к тонкостям и двусмысленностям дипломатии, которую он никогда не пытался практиковать. Ирония заключалась в том, что он думал, что поступает так, как поступил бы Рузвельт. Но Рузвельт был более косвенным и тактичным. Сталину и его соратникам в Кремле, и без того крайне подозрительным, казалось, что Трумэн, не проводя политику Рузвельта, резко меняет её на противоположную.

Жесткость Трумэна, к тому же, мало повлияла на поведение СССР. Напротив, вскоре Сталин посадил в тюрьму шестнадцать из двадцати польских лидеров антикоммунистического правительства, которые вернулись на родину из военного изгнания в Лондоне. Он утверждал, что они подстрекали к сопротивлению советским оккупационным войскам в Польше. Затем Сталин разрешил остальным четырем участвовать в работе марионеточного советского правительства. Установив советский контроль над Польшей и аналогичные прокоммунистические режимы в Румынии и Болгарии, Сталин подчеркнул две реальности холодной войны: во-первых, он был полон решимости обеспечить своё господство над граничащими странами в Европе; во-вторых, он обладал военной мощью, чтобы сделать это, независимо от того, что говорили союзники в знак протеста. Для Трумэна, как и для многих последующих американских президентов, это была отрезвляющая и сильно разочаровывающая реальность.

В этот момент Трумэн немного отступил и сбавил обороты. Осознав, что он был груб с Молотовым, он отправил в Москву Гарри Хопкинса, ближайшего советника Рузвельта, в надежде, что этот жест успокоит подозрительное советское руководство. Последовав совету Хопкинса, он согласился на новые договоренности в Польше. Далее он согласился с тем, что Сталин может демонтировать заводы в Восточной Германии и других частях Восточной Европы и что союзники будут отстранены от какой-либо значительной роли во всех этих областях.

Согласие Трумэна отражало несколько ключевых реалий, которые в последующие несколько месяцев не позволяли проводить последовательную жесткую политику. Во-первых, Соединенные Штаты, ещё не испытавшие бомбу, стремились заручиться поддержкой Советов в качестве союзников на Тихом океане. В Ялте Сталин обещал вступить в войну против Японии в течение трех месяцев после поражения Германии. Предположительно, это должно было произойти в начале августа. Во-вторых, военные советники напоминали Трумэну об очевидном: огромная советская армия уже занимала большую часть Центральной и Восточной Европы и не будет вытеснена. В-третьих, с окончанием войны в Европе в Соединенных Штатах быстро нарастало давление в пользу демобилизации и реконверсии. Тогда и в 1946 году общественное мнение в Америке не испытывало особого желания брать на себя новые военные обязательства, особенно в тех районах к востоку от Германии, которые казались отдалёнными.[266]

С этими мыслями Трумэн отправился в июле в Потсдам, в Германию, на свою первую (и единственную) личную встречу со Сталиным. Позже Трумэн утверждал, что вернулся с этой конференции глубоко разочарованным в русских. В то время, однако, он выглядел в основном довольным. «Я могу иметь дело со Сталиным», — записал он в своём дневнике в Потсдаме. Президент заметил одному из своих помощников, что Сталин «так близок к Тому Пендергасту, как ни один человек, которого я знаю». Во многом это был комплимент, поскольку Пендергаст держал своё слово. Тогда и позже Трумэн, похоже, считал, что Сталин хотел как лучше, но был пленником непокорного Политбюро.[267]

Некоторый оптимизм Трумэна в то время был вызван новостями о долгожданном атомном испытании. Оно состоялось в Аламагордо, штат Нью-Мексико, 16 июля, за день до открытия Потсдамской конференции, и оказалось мощнее всех ожиданий. Оно вселило в Трумэна огромную уверенность в себе. Черчилль позже заметил: «Когда [Трумэн] пришёл на встречу после прочтения доклада, он был другим человеком. Он указал русским, где им лучше не появляться, и вообще руководил всей встречей».[268] Другие высокопоставленные американцы на конференции, в частности государственный секретарь Джеймс Бирнс, также были ободрены тем, что у них есть Бомба. Они полагали, что монополия на такое оружие, наряду с палками экономической дипломатии, приведет Сталина в чувство.

Обладание бомбой, тем не менее, поставило Трумэна перед сложным выбором. Должен ли он рассказать о ней Сталину? Какого рода предупреждение, если оно вообще было, он должен сделать японцам? Стоит ли вообще использовать такое потрясающее оружие в войне? Если да, то когда и при каких обстоятельствах? Решая первый вопрос, Трумэн решил сказать Сталину не больше, чем нужно. В Потсдаме он вскользь упомянул о том, что у Соединенных Штатов есть новая большая бомба, но не попытался вовлечь его в дискуссию по этому поводу. Сталин, на которого работали шпионы, ожидал новостей и не проявил особого интереса. Решая, что делать с бомбой, Трумэн, очевидно, размышлял над вопросами морали несколько больше, чем позже хотел признать. Но не очень глубоко, и он не позволил моральным угрызениям остановить его от решимости сбросить бомбу на Японию. В Потсдаме он предупредил японцев, что они должны сдаться или подвергнуться «быстрому и полному уничтожению». Вряд ли это было ясным предупреждением, особенно для лидеров нации, чьи города уже были опустошены огненными бомбами с напалмом и жидким бензином, самая страшная из которых в марте убила 100 000 мирных жителей Токио. Когда Япония не отреагировала на предупреждение, Трумэн не предпринял никаких усилий, чтобы отложить бомбардировку Хиросимы, которая была уничтожена 6 августа. Когда Япония, сбитая с толку произошедшим, все ещё не капитулировала, 9 августа, в соответствии с постоянным приказом, началась бомбардировка Нагасаки. В результате атаки погибло около 135 000 человек, большинство из которых были мирными жителями. Ещё около 130 000 человек умерли в течение следующих пяти лет от лучевой болезни и других причин, связанных с бомбардировкой.

Эти решения, естественно, вызвали огромное количество споров и сомнений, причём многие из них возникли много лет спустя. Некоторые критики Трумэна осуждают использование такого оружия как аморальное. Другие утверждают, что он мог бы сделать более четкие предупреждения, дольше ждать ответа Японии или организовать демонстрацию в необитаемом районе для высших японских руководителей. Даже те авторы, которые относительно дружелюбно относятся к Трумэну, не могут найти оправдания его отказу пересмотреть постоянный приказ о бомбардировке второго города (Нагасаки). Другие критики настаивают на том, что применение бомб было излишним, поскольку умеренные фракции среди японских лидеров уже посылали дипломатические сигналы, указывающие на желание капитулировать при условии, что они смогут сохранить своего императора (что Японии в конечном итоге было разрешено сделать). Защитники Трумэна возражают, что демонстрация могла не сработать, что, по меньшей мере, было бы неловко. Кроме того, в то время у Соединенных Штатов было всего две бомбы А, готовые к применению. Прежде всего, Трумэн позднее настаивал на том, что решил сбросить бомбы, чтобы как можно скорее прекратить кровавые бои. Его защитники ссылаются на официальные американские оценки, частично основанные на самоубийственном сопротивлении японских войск на Окинаве в апреле — июне, согласно которым для окончания войны в противном случае потребовалось бы кровавое сухопутное вторжение в Японию (которое должно было начаться только в ноябре). А-бомбы, утверждают они, немедленно закончили войну и спасли сотни тысяч или даже миллионы жизней американцев и японцев.[269] Применение атомной бомбы также вызвало гневные и нескончаемые споры о советско-американских отношениях. Некоторые авторы-ревизионисты оспаривают утверждение Трумэна о том, что он санкционировал бомбардировки исключительно для того, чтобы как можно скорее разгромить Японию. Они утверждают, что он хотел заставить японцев капитулировать до того, как Советский Союз сможет выполнить своё обещание вступить в войну на Тихом океане. (Так и случилось, Советы объявили войну Японии 8 августа.) Быстрое окончание войны помогло бы предотвратить претензии Советского Союза на важные уступки в Азии. Критики-ревизионисты добавляют, что Трумэн использовал бомбу, чтобы показать русским, что Соединенные Штаты действительно сбросят её на врага во время войны. Это заставило бы их уважать американскую решимость в будущем. Трумэн, говорят они, не должен был применять бомбу, пока не увидит, что сделают японцы, особенно после того, как к союзным войскам против них присоединились русские, которых он очень боялся. То, что он не стал ждать, заключают ревизионисты, указывает на то, что он играл в атомную дипломатию.[270]

Несколько выводов кажутся справедливыми в отношении этих жарких дебатов. Во-первых, Трумэн не испытывал серьёзных сомнений по поводу использования бомбы против Японии. В течение нескольких месяцев до успешного испытания в Аламагордо он уделял лишь беглое внимание контраргументам тех ученых, которые высказывали моральные опасения. Он занял такую позицию отчасти потому, что Бомба была разработана с учетом использования в военное время (хотя сначала не против японцев), а отчасти потому, что оружие было готово к августу 1945 года. Более того, большинство помощников Трумэна выступали за то, чтобы сбросить бомбу на Японию; сомнения в разумности или моральности такого шага возникли в основном позже, уже постфактум. По сути, ни Трумэн, ни его советники не сопротивлялись мощному бюрократическому импульсу, накопившемуся к середине 1945 года. Трумэн также решил так, как решил, потому что считал, что японцы, чьи самые влиятельные военные лидеры, казалось, были полны решимости продолжать борьбу, были «дикарями, безжалостными, беспощадными и фанатичными». Как и многие люди в 1945 году, президент был охвачен страстными эмоциями долгой и катастрофической войны. Наконец, Трумэн чувствовал большую ответственность как главнокомандующий. Он считал своим долгом как можно скорее положить конец боевым действиям, особенно американским потерям.

Решение применить бомбу в Хиросиме и Нагасаки было политически популярным в Соединенных Штатах — в этом нет сомнений. И оно быстро положило конец войне. На фоне ужасных страстей того времени вряд ли стоит удивляться тому, что Трумэн поступил именно так, как поступил. Тем не менее, ревизионизм сохраняется. В ретроспективе кажется очевидным (хотя это и вызывает споры), что он мог бы подождать подольше, чтобы дать потрясенным и ошеломленным японцам время понять, что произошло в Хиросиме, прежде чем одобрить применение бомбы, которая сравняла с землей Нагасаки. Также кажется очевидным, что он мало чем рисковал бы, отложив бомбардировки, чтобы выяснить, смогут ли японские умеренные в Токио преуспеть в своих усилиях по достижению мира. Отсрочка также дала бы Трумэну время оценить влияние на японцев действий России в Азии. Сухопутные вторжения, в конце концов, не должны были состояться ещё в течение трех месяцев, а за это время Америка вряд ли понесет большие потери. Однако то, что Трумэн пошёл на это, не доказывает, что он играл с Советами в атомную дипломатию; лучшие свидетельства говорят о том, что он хотел как можно скорее прекратить боевые действия. Более того, последующие исследования официальных японских решений показывают, что большинство высших руководителей в Токио категорически противились миру в августе 1945 года: только бомбы «А», приведшие к заступничеству императора Хирохито, в конце концов заставили японцев капитулировать. По этим причинам аргументы ревизионистов, хотя и понятны, учитывая ужас ядерного оружия, находят лишь частичное признание среди исследователей этой темы.

Все больше иронии. Все больше разочарований Запада. Сброс бомб на самом деле не изменил и не смягчил поведение СССР. Очевидно, не впечатленный атомной мощью Америки, Сталин сильнее зажал Румынию и Болгарию. Поглотив большой кусок восточной Польши, Советы компенсировали полякам, отдав им кусок восточной Германии. Они сделали сателлитом северную Корею, сопротивляясь усилиям Запада по воссоединению страны. Советский Союз отказался участвовать во Всемирном банке и Международном валютном фонде — институтах, в которых доминировали западные страны и которые Соединенные Штаты считали важнейшими для восстановления экономики. К концу 1945 года Сталин усилил давление на Турцию, требуя большего контроля над Дарданеллами, и на Иран, стремясь получить сферу интересов.[271]

Эти советские шаги поставили Соединенные Штаты в реактивное положение. Трумэн и его советники были не только расстроены, но и не уверены в своих силах. Часть проблемы, как постепенно пришёл к выводу Трумэн, заключалась в государственном секретаре Бирнсе. Трумэн хорошо знал его ещё с 1930-х годов, когда Бирнс, уроженец Южной Каролины, работал вместе с ним в Сенате. Затем Бирнс занимал другие высокие посты, включая место в Верховном суде в 1941 году и пост главы Управления военной мобилизации в 1943 году. Многие, в том числе и Трумэн, ожидали, что Бирнс станет выбором Рузвельта в качестве кандидата в вице-президенты в 1944 году. В июле 1945 года он назначил Бирнса своим государственным секретарем.[272]

Учитывая опыт Бирнса, это казалось логичным назначением. Но у Бирнса не было никакой хорошей стратегии для работы с Советами, кроме надежды на то, что экономическое давление заставит их пойти на уступки. К концу 1945 года становилось все более очевидно, что этого не произойдет. Ведущие сенаторы, включая Тома Коннелли из Техаса, главу Комитета по международным отношениям, и Артура Ванденберга из Мичигана, главного республиканца в комитете, пришли к Трумэну, чтобы пожаловаться на то, что Бирнс слишком охотно торгуется с Советами. Ачесон, занимавший пост заместителя государственного секретаря, тем временем выражал недовольство частыми отлучками Бирнса из Вашингтона и его невниманием к порядку в администрации. «Госдепартамент возится, а Бирнс бродит», — говорили в газетах.[273] Ачесон и другие сотрудники Госдепартамента также устали от импровизационного стиля дипломатии Бирнса. Это могло хорошо работать в Сенате, но, по мнению Ачесона, было совершенно неуместно в отношениях с русскими. Бирнс, рассчитывавший стать вице-президентом, усугублял свои проблемы тем, что покровительствовал Трумэну и не информировал его о своих беседах с союзниками и врагами. Трумэн, всегда чувствительный к обидам, становился все более раздражённым и в частном порядке отзывался о своём «способном и коварном госсекретаре».[274]

К началу 1946 года Трумэн стремительно терял терпение по отношению к Советскому Союзу. Приказав Бирнсу держать его в курсе событий, он также дал понять, что намерен твёрдо противостоять советскому давлению в Иране, Средиземноморье и Маньчжурии. Он воскликнул: «Если Россия не столкнется с железным кулаком и сильным языком, то назревает новая война. Они понимают только один язык — „сколько у вас дивизий?“… Я устал лебезить перед Советами».[275]

Однако для неуверенности Трумэна было характерно то, что он не избавился от Бирнса, который оставался на посту министра весь 1946 год. Трумэн сохранил и других высокопоставленных чиновников, включая министра торговли Генри Уоллеса, вице-президента Рузвельта в 1941–1945 годах, которые призывали к гораздо более сговорчивой политике в отношении русских. Постоянное присутствие такого разнообразия мнений в кабинете министров свидетельствовало о том, что президенту было трудно найти четкое направление в выработке политики. Здесь, как и во многих других вопросах в 1946 году, он вряд ли был тем сверхрешительным президентом, о котором ходили легенды: «Бакс останавливается здесь». Уже в январе 1946 года немногие наблюдатели предвидели конец той нерешительности, которая характеризовала американские внешние отношения в течение первых девяти месяцев работы нового президента.

«УЛЬТИМАТИВНАЯ ЦЕЛЬ советской внешней политики, — писал министр ВМС США Форрестал своему другу в апреле 1946 года, — это господство России в коммунистическом мире».[276]

Мнение Форрестала ни в коем случае не определяло американскую политику; он был всего лишь одним высокопоставленным чиновником среди многих. Но оно отражало растущий консенсус среди высокопоставленных американских чиновников, который довольно быстро сформировался в феврале и марте 1946 года. В этот критический период стремительная череда событий убедила всех американских лидеров, за исключением немногих, что поведение СССР было наступательным, а не оборонительным, и что Соединенные Штаты должны были действовать решительно, если они надеялись избежать повторения печального зрелища умиротворения 1930-х годов.

Первые два события произошли с разницей в неделю, 9 и 16 февраля. Девятого числа Сталин произнёс большую речь, в которой обвинил «монополистический капитализм» в развязывании Второй мировой войны и намекнул, что для предотвращения будущих войн он должен быть заменен коммунизмом. Многие американцы, осознав, что за поведением Сталина скрывается неумолимая идеологическая направленность, отреагировали на это с тревогой. Судья Верховного суда Уильям Дуглас, либерал, провозгласил речь Сталина «Декларацией третьей мировой войны». Неделю спустя Канада объявила об аресте двадцати двух человек по обвинению в попытке выкрасть атомные секреты для Советского Союза во время и после Второй мировой войны. Это заявление усилило расследовательское рвение антикоммунистического Комитета Палаты представителей по неамериканской деятельности, который в течение нескольких последующих лет пестрил заголовками об обвинениях в советском влиянии на американскую жизнь.[277]

В этот критический момент в Вашингтон прибыл один из ключевых документов начала холодной войны: так называемая «длинная телеграмма» Джорджа Ф. Кеннана, министра-советника американского посольства в Москве. Кеннан был одним из немногих хорошо подготовленных экспертов по русской истории и языку, изучавших их с момента окончания Принстона в 1925 году и поступления на дипломатическую службу годом позже. Большая часть его последующей дипломатической карьеры была сосредоточена на изучении советского поведения, за которым он наблюдал с постов в Восточной Европе и в самом Советском Союзе. Ученый и красноречивый, Кеннан сделал блестящую карьеру дипломата и историка. Он был консервативен в том смысле, что сомневался в способности демократических правительств, подгоняемых опасными ветрами народного мнения, прокладывать устойчивый и хорошо информированный курс в мире. Вместо этого он предпочитал, чтобы внешняя политика проводилась под руководством таких экспертов, как он сам. Его также возмущала советская система, которую он считал жестокой и нецивилизованной. В своей «Длинной телеграмме» он с горечью изложил свои взгляды, которые в то время были особенно восприимчивы.

Советский Союз, писал Кеннан, был «восточной деспотией», в которой «экстремизм был нормальной формой правления, а от иностранцев ожидали смертельных врагов». Кремль использовал марксизм как «фиговый листок своей моральной и интеллектуальной респектабельности», чтобы оправдать рост военной мощи, угнетение внутри страны и экспансию за рубежом. СССР был «политической силой, фанатично преданной убеждению, что с Соединенными Штатами не может быть постоянного modus vivendi, что желательно и необходимо, чтобы внутренняя гармония нашего общества была разрушена, международный авторитет нашего государства был сломлен, … если мы хотим обеспечить безопасность советской власти».[278]

Было бы преувеличением говорить о влиянии «Длинной телеграммы», утверждая, что она сформулировала американскую внешнюю политику на будущее. Но во многом благодаря Форресталу, который активно распространял её среди американских лидеров, она получила широкое внимание. Она дала им подходящее теоретическое объяснение тому, что они уже считали антизападным поведением Сталина: оно проистекало из сочетания идеологических и тоталитарных императивов, глубоко укоренившихся как в российской, так и в недавней советской истории. Это объяснение было простым, понятным и поэтому психологически удовлетворяло американских политиков, и без того раздражённых советскими действиями.

Объяснение также предлагало американцам способ справиться с Советским Союзом. Это было то, что позже стало известно как политика «сдерживания», которую сам Кеннан, обозначенный только как «мистер Икс», подробно изложил в знаменитой статье в Foreign Affairs в июле 1947 года.[279] Политика сдерживания предполагала, что Советы, а не американцы, несут ответственность за срыв сотрудничества в военное время и что СССР является непримиримым тоталитарным режимом. В отношениях с ним Соединенные Штаты должны проявлять твердость, тем самым противопоставляя Советам «неизменные контрсилы в каждой точке, где они проявляют признаки посягательства на интересы мирного и стабильного мира».[280]

Позже Кеннан жаловался, что американские политики — в основном после 1950 года — чрезмерно акцентировали внимание на военной составляющей сдерживания, возведя тем самым огромную конструкцию военных союзов, которые поставили так называемый свободный мир перед угрозой всемирной коммунистической революции. Этого военного акцента не было ни в 1946, ни в 1947 годах. Запад, говорил он, должен быть бдительным и быстро реагировать на агрессивные действия. Кеннан, действительно, одобрял тайные действия агентов американской разведки в коммунистическом блоке. Но Запад не должен реагировать слишком остро, создавая огромные запасы атомного оружия или предпринимая военные шаги, которые могли бы спровоцировать крайне подозрительное советское государство на опасные ответные действия. Соединенные Штаты должны быть прежде всего благоразумны и терпеливы, бдительно сдерживая советскую экспансию и ожидая того дня, который, по мнению Кеннана, обязательно наступит, когда коммунистический мир распадется из-за своих внутренних противоречий и жестокости.

Через две недели после «Длинной телеграммы» Кеннана Уинстон Черчилль, выступая в Вестминстерском колледже в Миссури, ещё раз высказался за твердость в отношении Советов. В 1945 году Черчилля сняли с должности, но он оставался не только лидером Консервативной партии, но и символом единства союзников военного времени, а для американцев — любимым иностранным лидером. Будучи главой Великобритании во время войны, он часто проявлял проницательный реализм в отношениях со Сталиным — в той мере, в какой это касалось британских интересов. Но задолго до 1946 года он также был известен тем, что с большим подозрением относился к советским намерениям. В Вестминстере он озвучил эти подозрения в памятном обращении, в котором прозвучала одна из самых устойчивых метафор холодной войны — «железный занавес»:

От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике через весь континент опустился железный занавес. Из того, что я видел от наших русских друзей и союзников во время войны, я убежден, что нет ничего, чем бы они так восхищались, как силой, и нет ничего, что они уважали бы меньше, чем слабость, особенно военную слабость.[281]

Этот призыв Черчилля казался особенно значимым, поскольку прозвучал по приглашению самого Трумэна, который организовал выступление Черчилля в колледже (в родном штате президента) и приехал на поезде, играя с ним в покер, из Вашингтона. Трумэн представил Черчилля, сидел позади него на помосте во время выступления и несколько раз аплодировал во время презентации. Не одобряя впрямую слова Черчилля, Трумэн, казалось, дал понять, что согласен с необходимостью занять решительную позицию в борьбе с Советами.[282]

Эти события, произошедшие в феврале и марте 1946 года, привели к тому, что в последующие месяцы США стали проводить в основном более жесткую, сдерживающую политику. В это время Соединенные Штаты перебросили Шестой флот в восточное Средиземноморье и активизировали свои протесты против советского давления в этом регионе. Такая реакция, похоже, принесла результаты. К концу 1946 года Советский Союз вывел свои войска из северного Ирана и стал менее настойчивым в своих требованиях к Турции. Администрация Трумэна также не позволила Советам играть значительную роль в послевоенной оккупации Японии и противостояла давлению коммунистов, требовавших воссоединения Кореи под властью Северной Кореи. Хотя Трумэн прохладно относился к китайскому националистическому режиму Чан Кайши, который был широко известен своей коррумпированностью, он поощрял Маршалла, своего эмиссара в Китае, попытаться урегулировать гражданскую войну в стране и согласился на значительные ассигнования Конгресса — 3 миллиарда долларов в период с 1945 по 1949 год — на помощь Чану. В Германии Соединенные Штаты прекратили отгрузку репараций из своей зоны оккупации и начали движение к антисоветской консолидации американской, британской и французской зон.[283]

В эти месяцы администрация Трумэна также предприняла решительные шаги по укреплению своего атомного щита. Некоторые советники Трумэна, в частности Стимсон, в конце 1945 года предлагали Соединенным Штатам рассмотреть возможность разделения контроля над атомным оружием с Советским Союзом, который был уверен, что в течение нескольких лет разработает А-бомбу. «Главный урок, который я усвоил за свою долгую жизнь, — говорил Стимсон, — состоит в том, что единственный способ сделать человека достойным доверия — это доверять ему, а самый верный способ сделать его недостойным доверия — это не доверять ему и показать своё недоверие». Он предупредил: «Если мы не сможем подойти к ним сейчас и продолжим вести переговоры с… этим оружием, демонстративно висящим у нас на бедре, их подозрения и недоверие к нашим целям будут усиливаться».[284] Другие советники, в том числе ведущие ученые, поддержали Стимсона, указав, что, создавая и храня атомное оружие, Соединенные Штаты гарантируют эскалацию новой опасной гонки вооружений. Другие же указывали на недостаток, связанный со значительной опорой на такое оружие: в подавляющем большинстве дипломатических споров оно в лучшем случае являлось неуклюжим средством сдерживания.

Трумэн поначалу казался открытым для таких аргументов, и он назначил Ачесона и либерала Дэвида Лилиенталя разработать план, который должен был быть представлен Организации Объединенных Наций. Они рекомендовали создать международное Управление по атомному развитию, которое могло бы контролировать все сырье, используемое для создания такого оружия, в том числе и в Советском Союзе, и запретить все последующее производство А-бомб. Вполне вероятно, что Советский Союз отверг бы этот план, поскольку он позволял Соединенным Штатам сохранить свой собственный небольшой запас, не позволяя Советам разрабатывать свой. Однако Трумэн обеспечил отказ Советского Союза, когда уполномочил Бернарда Баруха, финансиста, настроенного резко антикоммунистически, представить в ООН пересмотренный вариант плана Ачесона-Лилиенталя. Новый план предусматривал санкции против нарушителей и оговаривал, что ни одна страна не может использовать право вето Совета Безопасности, чтобы избежать наказания за такие нарушения.[285] Когда Советы настаивали на праве вето в таких вопросах, американцам казалось, что Сталин полон решимости самостоятельно разрабатывать атомное оружие и что никакое соглашение невозможно. К концу 1946 года исчезли последние надежды, пусть и небольшие, на смягчение гонки атомных вооружений, которая впоследствии пугала весь мир.

НЕ СМОТРЯ НА ТО, что первые месяцы 1946 года стали поворотным пунктом в отношении официальной Америки к Советскому Союзу, они не привели Соединенные Штаты к абсолютно последовательной, открыто антисоветской политике. Трумэн дал это понять в частном порядке, написав матери и сестре после ораторского выступления по поводу «железного занавеса»: «Я ещё не готов поддержать речь мистера Черчилля».[286] До начала 1947 года он был более твёрд, чем раньше, но оставался несколько нерешительным, отчасти потому, что все ещё учился на работе, и не решался на резкие изменения в политике, которые могли бы значительно усилить напряженность в отношениях с Советским Союзом.

Европа в 1946–1989 гг.

Некоторые из этих колебаний были обусловлены общественным мнением внутри страны. На самом деле об этом было трудно судить на протяжении почти всего 1946 года, но большинство американцев, вероятно, были менее обеспокоены поведением СССР в то время, чем высшие должностные лица Трумэна. Конечно, были признаки того, что некоторые люди жаждали политики жесткости, если это принесёт порядок в международные отношения. Ведущие радиокомментаторы, включая Г. В. Кальтенборна и Эдварда Р. Марроу, с пониманием относились к такому подходу, особенно в отношении Западной Европы, которую практически все оттенки американского мнения считали наиболее стратегически важным регионом мира.[287] Издания Люса, «Лайф» и «Тайм», предлагали крайне тенденциозные отчеты о вероломной деятельности коммунистов, особенно в Азии. Люс отказывался печатать нелестные для Чан Кайши репортажи, в результате чего один из ведущих репортеров, Теодор Уайт, с отвращением подал в отставку.[288] Другие, менее пристрастные авторы также опубликовали в 1946 году работы, которые, возможно, укрепили мнение начитанных американцев. Брукс Аткинсон, ведущий культурный критик, и Джон Фишер, известный редактор журнала, по отдельности отправились в Советский Союз в 1946 году и написали статьи и книги со своими выводами. Фишер давно изучал Россию; ни он, ни Аткинсон не были настроены антисоветски. Тем не менее оба они пришли к выводу, что Советский Союз — это полностью закрытое общество. Книга Фишера «Почему они ведут себя как русские» (1946) была выбрана клубом «Книга месяца» и разошлась тиражом в сотни тысяч экземпляров.[289]

Однако многие либералы противились ужесточению политики. Три либеральных сенатора, Клод Пеппер из Флориды, Глен Тейлор из Айдахо и Харли Килгор из Западной Вирджинии, выступили с совместным заявлением после речи о «железном занавесе»: «Предложение мистера Черчилля перережет горло „большой тройке“, без которой война не была бы выиграна и без которой мир не может быть сохранен». Некоторые либералы действительно опасались, что антисоветская политика приведет к войне. «Если кто-то не остановится», — заметил в частном порядке репортер Томас Стоукс, — «интересы этой страны, которые, похоже, одержимы войной с Россией — и скоро — добьются своего. Многие люди, похоже, окончательно сошли с ума».[290]

Многие из этих либералов не верили в добрые намерения советского руководства. Они были настроены резко антикоммунистически и выступали против любого распространения советского влияния в Западной Европе. Но они считали глупым бросать деньги Чану и, похоже, были готовы принять как необратимое советскую сферу влияния в Восточной Европе. Одним из таких писателей был теолог и интеллектуал Райнхольд Нибур, который в конце 1940-х годов пользовался наибольшим авторитетом среди антикоммунистических либералов. В своих многочисленных работах того времени Нибур пробудил поколение молодых либералов — историк Артур Шлезингер-младший был самым известным из них — к более глубокому осознанию советской угрозы. Но Нибуру было неприятно то, что он считал чрезмерно морализаторскими ответами из Вашингтона. В сентябре 1946 года он написал в газете Nation, что Соединенные Штаты должны прекратить свои «тщетные попытки изменить то, что нельзя изменить в Восточной Европе, рассматриваемой Россией как стратегический пояс безопасности».

Попытки Запада изменить условия в Польше или, например, в Болгарии в любом случае окажутся тщетными, отчасти потому, что русские там есть, а нас нет, а отчасти потому, что такие лозунги, как «свободные выборы» и «свободное предпринимательство», в этой части мира не имеют никакого значения. Наши копировальные версии демократии зачастую столь же тупы, как и русский догматизм. Если бы мы оставили Россию в покое в той части мира, которую она отвоевала, мы могли бы на самом деле помочь, а не помешать местным силам, которые сопротивляются её тяжелой руке.[291]

В 1946 году интеллектуалы вроде Нибура не слишком влияли на политиков; однако осторожность Конгресса нельзя было игнорировать. Эта осторожность отражала нежелание избирателей выпрыгивать из огня Второй мировой войны в новое пламя, а также решимость Конгресса сократить расходы на оборону. В 1945 и 1946 годах Конгресс резко сократил военные расходы всех видов. Военно-морскому флоту пришлось продать 4000 кораблей, законсервировать ещё 2000 и закрыть восемьдесят четыре верфи. В начале 1946 года в армии начались мятежи — некоторые ветераны даже давали платные объявления, требуя освобождения, — что ускорило демобилизацию солдат. В апреле 1946 года Конгресс продлил срок действия призыва до марта 1947 года, но призвал к добровольному набору в период с апреля 1947 по август 1948 года. Тогда и позже он отклонил попытки Трумэна ввести всеобщую военную подготовку. Некоторые противники считали такую систему «неамериканской». По всем этим причинам расходы на оборону сократились с 81,6 миллиарда долларов в 1945 финансовом году (закончившемся 30 июня того же года) до 44,7 миллиарда долларов в 1946 году и 13,1 миллиарда долларов в 1947 году, оставаясь на этом низком уровне до финансового года, закончившегося в июне 1950 года. Благодаря таким сокращениям федеральное правительство в 1947–1949 годах имело небольшой профицит.

Все эти действия истощили военное ведомство, начав один за другим раунды ожесточенной и утомительной межведомственной борьбы за скудные ресурсы. К середине 1947 года вооруженные силы Соединенных Штатов насчитывали всего 1,5 миллиона человек, большинство из которых были нужны для укомплектования баз внутри страны или для выполнения оккупационных обязанностей в Европе и Японии. Хотя Америка сохранила крупнейший в мире военно-морской флот и военно-воздушные силы, у неё не было сухопутных войск, как заметил один историк, «чтобы вмешаться во что-то большее, чем незначительный конфликт, такой как территориальный спор между Италией и Югославией за Венецию-Джулию».[292]

Даже атомная монополия страны в эти годы имела сомнительную военную ценность. До середины 1950 года Соединенные Штаты в значительной степени полагались на старинные B–29S времен Второй мировой войны, которые базировались в Луизиане, Калифорнии или Техасе — слишком далеко, чтобы безопасно долететь до Советского Союза. По частным оценкам военных экспертов, в условиях войны на сброс атомной бомбы на СССР могло уйти две недели, и к этому времени крупные русские армии могли бы дойти до Парижа. Только после начала Корейской войны в июне 1950 года Соединенные Штаты получили новые, более дальнобойные бомбардировщики В–36, полностью оборудованные для действий над СССР.[293]

Атомный щит Америки в те годы был действительно тонким. К середине 1946 года у Соединенных Штатов было около семи атомных бомб типа «Нагасаки», а к середине 1947 года — около тринадцати. Использовать их было непросто. Их нужно было перевозить по частям; команда из семидесяти семи специалистов должна была неделю работать над окончательной сборкой А-бомбы, прежде чем она была готова к применению. Только специально разработанные самолеты могли нести бомбы, которые вряд ли были точными: испытательная бомба А на Бикини в Тихом океане в 1946 году промахнулась мимо цели на две мили. Урана, необходимого для делящихся бомб того времени, как известно, не хватало, и ожидалось, что его производство в будущем будет медленным. Высокопоставленные сторонники стратегических бомбардировок предполагали, что в предстоящей войне придётся в значительной степени полагаться на оружие Второй мировой войны, в основном тротил и зажигательные вещества.[294]

Сторонники жесткой политики в отношении СССР также находили в лучшем случае неоднозначную поддержку со стороны основных групп интересов. Вооруженные силы, конечно, боролись за увеличение ассигнований. А некоторые высшие должностные лица, такие как Форрестал, придерживались весьма широких взглядов на то, что необходимо для обеспечения национальной безопасности в долгосрочной перспективе, включая контроль над Западным полушарием, Атлантическим и Тихим океанами, систему периферийных баз, а также доступ к ресурсам и рынкам Евразии.[295] Тем не менее, Пентагон оказался относительно слабым на Капитолийском холме в конце 1940-х годов. Отчасти это объяснялось тем, что службы так ожесточенно сражались между собой. Кроме того, после Второй мировой войны военно-промышленный комплекс — злодей многих ревизионистских историй — не был сплоченным. Многие ведущие бизнесмены уже в 1943 году намеревались перепрофилироваться на прибыльное гражданское производство, и другие активно конкурировали за быстро растущий после войны потребительский внутренний рынок. Американский экспорт в эти годы фактически упал ниже нормы (в процентах от ВНП) преддепрессивных лет, никогда не превышая 6,5 процента в период с 1945 по 1950 год. За некоторыми исключениями лидеры бизнеса того времени представляли себе, что у страны есть обширный, растущий и в значительной степени самодостаточный внутренний рынок. Уверенные в прибылях на родине, они не слишком усердствовали в лоббировании американского экономического влияния за рубежом в послевоенные годы.[296] Именно в этом контексте внутренней нерешительности и военного сокращения Трумэн столкнулся со своим последним важным внешнеполитическим решением 1946 года: что делать с Генри Уоллесом, его «голубиным» министром торговли. Уоллес был одной из самых примечательных фигур в истории американской политики двадцатого века. Сын министра сельского хозяйства Хардинга и Кулиджа, он вырос республиканцем из Айовы и в 1920-х годах, будучи молодым человеком, стал известным фермерским редактором. Однако в 1928 году он поддержал кандидата в президенты от демократов Эла Смита, а в 1932 году — Рузвельта против Гувера. Прогрессивный и известный ученый в области генетики растений, он стал министром сельского хозяйства Рузвельта с 1933 по 1940 год, а затем вице-президентом во время третьего срока Рузвельта. Там он оставался заметным представителем и администратором Нового курса. Но многие политики-демократы находили его все более невыносимым. Он был застенчивым, мечтательным, с всклокоченными волосами, небрежно одетым и практически неспособным к светской беседе. Иногда он засыпал на конференциях. Он был прежде всего идеалистом и глубоко религиозным человеком, которого влекли ритуалы епископальной церкви, мистицизм белого русского гуру и моральные проблемы социального евангелия.[297] Если у него и был образец для подражания, то это был пророк Исайя.

К 1944 году у Уоллеса было много последователей среди либералов-демократов, которые восхищались его заботой об угнетенном мире. В 1942 году он провозгласил: «Век, в который мы вступаем… это век простого человека». Он добавил: «Народная революция на марше, и дьявол и все его ангелы не смогут одолеть её. Они не смогут одержать победу, потому что на стороне народа — Господь». Но умеренным и консерваторам надоели подобные идеалистические измышления, и они выступили против его переизбрания на пост вице-президента в 1944 году. Когда Рузвельт неохотно уступил, выбрав вместо него Трумэна, он компенсировал Уоллеса, назначив его министром торговли в начале 1945 года. Там Уоллес оставался, работая на человека, который сменил его на посту вице-президента, до конца лета 1946 года.

Ещё задолго до этого Уоллес стал глубоко интересоваться иностранными делами и размышлять о том, как столкнулись союзники по войне, особенно об ускоряющейся гонке вооружений. В июле 1946 года он написал длинное письмо Трумэну, в котором призывал к более примирительной политике в отношении Советского Союза. Его призыв был страстным:

Как американские действия после V-J Day представляются другим странам? Под действиями я подразумеваю такие конкретные вещи, как 13 миллиардов долларов для Военного и Военно-морского министерств, испытания атомной бомбы в Бикини и продолжение производства бомб, план вооружения Латинской Америки нашим оружием, производство B–29S и запланированное производство B–36S, а также усилия по обеспечению воздушных баз, расположенных на половине земного шара, с которых можно бомбить другую половину земного шара. Я не могу не чувствовать, что эти действия должны заставить остальной мир думать, будто мы лишь на словах поддерживаем мир за столом переговоров.

Далее Уоллес подчеркнул понятное желание Советского Союза, как и России до 1917 года, стремиться к портам с теплыми водами и безопасности на своих границах. Соединенные Штаты должны предложить Советам «разумные… гарантии безопасности» и «развеять любые разумные основания для страха, подозрений и недоверия со стороны Советов. Мы должны признать, что мир изменился и что сегодня не может быть „единого мира“, если Соединенные Штаты и Россия не смогут найти способ жить вместе».[298]

Трумэн мог внимательно выслушать его, вовлекая Уоллеса в процесс выработки внешней политики. Или же он мог сказать ему, чтобы тот не лез не в своё дело. Однако ни тот, ни другой вариант не устраивал его. Вместо этого он оставил Уоллеса в кабинете министров и проигнорировал его непрошеный совет. Затем Уоллес снова начал действовать, предупредив президента о том, что 12 сентября он собирается выступить с важной речью перед митингом советско-американской дружбы в Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке. В этой речи он высказал несколько критических замечаний в адрес Советского Союза и настаивал на том, что Соединенные Штаты не должны уступать коммунистам политический контроль над Западной Европой. Но в остальном он развил своё письмо, написанное в июле, приняв подход, основанный на сфере интересов, который допускал советское политическое (но не экономическое) господство в Восточной Европе. «Мы должны признать, что у нас не больше дел в политических делах Восточной Европы, чем у России в политических делах Латинской Америки, Западной Европы и Соединенных Штатов».[299]

В Мэдисон Сквер Гарден Уоллес довольно злорадно упомянул, что президент заранее прочитал его речь и сказал, что она отражает политику его администрации.[300] Это откровение вызвало шквал редакционных статей, в которых Трумэна порицали за поощрение таких «голубиных» идей. Ранее Трумэн заявил на пресс-конференции, что он «одобрил всю речь», но теперь он отступил от своих слов, и его состояние становилось все более тревожным. К 19 сентября он был в ярости, отмечая в частном порядке, что Уоллес был «нечетким», «пацифистом на 100 %» и «мечтателем». «Все „артисты“ с большой буквы А, салонные мизинцы и мужчины с сопрановым голосом объединились вместе… Я боюсь, что они являются диверсионным прикрытием для дяди Джо Сталина». В этот момент Бирнс, пытавшийся твёрдо стоять на ногах на переговорах с Советами в Париже, гневно настаивал на том, чтобы Трумэн принял решение между Уоллесом и собой. Европейские союзники, указывал Бирнс, имели парламентские системы, в которых правительства должны были выступать единым фронтом.[301]

Затем Трумэн потребовал отставки Уоллеса и заменил его Гарриманом. Но этот эпизод нанес ущерб ему и его администрации. Бирнсу и другим, в том числе союзникам Америки, он казался колеблющимся. Уоллесу и многим представителям прессы он показался нечестным, пытаясь утверждать (неточно), что не ознакомился с речью заранее. Одно из характерных ехидных суждений о его выступлении было сделано в ответ на вопрос о том, почему Трумэн опоздал на пресс-конференцию в тот день: «Он встал сегодня утром, немного пошатываясь в суставах, и ему трудно засунуть ногу в рот».[302]

Можно утверждать, что этот опыт был очистительным для администрации Трумэна, по крайней мере в долгосрочной перспективе. В конце концов, Трумэн избавился от Уоллеса, чьи страстные взгляды были непримиримы, и мог попытаться сформулировать более единую политику. Когда в декабре он наконец освободил от должности Бирнса, заменив его Маршаллом, такое единство действительно сложилось. Но до этого оставалось ещё несколько месяцев, и Трумэн, избавившись от инакомыслящего, должен был отныне иметь дело со своеобразным мучеником, который в течение следующих двух лет возглавлял силы, выступавшие против сдерживания.

Более того, этот эпизод не привел к пересмотру политики. Через четыре дня после отъезда Уоллеса Трумэн получил от советников, включая Кларка Клиффорда, который к тому времени был его главным помощником в Белом доме, пространный дайджест вариантов внешней политики. Большая часть доклада была умеренной, в ней содержалась надежда на то, что Соединенные Штаты когда-нибудь смогут присоединиться к Советскому Союзу в «системе мирового сотрудничества». Но в нём, как и в «Длинной телеграмме» Кеннана, делался вывод, что Советы укрепляют себя «в рамках подготовки к „неизбежному“ конфликту и… пытаются ослабить и подмять под себя своих потенциальных противников всеми доступными им средствами. Пока эти люди придерживаются подобных убеждений, крайне опасно делать вывод, что надежда на международный мир кроется только в „согласии“, „взаимопонимании“ или „солидарности“ с Советским Союзом». В докладе содержался призыв к Соединенным Штатам развивать мощное военное присутствие и «сдерживать» Советский Союз. Вооружившись таким докладом, Трумэн мог бы использовать его для того, чтобы добиться увеличения военных ассигнований. Но он этого не сделал, поскольку все ещё не знал, как поступить. Он приказал убрать все копии в сейф Белого дома, где они и оставались до конца его правления.[303]

В ИСТОРИИ НЕРЕДКО случается, что страны решаются на смелые шаги только тогда, когда их вынуждают внешние события. Так случилось и с администрацией Трумэна в начале 1947 года, когда Великобритания сообщила, что у неё больше нет ресурсов для поддержания политической стабильности в Греции и Турции — регионах, которые британцы до тех пор считали частью своей сферы интересов. Призрак растущего коммунистического влияния, если не контроля, в восточном Средиземноморье внезапно возник перед американскими чиновниками. Худшие сценарии включали в себя падение прозападной монархии Греции, в то время охваченной гражданской войной с коммунистическими повстанцами; возобновление советского давления на Турцию, ключевой буфер для Греции и ворота на Ближний Восток; и даже, возможно, советское господство над Ираном и окружающими его богатыми нефтью странами. В то время Западная Европа, с трудом восстанавливающаяся после Второй мировой войны, получала 75 % своей нефти из этого региона.[304]

Теперь уже более слаженная команда советников Трумэна по внешней политике во главе с министром Маршаллом и заместителем министра Ачесоном быстро определила, что Соединенные Штаты должны встать на место Великобритании и предоставить военную помощь Греции и Турции. Но администрация беспокоилась о Конгрессе. В Сенате, где ожидалась основная борьба, ключевым демократом был Коннелли, занимавший место в Комитете по международным отношениям. Хотя Коннелли в целом поддерживал политику администрации, он не был абсолютно спокойным человеком. Он обладал манерами и привычками старой школы, включая широкополую чёрную шляпу, галстук-шнурок и чёрный пиджак больших размеров. Его белые волосы завивались над воротником. Хотя у него было чувство юмора, он упивался лестью и был легко карикатурен. Некоторые считали, что сенатор Дроссельботтом карикатуриста Эла Кэппа был создан по его образу и подобию.[305]

Гораздо более серьёзной проблемой было отношение республиканцев, которые на выборах 1946 года получили большинство в обеих палатах. В результате Артур Ванденберг из Мичигана возглавил Комитет по международным отношениям. Ванденберг, сенатор с 1928 года, до Второй мировой войны был убежденным противником интервенции. Война изменила его мнение, и после 1945 года он поддерживал большую часть внешней политики администрации. Но и с Ванденбергом было нелегко иметь дело. Тщеславный и напыщенный, он нуждался в лести даже больше, чем Коннелли. Также было совершенно неясно, сможет ли Ванденберг увлечь за собой других республиканцев, включая доминирующую личность в Сенате, Роберта Тафта из Огайо. Многие из этих республиканцев, особенно со Среднего Запада, выступали против значительного расширения американских обязательств в Европе.

Трумэн, понимая, что его ждут неприятности, созвал ключевых лидеров Конгресса на встречу, на которой они выслушали аргументы администрации. Маршалл, серьёзный и величественный, выступил с искренним, но, по-видимому, неубедительным обзором ситуации. Затем Ачесон перешел к действиям, драматично и нарочито витиевато изложив то, что впоследствии стало известно как «теория домино» внешней взаимосвязи. «Мы встретились в Армагеддоне, — начал он:

Как яблоки в бочке, зараженные одним гнилым, коррупция в Греции заразила бы Иран и все страны Востока. Она также перенесет инфекцию через Малую Азию и Египет, а также в Европу через Италию и Францию… Советский Союз играл в одну из величайших азартных игр в истории с минимальными затратами… Мы и только мы были в состоянии разрушить эту игру».[306]

Выступление Ачесона, очевидно, ошеломило всех присутствующих, в том числе и Ванденберга. Он повернулся к Трумэну и сказал ему, что есть «только один способ получить» то, что он хочет: «Это лично выступить перед Конгрессом и напугать до смерти американский народ».[307]

Это был хороший политический совет, и Трумэн последовал ему. 12 марта он выступил перед Конгрессом и призвал выделить 400 миллионов долларов на военную помощь Греции и Турции. Эту просьбу он обосновал в весьма пространных выражениях:

Я считаю, что политика Соединенных Штатов должна заключаться в поддержке свободных народов, которые сопротивляются попыткам порабощения со стороны вооруженных меньшинств или внешнего давления.

Я считаю, что мы должны помогать свободным людям решать их судьбы по-своему.

Я считаю, что наша помощь должна быть в первую очередь экономической и финансовой, которая необходима для экономической стабильности и упорядоченных политических процессов.[308]

В частном порядке Трумэн ликовал, что наконец-то решился на смелый поступок. На следующий день он написал своей дочери Маргарет: «Попытка Ленина, Троцкого, Сталина и др. одурачить весь мир и Американскую ассоциацию сумасбродов, представленную… Генри Уоллесом, Клодом Пеппером и актерами и актрисами из безнравственного Гринвич-Виллиджа, — это то же самое, что и так называемые социалистические государства Гитлера и Муссолини. Ваш папаша должен был сказать об этом всему миру на вежливом языке».[309]

Речь Трумэна вызвала бурные дебаты. Среди критиков новой политики было много республиканцев, а также левых, которые следовали за Уоллесом. Они осуждали расходы, которые на самом деле были высоки — 1 процент от общего федерального бюджета в размере почти 40 миллиардов долларов — и которые, как ожидалось, будут расти по мере поступления последующих запросов. Противники жаловались, что Соединенные Штаты берут на себя империалистические интересы Великобритании, что Трумэн преувеличивает и искажает внутренние проблемы Греции и Турции, что программа осуществляется в обход Организации Объединенных Наций, и особенно то, что она кажется такой обширной и неограниченной. Имел ли Трумэн в виду всех «свободных людей»? Критики слева требовали знать, почему Соединенные Штаты стремятся оказывать военную (а не экономическую) помощь и почему она должна идти монархии в Греции и диктатуре в Турции. Фиорелло Ла Гуардиа, либеральный бывший мэр Нью-Йорка, заявил, что не стоит ни одного солдата, чтобы удержать греческого короля на троне. Уоллес заявил, что помощь приведет к «веку страха».[310]

Однако Трумэну удалось занять среднее политическое положение между антиинтервенционистами, большинство из которых были правыми, и уоллеситами — левыми. Антикоммунисты в обеих партиях проглотили свои оговорки и в целом поддержали президента. Многие из них были либералами, которые в то время вступали в недавно созданную организацию «Американцы за демократические действия», ставшую важной группой давления в поддержку либеральных программ внутри страны и антикоммунистической политики за рубежом.[311] Ванденберг и большинство республиканцев Восточного побережья также поддержали президента. Все эти сторонники были убеждены, учитывая историю советско-американской напряженности за предыдущие восемнадцать месяцев, что коммунизм представляет собой реальную угрозу в восточном Средиземноморье и что настало время действовать. В мае Конгресс одобрил этот план с большим перевесом: 67 против 23 в Сенате и 284 против 107 в Палате представителей.

Доктрина Трумэна сама по себе не была поворотным пунктом в американской внешней политике. Это уже произошло в начале 1946 года, когда Трумэн, пусть и неуверенно, приступил к политике сдерживания. Тем не менее, «Доктрина Трумэна» стала широко разрекламированным обязательством такого рода, которое администрация ранее не принимала. Её размашистая риторика, обещавшая, что Соединенные Штаты должны помочь всем «свободным народам», находящимся в порабощении, заложила основу для бесчисленных последующих начинаний, которые привели к глобалистским обязательствам. В этом смысле это был важный шаг.

Не менее важной была и вторая половина американских внешнеполитических начинаний 1947 года — так называемый план Маршалла по оказанию экономической помощи Западной Европе. Объявляя об этом плане на торжественном вручении дипломов в Гарвардском университете в июне, министр говорил, как обычно, мягко, почти неслышно. Он почти не смотрел на аудиторию. Но его призыв был смелым: он предлагал американскую помощь всей Европе, включая Советский Союз. Маршалл подчеркнул, что цель была гуманитарной:

Наша политика направлена не против какой-либо страны или доктрины, а против голода, нищеты, отчаяния и хаоса… В этот критический момент истории мы, Соединенные Штаты, глубоко осознаем свою ответственность перед всем миром. Мы знаем, что в этот трудный период, между войной, которая закончилась, и миром, который ещё не наступил, обездоленные и угнетенные люди Земли в первую очередь надеются на нас в поисках пропитания и поддержки, пока они снова не смогут смотреть в лицо жизни с уверенностью в себе и своих силах.[312]

Гуманитарные соображения действительно стали частью мотивации плана Маршалла. Зима 1946–47 годов стала для западноевропейцев худшей за всю историю человечества. Метели и холод в Великобритании, Франции и Германии практически застопорили торговлю и транспорт, создав пугающую нехватку озимой пшеницы, угля и электричества. Шестеренки Биг-Бена замерзли, а Англия в один прекрасный момент оказалась на расстоянии всего лишь недели от того, чтобы закончился уголь. Людям было холодно, голодно и они были в отчаянии. В мае 1947 года Черчилль назвал Европу «кучей обломков, угольным домом, рассадником чумы и ненависти».[313]

План Маршалла, однако, имел более широкие амбиции, чем облегчение участи обездоленных, хотя это и было важно. Действительно, Соединенные Штаты уже потратили большие суммы денег на послевоенную помощь и восстановление Европы, направив большую их часть через такие международные агентства, как Всемирный банк и Администрация ООН по оказанию помощи и восстановлению. Маршалл и другие считали, что для восстановления экономик европейских стран и в долгосрочной перспективе для экономической и политической интеграции Западной Европы необходима помощь в гораздо более широких масштабах. Сторонники плана в то время откровенно подчеркивали, что деньги не пойдут «в трубу». Напротив, помощь должна была дать европейцам средства не только на восстановление, но и на покупку американских товаров. Короче говоря, план Маршалла способствовал бы как американскому процветанию, так и европейскому восстановлению.[314]

Стратегические мотивы также двигали Трумэном и его советниками. Они особенно беспокоились, что европейцы могут обратиться к коммунизму, который, казалось, процветает на экономическом недовольстве. Во Франции уже были коммунисты в кабинете министров, в том числе в министерстве обороны. Италия казалась ещё более нестабильной. Поэтому экономическая помощь Европе стала политическим дополнением к военной помощи, предусмотренной доктриной Трумэна. Предоставляемая непосредственно Соединенными Штатами, а не международным агентством, она могла быть направлена в соответствии с американскими политическими интересами. Она позволила бы сдержать коммунистическую угрозу и создать интегрированный торговый блок, включая возрожденную западную Германию, который служил бы маяком благословений капитализма и свободных рынков.

Маршалл дал понять, что Соединенные Штаты требуют от европейских стран совместных предложений о потребностях в рамках Европейского плана восстановления (ERP). Поначалу казалось, что Советы готовы принять участие, и министр иностранных дел Молотов с помощниками явился на конференцию в Париже, чтобы заявить о своих желаниях. Однако в последний момент Молотов получил телеграмму из дома и отправил свою делегацию в отставку. Хотя до конца не ясно, почему Сталин отказался от участия в конференции, им могли двигать два соображения. Во-первых, он знал, что Советский Союз не получит через ERP много необходимых краткосрочных кредитов. Во-вторых, Советскому Союзу пришлось бы делиться информацией о своих ресурсах и отказаться от части контроля над управлением экономикой. Скептики, сомневающиеся в гуманитарном обосновании плана Маршалла, считают, что американские планировщики намеренно включили эти требования, рассчитывая, что проблемный Восточный блок останется в стороне от планирования. Возможно, это так, возможно, нет — пока трудно сказать, — но предложение было сделано и вряд ли могло быть отозвано, если бы Советы его приняли. Их отказ сделал ERP гораздо более привлекательным предложением для американского народа и Конгресса. В этом смысле Сталин поступил недальновидно, отказавшись от него.[315]

Западноевропейские страны, напротив, охотно приняли предложение Маршалла. В конце августа они выступили с предложением выделить 29 миллиардов долларов на четыре года. Это была огромная, политически неприемлемая сумма, и американские чиновники сократили её до 17,8 миллиарда долларов. Даже такая сумма была необычайно велика, особенно для республиканцев (и многих демократов), которые в то время пытались сократить федеральные расходы и налоги. Некоторые консерваторы и сторонники изоляции высмеивали этот план, называя его «предложением слезливой сестры» и «европейской TVA». Уоллес был настроен неоднозначно — в конце концов, это была экономическая, а не военная помощь, и она могла бы многое сделать для уменьшения страданий. Но он охладел к этой идее, заявив, что ERP означает «стереть русскую опасность» и что план Маршалла следует называть «военным планом».[316]

Критики плана подвергли его всестороннему обсуждению, которое продолжалось всю зиму 1947–48 годов. Сомневающиеся продолжали задаваться вопросом о необходимости столь масштабной помощи. Но конгрессмены, посетившие Европу той зимой, вернулись с отчетами о широкомасштабных страданиях, включая голод. Кроме того, американская экономика была здоровой, а федеральный бюджет находился под контролем; казалось, Соединенные Штаты могли позволить себе такую помощь. И после более чем двух лет холодной войны американцы все больше были готовы поверить в худшее в отношении Сталина. Эверетт Дирксен, влиятельный конгрессмен-республиканец из Иллинойса, поддержал этот план в конце 1947 года, вопя о «красном приливе», который «подобен какому-то мерзкому ползучему существу, распространяющему свою паутину на запад».[317] Сталин действительно казался опаснее, чем когда-либо, фальсифицируя выборы, чтобы обеспечить просоветский режим в Венгрии в августе 1947 года, и способствуя коммунистическому перевороту в Чехословакии в феврале и марте 1948 года. Эти провокационные действия гарантировали принятие плана. В апреле 1948 года Конгресс утвердил пятнадцатимесячные ассигнования в размере 6,8 миллиарда долларов.

Можно утверждать, особенно в ретроспективе, что план Маршалла имел некоторые прискорбные, хотя и непреднамеренные последствия. Вместе с доктриной Трумэна он сильно встревожил Сталина, который больше чем когда-либо подозревал, что эти американские усилия были частью согласованного заговора с целью его окружения.[318] Сталин, ожидая, что ERP будет способствовать процветанию Европы, возможно, призвал к перевороту в Чехословакии, чтобы предотвратить присоединение чехов к Западу. Верно и то, что, как подчеркивают ревизионисты, план Маршалла был «эгоистичным» в том смысле, что он многое сделал для хорошо поставленных американских деловых интересов. ERP, наряду с американской военной помощью, которая усилилась после 1949 года, значительно оживила способность европейцев покупать американские товары.[319]

Можно также преувеличить влияние ERP на европейскую экономику. Американцы, уверенные в своей правоте, силе и богатстве, склонны делать это, не признавая той важной роли, которую трудолюбивые и эффективные западноевропейцы сыграли в их собственном восстановлении. Действительно, европейцы в значительной степени заслуживают благодарности за своё экономическое возрождение после 1948 года. План предоставил им значительную автономию и инициативу, и они воспользовались ею, быстро восстановив свои исторические возможности.[320] В последующие годы, когда Соединенные Штаты направили помощь в другие менее развитые регионы мира, результаты отнюдь не были столь благополучными.

Но большинство этих оговорок не умаляют выдающегося успеха Плана Маршалла, в рамках которого в период с 1948 по 1952 год Западной Европе была оказана помощь в размере 13,34 миллиарда долларов. Эта помощь, с радостью принятая страдающими европейскими странами, ускорила весьма впечатляющее восстановление. Вероятно, она способствовала большей политической стабильности, если не по той причине, что продемонстрировала приверженность Соединенных Штатов этой части мира. По сравнению с эгоистичной реакцией Соединенных Штатов на бедственное положение Европы после Первой мировой войны, план Маршалла представлял собой удивительно просвещенную попытку. Мало какая другая послевоенная внешняя политика Соединенных Штатов может претендовать на это.

КАК БЫ НИ БЫЛИ ДРАМАТИЧНЫ доктрина Трумэна и план Маршалла, они все же не оказали большого влияния на общую оборонную политику Соединенных Штатов. Ведущие американские чиновники в большинстве своём не ожидали, что русские предпримут военное нападение. Скорее, как и Кеннан, они беспокоились главным образом о психологической привлекательности коммунизма для испуганных граждан нестабильных стран. Отсюда вытекала необходимость «терпеливого» сдерживания, главным образом с помощью экономической помощи.[321]

Борьба за принятие Закона о национальной безопасности, в конце концов одобренного в 1947 году, показывает, насколько мало изменилась эта оборонная политика. Добиваясь принятия такого закона, Трумэн и другие надеялись, что Конгресс нанесет удар по межслужебным баталиям, создав офис министра обороны для разработки и координации военной политики. Вместо этого службы, в частности Министерство военно-морского флота при Форрестале, упорно боролись против централизации, и окончательный законопроект оставил службам значительную автономию. Форрестал стал первым министром обороны страны в сентябре 1947 года, и тогда он стал бороться за полномочия, против которых выступал, будучи министром ВМС. Он ничего не добился, пока его не сменили восемнадцать месяцев спустя.

В соответствии с Законом о национальной безопасности были созданы ещё два агентства, которые впоследствии стали важными частями американской оборонной бюрократии. Одно из них, Совет национальной безопасности (СНБ), должно было контролироваться Белым домом, а не Пентагоном, как того хотел Форрестал. Другое, Центральное разведывательное управление (ЦРУ), обещало дать Соединенным Штатам — наконец-то — постоянную бюрократию, занимающуюся сбором разведывательной информации. Устав оставлял неясным вопрос о том, в какой степени ЦРУ будет подвергаться полноценному надзору со стороны Конгресса, и неявно разрешал тайную деятельность. Ключевой пункт гласил, что ЦРУ может «выполнять другие функции и обязанности, связанные с разведкой, влияющей на национальную безопасность, как это может время от времени предписывать Совет национальной безопасности».[322]

Однако показательно, что в конце 1940-х годов Трумэн практически не использовал эти агентства. Он присутствовал только на двенадцати из первых пятидесяти семи заседаний СНБ.[323] Предшественник ЦРУ в военное время — Управление стратегических служб — был расформирован вскоре после окончания боевых действий в 1945 году, а его деятельность была распределена между вооруженными силами, которые не соглашались сотрудничать. Хотя он и принял создание ЦРУ, которое быстро занялось тайной деятельностью в Италии, он не уделял ему особого внимания на протяжении большей части своего президентства. Лишь позднее, в 1950–1960-е годы, положения Закона о национальной безопасности оказались существенным дополнением к централизованной власти государства.

Трумэн также продолжал бороться против больших расходов на оборону и полагаться в основном на экономическую помощь для ведения холодной войны. Это было верно даже тогда, когда русские устроили переворот в Чехословакии в феврале 1948 года. Трумэн писал своей дочери: «Мы столкнулись с точно такой же ситуацией, в которой Британия и Франция оказались в 1938–39 годах с Гитлером. Ситуация выглядит чёрной. Решение должно быть принято. Я собираюсь его принять».[324] Но он признавал, что, учитывая обычную военную мощь Советов, он мало что мог сделать с переворотом. То же самое происходило и на Капитолийском холме. Члены Конгресса гневно осудили Советы и повторно утвердили призыв в армию, но не предприняли никаких серьёзных шагов для повышения американской готовности.

Вскоре после этого, в июне 1948 года, русские установили блокаду Западного Берлина. Они сделали это по многим причинам, в основном потому, что были напуганы планами Запада по созданию независимой Западной Германии. Советская блокада вызвала ещё большие опасения среди политиков в Соединенных Штатах, некоторые из которых рекомендовали ввести американские войска в осажденный город. Администрация Трумэна воспротивилась такому варианту действий и вместо этого предприняла героический и в конечном итоге успешный воздушный мост, в рамках которого сотни самолетов ежедневно отправлялись на помощь жителям Западного Берлина.[325] Как и прежде, Трумэн отказывался предпринимать шаги, которые привели бы к значительной милитаризации холодной войны. Расходы на оборону оставались скромными, и Советы сохраняли значительное превосходство в военной силе в Европе.

СОБЫТИЯ, ПОДОБНЫЕ ЭТИМ, показали, насколько опасной стала «холодная война» к середине 1948 года. Она не только повышала риск вооруженных конфликтов, но и ухудшала политическую атмосферу внутри страны. Правые оппоненты обвиняли администрацию в «мягкости» по отношению к коммунизму. Комитет Палаты представителей по антиамериканской деятельности охотно расследовал широкий спектр предполагаемой подрывной деятельности. Профсоюзы, университеты и другие крупные учреждения готовились к чистке от левых.[326] Советские спортсмены в 1948 году не принимали участия в Олимпийских играх в Лондоне и Санкт-Морице.

Администрация Трумэна не всегда умело справлялась с событиями, которые привели к такому кислому положению дел. В 1945 году Трумэн, неопытный и неуверенный в себе, был склонен к колебаниям. В начале 1946 года он и его советники разработали политику сдерживания, проявив твердость в отношении советского давления на Иран и Турцию, но все ещё не знали, как её применить. В 1947 и 1948 годах Соединенные Штаты действовали более решительно, особенно в рамках доктрины Трумэна и плана Маршалла. Эта политика, противостоящая советской холодности, символизировала поляризацию Востока и Запада.

В своей оборонной политике администрация Трумэна была в целом последовательна, предпочитая в основном бороться с Советами, монополизировав бомбу и полагаясь в остальном на иностранную помощь. Такой подход имел потенциальные недостатки, поскольку оставлял Соединенные Штаты без гибкого военного сдерживания во многих частях мира. Тем не менее, альтернатива — создание большого военного аппарата — была политически невозможна до 1948 года. Контроль над расходами на оборону привлекал население и его представителей в Конгрессе, которые были встревожены и все больше злились на Советы, но в то же время опасались новой войны и связанных с ней жертв. Сторонники политики жестких действий находили эти настроения в обществе разочаровывающими, поскольку они устанавливали ограничения для американских ответных мер.

Однако если сосредоточиться на ошибках администрации Трумэна или роли американского общественного мнения, то можно упустить самый значительный источник холодной войны в 1940-х годах. Это был уникальный сложный и биполярный мир, внезапно возникший после Второй мировой войны: два очень разных общества и культуры оказались лицом к лицу в мире потрясающего оружия. Отчасти беспокоясь о своей безопасности, Советы продолжали угнетать своих восточноевропейских соседей и угрожать западным интересам в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Американцы, верящие в демократию, возлагали большие надежды на свою способность и обязанность сдерживать подобные угрозы. Они также опасались, что СССР стремится к ещё более широкой территориальной экспансии, которая поставит под угрозу экономическое и политическое превосходство Соединенных Штатов. Лидеры каждой из сторон, зачастую считавшие друг друга худшими, оказались не в состоянии сдержать эскалацию напряженности.

Однако останавливаться на этом, возлагая ответственность за возникновение напряженности на обе стороны, значит игнорировать апокалиптический тон, который стал окружать советско-американские отношения в конце 1940-х годов и в последующий период. Отчасти это проистекало из тенденции администрации Трумэна, стремившейся занять твёрдую позицию, нагнетать внутренние страхи, чтобы заручиться политической поддержкой сдерживания. Трумэн и его советники знали, что война с Советским Союзом крайне маловероятна. Однако им необходимо было заручиться политической поддержкой внутри страны, ведь в Соединенных Штатах существует демократическая система. Чтобы заручиться этой поддержкой, они прибегли к изрядной порции настойчивых и несколько преувеличенных заявлений об опасности, которую Советский Союз и международный коммунизм представляют для «свободного мира».

Однако апокалиптический характер холодной войны в ещё большей степени был обусловлен особой подозрительной, диктаторской, а зачастую и враждебной позицией Сталина. Это действительно настораживало политиков, а со временем вызывало и народные настроения. В эти годы именно Советский Союз, а не Соединенные Штаты, чье поведение — особенно в Восточной Европе — вызывало тревогу в мире. Не только Соединенные Штаты, но и другие западные страны пришли к выводу, что «умиротворение» будет губительным. Для «авторитета» требовалось, чтобы они сопротивлялись. Более мягкая американская администрация могла бы справиться с этими проблемами более уверенно, чем администрация Трумэна, и тем самым в некоторой степени приглушить крайности враждебности холодной войны. Однако, учитывая понятную решимость Соединенных Штатов и их союзников сдерживать Советы, серьёзных трений вряд ли удалось бы избежать. Какая-то «холодная война» — даже квазиапокалиптическая — кажется настолько близкой к неизбежности, насколько это вообще возможно в истории.

6. Внутренняя политика: Первый срок Трумэна

Тень Рузвельта сильно падала на Трумэна в начале его первого срока. Джонатан Дэниелс, один из помощников Рузвельта в Белом доме, вспоминает, как увидел Трумэна в Овальном кабинете вскоре после смерти Рузвельта. «Он раскачивался в президентском кресле, словно испытывая его, и даже больше, чем я, сомневался в его размерах».[327]

Неуверенность Трумэна была вполне объяснима, ведь для миллионов американцев, особенно бедных, Рузвельт был почти святым отцом. Либералы считали его образцом сильного президентского лидерства в борьбе за социальные перемены. Хотя после 1937 года Рузвельт проиграл большинство этих сражений, прогрессивные американцы винили в этом Конгресс и «интересы», а не президента. Ещё в 1944 году Рузвельт сплотил реформаторов и поднял народные ожидания, призвав к принятию «Экономического билля о правах» после войны. Не будет лишним сказать, что либералы были разбиты, когда Рузвельт умер в апреле 1945 года. Для них и многих других американцев ни один человек не смог бы занять кресло Рузвельта.[328]

Любой либеральный преемник Рузвельта сталкивался с особенно серьёзными структурными препятствиями на пути перемен. В отличие от многих западноевропейских стран, в Соединенных Штатах не было сильных политических левых. Социалистическая партия, возглавляемая Норманом Томасом, была подорвана «Новым курсом» в 1930-х годах и расколом фракций во время войны, против которого выступал Томас. Она была едва жива.[329] Коммунистическая партия, хотя и была в 1945 году сильнее, чем когда-либо прежде, оставалась крошечной; большинство американцев опасались связываться с ней.[330] Профсоюзы имели рекордное количество членов, но к 1945 году начали терять силу как прогрессивная политическая сила. Рузвельт, действительно, пользовался преимуществами, которых был лишён Трумэн. Во время депрессии Рузвельт мог вызвать энтузиазм у «неимущих» групп, таких как беспокойные рабочие и бедные фермеры, а во время войны он мог апеллировать к их патриотизму. К 1945 году, однако, многие из этих людей, например, поднимающиеся вверх «синие воротнички», превратились в «имущих» — группы интересов, которым было выгодно поддерживать статус-кво. Таким образом, как и во многих других случаях, восстановление американской экономики изменило американскую политику — по большей части в сторону центра и правых.[331]

Особым препятствием для либералов в 1945 году, как и на протяжении большей части послевоенной истории США, был Конгресс. На первый взгляд, это не так уж и сложно. Трумэн имел комфортное демократическое большинство в обеих палатах: 242 против 190 в Палате представителей и 56 против 38 в Сенате. В Палате представителей он мог рассчитывать на спикера Сэма Рэйберна из Техаса, лысого холостяка, посвятившего свою жизнь палате, в которую он впервые вошёл в 1913 году. Популярный среди своих коллег, умеренно либеральный, беспартийный демократ, Рэйберн был сильным лидером. В Сенате Трумэн мог положиться на лидера демократического большинства Альбена Баркли из Кентукки. Баркли был более покладистым и менее эффективным, чем Рэйберн. К тому же он старел: в 1945 году ему исполнилось шестьдесят восемь лет. Но Баркли тоже долго проработал на холме, начиная с 1913 года, когда он, как и Рэйберн, впервые попал в Палату представителей. В Сенат он перешел в 1927 году. Умеренный, он нравился большинству своих коллег и лидерам демократической партии по всей стране. Несмотря на возраст Баркли, Трумэн предложил ему стать своим помощником в 1948 году.

Но с 1937 года власть на Капитолийском холме обычно принадлежала коалиции республиканцев и консервативных демократов, многие из которых были выходцами с Юга. В сентябре 1945 года они вернулись на Капитолийский холм в настроении, не располагающем к сотрудничеству. Они особенно устали от агрессивного президентского руководства.[332] Большинство республиканцев с трудом дождались 1948 года, когда они рассчитывали — наконец-то — вернуть себе Белый дом. Конец 1940-х годов был одним из самых партизанских, самых жестоких в истории современной американской политики.

Некоторые наблюдатели за Трумэном считали, что он, по сути, был партизаном, смирившимся с таким положением дел. Один из них, журналист Сэмюэл Лубелл, назвал Трумэна «человеком, который выигрывал время». «Он не стремился к решению, он стремился отсрочить возможные разборки, скорее увековечить, чем выйти из сложившегося политического тупика».[333] Эта фраза точна в той мере, в какой она отражает порой зигзагообразный подход Трумэна, который попеременно пытался то удовлетворить, то отбить претензии групп интересов. Однако это немного несправедливо для описания мотивации Трумэна. Новый президент был верным «новым курсовиком» в 1930-х годах и верил в сильное президентское лидерство. Он искренне поддерживал большинство либеральных программ, которые внедрял в годы своего правления.[334]

Однако по ряду причин президенту не удалось убедить многих либералов в том, что он один из них, по крайней мере, в 1945–46 годах. Хотя Трумэн хотел защитить Новый курс, ему было не по себе рядом с некоторыми либералами — «лунатической гранью», как он их называл, — которые поднялись на высокие посты при Рузвельте. Одним из них был Уоллес, другим — зануда министр внутренних дел Гарольд Айкес. Трумэну было не по себе даже от таких слов, как «либерал» или «прогрессист». Он предпочитал «перспективный». Верно чувствуя нравы времени, он также сомневался, что у крупных реформ есть шанс сразу после войны. «Я не хочу никаких экспериментов», — сказал он своему советнику Кларку Клиффорду. «Американский народ прошел через множество экспериментов, и ему нужен отдых от экспериментов».[335]

Некоторые взгляды Трумэна также ставили его в тупик по отношению к либералам. Одним из них был его фискальный консерватизм. Будучи администратором округа Джексон, штат Миссури, он гордился своими попытками сбалансировать бюджет. Он был человеком со скромным достатком — возможно, самым бедным членом Сената Соединенных Штатов, пока он в нём заседал, — и ему всегда приходилось быть осторожным с деньгами. Фискальный консерватизм Трумэна был хорошей политикой: большинство американцев того времени верили, что правительство, как и домохозяйство, обычно должно тратить не больше, чем получает. Более того, мало кто из политиков при жизни Трумэна (в том числе и Рузвельт) выступал за дефицитные расходы в периоды процветания. Но консервативные чувства Трумэна в этом вопросе были сильными и искренними, основанными на всем его опыте. Он по-прежнему с осторожностью относился к продвижению либеральных социальных программ, которые могли бы стоить больших денег.

Трумэн также твёрдо верил, что он является президентом всего народа. Это не означало, что он, как впоследствии президент Эйзенхауэр, претендовал на то, чтобы быть вне политики. Напротив, Трумэн никогда не был так счастлив, как в компании коллег-политиков, и был очень пристрастен. Но он считал своим долгом как президента подняться над тем, что он считал более местными, провинциальными заботами членов Конгресса, и противостоять группам интересов, которые действовали против того, что он считал национальным благосостоянием. Это чувство заставило его выступить против требований профсоюзов по заработной плате в 1946 году — оппозиция, которая нанесла ему временный ущерб в отношениях с либеральными сторонниками рабочего движения.

Как и все остальное, личный стиль Трумэна отпугивал либеральных демократов в 1945–46 годах. Рузвельт получил образование в Гарварде, был красноречив и обаятелен. Людей согревало сияние его жизнерадостной личности. В отличие от него, Трумэн поднялся из машинной политики и попал в Белый дом случайно. Гарри Декстер Уайт, заместитель министра финансов, хорошо выразил это чувство в 1946 году. Когда был жив Рузвельт, — сказал Уайт, — «мы приходили в Белый дом на конференцию по какой-то политике, проигрывали спор, но выходили оттуда воодушевленные и вдохновленные, чтобы продолжить работу так, как приказал Большой Босс». Теперь, — сетует Уайт, — «вы входите к мистеру Трумэну. Он очень мил с вами. Он позволяет вам делать то, что вы хотите, и все же вы уходите, чувствуя себя подавленным и опустошенным».[336]

Никто не был так недоволен Трумэном, как язвительный журналист И. Ф. Стоун, который писал колонки для либеральных журналов, таких как PM и The Nation. «При Трумэне, — пишет он, — на смену „новым курсовикам“

стали приходить люди, которых привыкли встречать в окружных судах. Сложилось впечатление, что это были большегрудые, добродушные парни, которые знали много грязных шуток, проводили как можно меньше времени в своих кабинетах, рассматривали Вашингтон как шанс завести полезные „знакомства“ и стремились извлечь из этого опыта все, что могли для себя. Они не были необычайно коррумпированы или особенно злы — это сделало бы столицу драматическим, а не удручающим опытом для репортера. Они просто пытались выжить. Эпоха Трумэна стала эпохой „лодырей“. Здесь было полно Вимпи, которых можно было купить за гамбургер».[337]

Это несправедливое замечание. Трумэн действительно сделал много выдающихся назначений, особенно в области иностранных дел, где он в значительной степени опирался на опытных советников. Однако, высказывая его, Стоун отразил характерный для либералов взгляд на президентское лидерство: мол, динамизм Белого дома сам по себе является ключом к прогрессу. Либералы также ошибочно полагали, что в народе существуют большие реформаторские настроения, которые только и ждут, чтобы их разбудил вдохновляющий лидер. Они забыли, что Рузвельт, их кумир, безуспешно боролся с 1937 года, и проигнорировали признаки того, что в 1945 и 1946 годах многие американцы хотели отдохнуть от волнения и навязчивости правительственной активности.

Тем не менее, либералы вроде Стоуна были правы в том, что Трумэн в 1945–46 годах выглядел нерешительным и неуверенным во внутренних делах, как и во внешних. И снова Рузвельт предстал перед ними как эталон. Рузвельт, по словам Макса Лернера, дал стране «уверенное чувство направления». Трумэну не хватало этой способности. Журнал Progressive добавил: «Любопытное беспокойство, кажется, пронизывает все уровни правительства. Временами возникает ощущение, что у руля нет никого».[338]

НЕСМОТРЯ НА ТО что большую часть 1945 и 1946 годов Трамп был поглощён вопросами внешней политики, он не терял времени даром, продвигая амбициозную внутреннюю программу. 6 сентября 1945 года он поставил на себе клеймо Рузвельта, восхваляя «Экономический билль о правах» Рузвельта и призывая Конгресс одобрить целый ряд реформ. Среди них были законы, расширяющие федеральный контроль над государственной властью, повышающие минимальную заработную плату, выделяющие средства на общественное жилье, расширяющие охват социального обеспечения и создающие национальную программу здравоохранения. Трумэн также дал понять, что ожидает от Конгресса придания постоянного статуса Комиссии по справедливой трудовой практике военного времени и одобрения так называемого законопроекта о полной занятости, который обязывал правительство продвигать политику борьбы с безработицей.[339]

Консерваторы пришли в ужас от предложений Трумэна. Лидер республиканцев в Палате представителей Джозеф Мартин из Массачусетса воскликнул: «Теперь ни у кого не должно оставаться никаких сомнений. Даже президент Рузвельт никогда не просил так много за один присест. Это просто случай переиграть „Новый курс“».[340] Мартин был консервативным и пристрастным законодателем, который участвовал в факельных шествиях Уильяма Маккинли в конце 1890-х годов и подружился с Калвином Кулиджем во время работы с ним в законодательном органе Массачусетса. Он выступил бы против большинства этих программ, независимо от того, насколько осторожно они были представлены. Но другие, в том числе лояльные демократы, также были ошеломлены широкими запросами Трумэна. Они ворчали, что Трумэн требует слишком многого и слишком быстро, ожидая, что Конгресс выполнит его просьбу, и готовясь обвинить его, если он этого не сделает. Вряд ли таким образом можно было наладить гармоничные рабочие отношения на всей Пенсильвания-авеню.

Жалобы, подобные этим, преследовали Трумэна все семь лет его президентства, в течение которых наблюдались необычайно антагонистические отношения между Белым домом и Конгрессом. За семь лет Трумэн наложил вето на 250 законопроектов, уступив лишь Рузвельту, который наложил вето на 631 законопроект за двенадцать лет, и Гроверу Кливленду, который наложил вето на 374 законопроекта за восемь лет.[341] Двенадцать его вето были преодолены, что является самым большим показателем с тех времен, когда Эндрю Джонсон бросил вызов радикальным республиканцам из-за Реконструкции. Трумэн, однако, вел себя так, будто эти жалобы его не беспокоили. «Что нужно стране в каждой области, — говорил он, — должен был сказать я… и если бы Конгресс не отреагировал, что ж, я бы сделал все, что мог, прямым путем».[342] Он был немного неразумен, когда говорил так бесцеремонно, и потому, что члены Конгресса были возмущены его позицией, и потому, что им было трудно отличить то, чего он действительно хотел, от того, что он требовал. Трумэн, как и многие, кто последовал за ним в Овальный кабинет, не всегда определял свои приоритеты.

Однако маловероятно, что ловкость президентского руководства произвела бы большое впечатление на консервативную коалицию или на устоявшиеся группы интересов, доминировавшие на Капитолийском холме. Сенаторы-южане устроили филибастер против законопроекта FEPC, в итоге не допустив его рассмотрения. Особое влияние оказали интересы бизнеса, который стал мощным во время войны. Нефтяные компании и политические лидеры штатов настаивали на законопроекте о «прибрежных землях», который передал бы штатам богатые нефтью «подводные земли» у их побережья; законопроект дважды принимался во время президентства Трумэна, дважды на него накладывалось вето, и наконец он был принят, когда Эйзенхауэр подписал его в 1953 году. Лобби электрических компаний возглавило успешные усилия против новых федеральных властей в долинах Миссури и Колумбии. Интересы железных дорог настояли на принятии законопроекта, который освободил бы многие из их практик от антимонопольного преследования. Позднее этот законопроект также был одобрен Трумэном.[343] Судьба идеи Трумэна о создании национальной системы медицинского страхования наглядно продемонстрировала силу особых интересов. Его предложение было довольно консервативным и предусматривало финансирование медицинского обслуживания за счет налога в размере 4 процентов на первые 3600 долларов личного дохода. Общие государственные доходы должны были помочь многим бедным. Мощное медицинское лобби во главе с Американской медицинской ассоциацией (АМА) осудило этот план как социалистический, и консерваторы в Конгрессе согласились с ним. План так и не был принят.[344] Вместо этого АМА поддержала так называемый законопроект Хилла-Бертона, который Конгресс одобрил в 1946 году. Он предусматривал федеральную помощь на строительство больниц, тем самым удовлетворяя интересы строительных компаний, а также лидеров медицины. В период с 1946 по 1975 год на реализацию этой программы было выделено около 4 миллиардов долларов федеральных средств, что в конечном итоге привело к значительному избытку больничных коек. От закона Хилла-Бертона в основном выиграли врачи, администрация больниц и растущая сеть медицинских страховщиков, таких как Blue Cross-Blue Shield.[345]

Конгресс также порезал либеральные версии законопроекта о занятости. В окончательном варианте закона, принятом в 1946 году, намеренно отсутствовало упоминание об обязательстве правительства обеспечить «полную» занятость, а также положения о необходимости государственных расходов в дополнение к частным расходам. Вместо этого он предусматривал создание Совета экономических консультантов из трех человек, Объединенного экономического комитета Конгресса и ежегодного президентского доклада о состоянии экономики. Закон о занятости представлял собой шаг в направлении государственной ответственности за экономическое благосостояние — принцип, который ещё в 1920е годы показался бы почти революционным. Но это был гораздо более осторожный и неконкретный шаг, чем надеялись многие реформаторы.[346] Либералы были разочарованы тем, как Трумэн решал многие из этих вопросов. Они были особенно расстроены тем, что он не осудил филистеров, выступавших против FEPC, и тем, что он согласился с изменениями в законопроекте о полной занятости. Трумэн, действительно, сосредоточился на иностранных делах и не очень эффективно боролся за внутренние программы на Капитолийском холме. Он также не проявлял особого интереса к мнению «экспертов» по экономике. Прошло шесть месяцев, прежде чем он додумался назначить людей в Совет экономических консультантов, и после этого он уделял им относительно мало внимания.

Ни одна внутренняя проблема этих лет не принесла Трумэну большего вреда, чем весьма спорный вопрос о том, что делать с ограничениями цен военного времени, которые контролировались Управлением по ценообразованию (Office of Price Administration, OPA). Бизнесмены, как правило, хотели отменить контроль, чтобы в полной мере воспользоваться огромным ростом спроса, который ожидался после войны. Консерваторы свободного рынка соглашались с этим, утверждая, что необходимо восстановить менее регулируемый мир спроса и предложения. Многие либералы горячо возражали. По их мнению, огромные сбережения, накопленные в военное время, приведут к росту спроса, превышающему возможности предприятий, в результате чего цены будут стремительно расти, а корпорации получать большие прибыли.

Трумэн в основном соглашался с либералами. Опасаясь инфляции, он, казалось, поддерживал OPA. Но Джон Снайдер, помощник консерваторов, курировавший политику реконверсии, временно отменил контроль над поставками строительных материалов, что стимулировало большой спрос среди строителей, стремившихся заняться прибыльным коммерческим строительством вместо жилищного. Тем временем Ройтер и другие профсоюзные лидеры требовали значительного повышения заработной платы. Настойчивость этих и других интересов в то время оказала бы давление почти на любого руководителя, особенно такого неопытного. Это, несомненно, сбило с толку Трумэна, которого захлестнула волна событий. Глава OPA Честер Боулз, ярый либерал, жаловался Трумэну в январе: «Стабилизационная политика правительства не такова, как вы её излагаете, а заключается в импровизации на каждый день, от случая к случаю, когда один кризис приводит к другому, короче говоря… на самом деле никакой политики нет».[347]

Вплоть до июня 1946 года, когда консерваторы в Конгрессе приняли законопроект, продлевающий срок действия OPA до 30 июня, но лишающий агентство реальных полномочий. Баркли посоветовал Трумэну одобрить его: «Гарри, ты должен подписать этот законопроект. Нравится он тебе или нет, но это лучший законопроект, который мы можем получить от этого Конгресса, и он единственный, который ты получишь». Трумэн отказался и наложил вето на законопроект. Цены и арендная плата, больше не контролируемые, немедленно взлетели вверх. Стейк подорожал с пятидесяти пяти центов за фунт до доллара, масло — с восьмидесяти центов за фунт до доллара. Газета New York Daily News вышла под заголовком: «Цены растут, покупатели страдают, козлы прыгают через луну».[348]

Через три недели Конгресс принял ещё один законопроект, который восстановил OPA, но опять с урезанными полномочиями. На этот раз Трумэн подписал его, но все понимали, что это было слишком мало и слишком поздно, поскольку цены взлетели, а новые меры контроля были неэффективны. Некоторые остряки прозвали OPA OCRAP — Office for Cessation of Rationing and Priorities.[349] Когда OPA попыталось сдержать рост цен на мясо, фермеры и владельцы ранчо отказались поставлять свою продукцию на рынок. Потребители разразились возмущением, в основном направленным против правительства. Газета Washington Times-Herald отразила эти чувства в заголовке: ДО РОЖДЕСТВА ОСТАЛОСЬ ВСЕГО 87 ДНЕЙ БЕЗ МЯСА. В частном порядке Трумэн был в ярости от «безрассудной группы эгоистов», которые сопротивлялись контролю. Он подготовил гневную речь, в которой обвинил американский народ в том, что тот пожертвовал «величайшим правительством, которое когда-либо было задумано, ради куска говядины, ради ломтика бекона». Бизнесмены и лидеры рабочих, добавил он, жадно наживались «на крови и жертвах храбрецов, подставивших грудь под пули».[350] Президент, однако, потом раздумал делать такие зажигательные заявления. В середине октября он уступил давлению и отменил контроль над мясом. К концу года OPA была мертва.[351]

Вопрос о контроле был лишь одной из многих внутренних проблем, которые повредили отношениям Трумэна с либералами в 1946 году. Но дефицит и контроль затрагивали людей особенно лично, и Трумэн сильно пострадал от критики во время язвительных избирательных кампаний 1946 года. Шутки отражали настроение народа. «Хотите пива „Трумэн“? Ну, знаете, то, которое без головы». «Ошибаться — это по-трумановски». Вспоминая Рузвельта, люди спрашивали: «Интересно, что бы сделал Трумэн, будь он жив». Республиканцы подытожили своё послание широко используемым лозунгом: «Надоело? Голосуйте за республиканцев». Они одержали победу, впервые с 1930 года взяв под контроль обе палаты Конгресса: 245 против 188 в Палате представителей и 51 против 45 в Сенате. Отрицание лидерства Трумэна было настолько решительным, что сенатор от Арканзаса Дж. Уильям Фулбрайт, демократ, предложил Трумэну проконсультироваться с республиканцами по поводу кандидатуры нового государственного секретаря, уйти в отставку и позволить новому секретарю занять этот пост. (Такова была в то время установленная линия преемственности президентов). Трумэн, естественно, проигнорировал непрошеный совет «Полбрайта»,[352] как он его называл. Но он не мог скрыть очевидного: избиратели отвергли его администрацию.

МАЛО ЧТО ИЗ ТОГО, что произошло в следующие несколько месяцев, обещало улучшить политические перспективы президента. В конце декабря сторонники Уоллеса объявили о создании организации «Прогрессивные граждане Америки» (PCA), которая изложила амбициозную прогрессивную внутреннюю программу и призвала к всемирному разоружению и немедленному уничтожению всего ядерного оружия. Это была советская позиция. Было очевидно, что PCA надеялась выставить Уоллеса против Трумэна в 1948 году, что, как казалось, должно было разделить голоса демократов и, скорее всего, перебросить выборы на сторону республиканцев.

Через неделю либералы создали организацию «Американцы за демократические действия» (ADA). Как и PCA, ADАвыступала за прогрессивное внутреннее законодательство, но при этом значительно дистанцировалась от Советского Союза: «Мы отвергаем любые ассоциации с коммунистами или сочувствующими коммунизму в Соединенных Штатах так же полностью, как мы отвергаем любые ассоциации с фашистами или сочувствующими им». Среди основателей ADA были Франклин Д. Рузвельт-младший, профсоюзный деятель Дэвид Дубински, либеральный экономист Джон Кеннет Гэлбрейт, историк Артур Шлезингер-младший и молодой либеральный мэр Миннеаполиса Хьюберт Х. Хамфри. В 1940-х и 1950-х годах ADA стала активной и хорошо организованной группой давления, выступающей за либеральные цели. Но многие из её членов открыто презирали Трумэна. В то время у президента не было причин радоваться её созданию.[353] Новый состав Конгресса 80-го созыва давал Трумэну ещё меньше поводов для уверенности. В его составе было несколько новичков-демократов, которые впоследствии добились известности, в том числе молодой конгрессмен Джон Ф. Кеннеди из Массачусетса. Но в состав «класса 1946 года» входили и консервативные республиканцы. Среди новых сенаторов-республиканцев были Джон Брикер из Огайо, который баллотировался в вице-президенты от республиканцев в 1944 году, и малоизвестный тогда Джозеф Маккарти из Висконсина. Среди новых конгрессменов-республиканцев был Ричард Никсон из Калифорнии. Как и другие члены его партии, он требовал от администрации искоренения левых в США и жестких действий против Советского Союза за рубежом.

Более влиятельным в Конгрессе 80-го года было старшее и в целом консервативное поколение республиканских лидеров. В Палате представителей к ним относились Мартин из Массачусетса и группа выходцев со Среднего Запада во главе с Чарльзом Халлеком из Индианы и Эвереттом Маккинли Дирксеном из Иллинойса. Эти республиканцы встали на сторону деловых кругов по большинству внутренних вопросов; многие из них также сопротивлялись внешнеполитическим инициативам, таким как план Маршалла. В Сенате возвышающейся фигурой среди республиканцев был Роберт Тафт из Огайо. Тафт был сыном бывшего президента и председателя Верховного суда Уильяма Говарда Тафта. Он был первым в своём классе в Йельском университете и в Гарвардской школе права, стажировался как обычный политик-республиканец в своём родном городе Цинциннати и вошёл в Сенат в 1939 году. Беспристрастный и трудолюбивый, он быстро поднялся по карьерной лестнице и в 1940 году смело, но безуспешно боролся за президентскую номинацию от республиканцев.

Тогда и позже Тафт выступал против значительных американских обязательств в Европе. Такая позиция навредила ему в борьбе за президентскую номинацию от партии «Народный фронт» в 1940 году и поставила его в противоречие с администрацией Трумэна. Но по таким вопросам он в основном уступал Ванденбергу, своему коллеге-республиканцу. Вместо этого он сосредоточился на внутренних делах, где его возвышающаяся уверенность в себе помогла ему обрести необычайное влияние в Сенате. Ни один консерватор его поколения не вызывал большего восхищения. Критики, среди которых был и Трумэн, в ответ рисовали его реакционером. Тафт, по их мнению, «обладал лучшим умом восемнадцатого века в Сенате».[354]

Тафт был чуть менее консервативен, чем считали его либеральные критики: к 1949 году он поддерживал либеральные законопроекты об увеличении финансирования государственного жилья и федеральной помощи образованию. Но в 1947 году он твёрдо стоял на правых позициях по основным вопросам того времени, в частности, по трудовому законодательству и налоговой политике. Он также был непреклонным партизаном, настолько, что его стали называть «мистер республиканец». В 1946 году он возглавил силы GOP в борьбе против OPA, а в 1947 году добился принятия закона Тафта-Хартли, горячо обсуждаемого сокращения налогов, от которого особенно выиграли богатые, и других мер, которые он отстаивал как способ ограничить влияние Большого правительства. Тафт действовал, потому что ему не нравился либерализм Рузвельта и Трумэна. Он также надеялся получить президентскую номинацию от GOP. Под его крайне пристрастным руководством республиканский Конгресс 80-х годов рассчитывал дискредитировать президента.

При этом республиканцы недооценили Трумэна, который после решительного поражения своей партии на выборах 1946 года предпринял энергичную контратаку. Именно тогда, в середине ноября и начале декабря, он столкнулся с Джоном Л. Льюисом и Объединенными шахтерами. Этот триумф очень оживил его и усилил его стремление к политической борьбе. Несколько месяцев спустя он решительно выступил и во внешней политике, объявив о доктрине Трумэна. На протяжении всей ожесточенной, партизанской борьбы начала 1947 года он проявлял гораздо больше рвения к борьбе, чем в 1945 и 1946 годах.

Ничто так не укрепляло авторитет Трумэна среди либералов, как его звонкое вето, осудившее законопроект Тафта-Хартли в июне. «T.R.B.», обозреватель New Republic, был в восторге: «Давайте прямо скажем: мы считаем вето Трумэна на закон о труде захватывающим». Джеймс Векслер, ведущий либеральный журналист, добавил: «Мистер Трумэн достиг решающей развилки на дороге и безошибочно повернул влево».[355] В течение месяца Трумэн дважды накладывал вето на республиканские налоговые законопроекты. Хотя Конгресс отклонил его вето на закон Тафта-Хартли, Трумэн продемонстрировал свой боевой дух. Он гораздо увереннее вступил в борьбу за переизбрание в 1948 году.

КЛАРК КЛИФФОРД, уроженец Сент-Луиса, до службы в военно-морском флоте во время войны работал юристом. Он вошёл в администрацию Трумэна в 1945 году в качестве младшего военно-морского помощника. Он был красив, отточен и политически проницателен. Его взгляды на проблемы — противостоять Советам, продвигать либеральное внутреннее законодательство — совпадали со взглядами Трумэна. К 1947 году он официально стал специальным советником Трумэна, а неофициально — его самым влиятельным и доверенным советником по вопросам, касающимся политики и внутренней политики. Он оставался в этой важной роли до возвращения к юридической практике в феврале 1950 года.

В ноябре 1947 года Клиффорд, Джеймс Роу и другие помощники Белого дома передали Трумэну сорокатрехстраничный меморандум. В нём было подробно изложено, что должен сделать президент, если он надеется победить на выборах 1948 года. Во многом это был самый откровенный источник предвыборной стратегии демократов на предстоящую президентскую кампанию.

Меморандум вряд ли можно было назвать непогрешимым. В нём легкомысленно принималась на веру лояльность так называемого «твёрдого Юга»: «Как всегда, Юг можно смело считать демократическим. И при выработке национальной политики его можно смело игнорировать». Но в остальном меморандум был здравым, подчеркивая центральный факт американской политической жизни со времен «Нового курса»: потенциальную электоральную силу демократической коалиции. Если Трумэн сможет привлечь на свою сторону основные группы интересов в этой коалиции — рабочих-синих воротничков, чернокожих, евреев, другие этнические группы, фермеров и бедняков в целом — он сможет одержать победу в 1948 году, как это делал Рузвельт на четырех президентских выборах с 1932 года. Это означало, что президент должен продолжать противостоять русским. Особенно это означало, что он должен противостоять республиканскому Конгрессу, рассчитывая не на принятие законов, а на победу на выборах:

Администрация должна выбрать те вопросы, по которым у неё возникнет конфликт с большинством в Конгрессе. Она может предположить, что не получит одобрения ни одной важной части своей собственной программы. Поэтому её тактика должна быть совершенно иной, чем в том случае, если бы существовал хоть какой-то реальный смысл в переговорах и компромиссах. Его рекомендации в послании «О положении дел в стране» и в других местах должны быть рассчитаны на избирателя, а не на конгрессмена; на них должна быть надпись «никаких компромиссов».[356]

Удовлетворение элементов демократической коалиции требовало осторожного маневрирования, что Трумэн быстро обнаружил в начале 1948 года в отношениях с двумя такими группами: чернокожими и евреями. Расовый вопрос, хотя и занимал в то время гораздо меньше места в национальной политике Америки, чем впоследствии, уже создавал напряженность в партийных расстановках. После того как Трумэну не удалось добиться создания постоянного FEPC, в декабре 1946 года он назначил либеральный комитет, который должен был консультировать его по вопросам политики в области гражданских прав. Доклад комитета, «Обеспечить эти права», был опубликован в октябре 1947 года и требовал принятия ряда мер против расизма в Америке. Они включали в себя принятие законов, устраняющих дискриминацию и сегрегацию в сфере занятости, жилья, медицинских учреждений, межгосударственного транспорта и общественного жилья; закон, делающий линчевание федеральным преступлением; отмену налога на голосование; федеральную защиту избирательных прав; создание постоянного FEPC; издание указов против расовой дискриминации на федеральной гражданской службе и в вооруженных силах.

Доклад вызвал большое волнение в либеральных кругах. Газета New Republic писала: «Для тех, кому дороги вольность, свобода и терпение; для тех, кого тошнит от вида реакции, правящей страной; для тех, кто чувствует себя одиноким, и для тех, кто боится, — вот благородное подтверждение принципов, которые сделали Америку». Трумэн тоже выглядел довольным и готовым действовать. «Каждый человек, — провозгласил он, — должен иметь право на достойный дом, … право на достойную работу, право на равное участие в принятии государственных решений посредством голосования».[357]

Поддержка Трумэном гражданских прав не включала в себя социальное смешение рас. «Негр сам знает, что ему лучше», — объяснил он однажды, — «и самые высокопоставленные негритянские лидеры совершенно откровенно говорят, что предпочитают общество своих собственных людей».[358] В частных беседах он время от времени употреблял слово «ниггер» и другие расовые ругательства. Его министерство юстиции мало что делало для расследования и судебного преследования многочисленных нарушений гражданских прав в стране. Тем не менее, назначение Трумэном столь либерального комитета и одобрение им доклада закрепили за ним репутацию друга гражданских прав. Ни один американский президент до него, включая Рузвельта, не занимал столь решительной позиции.

Однако говорить о гражданских правах — это не то же самое, что предпринимать решительные действия. Когда дело дошло до этого, Трумэн двигался медленно. В феврале 1948 года он направил на Хилл послание с призывом принять некоторые из рекомендаций комитета, включая принятие закона о борьбе с линчеванием, постоянного FEPC, законов против налогов на избирателей и дискриминации в межгосударственном транспорте. Он заявил, что издаст исполнительные приказы против дискриминации в вооруженных силах и на государственной службе. Но он не стал вносить законопроект, что вызвало бы филибастер, и в течение весны и начала лета 1948 года так и не издал исполнительные распоряжения. На Демократической национальной конвенции в июле он поддержал план по гражданским правам, настолько расплывчатый, что либералы вроде Хьюберта Хамфри разразились протестом. Только после этого, столкнувшись с открытым восстанием, Трумэн развернулся и поддержал более либеральный план.[359]

Только после этого он наконец издал свои исполнительные приказы, политические мотивы которых были очевидны: предотвратить потерю голосов чернокожих на Севере. Но и здесь Трумэн действовал осторожно, поскольку вопросы оставались нестабильными. Указ, касающийся гражданской службы, призывал к прекращению дискриминации, но не сразу к сегрегации. Более важным был его приказ против сегрегации в вооруженных силах, куда впоследствии должны были быть призваны миллионы впечатлительных молодых людей. Сторонники гражданских прав, настроенные в те дни относительно оптимистично, надеялись, что расширение межрасовых контактов между молодыми людьми постепенно уменьшит предрассудки. Они приветствовали этот шаг Трумэна.

Но и этот приказ выполнялся медленно, отчасти из-за сопротивления ему высшего военного руководства, которое боялось, что десегрегация повредит воинской дисциплине и спровоцирует боевые действия в войсках. На следующий день после того, как Трумэн издал свой приказ, начальник штаба армии Омар Брэдли предупредил: «Армия не собирается проводить какие-либо социальные реформы. Армия не будет размещать людей разных рас в одних и тех же ротах. Она изменит эту политику, когда её изменит вся нация».[360] Подобное сопротивление отсрочило повсеместное выполнение приказа Трумэна до вторжения Северной Кореи в Южную летом 1950 года, когда американской армии пришлось в спешном порядке формировать подразделения из всех имеющихся в наличии военнослужащих. Уже тогда чернокожие призывники скапливались в Японии, армия не позволяла им присоединяться к белым частям, даже когда командиры на поле боя умоляли о помощи. Только в 1954 году процесс десегрегации в армии был завершён — ни одно подразделение не состояло более чем на половину из чернокожих. После этого чернокожие продолжали составлять лишь очень небольшой процент офицерского корпуса армии.

Осторожность Трумэна в вопросе гражданских прав сильно обеспокоила многих либералов. Но его отступление упиралось в политическую реальность, которая парализовала и Рузвельта: Демократическая партия всегда была сильно расколота по расовому вопросу. В некоторых северных городах, таких как Чикаго, Детройт и Нью-Йорк, массовая миграция чернокожего населения с юга на север повысила его потенциал на избирательных участках. В некоторых из этих районов, как отмечал Клиффорд, чернокожие избиратели могли сделать разницу между победой и поражением. Однако большинство белых на Севере ещё не были привлечены к борьбе за расовую справедливость; это стало происходить лишь позднее. А на Юге, где по-прежнему проживало большинство афроамериканцев, почти все белые решительно выступали против либерализации расовых отношений. Когда Трумэн с запозданием принял либеральный план по гражданским правам на съезде в июле, тридцать пять делегатов из Алабамы и Миссисипи вышли из зала, размахивая боевыми флагами Конфедерации. Они возглавили движение, которое завершилось выдвижением на пост президента губернатора Южной Каролины Дж. Строма Турмонда по демократическому билету «Права штатов». «Диксикраты», как их называли оппоненты, привели к выдвижению Турмонда в ноябре в четырех штатах Глубокого Юга (Алабама, Луизиана, Миссисипи и Южная Каролина). Вот вам и предсказания Клиффорда о лояльности того, что, очевидно, уже не было таким уж твёрдым Югом.

В отличие от чернокожих, евреи были малочисленной группой. В 1948 году их насчитывалось менее 5 миллионов человек, или около 3,5 процента всего населения страны. (Чёрных тогда насчитывалось почти 15 миллионов, или 11 процентов.) Евреи различались между собой по глубине и характеру своих религиозных обязательств. Но большинство евреев восхищались Рузвельтом и Новым курсом; к 1948 году они в подавляющем большинстве были демократами.

Их было больше, чем чернокожих, они были сосредоточены в нескольких северных городских районах, и они были политически активны. Роу и Клиффорд назвали евреев потенциально важными для перспектив демократов в 1948 году, особенно в важном с электоральной точки зрения штате Нью-Йорк.

К этому времени большинство политически активных американских евреев стали сторонниками сионизма — движения, призывавшего к созданию независимого еврейского государства в Палестине — Святой земле, которая находилась под мандатом Великобритании. Многие сионисты считали, что такое государство было обещано евреям в Декларации Бальфура, принятой министром иностранных дел Великобритании в 1917 году. Многие другие, у которых Холокост был ещё свеж в памяти, значительно активизировали свои призывы после Второй мировой войны. Американский сионистский чрезвычайный совет (AZEC) начал хорошо финансируемую рекламную кампанию, которая помогла к концу 1947 года добиться значительного большинства — по некоторым опросам, более 80 процентов — американцев, выступающих за создание такой родины. Усилия AZEC помогли побудить законодательные органы тридцати трех штатов принять резолюции в пользу создания еврейского государства в Палестине. Кроме того, сорок губернаторов, пятьдесят четыре сенатора и 250 членов конгресса подписали петиции на имя Трумэна по этому вопросу.[361]

Все это происходило на фоне растущего насилия между арабами и евреями в регионе, что побудило британцев в конце 1947 года обратиться за помощью в Организацию Объединенных Наций. В ноябре ООН поддержала раздел региона. Однако сразу стало ясно, что раздел, предполагающий создание еврейского государства, подтолкнет арабов к войне. Тогда руководители ООН попытались разработать план, который передал бы территорию под опеку ООН, тем самым отсрочив создание еврейской независимости. Практически все высшие должностные лица внешней политики Соединенных Штатов — государственный секретарь Маршалл, заместитель министра Ловетт, министр обороны Форрестал, Кеннан — также противились созданию суверенного еврейского государства на части территории Палестины. Они считали, что помощь в создании независимого государства для евреев поставит под угрозу американские отношения с мусульманским миром и тем самым подорвет усилия доктрины Трумэна по укреплению стабильности в Турции, Иране и арабских странах. За этими опасениями скрывалось немыслимое: перекрытие разгневанными мусульманами поставок нефти в Западную Европу и Соединенные Штаты.

Форрестал был особенно непреклонен как потому, что беспокоился о поставках нефти, так и потому, что он (и Маршалл тоже) был уверен, что создание еврейского государства будет означать войну, которую, по его мнению, евреи проиграют. «Вы, ребята, в Белом доме, — воскликнул он однажды утром за завтраком Клиффорду, — просто не признаете реалий Ближнего Востока. Там тридцать миллионов арабов с одной стороны и около шестисот тысяч евреев с другой. Для меня очевидно, что в любом соревновании арабы перевесят евреев. Почему бы вам не посмотреть правде в глаза? Просто посмотрите на цифры!»[362] Клиффорд действительно смотрел на цифры. Но более внимательно он прислушивался к мнению двух ярых сионистов в Белом доме — помощника президента Дэвида Найлса и Макса Ловенталя, старого друга Трумэна. Клиффорд сочувствовал бедственному положению евреев и прекрасно понимал важность еврейских голосов. Найлс, Ловенталь и Клиффорд снабжали Трумэна меморандумами на эту тему и составляли некоторые из его заявлений.[363]

Насколько Трумэн знал об этой внутренней деятельности, неизвестно, но в течение зимы и ранней весны 1948 года он не уделял этому вопросу большого внимания. Однако постепенно стало ясно, что, хотя сионистское давление порой раздражало его, он симпатизировал еврейской позиции. У этой предрасположенности было много источников. Он ценил страдания евреев, их очевидную приверженность демократии и стремление создать для себя новый мир. Его выборочное прочтение истории склоняло его к мысли, что евреи лучше всех претендуют на родину в этом регионе. И он хорошо понимал внутриполитические соображения, в том числе важность взносов евреев на избирательные кампании. Однажды он сказал сотрудникам Госдепартамента: «Я должен отвечать перед сотнями тысяч людей, которые переживают за успех сионизма. У меня нет сотен тысяч арабов среди моих избирателей».[364]

По всем этим причинам Трумэн не прилагал особых усилий, чтобы взглянуть на ситуацию с точки зрения арабов, которые горячо требовали объяснить, почему президент игнорирует их глубокие чувства — Палестина была Святой землей как для мусульман (и христиан), так и для евреев — в то самое время, когда он сопротивлялся широкомасштабной иммиграции еврейских беженцев в Америку. Глухой к подобным жалобам, Трумэн также преуменьшал ожесточенность региональной ненависти на Ближнем Востоке. Он разделял со многими другими американскими либералами наивную надежду на то, что евреи и арабы смогут научиться сотрудничать и что Соединенным Штатам удастся полюбовно ужиться с обеими сторонами.

Вопрос был решен 12 мая, когда Трумэн собрал своих главных советников на ключевое совещание. К этому времени предстоящий отъезд британцев (14 мая) сделал невозможным дальнейшее откладывание решений. Это была одна из самых взрывоопасных конфронтаций за все время его президентства. Когда Маршалл обнаружил Клиффорда на встрече, он пришёл в ярость и обвинил его — и Трумэна — в том, что тот предпочитает создать еврейское государство по политическим причинам. «Если бы не политика, — сказал он тоном, который Клиффорд позже назвал „праведным баптистским тоном“, — мистер Клиффорд даже не присутствовал бы на этой встрече».[365] Поразив присутствующих, Маршалл затем сказал своему главнокомандующему: «Если вы последуете совету Клиффорда и если бы мне пришлось голосовать на этих выборах, я бы проголосовал против вас». По воспоминаниям Клиффорда, этот выпад — тем более шокирующий, что исходил он от обычно серьёзного и рассудительного Маршалла, — настолько ошеломил присутствующих, что встреча закончилась сразу же.[366]

Эта конфронтация глубоко расстроила президента, который очень почитал Маршалла. Трумэн особенно опасался, что Маршалл может сделать публичное заявление по этому вопросу, тем самым обнажив разногласия в его окружении. Хуже того, Маршалл может подать в отставку, что нанесет политический ущерб его администрации. Вызвав Клиффорда, президент попросил его найти решение. Клиффорд обратился к другу Ловетту в качестве посредника между ним и Маршаллом. Последовали два очень напряженных дня, после чего Маршалл наконец дал понять, что не будет раскачивать лодку. 14 мая Израиль провозгласил себя государством, которое администрация Трумэна мгновенно признала де-факто. Затем арабы напали на Израиль, который удивил многих, оказав эффективное сопротивление и в конечном итоге выиграв войну.

Многие американские евреи хотели, чтобы летом 1948 года Трумэн пошёл дальше — признал новое государство де-юре и дал Израилю оружие. Но они ценили Трумэна за его немедленное признание де-факто, и в ноябре они проголосовали за него подавляющим большинством голосов. (Президент, однако, проиграл в штате Нью-Йорк.) Вопрос о том, заслуживал ли президент больших похвал за свою политику, остается спорным. Он не был хорошо осведомлен об истории и политике Ближнего Востока; он не взял на себя ответственность за разработку политики в этом вопросе; и он позволил политическим соображениям повлиять на важные вопросы национальной безопасности. Здесь, как и в другие периоды своего президентства, Трумэн колебался, проявляя мало той решительности, которую ему приписывали по принципу «дело не стоит на месте».

Политика Трумэна имела противоречивые долгосрочные результаты. Надеясь на лучшее, Трумэн объединил Соединенные Штаты с евреями и, следовательно, против арабов.[367] Тем самым он связал Соединенные Штаты с дальнейшим выживанием Израиля. Этот союз значительно укрепил власть — отныне значительную — произраильских групп в американской политике. Это также вызвало гнев мусульман против Соединенных Штатов, которые впоследствии сталкивались с кризисом за кризисом на Ближнем Востоке. Тем не менее, легких решений не было. Еврейский и мусульманский национализм неумолимо сталкивались на Святой земле, и для Америки не существовало политики, которая не оскорбила бы одну или другую сторону. Выбирая Израиль, Трумэн руководствовался гуманитарными и политическими соображениями и надеялся, что присутствие демократической, проамериканской страны на Ближнем Востоке будет способствовать долгосрочной безопасности Запада в условиях холодной войны. Гуманитарные и политические мотивы в то время были труднопреодолимы; о том, были ли надежды Трумэна на безопасность верными, продолжают спорить и десятилетия спустя.

В ТО ВРЕМЯ как в начале 1948 года Трумэн боролся с гражданскими правами, Палестиной и 80-м Конгрессом, мало кто давал ему шансы на победу в предстоящих выборах.[368] Более того, он столкнулся с открытым восстанием со стороны ряда бывших демократов, которые к тому времени готовились поддержать Генри Уоллеса на пост президента от Прогрессивной партии. Уоллес объявил о своей кандидатуре в декабре 1947 года, призывая свою «Армию Гидеона, немногочисленную, но сильную в своих убеждениях», отстранить Трумэна от власти.[369]

Некоторые либеральные демократы, которые прохладно относились к Уоллесу, также искали способы сбросить Трумэна в начале 1948 года. В марте Эллиот Рузвельт и Франклин Д. Рузвельт-младший, сыновья Рузвельта, публично поддержали генерала Эйзенхауэра в борьбе за президентскую номинацию от демократов. Месяц спустя газета New Republic опубликовала на первой полосе редакционную статью под заголовком КАК КАНДИДАТ В ПРЕЗИДЕНТЫ, ГАРРИ ТРУМАН ДОЛЖЕН УЙТИ. В то же время правление организации «Американцы за демократические действия» призвало к проведению открытого съезда. Некоторые из этих политических активистов были готовы поддержать Эйзенхауэра; большее число открыто отдавало предпочтение Уильяму Дугласу, либеральному судье Верховного суда. Им нравилась большая часть политики Трумэна, но они осуждали его «лидерство», и были уверены, что он проиграет в ноябре. Джеймс Векслер, либеральный журналист, объяснил, что «место мистера Трумэна в истории может быть записано в нестареющем замечании Майка Гонзалеса о новичке-болельщике: „Хорошее поле, ни одного удара“».[370]

Перед открытием Демократической национальной конвенции в Филадельфии в июле другие ведущие демократы присоединились к кампании «Остановить Трумэна». Среди них были такие либералы, как Честер Боулз, баллотировавшийся на пост губернатора Коннектикута, Хьюберт Хамфри, претендовавший на место в сенате от Миннесоты, сенатор от Флориды Клод Пеппер и член профсоюза UAW Уолтер Ройтер. Некоторые из них отдавали предпочтение Эйзенхауэру, некоторые — Дугласу.[371] Редко в современной истории американской политики столько ведущих партийных деятелей открыто выступали против действующего президента, добивающегося переизбрания.

Поклонение Эйзенхауэру было ироничным, ведь сам Трумэн когда-то был настолько очарован им — и настолько не уверен в себе, — что предложил поддержать его на президентском посту. «Генерал, — сказал он „Айку“ в Потсдаме, — нет ничего, чего бы вы не хотели, чего бы я не попытался помочь вам получить. Это определенно и конкретно включает в себя президентство в 1948 году».[372] К 1948 году Трумэн уже не имел таких намерений, а Эйзенхауэр, который недавно был избран президентом Колумбийского университета, сопротивлялся всем уговорам. В частном порядке Айк отмечал, что демократы «отчаянно искали кого-нибудь, чтобы спасти свои шкуры», но его друзья «были бы шокированы и возмущены самой идеей того, что я буду баллотироваться по демократическому билету за что-либо».[373] Когда Дуглас тоже отверг поклонников, мятежные либеральные демократы на съезде в июле остались без кандидата. Решив изменить ситуацию, они отменили умеренный план по гражданским правам, тем самым вытеснив из зала алабамцев и миссисипцев. Но у них не было другого выбора, кроме как присоединиться к выдвижению Трумэна и Баркли.

С этого бесперспективного момента кампания развернулась в пользу Трумэна и демократов по четырем причинам: парохиализм диксикратов, политическая неумелость Уоллеса, ещё большая неумелость республиканцев и энергичные контратаки самого Трумэна. Результатом стала его замечательная победа в ноябре — триумф, который большинство людей в июле едва ли могли себе представить.

Во-первых, диксикраты. Турмонд был молодым, энергичным и энергичным участником кампании. В основном он пытался сосредоточиться на правах штатов, а не только на расовой проблеме. Программы Трумэна по защите гражданских прав, по его мнению, угрожали бы прерогативам штатов. Турмонд также апеллировал к антикоммунистическим настроениям, которые к тому времени стали сильны среди американцев. Радикалы, диверсанты и красные, утверждал он, захватили Демократическую партию. Программа гражданских прав Трумэна «берет своё начало в коммунистической идеологии» и направлена на то, чтобы «возбудить расовую и классовую ненависть» и тем самым «создать хаос и неразбериху, которые ведут к коммунизму».[374] Увязывание Турмондом гражданских прав с коммунизмом должно было стать основным элементом мышления правых в течение следующих нескольких десятилетий. Однако за пределами Глубокого Юга он не пользовался большим доверием как кандидат в президенты. Даже там представители и сенаторы неохотно покидали Демократическую партию, чтобы не лишиться старшинства и других атрибутов власти на сессии Конгресса 1949 года. Трумэн, приняв на съезде более либеральный план по гражданским правам, вскоре после этого издал свои исполнительные указы против дискриминации и надеялся на лучшее на Юге. Как советовали Роу и Клиффорд, вместо этого он сосредоточился на привлечении большого числа голосов на Севере, где выборы, скорее всего, будут близкими.

Уоллес оказался для Трумэна почти столь же неопасным, как и Турмонд. Изначально он привлекал многих либеральных демократов, поскольку смело выступал за гражданские права и другие прогрессивные вопросы. Однако по мере развития кампании взгляды Уоллеса на внешнюю политику встревожили многих из этих сторонников. Некоторые уже были расстроены его оппозицией тому, что он называл «военным планом». Другие считали его фактически орудием коммунистов. Ройтер объяснял: «Генри — заблудшая душа… Коммунисты оказывают самую полную камердинерскую услугу в мире. Они пишут ваши речи, они делают ваши мысли за вас, они обеспечивают вам аплодисменты и раздувают ваше эго».[375] В 1948 году Уоллес казался не обеспокоенным коммунистическим переворотом в Чехословакии и судьбой Западного Берлина. На протяжении всей кампании он, казалось, не замечал того политического впечатления, которое производила его связь с коммунистами. «Если они [коммунисты] хотят поддержать меня, — говорил он, — я не могу их остановить».[376]

Трумэн пытался игнорировать Уоллеса, но это давалось ему с трудом, и он поддался соблазну «красной приманки». Президент сказал: «Я не хочу и не буду принимать политическую поддержку Генри Уоллеса и его коммунистов». «Голосование за Уоллеса, — добавил он позже, — это голосование за все то, за что выступают Сталин [и] Молотов…». В другой раз на он отошел от заготовленного текста, чтобы призвать Уоллеса «поехать в страну, которую он так любит, и помочь им против своей собственной страны, если он так считает».[377]

Близкая связь Уоллеса с коммунистическими идеями дорого обошлась ему в обстановке холодной войны 1948 года. Задолго до ноября многие кандидаты в Конгресс от Прогрессивной партии сняли свои кандидатуры в пользу либеральных демократов. Лишь несколько известных деятелей, включая чернокожего певца и коммуниста Поля Робсона, поддержали Уоллеса. Социалист Ирвинг Хау назвал Уоллеса «полностью выдуманным созданием Сталина». Джон Дьюи, самый выдающийся американский философ, добавил: «С тоталитаризмом не может быть компромисса, каким бы временным он ни был. Компромисс с тоталитаризмом означает печать на стремлении к pax Sovietica».[378]

Политическую несостоятельность Уоллеса, который был известен своими идиосинкразиями, можно было предсказать. А вот кандидата в президенты от республиканцев Томаса Э. Дьюи — нет. В конце концов, он был опытным участником избирательных кампаний и занимал должности, дважды избираясь губернатором Нью-Йорка, где он был в целом популярен. И действительно, в 1950 году он выиграл третий срок. В 1944 году Дьюи взял на себя трудную задачу побороться с Рузвельтом за президентское кресло и оказался ближе к победе, чем любой из других соперников Рузвельта на этом посту. В 1948 году он снова получил номинацию, победив Тафта и Гарольда Стассена, умеренно либерального бывшего губернатора Миннесоты, на праймериз и на съезде партии. Дьюи был либералом, особенно по сравнению с Тафтом и другими ведущими республиканцами в Конгрессе, и в 1948 году он поддержал платформу GOP, которая была очень прогрессивной в отношении гражданских прав. Хотя Дьюи намекал, что демократы недостаточно жестко противостоят коммунизму, он воздерживался от травли красных. В ключевых дебатах со Стассеном во время первичной кампании Дьюи отказался поддержать объявление вне закона американской коммунистической партии.[379]

Но у Дьюи было два фатальных недостатка. Во-первых, он был холоден, напыщен и практически лишён харизмы. При всей своей машинной эффективности он казался незаинтересованным в окружающих его людях. Элис Рузвельт Лонгворт, дочь Теодора Рузвельта, незабываемо назвала его «маленьким человечком на свадебном торте». Даже улыбка давалась ему с трудом. Однажды фотограф сказал ему: «Улыбнитесь, губернатор». «Я так и думал», — ответил он.[380]

Другим недостатком Дьюи была излишняя самоуверенность. Практически все эксперты не давали Трумэну шансов на победу, и Дьюи им поверил. Он начал свою кампанию только в середине сентября и после этого не прилагал никаких усилий. Его речи были крайне скучными и не давали избирателям никаких оснований предпочесть его Трумэну. Ни он, ни его кандидат, губернатор Калифорнии Эрл Уоррен, не уделяли особого внимания избирателям из фермерских штатов, которые в 1948 году были неспокойны. Один репортер сказал, что Дьюи не бежал, а шёл. Другой назвал его «мистером Хашем от политики».[381] Позднее газета Louisville Courier-Journal подвела итог его кампании: «Ни один кандидат в президенты в будущем не будет настолько неумелым, чтобы четыре его главных речи можно было свести к этим четырем историческим предложениям: Сельское хозяйство — это важно. Наши реки полны рыбы. Нельзя иметь свободу без свободы. Будущее впереди. (Можно добавить и пятое: TVA — прекрасная вещь, и мы должны сделать так, чтобы ничего подобного не повторилось)».[382]

Предвыборная кампания Трумэна представляла собой резкий контраст. Он начал её сразу же, настояв на обращении к делегатам партии после своего переизбрания. К тому времени было уже два часа ночи, и он терпеливо сидел в кулуарах, ожидая своей возможности. Затем он всколыхнул верующих энергичной атакой на консервативный Конгресс, который он объявил созванным на специальную сессию. «Это была великая речь для великого случая, — сказал Макс Лернер, — и когда я слушал её, я аплодировал». Т.Р.Б. из New Republic добавил: «Было забавно видеть, как маленький задиристый паршивец выходит из своего угла и борется… не пытаясь больше использовать громкие слова, а оставаясь самим собой и говоря много честных вещей».[383]

После специальной сессии, которая зашла в тупик, Трумэн провел необычайно энергичную кампанию. С сентября до дня выборов он проехал рекордные 31 700 миль, причём большую часть из них — на поездах, которые «со свистом» проезжали через всю страну. Стоя на заднем сиденье поезда, Трумэн обратился к Конгрессу, после чего спросил у толпы, не хотят ли они познакомиться с его семьей. Затем он представил Бесс, свою жену, как «Босса», и Маргарет, свою дочь, «которая командует Боссом». Когда поезд отъезжал, Маргарет бросала в толпу красную розу.[384]

В своих выступлениях Трумэн постоянно напоминал слушателям обо всех программах, которые он поддерживал и против которых выступали консервативные республиканцы: расширение системы социального обеспечения, дополнительное государственное жилье, повышение минимальной заработной платы, контроль над инфляцией, более прогрессивное налогообложение. Он регулярно подчеркивал свою жесткость в борьбе с Советским Союзом, включая Берлинский воздушный мост, который был на первых полосах газет во время предвыборной кампании. И он наслаждался партизанскими нападками на своих оппонентов. Утром, когда он уезжал в первую из своих долгих поездок на поезде, Баркли пришёл на станцию, чтобы пожелать ему всего хорошего. «Идите туда и уничтожьте их», — посоветовал Баркли. «Я выкошу их, Албен, — ответил Трумэн, — и устрою им ад». Репортеры слышали этот разговор и включили его в свои репортажи, и к тому времени, когда поезд достиг Западного побережья, люди кричали: «Дай им ад, Гарри».[385]

Иногда этот ад мог быть горячим. Стремясь сплотить рабочий класс, составляющий основу демократической коалиции, Трумэн обвинил республиканцев в том, что они «реакционеры с Уолл-стрит», «жадные до привилегий», «кровопийцы» и «грабители». По его словам, законодатели от GOP в Конгрессе 80-го года были «инструментами самых реакционных элементов», которые «снимали сливки с наших природных ресурсов, чтобы удовлетворить свою собственную жадность». Презрительно отозвавшись о Дьюи, «чье имя рифмуется с hooey», Трумэн сказал: «Если вы отправите в Вашингтон ещё один республиканский конгресс, вы окажетесь ещё большими лохами, чем я о вас думаю». «Да ну их к черту, Гарри!» — закричали люди в ответ. «Наливай!»[386]

Однако опросчики и аналитики не обращали внимания на народный энтузиазм, который вызывали поездки Трумэна. Они продолжали верить, что Трумэн проиграет. Служба опросов Элмо Ропера 9 сентября предсказала, что Дьюи получит 44,3 % голосов избирателей, принявших решение, против 31,4 % у Трумэна, 3,6 % у Уоллеса и 4,4 % у Турмонда. Роупер добавил, что продолжит опрос, но не будет сообщать о результатах, «если не произойдет ничего действительно интересного. Моё молчание по этому поводу можно расценить как признак того, что мистер Дьюи все ещё настолько явно впереди, что мы можем с тем же успехом слушать его инаугурацию».[387] Месяц спустя Newsweek опросил пятьдесят ведущих политических журналистов, и все они выбрали Дьюи в качестве победителя. Окончательные опросы показали, что Дьюи побеждает со счетом 52,2 против 37,1 % (Ропер), 49,5 против 44,5 % (Гэллап) и 49,9 против 44,8 % (Кросби). Рейнхольд Нибур в начале ноября говорил от имени, многих неокрепших сторонников Трумэна: «Мы желаем мистеру Дьюи всего хорошего без особого энтузиазма и смотрим на поражение мистера Трумэна без особого сожаления».[388]

Накануне выборов эксперты по-прежнему были уверены в победе Дьюи, и никто не сомневался в этом больше, чем полковник Роберт Маккормик, ультраконсервативный издатель Chicago Tribune, пожалуй, самой влиятельной газеты на Среднем Западе. В первом из одиннадцати выпусков «Трибьюн», посвященных выборам, было напечатано: «ДЕВИ ПОБЕДИЛ НА ОСНОВЕ ПЕРВЫХ СВЕДЕНИЙ». К 10 часам вечера газета решила сделать все возможное: ДЬЮИ ПОБЕЖДАЕТ ТРУМЭНА. В выпуске газеты «Сан-Франциско колл-бюллетень», вышедшем в канун выборов, была помещена карикатура, изображающая ликующего слона и опечаленного осла. Только в следующем выпуске была сделана быстрая ретушь: теперь слон был испуганным, а осел — радостным.[389]

Когда на следующее утро после выборов стали известны результаты, большинство демократов были очень рады. Трумэн получил 24 179 345 голосов против 21 991 291 голоса Дьюи. Это составило 49,6 % голосов избирателей против 45,1 % у Дьюи. Турмонд получил 1 176 125 голосов, а Уоллес — 1 157 326. После этого Прогрессивная партия исчезла, а Уоллес перестал быть силой в американской политике. Норман Томас, баллотировавшийся в последний раз как кандидат от социалистов, получил 139 572 голоса. Его слабость также показала жалкое состояние политических левых в Америке. Трумэн, получив двадцать восемь штатов против шестнадцати у Дьюи, завоевал 303 голоса выборщиков против 189 у Дьюи. Четыре штата Турмонда принесли ему 39 голосов выборщиков. В 1948 году ни один другой кандидат не прошел в коллегию выборщиков.

Это был очень приятный триумф для Трумэна и для Демократической партии, которая вернула себе контроль над Конгрессом. Среди либеральных новичков был Хамфри из Миннесоты. Юморист Фред Аллен хихикал: «Трумэн — первый президент, который проиграл в опросе Гэллапа и выиграл в прогулке». Прилетев в Вашингтон из Миссури, президент с ликованием позировал фотографам, держа в руках заголовок из «Чикаго Трибьюн». Когда он прибыл на вокзал Юнион, огромная толпа приветствовала его, а газета «Вашингтон пост» вывесила большой плакат: МР. ПРЕЗИДЕНТ, МЫ ГОТОВЫ СЪЕСТЬ ВОРОНУ, КОГДА ВЫ ЗАХОТИТЕ ЕЕ ПОДАТЬ. Дьюи уже отправился на Центральный вокзал Нью-Йорка, чтобы сесть на поезд до Олбани. Он улыбнулся, но не стал махать фотографам.[390]

У демократов был повод для усмешек, но также было ясно, что Трумэн победил не с большим отрывом. Выборы были самыми близкими с 1916 года. Трумэн отставал от своих кандидатов во многих ключевых штатах и не смог привлечь внимание избирателей: явка избирателей, составившая 53 % от числа зарегистрированных избирателей, была самой низкой с 1924 года. Набрав менее 50 процентов голосов, он стал президентом-меньшинством, не имея сильного мандата на второй срок. За исключением Массачусетса и Род-Айленда, Трумэну не удалось взять верх в обычно демократических оплотах на промышленном Северо-Востоке. Уоллес, наиболее сильный в Нью-Йорке, возможно, стоил Трумэну штата Нью-Йорк, и он, вероятно, навредил ему в Мэриленде, Нью-Джерси и Мичигане. Трумэн выиграл три других ключевых штата — Огайо, Калифорнию и Иллинойс — с перевесом в 7107, 17 865 и 33 612 голосов соответственно. Если бы Дьюи взял эти штаты с очень тесной конкуренцией, он бы выиграл коллегию выборщиков.

Однако факт остается фактом: Трумэн всё-таки победил. Почему — остается спорным, ведь в качестве объяснения можно привести самые разные причины. Среди них, по общему мнению, мужественная кампания Трумэна и вялая кампания Дьюи. Кандидатуры Уоллеса и Турмонда, возможно, действительно помогли Трумэну, напомнив избирателям, что президент, не экстремист ни левых, ни правых, стойко противостоял русским и твёрдо стоял в центре умереннолиберального мнения в Соединенных Штатах. По мере приближения дня выборов и осознания избирателями Уоллеса и Турмонда — обычно демократами — того, что у их кандидатов нет шансов на победу, многие проглотили свои сомнения и отдали предпочтение Трумэну, а не Дьюи и не партии.

Большинство аналитиков выборов 1948 года подчеркивают, как и Роу и Клиффорд, прежде всего, важность демократической коалиции. Здесь, как и во многих других отношениях, тень Рузвельта нависла над политическим ландшафтом. Трумэн победил в тринадцати крупнейших городах, добившись особых успехов в бедных и рабочих районах. Как и Рузвельт, Трумэн также добился успеха в приграничных штатах и на Западе, заняв все штаты к западу от равнин, за исключением Орегона. Как и Рузвельт, Трумэн был особенно популярен среди католиков, евреев и афроамериканских избирателей. В некоторых городах чернокожие голосовали за Трумэна сильнее, чем за Рузвельта в 1944 году. Они значительно помогли Трумэну в таких ключевых штатах, как Иллинойс, Огайо и Калифорния.

Две группы в демократической коалиции, вероятно, имели особое значение для демократов в 1948 году. Одной из них был организованный труд, который, за исключением «Объединенных шахтеров» Льюиса, был настроен протрубнически. Рабочие, конечно, вряд ли были всесильны: Трумэн даже проиграл Мичиган, оплот UAW. Но организаторы труда усердно работали на Трумэна и против Уоллеса, часто приманивая его красными. Комитет политических действий CIO эффективно регистрировал членов профсоюзов и приводил их на избирательные участки. Хотя АФЛ не выражала официального одобрения, она создала Лигу политических действий профсоюзов, которая печатала и распространяла массу литературы, критикующей GOP и закон Тафта-Хартли о «рабском труде». Никогда прежде АФЛ не принимала столь активного участия в американской политике.[391]

Другую группу составляли коммерческие фермеры. В то время как Дьюи и Уоррен в основном игнорировали сельские районы, Трумэн во время предвыборной кампании произнёс около восьмидесяти речей в фермерских штатах. Он снова и снова поносил республиканский Конгресс за его явное безразличие к ценам на фермерские продукты, которые благодаря небывалому урожаю упали в конце лета 1948 года. Трумэн осуждал Конгресс за то, что тот лишил Корпорацию товарного кредита (ССС) полномочий по приобретению дополнительных складских помещений для хранения излишков урожая. Это лишило многих фермеров возможности хранить излишки до тех пор, пока рыночные цены не улучшатся, и получить дополнительные кредиты ККК, чтобы прокормить их. Нападки Трумэна на Конгресс были демагогическими, поскольку вопрос о хранилищах не вызывал разногласий, когда решение о нём было принято в начале лета. Но осенью он правильно понял страх и разочарование многих фермеров. В ноябре он победил в трех штатах, которые Дьюи выиграл в 1944 году: Огайо, Висконсин и Айова.[392] Трумэн преуспел, в конце концов, потому что в 1948 году большинство американцев жили лучше, чем в предыдущие годы. Послевоенный бум — автомобили, бытовая техника, застройка пригородов, образование, реальные зарплаты — набирал обороты. Воспоминания о Великой депрессии постепенно стирались, и миллионы людей с надеждой поднимались по карьерной лестнице, занимая новые позиции в жизни. Это не значит, что хлеб сам по себе движет голосами — это не так. Но политических лидеров обвиняют в спадах и хвалят за прогресс. Трумэну посчастливилось, поскольку он практически не имел отношения к тому, что происходило с экономикой, стать президентом в относительно хорошие времена. Как действующий президент в обществе растущих ожиданий он был возвращен на свой пост.

ПОКЛОННИКИ ТРУМАНА утверждают, что он был не только смелым участником избирательной кампании, но и спасителем либерализма и «Нового курса». События его первого срока придают этой точке зрения некоторую убедительность. Он боролся с консервативной коалицией в Конгрессе, особенно после 1946 года, и возглавил триумфальную победу демократов в 1948 году. Но роль Трумэна в этих событиях не стоит преувеличивать, поскольку до 1947 года он медленно находил свой путь, часто был неуверен в себе и гораздо менее решителен, чем это принято считать в легендах. Опросы показывают, что лично он никогда не был очень популярен.

Гораздо большее значение для сохранения «Нового курса» имели политические силы, созданные до вступления Трумэна в должность. К 1945 году большинство американцев приняли рузвельтовские программы, такие как социальное обеспечение. Лишь небольшое меньшинство реакционеров думало о том, чтобы разрушить рудиментарное государство всеобщего благосостояния, созданное Рузвельтом в 1930-х годах. Годы Рузвельта также произвели революцию в политических пристрастиях, создав демократическую избирательную коалицию. Она тоже была достаточно прочной, чтобы остаться центральным фактом американской политики после 1940-х годов. Трумэну пришлось бы сильно ошибиться, чтобы лишиться её поддержки в 1948 году.

Все это — ересь о том, что роль президентского лидерства, ещё одна тень, отбрасываемая годами Рузвельта, часто преувеличивается. Президенты, конечно, могут предпринимать исполнительные действия, особенно во внешней политике, которые имеют драматические последствия. Но лишь иногда, поскольку многие препятствия — бюрократическая инерция, капризность общественного мнения, партийная оппозиция, давление групп интересов, Конгресс — мешают президентским замыслам. Во внутренней политике ограничения обычно очень жесткие, как это было во время первого срока Трумэна. Порядочный, умеренно либеральный человек, Трумэн старался не допустить распутывания политической конструкции, которую сшили Рузвельт и «Новый курс». В этом скромном деле он в значительной степени преуспел.

7. Красные страшилки за границей и дома

Радикальный общественный деятель Майкл Харрингтон однажды сказал, что «1948 год был последним годом тридцатых». Он имел в виду, в частности, что рабочие волнения и классовое сознание ослабли на фоне роста благосостояния после 1948 года. Так же как и шансы на существенное расширение «Нового курса». Политические левые, и без того слабые, пошатнулись под непрерывными атаками. На смену реформам в 1949 и начале 1950 года в центр американского общества, политики и внешней политики встали страхи холодной войны, породившие «красную угрозу», которая несколько омрачала оптимистичное, «посильное» настроение американской жизни вплоть до 1954 года.

ТРУМАН НЕ ЗНАЛ, насколько сильной окажется «красная угроза», когда в январе 1949 года он всерьез вернулся в политическую борьбу. Воодушевленный выборами, он надеялся, что новый демократический Конгресс — 54 против 42 в Сенате и 263 против 171 в Палате — поддержит широкий спектр внутренних программ, которые он окрестил «Справедливым договором» в своём обращении «О положении дел в стране». Две недели спустя он вступил в должность в блестящий ясный день, который казался ослепительно многообещающим. Первая полномасштабная инаугурация со времен войны, она также стала первой, которую можно было увидеть по телевидению. По оценкам, церемонию смотрели 10 миллионов человек на западе страны, вплоть до Сент-Луиса — там, где в то время заканчивался телевизионный коаксиальный кабель. Ещё миллионы услышали их по радио. В свои шестьдесят четыре года Трумэн, казалось, был полон жизненных сил и оптимизма.[393]

Однако с самого начала у президента возникли проблемы с Конгрессом. «Справедливый курс» представлял собой длинный и либеральный список: отмена закона Тафта-Хартли, более прогрессивная налоговая система, минимальная заработная плата в семьдесят пять центов (тогда она составляла сорок центов), сельскохозяйственная реформа, развитие ресурсов и государственной власти, расширение системы социального обеспечения, национальное медицинское страхование, федеральная помощь образованию, гражданские права и расширение федеральных жилищных программ.[394] К концу сессий Конгресса 194 950 годов Трумэн частично достиг трех из этих целей: государственное жилье, повышение минимальной заработной платы и расширение программы социального обеспечения.[395] В остальном коалиция республиканцев и консервативных демократов продолжала доминировать. В начале сессии Сенат заблокировал усилия либералов, направленные на то, чтобы сделать процедуру cloture (прекращение дебатов) возможной простым большинством, а не двумя третями голосов. Действия Конгресса уничтожили шансы на принятие закона о гражданских правах, который едва теплился на задворках Конгресса до конца 1950-х годов. Группы особых интересов помогли победить и другие программы. Конгресс отказался отменить Тафт-Хартли, принять программу реформирования фермерского хозяйства или одобрить федеральную помощь образованию. Американская медицинская ассоциация продолжала решительно выступать против национального медицинского страхования, и эта программа не прошла; она также исчезла как заметный законодательный вопрос до конца 1950-х годов.

Судьба усилий по реформированию сельского хозяйства проиллюстрировала созвездие сил, особенно хорошо организованных групп интересов, которые помешали осуществлению большей части президентской программы Fair Deal. Реформа получила название «План Браннана», по имени либерального министра сельского хозяйства Трумэна Чарльза Браннана. Он стремился отказаться от дорогостоящей системы производственного контроля, государственной поддержки цен и льготных выплат, которая была введена в действие в 1930-е годы. Вместо этого Брэннан предложил поощрять фермеров, выращивающих скоропортящиеся культуры, производить столько, сколько может выдержать рынок, что должно было увеличить предложение и снизить цены для потребителей. Взамен правительство будет компенсировать этим фермерам прямые выплаты дохода, вплоть до максимальных сумм на одного производителя. С помощью этих максимальных выплат он рассчитывал ограничить количество льгот, которые получат крупные производители, и привлечь поддержку мелких «семейных фермеров». Более важная цель Брэннана была политической: укрепить союз демократов между мелкими фермерами, городскими рабочими и потребителями, который, как казалось, складывался на выборах 1948 года.

Однако решительная коалиция интересов выступила против этого плана. В неё входило большинство республиканцев, которые сопротивлялись плохо скрываемым политическим целям Браннана; Федерация фермерских бюро, представлявшая крупных производителей; многие фермеры, переработчики продуктов и посредники, которые опасались введения новых и, возможно, сложных мер контроля и предсказывали, что расходы на реализацию плана приведут правительство к банкротству. Некоторые городские демократы тоже были не против программы, которая предлагала направить федеральные деньги в сельские районы. Ряд южных демократов, обеспокоенных тем, что план приведет к сокращению государственных субсидий на хлопок, также присоединились к коалиции против Браннана. Все эти противники нанесли плану поражение в Палате представителей в 1949 году. Хотя, казалось бы, у него были шансы в Сенате, начало Корейской войны отодвинуло его на второй план в 1950 году. Затем он умер, оставив старую систему на месте. После этого, как и в прошлом, могущественные интересы продолжали жестко контролировать сельскохозяйственную систему Америки.[396]

Трумэну удалось добиться немного большего в своём стремлении к антикоммунистической внешней политике. В июле 1949 года Сенат подавляющим большинством голосов (82 против 13) ратифицировал участие США в Организации Североатлантического договора (НАТО). Пакт обязывал двенадцать стран, подписавших его, рассматривать нападение на одного как нападение на всех.[397] Это было историческое обязательство для Соединенных Штатов, которые с 1778 года отказывались вступать в военные союзы в мирное время. Когда в 1950 году напряженность холодной войны возросла, Трумэн попытался развить военный потенциал пакта. После «больших дебатов» в начале 1951 года американские войска были направлены в апреле в состав сил НАТО в Европе, где они оставались в течение десятилетий.[398]

В остальном внешняя и военная политика Трумэна столкнулась с серьёзным давлением. Одной из таких политик был «Пункт четыре», названный так потому, что он был четвертым пунктом в его инаугурационной речи 1949 года. В нём содержался призыв к Конгрессу выделить средства на оказание американской технической помощи так называемым слаборазвитым странам. Время от времени Трумэн вынашивал грандиозные идеалистические идеи о превращении долин Евфрата, Янцзы и Дуная в модели американской TVA. Но он добавил четвертый пункт в последнюю минуту и мало что сделал, чтобы объяснить свои цели Государственному департаменту. Дин Раск, которому было поручено помогать координировать программу, позже жаловался, что «нам в Госдепартаменте пришлось бегать вокруг и выяснять, о чём он говорит, а потом приделывать руки и ноги к его идеям».[399] Это было трудно сделать, в том числе потому, что многие консерваторы и лидеры бизнеса с прохладцей относились к «Пункту четыре». Такая программа тратила бы деньги налогоплательщиков; техническая помощь могла бы помочь потенциальным конкурентам. Окончательно утвержденная в мае 1950 года, программа «Пункт четыре» финансировалась слабо, и её реализация была незначительным дополнением к зарубежному кредитованию, ориентированному в основном на проблемы холодной войны.[400]

Военные программы Трумэна в 1949–50 годах вызвали новые споры, в основном внутри его администрации. Когда Форрестал был вынужден уйти с поста главы Минобороны в начале 1949 года, Трумэн заменил его Луисом Джонсоном, верным сборщиком средств во время предвыборной кампании 1948 года. Джонсон был грубым, вспыльчивым и очень амбициозным, и он вызвал бурю, когда отменил «суперкорабль», на который флот рассчитывал как на своё главное оружие будущего. Высшие офицеры ВМС осмелились на неповиновение, открыто сопротивляясь Джонсону и выступая против разработки ВВС бомбардировщика в –36. Межведомственная борьба приобрела уродливый характер. Генерал Омар Брэдли, председатель Объединенного комитета начальников штабов, встал на сторону ВВС и назвал руководителей ВМС «причудливыми танцорами», которые отказываются играть в команде, «если они не могут подавать сигналы». В 1950 году компромисс был наконец достигнут, но ссора обнажила разногласия, которые все ещё терзали военное ведомство, и показала неспособность министра обороны навести порядок в Пентагоне.[401]

Огонь и дым, исходящий от этих сражений, частично заслонил от нас продолжающуюся реальность: Американская военная оборона оставалась несбалансированной. Под руководством генерала Кертиса Лемэя, жесткого, волевого «холодного воина», который возглавил Стратегическое воздушное командование в конце 1948 года, американский потенциал дальних бомбардировок постепенно приобрел определенную эффективность. Ядерные испытания 1948–49 годов также воодушевили планировщиков: впервые они могли рассчитывать на количественное производство ядерных бомб, с которыми можно было бы безопасно обращаться. Но даже это было на несколько лет вперёд.[402] А фискальные соображения помогали сдерживать общие военные расходы. Оборонный бюджет в 1949–50 годах составил около 13 миллиардов долларов, что было меньше половины суммы, запрошенной службами. Низкие ассигнования особенно деморализовали армию, численность которой к моменту начала Корейской войны в июне 1950 года упала до 591 000 человек. Учитывая грандиозные надежды Америки на лидерство в так называемом свободном мире, скромные размеры её военного ведомства были ироничны. Ранее Ачесон уловил суть этих противоречий, когда сказал, что послевоенную американскую внешнюю политику можно выразить тремя предложениями: «1. Верните мальчиков домой; 2. Не будьте Санта-Клаусами; 3. Не будьте назойливыми».[403]

КАК И В 1947 ГОДУ, когда британцы решили, что больше не могут обеспечивать безопасность Греции и Турции, два события за рубежом в конце лета и начале осени 1949 года имели судьбоносные последствия для Соединенных Штатов. В конце августа стало известно, что Советский Союз успешно взорвал атомную бомбу, и крах националистического режима Чан Кайши, который завершился 1 октября созданием Коммунистической Народной Республики Китай. Эти события заставили многих людей в администрации пересмотреть свою зависимость от экономической помощи и задуматься о существенной милитаризации холодной войны. Эти события также вызвали шквал критики со стороны антикоммунистических групп в Соединенных Штатах, которые обвиняли Трумэна в том, что он сделал слишком мало и слишком поздно. Некоторые видели шпионов под государственными столами. В 1949–50 годах зловеще нарастала «красная угроза», которая и без того уже была характерна для американской жизни и в конечном итоге определяла национальную политику и многое другое на протяжении следующих четырех лет.

Если бы высшие руководители администрации более откровенно рассказали о том, что им известно о советской науке, взрыв в СССР не стал бы большой неожиданностью. Они признавали, что русские понимали, что такое фундаментальная наука, а военные руководители знали, что Сталин уделял ядерным разработкам очень большое внимание. Кроме того, советские достижения не сильно менялись в краткосрочной перспективе. Пентагон признавал, что у СССР все ещё не было дальних бомбардировщиков, необходимых для воздушного нападения на Соединенные Штаты, и что советская противовоздушная оборона, не говоря уже о советской экономике, была слабой. Тем не менее, когда в сентябре Трумэн сообщил об этом американскому народу, многие были глубоко встревожены. На обложке «Бюллетеня ученых-атомщиков», где до этого были изображены часы с минутной стрелкой, указывающей на восемь минут до двенадцати, час гибели, теперь стрелка переместилась на 11:57.[404] Многие другие американцы просто отказывались верить в то, что коммунисты, чья система, безусловно, технологически уступала, могли совершить этот подвиг самостоятельно: за них это должны были сделать шпионы.

Внутри администрации эти новости укрепили руки сторонников, требовавших усиления американских вооруженных сил. В конце концов, Сталин все ещё казался тираническим и непреклонным. Он способствовал перевороту в Чехословакии и угрожал Западному Берлину. Кто мог сказать, что он сделает, когда у него появятся самолеты, способные доставить бомбу? Кеннан, который в то время возглавлял отдел планирования политики Госдепартамента, выступал против милитаризации сдерживания и призывал администрацию активизировать переговоры с Советами. Он также рекомендовал подумать о воссоединении и демилитаризации Германии как о способе уменьшить главный источник напряженности холодной войны в Центральной Европе. Известие о советской бомбе разрушило его надежды, и в конце года он подал в отставку, обескураженный и побежденный.[405] Отныне европейская политика Америки стремительно двигалась в направлении милитаризации НАТО, перевооружения Федеративной Республики Германия (Западной Германии), которая вступила в НАТО в 1955 году, и признания американцами, по-видимому, постоянного разделения Германии и Европы.

Победа Мао Цзэдуна в Китае должна была стать ещё менее удивительной. С момента окончания Второй мировой войны его коммунистические силы неуклонно отбивали националистов под руководством Чан Кайши, который в конце концов бежал на остров Тайвань, где установил суровое правление для местных жителей. Задолго до 1949 года многие американцы, близкие к событиям, испытывали отвращение к Чану, коррумпированному и все более непопулярному среди собственного народа лидеру. Генерал Джозеф «Уксусный Джо» Стилуэлл, главный военный советник Америки в Китае во время Второй мировой войны, в своё время жаловался, что националисты больше заинтересованы в борьбе с коммунистами, чем с японцами. В кодированных сообщениях он презрительно называл Чана «Орехом».[406] В 1945–46 годах Трумэн надеялся, что Америка сможет помочь прекратить гражданскую войну, и отправил Маршалла в Китай в качестве эмиссара. Однако остановить боевые действия было невозможно, и Трумэн потерял всякую веру в Чана. Они «все воры, все до единого», — сказал он в 1948 году о националистах в частном порядке.[407]

К тому времени Трумэн понял, что ненависть, разделявшая Чана и Мао, была непримиримой и что Соединенные Штаты не смогут спасти продажный националистический режим.[408] Ачесон, сменивший Маршалла на посту государственного секретаря во время второго срока Трумэна, в августе 1949 года выпустил правительственную «Белую книгу», в которой недвусмысленно утверждалась эта пессимистическая перспектива. «Прискорбный, но неизбежный факт, — говорилось в документе, — заключается в том, что зловещий результат гражданской войны в Китае не зависел от правительства Соединенных Штатов. Ничто из того, что эта страна сделала или могла сделать в разумных пределах своих возможностей, не могло изменить результат… Это был продукт внутренних китайских сил, сил, на которые это правительство пыталось повлиять, но не смогло».[409]

Эта оценка была в некотором роде неискренней. Большинство высокопоставленных лиц Трумэна были убежденными англофилами и приверженцами Европы. Они постоянно концентрировались на оказании помощи Западной Европе, где интересы Соединенных Штатов были превыше всего, а не на помощи Чану. Тем не менее, в большинстве случаев документ Ачесона был точным. Администрация Трумэна пыталась помочь режиму Чана, выделив на эти цели около 3 миллиардов долларов со времен войны, и лишь наблюдала за тем, как эта помощь разбазаривается коррумпированным и не вдохновляющим националистическим руководством. Президент и Ачесон были правы, говоря, что Чан был своим злейшим врагом и что у Соединенных Штатов не было ни экономического, ни военного потенциала, чтобы спасти его.

К несчастью для Ачесона и Трумэна, американцы не были настроены принимать версию истории, изложенную в Белой книге. Встревоженные ростом коммунизма, они в то же время возлагали большие надежды на способность страны добиваться своего в мире. Генри Люс из журнала Life and Time, выросший в Китае в семье пресвитерианских миссионеров, давно требовал от Америки большей приверженности Чану, и вместе с другими членами слабо организованного, но хорошо финансируемого «китайского лобби» он возглавил растущую критику азиатской политики администрации после поражения Чана. К нему присоединились консервативные республиканцы, включая конгрессмена Уолтера Джадда из Миннесоты, бывшего медицинского миссионера в Китае. Многие из этих республиканцев ориентировались на Азию ещё со времен президента Маккинли.[410] Конгрессмен-демократ Джон Ф. Кеннеди, католик-антикоммунист, также выступил с нападками на президента. Он объяснил аудитории в Бостоне, что «мизинцы» предали американскую политику в Китае. «Это трагическая история Китая, за свободу которого мы когда-то боролись. То, что спасли наши молодые люди, растратили наши дипломаты и наши президенты».[411]

У этих критиков были разные мотивы. Некоторые из них были крайне пристрастными республиканцами. Потрясенные и озлобленные неожиданной победой Трумэна в 1948 году, они стремились запятнать администрацию, как только могли. В целом американцы были разочарованы. Почему Соединенные Штаты, самая могущественная и богатая страна в мире, не могут предотвратить плохие события? Как сказал один наблюдатель, у людей была «иллюзия американского всемогущества». Когда случались неудачи — бомба в СССР, «потеря» Китая — Соединенные Штаты, должно быть, делали что-то не так. Из этой упрощенной точки отсчета было легко сделать следующий шаг — наброситься на козлов отпущения, включая шпионов, «мизинцев» и «сочувствующих коммунистам» в правительстве.

Справившись с подобными разочарованиями, высокопоставленные чиновники администрации пытались выкрутиться. Ачесон, будучи ярым противником Советского Союза, не только защищал «Белую книгу», но и подумывал о том, чтобы рекомендовать Соединенным Штатам в конечном итоге признать, как это сделали многие западные союзники, режим Мао. Такой шаг, надеялся он, может побудить Мао выступить в роли своего рода «азиатского Тито» и вбить клин в международный коммунизм.[412] В январе 1950 года Ачесон выступил с широко известной речью, в которой он исключил Тайвань (и Южную Корею) из «периметра обороны», который, по его мнению, должны защищать Соединенные Штаты.

Однако Соединенные Штаты не признали Красный Китай. Мао, революционер, вел себя враждебно по отношению к Соединенным Штатам. Кроме того, большинство американцев верили в существование всемирного коммунистического заговора, в котором Мао и Сталин были демонами-близнецами. «Авторитет» требовал, чтобы Соединенные Штаты твёрдо противостояли такой угрозе. По всем этим причинам к Народной Республике продолжали относиться как к главному врагу. Соединенные Штаты закрывали глаза на деспотизм Чана на Тайване и отказались поддержать принятие Народной Республики в Организацию Объединенных Наций, после чего Советский Союз в январе 1950 года вышел из состава Совета Безопасности. Страх перед Китаем также заставил администрацию Трумэна ужесточить свою позицию в отношении коммунистической деятельности в соседнем Индокитае, находившемся в то время под неспокойным правлением французов. В мае 1950 года Соединенные Штаты начали посылать военную помощь Бао Даю, марионеточному антикоммунистическому главе Вьетнама.[413] Хотя поначалу эта помощь была незначительной — в то время это почти не отмечалось, — она ознаменовала дальнейшую милитаризацию и глобализацию американской внешней политики и незаметно привела в движение все более масштабные американские обязательства по борьбе с коммунистическим влиянием в Юго-Восточной Азии.

ЭТИ ОБЯЗАТЕЛЬСТВА меркли перед двумя наиболее важными и долгосрочными политическими последствиями событий 1949 года: решением администрации Трумэна продолжить разработку водородной бомбы, или «Супера», в январе 1950 года и консенсусом ведущих военных и внешнеполитических планировщиков, который был достигнут в апреле, когда был принят один из ключевых документов холодной войны, Документ 68 Совета национальной безопасности.

В отличие от А-бомбы, за разработку которой почти все знающие люди выступали в начале 1940-х годов, идея создания водородной бомбы вызвала страстные споры в конце 1949 и начале 1950 годов. Ученые ожидали, что «Супер», термоядерное или термоядерное оружие, станет ужасающим разрушителем, способным высвободить эквивалент нескольких миллионов тонн тротила. Это было в сотни раз мощнее атомных бомб. Несколько хорошо размещенных водородных бомб могли убить миллионы людей.

Среди противников развития были известные ученые, которые поддерживали атомные разработки во время Второй мировой войны. Одним из них был Альберт Эйнштейн, который выступил по радио с заявлением о том, что «всеобщая аннигиляция надвигается».[414] Другим был Джеймс Конант, президент Гарварда, который входил в общий консультативный комитет Комиссии по атомной энергии (AEC). Он выступал против разработки «Сверхновой» по моральным соображениям, утверждая, что «существуют степени морали». Он также считал, что в H-бомбе нет необходимости, поскольку Соединенные Штаты уже обладают достаточной атомной мощью для сдерживания всех агрессоров. Влияние на борьбу с супербомбой оказал и Дж. Роберт Оппенгеймер, который был широко известен своими научными знаниями, литературными талантами (он выучил семь языков, включая санскрит, будучи вундеркиндом в Гарварде) и управленческими навыками в качестве директора по производству атомной бомбы в Лос-Аламосе во время войны. У «Оппи», как его называли друзья, было много левых единомышленников. Его брат и жена были коммунистами в 1930-х годах. Но его противодействие разработке Super не было политически мотивированным. Как и у Конанта, она основывалась на сочетании морального отвращения и практических соображений. Их аргументы нашли поддержку в консультативном комитете, который рекомендовал отказаться от разработки.[415]

Ведущие правительственные чиновники тоже сомневались в водородной бомбе. Среди них был Кеннан, который перед уходом из правительства в январе 1950 года написал меморандум на семидесяти девяти страницах против «Супера». Кеннан верил в то, что позже было названо «минимальным сдерживанием», которое, по его мнению, было возможно при наличии приличного арсенала атомных бомб. Он призывал Соединенные Штаты заявить, что они выступают за «неприменение ядерного оружия первыми». Дэвид Лилиенталь, возглавлявший АЕС, был согласен с Кеннаном. Он выступал за переговоры с Советским Союзом в надежде, что обе страны согласятся не разрабатывать новое оружие.[416]

Однако другие правительственные чиновники решительно настаивали на развитии. Элеонора Рузвельт, которую Трумэн назначил членом американской делегации в ООН, в январе выступила в поддержку этого проекта. Льюис Штраус, несогласный с докладом AEC, считал, что «неразумно отказываться в одностороннем порядке от любого оружия, которым, как можно предположить, обладает враг». Объединенный комитет начальников штабов утверждал, что бомба будет не только сдерживающим фактором, но и «наступательным оружием с самыми большими из известных возможностей». Сенатор Брайен Макмахон, председатель Объединенного комитета по атомной энергии, выразил общую точку зрения на Капитолийском холме, написав Трумэну: «Любая идея о том, что отказ Америки от супербомбы вселит надежду в мир или что „разоружение на собственном примере“ заслужит наше уважение, настолько напоминает психологию умиротворения и настолько противоречит горьким урокам, полученным до, во время и после двух последних мировых войн, что я больше не буду ничего комментировать». Ни одно заявление не выявило более четко страх перед «умиротворением», коренящийся в «уроках истории», который лежал в основе множества решений американских официальных лиц в послевоенное время, связанных с «холодной войной».[417]

31 января 1950 года Трумэн принял решение в пользу развития. Отчасти на него повлияла позиция Объединенного комитета начальников штабов, особенно генерала Брэдли, которым Трумэн очень восхищался. Кроме того, он, как и Дин Ачесон, прекрасно понимал, какой критике подвергнется со стороны консерваторов и других антикоммунистов, если выступит против H-бомбы. Самое главное, никто не мог быть уверен, что Советы не пойдут на это сами. «Могут ли русские сделать это?» — спросил он у своего последнего консультативного комитета Ачесона, Лилиенталя и министра обороны Джонсона. Все утвердительно кивнули. «В таком случае, — ответил Трумэн, — у нас нет выбора. Мы пойдём вперёд». Позже Трумэн объяснил своим сотрудникам: «[Мы] должны были сделать это — создать бомбу — хотя никто не хочет её использовать. Но… мы должны иметь её хотя бы для того, чтобы торговаться с русскими».[418]

Когда Трумэн объявил о своём решении, многие либералы были потрясены. Макс Лернер писал: «Одна из величайших моральных битв нашего времени проиграна. Продвижение к самому совершенному оружию может означать лишь постоянно обостряющуюся гонку вооружений, возможный упадок демократии в атмосфере гарнизона…и возможности невообразимых ужасов». Другие либералы, однако, поддержали президента. Артур Шлезингер-младший ответил критикам вроде Лернера вопросом: «Разве мораль когда-нибудь требует, чтобы общество подвергало себя угрозе абсолютного уничтожения?»[419] Ответ Шлезингера, разумеется, был отрицательным, как и ответ Трумэна. Учитывая холодную атмосферу холодной войны начала 1950 года, решение о создании водородной бомбы, похоже, было практически неизбежным.

Разработка, как выяснилось, оказалась сложной, в том числе из-за грозных математических проблем. Но ученые и математики, в числе которых были настроенные антикоммунистически венгерские беженцы Эдвард Теллер и Джон фон Нейман, упорно продолжали работать. С помощью более мощных компьютеров, которые становились жизненно важными в мире высокотехнологичного американского оружия, они быстро продвигались вперёд. Первый в мире термоядерный взрыв произошел 1 ноября 1952 года на атолле Эниветок на Маршалловых островах в Тихом океане.

Взрыв превзошел все ожидания, выбросив огненный шар высотой пять миль и шириной четыре мили, а также грибовидное облако высотой двадцать пять миль и шириной 1200 миль. Эниветок исчез, а на его месте образовалась дыра в дне Тихого океана длиной в милю и глубиной 175 футов. Ученые подсчитали, что если бы взрыв произошел над сушей, то он испарил бы города размером с Вашингтон и сравнял с землей весь Нью-Йорк от Центрального парка до Вашингтон-сквер.

Восемь месяцев спустя, 12 августа 1953 года, Советский Союз последовал этому примеру, устроив взрыв в Сибири. Премьер-министр Георгий Маленков объявил: «У Соединенных Штатов больше нет монополии на водородную бомбу». Его хвастовство было несколько обманчивым, поскольку Советы (как и американцы) ещё не обладали возможностями для создания «бомбы», достаточно легкой, чтобы доставить её к цели. Тем не менее, в последующие несколько лет разработки шли полным ходом, причём не только в Соединенных Штатах и Советском Союзе, но и в других странах. Эпоха распространения ядерного оружия и максимально возможного уничтожения была уже близка.[420]

Super представлял собой одну половину планов 1950 года относительно будущего военного положения Америки. Другую половину составлял документ Совета национальной безопасности № 68 (СНБ–68), который призывал к значительному увеличению расходов на оборону. Он тоже был подготовлен в конце января. Затем Трумэн санкционировал исследование оборонной политики и назначил руководителем Пол Нитце, который сменил Кеннана на посту главы штаба планирования политики Государственного департамента. Нитце, близкий соратник Ачесона, был ещё одним представителем истеблишмента — выпускником частной школы и Гарварда, инвестиционным банкиром с Уолл-стрит, чиновником с 1940 года в ВМС и Госдепартаменте, а также заместителем председателя послевоенной Стратегической бомбардировочной службы, которая изучала последствия воздушных налетов во время Второй мировой войны. Другим ключевым советником в процессе, который привел к созданию СНБ–68 в апреле, был Роберт Ловетт, который позже в том же году оставил свой собственный инвестиционный банковский бизнес, чтобы вернуться в правительство в качестве заместителя министра обороны.

Нитце, Ловетт и другие сотрудники СНБ–68 в начале 1950 года были практически зациклены на советском атомном взрыве, и они приняли наихудший сценарий развития событий в мире. Утверждая, что к 1954 году СССР будет способен нанести по Соединенным Штатам 100 ударов атомным оружием, они отвергли доводы о том, что умеренного сочетания экономических, военных, политических и психологических мер будет достаточно, чтобы сдержать Советский Союз и удержать основные промышленно-военные зоны — в основном в Западной Европе — от враждебного влияния.[421] Вместо этого они настаивали на том, что Советский Союз — агрессивный, непримиримый и опасный враг, который прямо или косвенно (путем проникновения и запугивания) стремится к мировому господству. Как выразился Ловетт в апокалиптической записке:

Мы должны осознать, что сейчас мы находимся в смертельном конфликте; что сейчас мы находимся в войне, которая хуже всех тех, что мы пережили. То, что пока не стреляют, не означает, что мы находимся в состоянии холодной войны. Это не холодная война; это горячая война. Единственная разница между этой и предыдущими войнами заключается в том, что смерть наступает медленнее и по-другому.[422]

Очевидный вывод заключался в том, что Соединенные Штаты и их союзники должны наращивать не только свою ядерную мощь, но и более обычные силы «до такого уровня, когда их совокупная мощь будет превосходить… силы, которые могут быть задействованы Советским Союзом и его сателлитами». Это было похоже на то, что позже назвали политикой «гибкого реагирования». Хотя комитет не включил смету расходов на эту политику, сторонники понимали, что военные расходы должны были увеличиться в четыре раза и составить около 50 миллиардов долларов в год, что «обеспечило бы адекватную защиту от воздушного нападения на США и Канаду и адекватную защиту от воздушного и наземного нападения на Великобританию и Западную Европу, Аляску, западную часть Тихого океана, Африку, Ближний и Средний Восток, а также на протяженные линии связи с этими районами».[423]

Это был захватывающий и революционный документ, полный эмоциональных формулировок, в котором «рабское общество» коммунистов противопоставлялось благословениям «свободного мира». СССР, «в отличие от предыдущих претендентов на гегемонию, одушевлен новой фанатичной верой, противоположной нашей собственной, и стремится навязать свою абсолютную власть остальному миру». Советский фанатизм потребовал глобалистических ответов: «Нападение на свободные институты сейчас идет по всему миру, и в условиях нынешней поляризации власти поражение свободных институтов где бы то ни было — это поражение везде».

Выводы СНБ–68 основывались на одном ключевом предположении, которое отражало грандиозные ожидания, пронизывавшие Америку в послевоенное время: экономический рост в Соединенных Штатах делал такое огромное увеличение расходов на оборону легко осуществимым и без больших жертв внутри страны. Одна из служебных записок Ловетта убедительно доказывала это: «Не было практически ничего, что страна не могла бы сделать, если бы захотела».[424] Во время работы над документом Нитце регулярно общался с Леоном Кейзерлингом, председателем Совета экономических консультантов Трумэна. Кейзерлинг очень верил в способность государственных расходов стимулировать экономику. Тогда, как и во все послевоенное время, грандиозные ожидания американского экономического и промышленного роста способствовали глобалистической внешней и военной политике.

СНБ–68 во многих отношениях имел серьёзные недостатки. Как жаловался в то время Кеннан, он предполагал худшее в советской внешней политике, которая по большей части оставалась осторожной, сосредоточившись на усилении контроля над Восточной Европой и другими чувствительными регионами вблизи советских границ. СНБ–68 также определял оборонную политику Соединенных Штатов в терминах гипотетических советских шагов, а не в терминах тщательно определенных американских интересов. Такой подход требовал от Соединенных Штатов готовности тушить пожары по всему миру.[425]

Особенно сомнительными были предположения доклада об относительной мощи советских и американских войск. В 1949 году американский ВНП был примерно в четыре раза больше, чем ВНП Советского Союза, который оставался неэффективным и относительно непродуктивным обществом. Хотя Советы направляли на военные расходы, возможно, вдвое больше своего ВНП, это делалось с огромными затратами внутри страны и не могло сделать их серьёзными экономическими соперниками Соединенных Штатов в обозримом будущем. У Советов была гораздо более многочисленная армия, но они использовали её для подавления инакомыслия в сферах своих интересов, а не для захвата новых территорий. В 1950 году не было никаких явных признаков того, что эта в основном оборонительная позиция изменится. У Америки был гораздо больший арсенал ядерного оружия, гораздо более мощный военно-морской флот, гораздо более сильные союзники и несравненно более крепкое экономическое здоровье. Более того, как оказалось, Советы не предпринимали больших усилий по совершенствованию своих дальних бомбардировочных сил до середины 1950-х годов; опасения СНБ по поводу ядерного нападения уже в 1954 году были далеко не обоснованными.[426]

Когда Трумэн получил отчет в начале апреля, он не одобрил и не отверг его. Вместо этого он передал его для экономического анализа. Если бы два месяца спустя не разразилась Корейская война, возможно, по нему не стали бы принимать решения; Трумэн все ещё надеялся ограничить расходы на оборону. Тем не менее, на момент представления NSC–68 его поддержали практически все высокопоставленные американские чиновники (за исключением министра обороны Джонсона). Это была музыка для ушей вооруженных сил. Корейская война подкрепила аргументы в пользу расходов на оборону в соответствии с рекомендациями доклада. В 1952 финансовом году Соединенные Штаты выделили на национальную оборону 44 миллиарда долларов, а в 1953 году — 50,4 миллиарда долларов, то есть примерно ту сумму, которую в частном порядке ожидали сторонники NSC–68. Расходы немного снизились после окончания Корейской войны, но все равно составляли от 40 до 53,5 миллиардов долларов ежегодно в период с 1954 по 1964 год. Наряду с решением «Супер», логика СНБ–68 отражала быструю милитаризацию американской внешней политики после советского атомного взрыва и «падения» Китая.

УЖЕСТОЧЕНИЕ отношения американцев к Советам в начале 1950 года не происходило в культурном или политическом вакууме. Напротив, события на сайте подогрели и без того легко воспламеняющиеся антикоммунистические эмоции и разожгли «Красный страх», отличавшийся большим огнём и яростью. 21 января, за десять дней до того, как Трумэн принял решение в пользу Super, федеральное жюри завершило тринадцать месяцев жарких споров, признав Алджера Хисса, обвиненного в том, что он был шпионом Советов в 1930-х годах, виновным в лжесвидетельстве. Хисс, занимавший среднее положение в советах по внешней политике в середине 1940-х годов, был приговорен к пяти годам тюремного заключения. 27 января Клаус Фукс, английский атомщик немецкого происхождения, работавший над созданием А-бомбы, был арестован за передачу секретов Советам во время и после войны. Позже его судили в Англии, признали виновным и заключили в тюрьму. 9 февраля сенатор Джозеф Маккарти из Висконсина заявил, что в американском Госдепартаменте засели коммунисты. Его обвинения, прозвучавшие в женском республиканском клубе округа Огайо в городе Уилинг, штат Западная Вирджиния, усилили давление на администрацию Трумэна с целью ужесточения отношений с Советским Союзом. Красная угроза «маккартизма» помогла очернить американскую политику и культуру на большую часть следующих пяти лет.

Эти драматические события, имеющие огромное значение для раздувания пламени антикоммунизма в Соединенных Штатах, следует рассматривать в более длительном историческом контексте. Маккарти, по сути, был одним из последних «красных пугал», корни которых требуют квазиархеологического исследования американского прошлого. Американцы периодически обрушивали свой гнев на радикалов, предполагаемых диверсантов, иностранцев, иммигрантов, чернокожих, католиков, евреев и другие уязвимые группы, на которые можно было свалить вину за сложные проблемы. Красная угроза в Америке после большевистской революции была лишь самой вопиющей из многих вспышек, вызванных как правительством, так и народным самосудом, против левых активистов. Эти вспышки показали неустойчивость народного мнения, растущую способность государства подавлять инакомыслие и слабость гражданско-либертарианской мысли и действий в Соединенных Штатах.

Бурные 1930-е годы и особенно Вторая мировая война во многом заложили основу для «красной угрозы» 1940–1950-х годов. С середины 1930-х годов правые политики и интеллектуалы легко ассоциировали Новый курс с социализмом и коммунизмом. Комитет Палаты представителей по антиамериканской деятельности расследовал деятельность левых после своего создания в 1938 году.[427] В 1940 году Конгресс одобрил Закон Смита, согласно которому уголовным преступлением считалось «обучение, пропаганда или поощрение свержения или уничтожения… правительства силой или насилием». Людям, обвиняемым по этому закону, не нужно было доказывать, что они действовали каким-либо образом, достаточно было лишь пропагандировать действия. Закон Смита использовался администрацией Рузвельта против предполагаемых нацистов, а также против американских троцкистов — преследования, которые коммунисты приветствовали.

В то же время Рузвельт освободил директора ФБР Дж. Эдгара Гувера для проверки потенциально подрывных людей и групп. В 1941 году Конгресс разрешил армии и флоту увольнять любого федерального служащего, который, по мнению Конгресса, действует вопреки национальным интересам. Это положило начало правительственным программам «риска безопасности», которые в 1942 году стоили работы 359 сотрудникам. В 1942 году Министерство юстиции начало разрабатывать «список генерального прокурора», в который вносились группы, считавшиеся нелояльными. К середине года ФБР помогло генеральному прокурору назвать 47 таких групп.[428] Даже Американский союз гражданских свобод (ACLU), который был создан после Первой мировой войны для защиты инакомыслящих, присоединился к патриотическим усилиям военных лет. Уже в 1941 году он исключил коммунистов из своего состава. С 1942 года Моррис Эрнст, его глава, вел переписку с Гувером по принципу «Дорогой Эдгар», в которой передавал информацию о предполагаемых коммунистах в ACLU.

Патриотизм военного времени подстегнул другие, гораздо более вопиющие нарушения гражданских свобод, в частности, заключение американцев японского происхождения в лагеря для «переселенцев» на протяжении большей части войны. Менее очевидным, но имеющим долгосрочное значение был гиперпатриотизм, который развился среди многих американцев. У некоторых этот патриотизм возник во время службы в армии. Для других он стал следствием многолетней работы на оборонных заводах. Так или иначе, большое количество людей, включая многих европейцев-американцев, стали ощущать большую принадлежность к Соединенным Штатам. Патриотический призыв военного времени «Будь американцем» конкурировал с более ранними этническими или классовыми идентификациями.

Когда после 1945 года разразилась холодная война, американцы поспешили присоединиться к хору сторонников «жесткого подхода». Атеистические догмы ортодоксального марксизма отталкивали католиков и других религиозных верующих. Подчинение «старых стран» оскорбляло многих других. В целом американцы, которые пытались добиться успеха — учились в колледже, воспитывали семьи, переезжали в пригороды, приобретали потребительские товары, — были готовы горячо верить в то, что Соединенные Штаты — свободное и мобильное общество, а коммунизм, отнимающий частную собственность, не только тоталитарен, но и представляет угрозу их социальному и экономическому будущему. Таким образом, надежды на социальную мобильность, которыми были пронизаны послевоенные годы, стимулировали как грандиозные ожидания, так и нервные переживания по поводу «красных». Стремление к личной безопасности и безопасности внутри страны стали неразрывно связаны между собой.[429]

Вторая мировая война имела долгосрочные последствия ещё одним, менее очевидным способом: как и большинство вооруженных конфликтов, она закалила народные чувства. Люди пришли к выводу, что воевать было необходимо. Жертвоприношение было благородным. «Уступки» были «мягкими». Ещё долго после войны многие американцы были склонны превозносить «мужские» добродетели жесткости. Те, кто был «мягким», рисковали быть определенными как девиантные. В широко известном либеральном манифесте Артура Шлезингера-младшего «Жизненно важный центр» (1949) это было ясно сказано. Либералы, по его словам, демонстрировали «мужественность», левые и правые — «политическую стерильность». Коммунизм был «чем-то тайным, потным и скрытным, похожим, по выражению одного мудрого наблюдателя современной России, на гомосексуалистов в школе для мальчиков».[430] Гомофобия, пронизывавшая американскую культуру, имела множество источников, но некоторые из них основывались на мнении, что гомосексуалисты не только извращенцы, но и объект шантажа. В начале 1950-х годов они были специально включены в категорию людей, которых можно было уволить с ответственных должностей как «угрозу безопасности».[431]

Многие послевоенные силы способствовали развитию событий военного времени. Одной из них были тревожные свидетельства коммунистического шпионажа. В июне 1945 года ФБР арестовало нескольких сотрудников «Амеразии», левого журнала, близкого к американской коммунистической партии, а также Джона Стюарта Сервиса, эксперта по Китаю в Государственном департаменте. В офисах журнала хранилось 600 секретных и сверхсекретных документов, некоторые из которых содержали информацию об американских планах бомбардировок Японии. Когда стало известно, что федеральные агенты незаконно проникли в офисы журнала, дело против редакторов развалилось. Улики, касающиеся Сервиса, были слишком скупыми, и его отпустили. В результате три сотрудника Amerasia были оштрафованы на небольшие суммы за незаконное хранение правительственных документов.[432]

Отчасти потому, что Министерство юстиции было смущено собственной незаконной деятельностью в этом деле, дело Амеразии не получило в то время широкой огласки на сайте. Но оно вызывало беспокойство у правительственных чиновников. Когда в начале 1946 года Игорь Гузенко, делопроизводитель советского посольства в Торонто, дезертировал, их беспокойство усилилось. Гоузенко представил доказательства того, что во время войны Советский Союз шпионил за исследованиями в области атомной энергии в Канаде и других странах. Ни «Амеразия», ни «дело Гузенко» не доказали, что кто-либо из американцев — не говоря уже о правительственных чиновниках — виновен в шпионаже. Действительно, ни один американский чиновник не был осужден за шпионаж во время послевоенной «красной угрозы». Однако разоблачения Гузенко показали, что Советы шпионили за Америкой во время и после Второй мировой войны. Подобные доказательства впоследствии сыграли на руку активистам «красной угрозы».[433]

Накал партийной политики ещё больше усилил послевоенную «красную угрозу». Баллотируясь в президенты в 1944 году, Дьюи связал коммунизм, Рузвельта и «Новый курс». Демократы ответили, ассоциируя GOP с фашизмом и деятельностью «пятой колонны». В ходе предвыборной кампании 1946 года многие кандидаты, в том числе конгрессмен Джерри Вурхис, оппонент Ричарда Никсона в Южной Калифорнии, подверглись «красной травле». Вурхис опроверг необоснованные обвинения Никсона, но безрезультатно. Его поражение, как и поражение других кандидатов, подвергшихся нападкам антикоммунистов в 1946 году, послужило наглядным уроком: Красная травля может принести плоды на избирательных участках.[434]

Ярые противники коммунизма часто пользовались значительной поддержкой со стороны консервативных групп интересов, многие из которых тесно сотрудничали с Гувером. Американский легион был одной из них, Торговая палата Соединенных Штатов — другой. Правые издатели, такие как полковник Роберт Маккормик из Chicago Tribune и стареющий, меланхоличный Уильям Рэндольф Херст, владевший общенациональной сетью газет, регулярно (а иногда и истерично) поднимали тревогу против диверсантов внутри страны и коммунистов за рубежом. Патриотические организации, такие как «Дочери американской революции», тоже не остались в стороне. Ведущие прелаты католической церкви, а также рыцари Колумба были особенно возмущены атеизмом коммунизма. Фрэнсис кардинал Спеллман из Нью-Йорка был своего рода капелланом холодной войны и активно помогал ФБР выкорчевывать красных из американских учреждений.[435]

К середине 1946 года ряд антикоммунистических либералов и левых присоединились к этому хору против коммунизма в стране и за рубежом. Среди них были профсоюзные лидеры, интеллектуалы и другие люди, которые присоединились к ADA и которые беспокоились о влиянии коммунистов в рабочем движении и других высших кругах.[436] Эти либералы выступали против крайних и порой иррациональных высказываний о коммунизме, которые исходили от крайне правых. Они ненавидели краснобаев вроде Никсона. В отличие от многих консерваторов, их не очень беспокоило, что коммунизм угрожает частной собственности в Соединенных Штатах. Но, пытаясь сотрудничать с коммунистами в прогрессивных делах, они были уверены, что американские коммунисты получают свои маршевые приказы из Москвы.[437] Ирвинг Хау, демократический социалист, объяснял: «Те, кто поддерживал сталинизм и его жалкие предприятия у нас или за границей, помогли испортить культурную атмосферу, помогли привнести тоталитарные методы в профсоюзы, помогли совершить одну из величайших ложь двадцатого века, помогли уничтожить все возможности для возрождения серьёзного радикализма в Америке».[438]

Вопрос о том, была ли американская коммунистическая партия настолько чуждой организацией, как утверждали Хау и другие, до сих пор вызывает разногласия у историков. Некоторые точно отмечают, что партия, достигнув пика членства в 1945 году, пошла на спад в конце 1940-х годов. Хотя до 1949 года она пользовалась влиянием среди некоторых профсоюзов, она вряд ли была мощной силой в американской политике, а её лидеры не получали большой помощи из Москвы. Кроме того, многие американские коммунисты в профсоюзных организациях были честными, эффективными и популярными среди рядовых членов. Тем не менее Хау и другие были правы, сетуя на последовательность, с которой ведущие партийные функционеры — в отличие от многих менее значимых членов партии — следовали линии Москвы по всем основным вопросам, включая переворот в Чехословакии и Берлинский воздушный мост.[439] Некоторые из лидеров действительно сдали Кремлю свою интеллектуальную независимость и свой патриотизм. И Хау, безусловно, был прав, говоря о пагубном влиянии такой жесткой и бескомпромиссной партии на шансы возрождения независимых левых в Соединенных Штатах.

Ещё один вопрос, разделяющий историков, касается того, в какой степени «широкая общественность» способствовала «красному страху». Следует ли подчеркивать роль элит — партийных республиканцев, лидеров групп интересов, антикоммунистических либералов — или рассматривать элиты как отражение «гласа народа»? На этот вопрос нет однозначного ответа, отчасти потому, что опросы общественного мнения на эту тему дают противоречивые данные. Однако аналитики, сосредоточившиеся на элитах, вероятно, имеют более веские аргументы, поскольку большинство американцев в конце 1940-х и начале 1950-х годов лишь постепенно начинали беспокоиться о подрывной деятельности. Как заметил Уильям Левитт о своих жителях пригородов, люди были слишком заняты, чтобы сильно беспокоиться о коммунистах, не говоря уже о том, чтобы вести крестовые походы против красных. Опрос, проведенный в 1954 году в разгар «красной угрозы», показал, что только 3 процента американцев когда-либо знали коммунистов; только 10 процентов сказали, что знали людей, которых хотя бы подозревали в том, что они коммунисты. В том же исследовании был сделан вывод: «Внутренняя коммунистическая угроза, возможно, как и угроза преступности, не ощущается непосредственно как личная. О ней читают, о ней говорят и даже иногда сердятся. Но представление о среднем американце как о человеке с нервными расстройствами, дрожащем от страха, что он не найдёт красного под кроватью, явно не соответствует действительности».[440]

Тем не менее, в некоторых случаях антикоммунизм проникал довольно глубоко. Уже в 1946 году опросы показали, что 67 % американцев выступали против того, чтобы коммунисты занимали государственные должности. Опрос 1947 года показал, что 61 процент респондентов выступал за то, чтобы объявить коммунистическую партию вне закона.[441] Политические лидеры и антикоммунистические группы давления помогли пробудить эти народные чувства; они не возникли сами по себе. Но было немало свидетельств того, что горячие патриотические и антикоммунистические эмоции было несложно разжечь, как только усилились опасения холодной войны. Когда в 1947–48 годах администрация Трумэна отправила по стране так называемый «Поезд свободы», его встречали восторженные толпы, духовые оркестры и патриотические речи. По оценкам, 4 миллиона человек пришли посмотреть на экспонаты поезда, среди которых были Декларация независимости, Конституция и Доктрина Трумэна.[442] Особенно очевидно, что большинство американцев продолжали мало заботиться о гражданских свободах в ближайшие послевоенные годы. Американцы 1940-х и начала 1950-х годов, возможно, не очень беспокоились о том, что под кроватью прячется множество коммунистов, но они часто были готовы поверить, что члены партии и сочувствующие им опасны для Республики. Исходя из таких убеждений, либеральные организации в эти годы начали резкую чистку коммунистов. К 1949 году профсоюзы, NAACP, Городская лига и Конгресс расового равенства в значительной степени преуспели в этом, а в 1950 году NAACP решила исключить отделения, в которых преобладали коммунисты.[443]

Гражданские свободы оказались в осаде и в сфере образования. Те, кто хорошо знал историю образования в Соединенных Штатах, не были удивлены таким развитием событий, поскольку налогоплательщики давно требовали, чтобы школы и колледжи пропагандировали национальные ценности. Патриотизм, которому в школах учат салютом флагу и Клятвой верности, подчеркивался в классах, прославляющих американский путь. В 1940 году двадцать один штат требовал от учителей клятвы верности. Поэтому было мало оснований полагать, что школьные советы, директора или администраторы колледжей будут вести себя намного иначе, чем другие американские чиновники, оказавшиеся в плену «красной угрозы».

То, что начало происходить в конце 1940-х годов, тем не менее, обеспокоило осажденных гражданских либертарианцев в академическом мире. В 1948 году Вашингтонский университет уволил трех преподавателей — двух из них с правом преподавания, — когда они отказались отвечать на вопросы законодателей штата о том, состоят ли они в коммунистической партии. Преподаватели так и не смогли найти другую академическую работу. Позже в том же году Американская федерация учителей, ведущий профсоюз, проголосовала против того, чтобы коммунисты могли преподавать, а Совет регентов Калифорнийского университета потребовал от преподавателей дать клятву о непринадлежности к коммунистической партии. Преподаватели, отказавшиеся подписать клятву, оказались втянуты в долгую междоусобную полемику. В итоге тридцать один человек, включая тех, кто имел право занимать должность, был уволен.[444]

Хотя законодатели и другие аутсайдеры возглавляли эти антикоммунистические крестовые походы, они нашли видных педагогов, готовых согласиться с большей частью их программы. Чарльз Сеймур, президент Йельского университета, заявил: «В Йеле не будет охоты на ведьм, потому что ведьм не будет. Мы не собираемся нанимать коммунистов». Президенты Конант из Гарварда и Эйзенхауэр из Колумбии возглавили комиссию, которая в 1949 году пришла к выводу, что коммунисты «непригодны» для преподавания. Американская ассоциация университетских профессоров (AAUP) выступила против клятвы верности и увольнения преподавателей за принятие Пятой поправки, но признала право администрации университетов требовать от профессоров ответов на вопросы о их политике. Двигаясь с мучительной медлительностью, AAUP не порицала университеты, нарушающие гражданские свободы, до 1956 года.[445]

Все, кто занимал жесткую позицию, по сути, поддерживали мнение, что коммунисты, будучи приспешниками Москвы, отказались от независимости мысли. Сидни Хук, известный философ, защищал автономию учебных заведений, но говорил, что администрация университетов может и должна защищать свои кампусы от подобного влияния. Хук повторил, что коммунисты не могли свободно мыслить самостоятельно: существовала партийная линия «для каждой области мысли, от искусства до зоологии».[446] Лидер социалистов Норман Томас, ветеран ожесточенных боев с коммунистами на протяжении многих лет, согласился: «Право коммуниста на преподавание должно быть отклонено, потому что он отдал свою свободу в поисках истины… Тот, кто сегодня упорствует в приверженности коммунистам, либо слишком глуп, либо слишком нелоялен к демократическим идеалам, чтобы его можно было допускать к преподаванию в наших школах».[447] Было бы преувеличением говорить о том, что «красная угроза» терроризировала американскую академию в целом.[448] Большинство университетов и многие отдельные преподаватели защищали академические свободы.[449] Тем не менее, «красная угроза» в сфере образования была деморализующим эпизодом, особенно в не самых высоких башнях университетов, где академическая свобода считалась безопасной. Школы и колледжи опасались оставлять на своих факультетах тех, кто отказывался отрицать свою принадлежность к коммунистам. Столкнувшись с подобными проблемами, некоторые администраторы и преподаватели, не являющиеся коммунистами, поспешили предположить, что все коммунисты одинаковы, не спрашивая, прилагают ли преподаватели-коммунисты какие-либо усилия для индоктринации студентов, и не делая различий между теми преподавателями, которые были хорошими учеными и учителями, и теми, которые таковыми не являлись. Преподаватели стали осторожнее, и некоторые из них сильно пострадали.[450] Хотя оценки разнятся, считается, что около 600 учителей и профессоров государственных школ в эти годы потеряли работу из-за обвинений в том, что они были коммунистами или симпатизировали коммунистам. Чёрные списки часто гарантировали, что их не возьмут на работу в другом месте.[451]

БО́ЛЬШАЯ ЧАСТЬ импульса для маккартизма в начале 1950-х годов возникла в период с 1947 по 1949 год и была вызвана деятельностью правительства. Некоторые из этих действий, например, усилия Комитета Палаты представителей по антиамериканской деятельности (HUAC), исходили от фанатиков правого крыла и политических оппортунистов в Конгрессе.[452] Другие исходили от Министерства юстиции (включая ФБР) администрации Трумэна. Задолго до того, как Маккарти занял своё место на национальной сцене, все более энергичные правительственные декораторы подняли занавес над драмой «красной угрозы», которая, судя по всему, получила популярность на избирательных участках.[453]

По общему мнению, самым стойким злодеем этой драмы был Гувер, который начал свою охоту за диверсантами, когда в 1919 году генеральный прокурор Вудро Вильсона А. Митчелл Палмер поставил его во главе недавно созданного Отдела общей разведки Министерства юстиции. Гуверу тогда было 24 года.[454] Он быстро создал специальные досье практически на всех известных в стране радикалов и проделал работу, которая во многом способствовала «красной угрозе» 1919 года. К 1924 году он возглавил ФБР и занимал этот пост в течение сорока восьми лет, вплоть до своей смерти на этом посту в 1972 году. Гувер был тщеславен, окружен подхалимами, одержим порядком и рутиной. Людей, которые встречались с ним в последние дни его работы в ФБР, вели через многочисленные «трофейные комнаты» в его кабинет, который светился фиолетовым светом, отпугивающим насекомых, который Гувер, будучи ипохондриком, установил для «уничтожения током» вредных микроорганизмов.[455] Гувер царственно восседал за письменным столом на помосте высотой в шесть дюймов и смотрел на своих посетителей сверху вниз. На протяжении всей своей карьеры он принимал на работу очень мало чернокожих или представителей других меньшинств. Те, кого нанимали, проводили большую часть времени за рулем его лимузина, подавая ему полотенца или отмахиваясь от мух.

Гувер работал над искоренением подрывной деятельности больше, чем над любым другим видом деятельности. Для этого он использовал обширную и запутанную сеть информаторов, некоторые из них были тайными агентами, другие, как кардинал Спеллман, — известными общественными деятелями, готовыми сотрудничать в антикоммунистическом крестовом походе. Взамен он предоставлял им информацию о диверсантах в их среде. Казалось, ни один слух не был для Гувера слишком пустяковым, особенно если он касался сексуальных отношений. Большая часть информации — факты, слухи, мелочи — попадала в его секретные файлы.

Эти многочисленные недостатки были хорошо известны критикам в годы правления Трумэна. Бернард Де Вото в 1949 году гневно осуждал использование Гувером «сплетен, слухов, клеветы, злословия, злобы и пьяных выдумок, которые, попадая в заголовки газет, разрушают репутацию невинных и безобидных людей… Мы потрясены. Мы напуганы. Иногда нас тошнит. Мы знаем, что эта вещь воняет до небес, что она представляет собой лавинообразную опасность для нашего общества».[456] Трумэн в частном порядке жаловался: «Мы не хотим ни гестапо, ни тайной полиции. ФБР движется в этом направлении. Они занимаются скандалами, связанными с сексуальной жизнью, и обычным шантажом… Этому надо положить конец».[457] Но Трумэн не предпринял никаких усилий, чтобы уволить его. Он воздерживался от открытой критики Гувера, даже когда понял, что директор снабжал информацией о предполагаемых диверсантах врагов его администрации. Трумэн даже полагался на ФБР, чтобы проверять лояльность федеральных служащих и помогать преследовать коммунистических лидеров.[458] Когда Трумэн покинул свой пост в самый разгар «красной угрозы», Гувер и ФБР были сильнее, чем в 1945 году.

Причины успеха Гувера было несложно обнаружить. Одна из них заключалась в его тщательно созданной репутации борца с преступностью. Другая заключалась в том, что у него была, по-видимому, большая куча компромата на людей, занимающих высокие посты в общественных местах. Гувер также был непревзойденным бюрократом. Больше, чем большинство высокопоставленных чиновников 19 201 930-х годов, он тогда овладел искусством связей с общественностью. Когда агенты ФБР убили Джона Диллинджера, «врага народа номер один», Гувер поставил это себе в заслугу. Не менее важно и то, что Гувер вряд ли был слоном-изгоем. Он обычно следил за тем, чтобы полномочия на такие агрессивные действия, как прослушивание и подслушивание, исходили сверху. Снова и снова он получал такие заверения от президентов и генеральных прокуроров, которые признавали, что Гувер владеет информацией, которая им нужна — или они считают, что нужна, — чтобы её иметь.

Одним из главных злодеев в драме «красной угрозы» была HUAC, которая привлекла некоторых из самых реакционных и фанатичных людей в общественной жизни.[459] Один из высокопоставленных демократов, Джон Рэнкин из Миссисипи, был особенно ярым антисемитом и расистом. Осуждая деятельность по защите гражданских прав в 1950 году, Рэнкин воскликнул: «Это часть коммунистической программы, заложенной Сталиным примерно тридцать лет назад. Помните, что коммунизм — это идиш. Я понимаю, что все члены Политбюро, окружающие Сталина, либо идишисты, либо женаты на них, и это касается и самого Сталина».[460] Ещё один представитель HUAC, республиканец Дж. Парнелл Томас из Нью-Джерси, был позже осужден за незаконное увеличение зарплаты. Третьим членом стал Никсон, который после 1946 года сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы превратить HUAC в агрессивного агента по борьбе с коммунизмом. Его упорные труды принесли ему национальную известность.

В 1947 году HUAC сосредоточился на изучении деятельности левых сил в Голливуде. Объявление о намерениях комитета вызвало протест среди американских деятелей индустрии развлечений. «Прежде чем каждый свободный человек в Америке получит повестку в суд, — взывала Джуди Гарленд, — пожалуйста, выскажитесь! Скажите своё слово. Напишите письмо своему конгрессмену! Специальной авиапочтой». Фрэнк Синатра спрашивал: «Как только они закроют доступ к фильмам, сколько времени пройдет, прежде чем нам скажут, что мы можем говорить, а что нет в радиомикрофон? Если вы выступите по общенациональной радиосети за справедливую сделку для отстающих, вас назовут коммунистом?.. Они собираются запугать нас, чтобы мы замолчали?» Фредрик Марч потребовал: «Кто следующий? Ваш священник, которому будут указывать, что он может говорить со своей кафедры? Это школьный учитель ваших детей, которому скажут, что он может говорить в классе?.. За кем они охотятся? Они охотятся не только за Голливудом. Это касается каждого американского города и поселка».[461]

Слушания, открывшиеся в октябре, начались относительно спокойно, с показаний «дружественных свидетелей», которые сотрудничали с комитетом. Актер Гэри Купер, как всегда немногословный, заявил, что выступает против коммунизма, «потому что он не на уровне». Уолт Дисней утверждал, что в Гильдии экранных мультипликаторов доминируют коммунисты, которые ранее пытались захватить его студию и заставить Микки Мауса следовать партийной линии. Рональд Рейган, глава Гильдии актеров экрана, попытался встать в позу. Он критиковал коварство коммунистов, но добавлял, что не надеется, что американцы «под влиянием страха или обиды……не пойдут на компромисс с ни с одним из наших демократических принципов».[462] В последующие несколько лет Рейган более решительно повернул вправо, с энтузиазмом внедряя чёрный список актеров, обвиненных в коммунизме, и выявляя в ФБР актеров и актрис, которые «следуют линии коммунистической партии».[463] Его сотрудничество с HUAC и Гувером стало важной вехой на пути от либерализма Нового курса к республиканским правым.

Доннибрукс разразился, когда недружелюбные свидетели выступили против HUAC. Некоторые ссылались на Пятую поправку, которая защищала их от возможного самооговора. Десять других пошли по гораздо более рискованному пути, заявив о праве на свободу слова в соответствии с Первой поправкой. Они отказались дать прямые ответы на ряд вопросов комитета о том, не являются ли они коммунистами. В «голливудскую десятку», как их стали называть, входили такие таланты, как сценаристы Алва Бесси, Далтон Трамбо и Ринг Ларднер-младший. Некоторые из них грубо оскорбляли членов HUAC. Сценарист Альберт Мальц сравнил Рэнкина и Томаса с Геббельсом и Гитлером.[464]

Позиция «десятки» вызвала восхищение у леволиберальных коллег по индустрии развлечений, включая таких звезд, как Хамфри Богарт, Лорен Бэколл, Кэтрин Хепберн и Дэнни Кэй, которые создали Комитет за первую поправку. Но общественное мнение было настроено враждебно, и руководители студий, опасавшиеся за имидж индустрии, сомкнули ряды против них. Десять человек, а также около 240 других, попали в чёрный список индустрии, многие из них — на долгие годы. HUAC обвинил «десятку» в неуважении к суду. Когда в 1950 году они проиграли свои апелляции, их отправили в тюрьму на срок от шести месяцев до года.

Если Гувер и HUAC были злодеями в антикоммунистической драме, то Трумэн и его советники неуклюже и порой безрассудно действовали как копьеносцы. Даже когда в 1947 году «красные охотники» искали диверсантов, администрация проверяла «лояльность» федеральных служащих. Их усилия опирались на исполнительный приказ № 9835, изданный 22 марта 1947 года, через девять дней после объявления доктрины Трумэна. В соответствии с этим приказом в правительственных учреждениях, в которых работало около 2,5 миллиона человек, создавались «советы по лояльности». На первый взгляд, это было разумно. Сотрудники (и потенциальные новые работники), которых вызывали в комиссии, имели право на слушание и на адвоката. Они должны были быть проинформированы о конкретных обвинениях против них и имели право подать апелляцию в Совет по проверке лояльности под эгидой Комиссии по гражданской службе. Они могли быть уволены, если комиссия находила «разумные основания… считать, что данное лицо нелояльно по отношению к правительству Соединенных Штатов». Это касалось таких действий, как саботаж, шпионаж, государственная измена, пропаганда насильственной революции, выполнение обязанностей «в интересах другого правительства» и принадлежность к любой группе, «обозначенной Генеральным прокурором как тоталитарная, фашистская, коммунистическая или подрывная».[465]

На практике программа лояльности Трумэна небрежно относилась к гражданским свободам. Само слово «лояльность» было проблематичным, поощряя фанатиков выдвигать обвинения на расплывчатых и неточных основаниях. Хотя служащие имели право узнавать о выдвигаемых против них обвинениях, обвинители могли утаивать все, что считали секретным. Государственные служащие не имели права знать личность своих обвинителей — часто агентов ФБР — или противостоять им на слушаниях. «Доказательства», используемые против них, часто представляли собой не более чем досье, доступное только членам советов по лояльности.[466] Многие государственные служащие, попавшие под следствие советов по лояльности, были виновны не более чем в принадлежности к либеральным организациям из списка AG, который быстро рос после 1947 года.

Критики Трумэна утверждали, что его программа лояльности была задумана как жесткий внутренний аналог доктрины Трумэна. Это было не так. Приказ рассматривался в течение некоторого времени и вытекал из рекомендаций Временной комиссии по лояльности служащих, которую Трумэн создал в ноябре 1946 года. Более того, программа вряд ли была новой; по большей части она расширяла и кодифицировала приказы, изданные Рузвельтом во время войны. Список АГ датируется 1942 годом. Ужесточая эти процедуры военного времени, президент надеялся отбиться от правых, утверждавших, что он «мягкотелый» по отношению к коммунизму, и вывести управление программой из-под контроля ФБР. Именно поэтому программу контролировала Комиссия по гражданской службе, а не Гувер. Гувер чувствовал себя оскорбленным и рассерженным этим приказом.

Тем не менее, президенту и его помощникам следовало бы проявить больше заботы о защите людей. Трумэн знал, что государственные служащие заслуживают справедливых процедур, и утверждал, что его программа лояльности обеспечит их. Но он, тем не менее, расширил и без того несовершенный набор процедур и ничего не сделал, чтобы остановить другие правительственные учреждения от создания ещё более произвольных программ лояльности: вооруженным силам было разрешено проводить расследования в отношении гражданских сотрудников оборонных подрядчиков и отдавать приказы об увольнении без предоставления какого-либо отчета об обвинениях, выдвинутых против подозреваемых.[467] К середине 1952 года советы по лояльности администрации Трумэна провели расследования в отношении многих тысяч сотрудников, из которых около 1200 были уволены, а ещё 6000 ушли в отставку, чтобы не подвергаться унижениям и потенциальной огласке всего процесса. Ни один из них не был признан шпионом или диверсантом.[468] Эта программа плохо отразилась на осведомленности администрации о гражданских свободах и способствовала последующему апокалиптическому мышлению о подневольности. Иронично, что партийные противники Трумэна набирали политические очки, обвиняя его в «мягкости» по отношению к коммунизму.

Годом позже, во время предвыборной кампании 1948 года, администрация Трумэна пошла ещё дальше, чтобы продемонстрировать свой американизм, возбудив дело против высших руководителей американской коммунистической партии. Эта попытка привела к затяжному судебному процессу, который завершился рассмотрением дела Верховным судом в июне 1951 года. На всех уровнях судебной системы одиннадцать обвиняемых проиграли своё дело. В Нью-Йорке судья постановил, что лидеры нарушили Закон Смита, призывая к свержению правительства «так быстро, как только позволят обстоятельства», и поэтому представляли «явную и настоящую опасность» для американского общества. Судья Learned Hand из апелляционного суда согласился с этим и привел в качестве доказательства коммунистической угрозы события холодной войны. Когда Верховный суд поддержал обвинительные приговоры по делу «Деннис против США», лидеры были оштрафованы на 10 000 долларов каждый и приговорены к тюремному заключению сроком на пять лет.[469]

В те смутные времена почти никто не стремился встать на защиту этих лидеров американской коммунистической партии. Это было понятно не только из-за напряженности холодной войны, но и потому, что сама партия никогда не заботилась о гражданских свободах. Американцы считали, что коммунистам это не грозит. Однако судебные преследования вызывали беспокойство у сторонников свободы слова, поскольку они опирались на плохо продуманный Закон Смита, направленный против организаций, которые считались вовлеченными в обучение или пропаганду насильственной революционной деятельности. Правительство, не сумев доказать, что обвиняемые совершили какие-либо открытые акты насилия или преступления, опиралось на аргумент, что принадлежность к коммунистической партии делает их участниками заговора с целью совершения подобных действий в будущем. Тем самым правительство подавляло свободу слова, и судья Верховного суда Хьюго Блэк заявил об этом в своём несогласии, которое он зарегистрировал вместе с Уильямом Дугласом. Он выразил надежду, что «в более спокойные времена, когда нынешнее давление, страсти и страхи утихнут, этот или какой-нибудь другой суд вернёт свободам Первой поправки то высокое предпочтительное место, которое им принадлежит в свободном обществе».[470]

Посадив в тюрьму высшее руководство, администрация Трумэна принялась за других известных коммунистов. К концу 1952 года она добилась вынесения ещё тридцати трех обвинительных приговоров. В итоге 126 человек были обвинены и девяносто три осуждены, прежде чем страхи холодной войны утихли, а более либеральный Верховный суд в середине и конце 1950-х годов стал препятствовать подобным судебным процессам.[471] В этом смысле судебные преследования были успешными: они не только приговаривали коммунистов к тюремному заключению, но и заставляли партию тратить огромное количество времени и денег на их защиту. Тем временем партия совершила самоубийство, поддержав советскую внешнюю политику, включая подавление венгерской революции в 1956 году. После этого, по оценкам, число членов партии сократилось до 5000 человек, среди которых было так много агентов ФБР, что Гувер задумался о захвате партии, собрав своих людей на её очередном съезде.[472]

Но в остальном судебные преследования были неудачными по двум причинам. Во-первых, они вовлекли правительство в дальнейшее наступление на гражданские свободы. Во-вторых, они загнали оставшихся лидеров в подполье, где было сложнее отслеживать их деятельность. На самом деле, судебные преследования представляли собой замечательную чрезмерную реакцию. Они, как и более широкий маккартизм, дополнивший их после 1950 года, показали растущую силу «красной угрозы» в Америке, который в некоторой степени был обязан своей силой деятельности администрации Гарри С. Трумэна.

Все эти действующие лица драмы против подрывной деятельности — Гувер и ФБР, HUAC, комиссии по лояльности администрации и прокуроры — привлекли внимание все более встревоженной американской аудитории в период с 1947 по начало 1950 года. Однако самыми яркими действующими лицами были герои затяжной и ожесточенной юридической борьбы, которая эпизодически выходила на центральную сцену с лета 1948 по январь 1950 года: злоключения Алджера Хисса. Спустя много десятилетий эта борьба стала одной из самых драматичных в истории «красной угрозы».

HUAC начал действовать в августе 1948 года, когда привлек к даче показаний ряд признавшихся бывших коммунистов. Одним из них был Уиттакер Чемберс, который заявил, что в 1930-х годах он шпионил для Советов. Отказавшись от партии в 1938 году, Чемберс принял христианство и стал рыцарем-отступником против атеистического, жестокого коммунизма. Искусный писатель, он девять лет проработал в журнале Time, а в 1948 году ушёл в отставку в качестве старшего редактора. Чемберс был пузатым, обрюзгшим, растрепанным, с грустным лицом и эмоционально неустойчивым до такой степени, что часто подумывал о самоубийстве. В сенсационных показаниях на сайте он назвал для HUAC ряд людей соратниками-коммунистами в 1930-х годах.[473]

Одним из них был Алгер Хисс, в то время очень уважаемый глава Фонда Карнеги за международный мир. Хисс был противоположностью Чемберса. Он получил образование в Университете Джонса Хопкинса и Гарвардской школе права. Став протеже гарвардского профессора Феликса Франкфуртера, он стал клерком судьи Верховного суда Оливера Уэнделла Холмса. В 1930-е годы он работал в ряде департаментов «Нового курса», в том числе в Государственном департаменте после 1936 года. Хотя он и не был высокопоставленным чиновником, он участвовал в ряде международных конференций, включая Ялтинскую, и был перспективным сотрудником Государственного департамента, когда в 1947 году ушёл руководить Фондом Карнеги.

Хисс был представителем истеблишмента. Среди его друзей были Ачесон и другие представители элиты разработчиков внешней политики в годы правления Рузвельта и Трумэна. Соратники особенно восхищались его уравновешенностью. У него были красивые, четко очерченные черты лица и грамотная речь хорошо подготовленного адвоката. Мюррей Кемптон, уважаемый либеральный обозреватель, сказал, что Хисс «давал вам ощущение абсолютного командования и абсолютной грации». Алистер Кук, дружелюбный журналист, заметил, что Хисс «обладал одним из тех тел, которые, не будучи ни импозантными, ни нескладными, иллюстрируют тонкость человеческого механизма».[474] Большая часть драмы, последовавшей за показаниями Чемберса, была связана с безупречными, на первый взгляд, анкетными данными Алджера Хисса. Если бы этот человек был коммунистом, то ничто из того, что делало правительство, не было бы безопасным.[475]

Когда Хисс узнал об обвинениях Чемберса, он настоял на ответе. Под присягой он отрицал все перед HUAC, членов которой он открыто презирал, и бросил Чемберсу вызов повторить свои обвинения, не пользуясь иммунитетом конгресса. Когда Чемберс это сделал, Хисс подал на него в суд за клевету. Многочисленные друзья Хисса были возмущены обвинениями Чемберса; сам Трумэн осудил действия HUAC по «ловле» информации, назвав их «отвлекающим маневром». Но Никсон с подозрением относился к Хиссу, считая его олицетворением либерального восточного истеблишмента, и завёл на него дело. ФБР тесно сотрудничало с Никсоном, очевидно, снабжая его секретными материалами и отказывая Хиссу в их предоставлении, когда это было необходимо. Тогда Чемберс дал отпор. В ноябре 1948 года он заявил, что Хисс не только был коммунистом, но и занимался шпионажем, передавая конфиденциальные правительственные документы Советам в конце 1930-х годов. В один из самых театральных моментов спора Чемберс привел репортеров в поле на своей ферме в Мэриленде и показал им микрофильмированные документы, которые он спрятал в выдолбленной тыкве. По его словам, это были копии документов Госдепартамента, которые Хисс передал ему в 1937 и 1938 годах. «Тыквенные документы», как их называли, стали сенсацией для газет.

Теперь Хисс был в обороне. В декабре 1948 года то же самое большое жюри, которое рассматривало показания высших коммунистических лидеров, взвесило обвинения Чемберса и решило продолжить его дело. Срок давности по обвинению в шпионаже истек, но присяжные предъявили Хиссу обвинение в лжесвидетельстве по двум пунктам: за отрицание того, что он когда-либо передавал Чамберсу какие-либо правительственные документы, и за утверждение, что он никогда не видел Чамберса после 1 января 1937 года. Суд в июне 1949 года закончился поражением присяжных, но при повторном рассмотрении дела он был осужден 21 января 1950 года. Впоследствии Хисс отбыл три года из пятилетнего срока заключения и более сорока лет после этого упорно отстаивал свою невиновность.

Вопрос о том, был ли Хисс невиновен на самом деле, спустя годы так и остался предметом многочисленных споров. Однако политическое наследие этого дела было очевидным. Длительная и часто сенсационная борьба обновила фасад HUAC, которая стала смелее в своих антикоммунистических расследованиях. Она продвинула Никсона, чьи инстинкты в отношении Хисса, казалось, оправдались результатами. Он установил, что Чемберс и другие действительно занимались шпионажем в пользу СССР в 1930-х годах. Когда Клаус Фукс был арестован по обвинению в атомном шпионаже через шесть дней после осуждения Хисса в 1950 году, людям было легко представить, что существует огромный и подземный заговор, который необходимо разоблачить.

Для многих консерваторов и антикоммунистов в США процесс над Хиссом имел ещё более широкое символическое значение.[476] Для них осуждение Хисса казалось давно назревшим подтверждением всего того, что они говорили о богатых, элитарных, образованных, восточных, истеблишментарных новомодных правительственных чиновниках. «В течение восемнадцати лет, — взорвался республиканец Карл Мундт из Южной Дакоты, — Соединенными Штатами управляли „новые дилеры“, „справедливые дилеры“, „неправильные дилеры“ и „дилеры Хисса“, которые метались туда-сюда между свободой и красным фашизмом, как маятник на часах Куку».[477]

В феврале 1950 года, когда сцена была так хорошо подготовлена, не было ничего удивительного в том, что один из этих разъяренных партизан в Конгрессе должен был выйти в центр и украсть сцену. Сенатор Джозеф Р. Маккарти из Висконсина не терял времени даром, выступая 9 февраля перед женщинами-республиканками в Уиллинге. Он размахивал бумагами, которые, по его словам, подтверждали существование широко распространенной подрывной деятельности в правительстве. Его точные слова по этому поводу оспариваются, но, судя по всему, он сказал: «У меня в руках список из 205 имен, которые были известны госсекретарю как члены коммунистической партии, которые, тем не менее, все ещё работают и определяют политику в Государственном департаменте».[478]

Это были сенсационные обвинения. Маккарти, в конце концов, был сенатором Соединенных Штатов, и он утверждал, что у него есть неопровержимые доказательства. Заинтригованные, репортеры просили предоставить им больше информации. Сомневающиеся осуждали его и требовали предъявить список. Маккарти отмахнулся от них и так и не представил ни одного списка. Его информация, действительно, была в лучшем случае ненадежной, вероятно, основанной на расследованиях ФБР в отношении сотрудников Госдепартамента, большинство из которых уже не работали в правительстве. В последующих выступлениях — он был в туре «День рождения Линкольна» — Маккарти изменил цифру с 205 на пятьдесят семь. Выступая по этому вопросу в Сенате 20 февраля, он проговорил шесть часов и похвастался, что разрушил «железный занавес секретности Трумэна». Цифры снова изменились — до восьмидесяти одного «риска лояльности» в Госдепартаменте, но Маккарти оставался агрессивно уверенным в себе. «Маккартизм» был на пороге.[479]

Люди, знавшие Джо, как его любили называть, не удивлялись дерзости его поведения. До войны Маккарти был адвокатом и неоднозначным судьей окружного суда, а во время Второй мировой войны служил в морской пехоте. В 1946 году, когда ему было всего тридцать семь лет, он победил Роберта Ла Фоллетта-младшего, занимавшего пост президента, на республиканских праймериз, в ходе которых была представлена ложь о финансах кампании Ла Фоллетта. Затем Маккарти одержал победу на антитрумэновской волне того же года. Его кампания в значительной степени опиралась на ложь о его военном послужном списке как офицера морской пехоты в Тихом океане. Рекламируя себя как «хвостового стрелка Джо», он лживо утверждал, что совершил до тридцати боевых вылетов, хотя на самом деле не совершил ни одного. Позже он часто ходил прихрамывая, что, по его словам, было вызвано «десятью фунтами шрапнели», за которые он получил Пурпурное сердце. На самом деле он повредил ногу, упав с лестницы на вечеринке. Он мало участвовал в боевых действиях и ни разу не был ранен. Это его не смущало: в Сенате он использовал своё политическое влияние, чтобы получить медаль «За воздушные заслуги» и Крест за выдающиеся полеты.[480] На самом деле Маккарти был патологическим лжецом на протяжении всей своей общественной жизни.

Коллеги также знали, что Маккарти был грубым и хамоватым. Худощавый, широкоплечий и сатурнианский, он часто был небрит и имел неухоженный вид. Он проводил больше времени за игрой в покер и получением услуг от лоббистов, чем за делами Сената. Сильно пьющий, он регулярно носил бутылку виски в грязном портфеле, который, по его словам, был полон «документов». Он хвастался, что выпивает пятую часть виски в день. Маккарти больше всего нравилось, что о нём думают как о человеке. Многие из диверсантов, по его словам, были «гомиками» и «смазливыми мальчиками». Когда в его комитетах появлялись привлекательные женщины, он заглядывался на них и в шутку просил помощников узнать их номера телефонов. Он считал, что быть мужчиной — значит быть грубым и нецензурным: ему ничего не стоило использовать непристойности или отрыгивать на публике.

Маккарти был не чужд красной травле, сам прибегнув к ней в 1946 году. Но он был интеллектуально ленив и никогда не утруждал себя изучением Сталина или американской коммунистической партии. Кроме того, он был беспринципен и амбициозен. Когда в 1952 году ему предстояло переизбрание, он стал искать проблему, которая могла бы укрепить его слабый послужной список. Какое-то время он думал, что им станет преступность, но сенатор Эстес Кефаувер из Теннесси упустил эту возможность, организовав широко разрекламированные слушания по организованной преступности. За ужином с друзьями в январе 1950 года Маккарти посоветовали заняться подрывной деятельностью. «Вот оно», — сказал он, его лицо загорелось. «В правительстве полно коммунистов. Мы можем их уничтожить».[481]

Он продолжал бить молотком, редко отступая надолго, более четырех лет. При этом он проявлял удивительную изобретательность и фантазию. Как и прежде, он не боялся лгать. Снова и снова он вставал, доставал из портфеля пачку документов и импровизировал на ходу. По мере того как росла аудитория, он становился все более оживлённым и умело плел истории. Когда оппоненты требовали предъявить документы, он отказывался, ссылаясь на то, что они секретны. Когда его ловили на откровенной лжи, он нападал на своего обвинителя или переходил к другим линиям расследования. Мало кто из политиков был более искусен в использовании риторики, которая делает хорошие заголовки. Он неоднократно обвинял «левые кровоточащие сердца», «фальшивых либералов, сосущих яйца», «коммунистов и квиров».[482]

Маккарти было все равно, на кого нападать. Однажды он назвал Ральфа Фландерса, либерального коллегу-республиканца из Вермонта, «дряхлым — думаю, им следует взять человека с сачком и отвезти его в хорошее тихое место». Роберт Хендриксон, республиканец из Нью-Джерси, был «живым чудом в том смысле, что он, без сомнения, единственный человек, который прожил так долго, не имея ни мозгов, ни мужества».[483] Во время четырехлетнего разрыва Маккарти через американские институты он также нападал на армию, протестантское духовенство и государственную службу. Он упивался супермужскими образами борьбы и кровопролития, хвастаясь тем, что «бьет в пах» и «вышибает мозги» оппонентам.[484] Однако большинство своих жестких выпадов сенатор от Висконсина приберег для демократов. Ачесон — особая мишень — был «Красным Дином», «напыщенным дипломатом в полосатых штанах и с фальшивым британским акцентом». Маршалл, «потерявший» Китай, был частью «заговора столь огромного и позора столь чёрного, что он превзойдет все предыдущие подобные авантюры в истории человечества». Ярлык «демократов», по его словам, «теперь принадлежит мужчинам и женщинам… которые склонились к шёпоту мольбы из уст предателей». Годы правления демократов были «двадцатью годами предательства». Когда в 1951 году Трумэн уволил генерала Дугласа МакАртура с поста командующего азиатскими войсками, Маккарти сказал о президенте: «Сукин сын должен быть подвергнут импичменту».[485]

Если Маккарти и был последовательным, то это был эмоциональный стержень классовых и региональных обид. Будучи католиком и жителем Среднего Запада, он, похоже, искренне ненавидел образованный, богатый и в основном протестантский восточный истеблишмент. Именно поэтому Ачесон и другие англофилы в «полосатых штанах», доминировавшие в Госдепартаменте, были такими привлекательными мишенями. Маккарти подчеркнул свои чувства в Уилинге: «Не менее удачливые представители меньшинств продают свою нацию, а скорее те, кто пользуется всеми благами, которые может предложить самая богатая нация на земле… Это в полной мере относится и к Государственному департаменту. Там яркие молодые люди, которые родились с серебряными ложками во рту, оказались хуже всех».[486]

Но Маккарти не был идеологом. Он был прежде всего демагогом, стремившимся привлечь к себе внимание, переизбраться и — возможно, в будущем — стать президентом. У него не было никакой организации, о которой можно было бы говорить, и он редко следил за выполнением своих обвинений. Когда его попросили назвать настоящего диверсанта, он объявил в марте 1950 года, что будет «стоять или падать» на своём обвинении, что Оуэн Латтимор был «главным русским агентом» в Соединенных Штатах. Это было странное и необоснованное обвинение. Латтимор был малоизвестным исследователем Азии, который в некоторых своих работах некритично отзывался о Сталине и Мао Цзэдуне. Но Маккарти не смог представить никаких документальных доказательств того, что профессор когда-либо был коммунистом.[487] В дальнейшем Маккарти не предпринимал серьёзных усилий, чтобы назвать имена людей, которые якобы разрушают Соединенные Штаты, и так и не выявил ни одного диверсанта. Проще было разбросать свои выстрелы по ландшафту.

К весне 1950 года он стал самой противоречивой общественной фигурой в стране. И Time, и Newsweek, хотя и критиковали его, поместили его на свои обложки. Опрос Гэллапа, проведенный в мае, показал, что 84 % респондентов слышали о его обвинениях и что 39 % считают их полезными для страны.[488] Это был необычайно высокий уровень общественного признания, и он заставил администрацию Трумэна обороняться. Был ли способ противостоять безрассудным обвинениям Маккарти?

Некоторые люди считали именно так. Учитывая то внимание, которое привлекал к себе Маккарти, говорили они, Трумэн и другие должны были немедленно осознать опасность и назначить беспристрастную следственную комиссию с голубой лентой, чтобы оценить его обвинения.[489] Но для этого, вероятно, потребовалось бы предоставить такой комиссии доступ к секретным личным делам. Для президента это было немыслимо. Вместо этого демократы попытались опровергнуть Маккарти. В феврале Трумэн ответил, что в обвинениях Маккарти «нет ни слова правды». В конце марта он заявил, что маккартисты — «величайший актив, которым располагает Кремль».[490] Сенатские демократы создали комитет во главе с Миллардом Тайдингсом из Мэриленда для расследования обвинений. Показания в комитете Тайдингса разоблачили многие из лжи и преувеличений Маккарти, и впоследствии в докладе большинства был сделан вывод, что это «мошенничество и мистификация, совершенные против Сената Соединенных Штатов и американского народа».[491]

Маккарти и его союзники, однако, отмахнулись от доклада Комитета Тайдингса, обвинив его в предвзятом прикрытии. Сенатор Уильям Дженнер из Индианы, ярый антикоммунист-республиканец, обвинил Тайдингса в том, что он возглавил «самое скандальное и наглое разоблачение предательского заговора в нашей истории». Маккарти назвал доклад комитета «зелёным светом для красной пятой колонны в Соединенных Штатах» и «знаком для предателей-коммунистов и попутчиков в нашем правительстве, что им не нужно бояться разоблачения».[492] Подобная реакция показала, почему было так трудно дискредитировать Маккарти и его союзников. До тех пор, пока президент отказывался передавать личные дела, Маккарти мог издеваться над любым комитетом, который пытался опровергнуть его обвинения.

Другие, кто сетует на восхождение Маккарти к славе, обвиняют в этом прессу. Репортеры, по их мнению, должны были более настойчиво требовать от него доказательств. Некоторые журналисты действительно были потрясены его поведением. Но в целом Маккарти удавалось манипулировать прессой. Многие издатели были глубоко консервативны и верили в то, что говорил Маккарти. Кроме того, репортеры не были редакторами, и они чувствовали себя обязанными записывать то, что говорил сенатор Соединенных Штатов, который был «новостью». Снова и снова его обвинения попадали в заголовки, возвещавшие о появлении в Соединенных Штатах красной угрозы.[493]

Тщательные журналистские расследования такого рода, которые возникли в 1960-х и 1970-х годах, вероятно, ослабили бы Маккарти. Но ожидать, что такая журналистика существовала в 1950-х годах, аисторично. В те времена репортерам плохо платили, и у них не было ни штата, ни денег, чтобы глубоко изучить обвинения Маккарти. Корпус вашингтонской прессы был невелик. Лишь позднее, на фоне растущего гнева по поводу «сокрытия» во время войны во Вьетнаме, значительное число репортеров стали упорно оспаривать «официальные» источники. Только в 1970-х годах, после Уотергейта, такое отношение стало широко распространенным среди политических журналистов США.

Другие аналитики маккартизма в ретроспективе пессимистично заключают, что он продемонстрировал восприимчивость американского народа к демагогическим призывам. Доказательства для таких мрачных обвинений демократии есть, но они ограничены. Нападки Маккарти на восточный истеблишмент действительно вызвали ответное эхо, особенно среди консервативных республиканцев. Как и Маккарти, некоторые из этих республиканцев буквально ненавидели Ачесона. «Я смотрю на этого парня», — сказал сенатор-республиканец Хью Батлер из Небраски. «Я наблюдаю за его умными манерами, его британской одеждой и этим новомодным, вечным новомодным курсом во всём, что он говорит и делает, и мне хочется крикнуть: „Убирайтесь! Убирайтесь! Вы олицетворяете все то, что было плохо в Соединенных Штатах на протяжении многих лет“».[494] Управляющий редактор газеты Эпплтона, родного города Маккарти, объяснил: «Мы не хотим, чтобы группа нью-йоркцев и жителей Востока указывала нам, кого мы пошлем в Сенат. Это наше дело, и не их».[495] Гнев, лежавший в основе таких комментариев, свидетельствовал о том, что в Соединенных Штатах по-прежнему сильны региональные обиды.

Буйство Маккарти также привлекало людей, питавших враждебность к элитам, особенно правительственным. Это чувство отражало устойчивые классовые, этнические и религиозные противоречия, которые периодически вырывались наружу на фоне более поверхностных проявлений народного консенсуса в США. Представители рабочего класса, с трудом выбившиеся в люди после войны, возмущались, когда «образованные» либералы смотрели свысока на их достижения и стиль жизни. Кроме того, многие американцы восточноевропейского происхождения горячо реагировали на заявления Маккарти о том, что демократы «продали» массы за железный занавес. Многие католики, ненавидящие «безбожный» коммунизм, также, казалось, поддерживали его крестовые походы. Маккарти, как и Джордж Уоллес из Алабамы в 1960-х годах, часто апеллировал ко всем этим группам, подчеркивая влияние тех, кто был богаче и влиятельнее. Социолог Джонатан Ридер верно замечает, что Маккарти продвигал «риторику плебейского презрения к эфетным вещам» и «ускорил движение правых к консерватизму, заметно более мажоритарному, чем раньше».[496]

Феномен маккартизма, однако, не следует рассматривать как широко популярное движение или как движение, состоявшее в основном из представителей рабочего класса, католиков или этнических групп. Миллионы таких людей, в конце концов, все ещё склонны голосовать за демократов и отвергать маккартистское видение мира. Скорее, о маккартизме можно сказать три вещи. Во-первых, в значительной степени его сила заключалась в испуганном и расчетливом поведении политических элит и связанных с ними групп интересов, а не в людей в целом. Во-вторых, многие беспартийные республиканцы взяли на себя инициативу по поддержке своего безрассудного коллеги. В-третьих, маккартизм опирался на антикоммунистические страхи — опять же, наиболее сильные среди элит — которые уже достигли пика в начале 1950 года.[497]

Роль политических лидеров действительно была очень важна. Те, кому приходилось баллотироваться, часто были очень осторожны. Большинство из них не любили Маккарти лично и были потрясены его поведением. Но ярость его нападок и его кажущаяся неуязвимость для критики потрясли многих из них. Они не хотели выступать против него, особенно в год выборов. Некоторые из наиболее боязливых представителей офисов были выходцами из рабочего класса и католических округов. Среди них был и представитель Джона Ф. Кеннеди, чей отец был другом и покровителем Маккарти. «У Маккарти может что-то быть», — сказал Джек. Ни в качестве представителя, ни (после 1952 года) в качестве сенатора Кеннеди не выступал против Маккарти.

Многие сенаторы-республиканцы горячо поддержали своего коллегу. Для некоторых это было вполне естественно: они уже давно выступали с подобными обвинениями. В тот же день, когда Маккарти выступал в Уилинге, Гомер Кейпхарт из Индианы поднялся в Сенате, чтобы спросить: «Сколько ещё нам придётся терпеть? Фукс, Ачесон, Хисс, водородные бомбы, угрожающие снаружи, и новый диализм, разъедающий жизненные силы нации! Во имя Небес, это лучшее, на что способна Америка?»[498] Тогда и позже Кейпхарт, Дженнер и другие консерваторы с радостью поддержали своего висконсинского коллегу. Когда Трумэн выдвинул Маршалла на пост министра обороны после начала войны в Корее, Дженнер осудил бывшего госсекретаря как «живую ложь» и «подставное лицо предателей».[499]

Если бы только эти республиканцы выступили в защиту Маккарти, ему, возможно, пришлось бы труднее в Сенате, в прессе и среди американского народа. Но Маккарти также заручился поддержкой Роберта Тафта, «мистера республиканца», самого влиятельного политика из числа республиканцев на Капитолийском холме. Тафт не был близок к Маккарти или к фанатикам вроде Дженнера и не считал, что подрывная деятельность угрожает нации. Но Тафт, как и большинство его коллег-республиканцев на холме, решительно выступал против дрейфа американской внешней и внутренней политики со времен «Нового курса». Ему очень не нравился Ачесон, одна из любимых мишеней Маккарти. Потрясенный неожиданной победой демократов в 1948 году, Тафт жаждал смутить и победить их. Он также надеялся выиграть президентскую номинацию в 1952 году. И он знал, что антикоммунизм был политически популярен. По всем этим причинам Тафт отказался осудить своего коллегу. Маккарти, по его словам, должен «продолжать говорить, и если одно дело не сработает, он должен приступить к другому». Это была безответственная позиция, которая отражала особенно жесткую партийную атмосферу того времени.[500]

Тафт, хотя и пользовался влиянием среди своих коллег-республиканцев, не смог заглушить всю сенатскую оппозицию Маккарти. В июне 1950 года семь либеральных сенаторов-республиканцев во главе с Маргарет Чейз Смит из штата Мэн опубликовали «Декларацию совести», в которой жаловались на то, что Сенат используется как «рекламная площадка для безответственных сенсаций». Более того, сомнительно, что Тафт — или кто-либо другой — смог бы заставить замолчать Маккарти, который упивался тем вниманием, которое он вызывал. Тем не менее, поддержка Маккарти со стороны партии, особенно в Сенате, сделала многое, чтобы придать маккартизму видимость политической респектабельности с 1950 по 1954 год.

Подчеркнуть роль элиты в поддержке Маккарти — значит опровергнуть мнение о том, что он пользовался большой поддержкой населения. Опросы, действительно, показали, что это не так; лишь однажды, в 1954 году, более 50 процентов американцев заявили, что поддерживают его. Тем не менее, должностные лица знали, что громко и настойчиво выступать против коммунизма выгодно с политической точки зрения, особенно после тревожных сигналов, прозвучавших в американском обществе в конце 1949 и начале 1950 года: у Советов есть бомба, у красных есть Китай, Хисс лгал, Фукс был шпионом. Это были широко известные, вызывающие глубокую тревогу события, которые уже способствовали распространению красных страхов в профсоюзах, школах и университетах, в Голливуде, в самой администрации Трумэна — задолго до того, как Маккарти выступил со своими заголовками. Именно в этой атмосфере страха и подозрительности времен холодной войны Маккарти и его хорошо поставленные союзники смогли разгуляться.

ОГЛЯДЫВАЯСЬ НАЗАД на маккартизм и послевоенную «красную угрозу», Джордж Кеннан был близок к отчаянию:

Что сделал феномен маккартизма… так это заронил в моё сознание устойчивое сомнение в адекватности нашей политической системы… Мне казалось, что политическая система и общественное мнение, которые могут быть так легко дезориентированы подобными вызовами в одну эпоху, будут не менее уязвимы для подобных вызовов в другую. После этих переживаний 1940–1950-х годов я так и не смог вернуть себе ту веру в американскую систему управления и в традиционные американские взгляды, которая была у меня, несмотря на все разочарования официальной жизни, до этого времени.[501]

Другие наблюдатели были чуть менее пессимистичны, чем Кеннан, который всегда сомневался в способности демократии справиться с кризисом. Действительно, Маккарти в конце концов перестарался и в 1954 году попал в народную немилость.[502] После этого «красные страхи», запятнавшие американскую политику и общество, пошли на убыль. Тем не менее у Кеннана были основания для пессимизма, ведь падение Маккарти произошло более чем через четыре года после того, как он начал буйствовать в Уилинге, более чем через пять лет после того, как антикоммунисты провели чистку профсоюзов, школ и колледжей, более чем через шесть лет после того, как правительство начало использовать Закон Смита для посадки коммунистических лидеров в тюрьму, и более чем через семь лет после того, как Трумэн ужесточил программы лояльности, а HUAC атаковал Голливуд. По оценкам, за эти восемь лет несколько тысяч человек потеряли работу, несколько сотен были посажены в тюрьму, более 150 депортированы, а двое, Юлиус и Этель Розенберг (коммунисты, арестованные в 1950 году после новых разоблачений по делу Фукса), были казнены в июне 1953 года по обвинению в заговоре с целью шпионажа.[503]

Кроме того, Кеннан был прав, когда сетовал на два более широких результата послевоенной «красной угрозы». Во-первых, она ограничила общественную жизнь и свободу слова. До пика «красной угрозы» многие общественные деятели были одновременно и либералами, и антикоммунистами, не особо беспокоясь о том, что на них навесят «розовый» ярлык или обвинят в «нелояльности». Однако во время «красной угрозы» либеральные политики и интеллектуалы стали уязвимы для обвинений в «мягкости» по отношению к коммунизму — и даже хуже. Некоторые из них приглушили свой либерализм, особенно в 1950-х годах. Как сказала Диана Триллинг много лет спустя, «Маккарти не только деформировал наше политическое мышление, он… загрязнил нашу политическую риторику. [Он] оказал длительное влияние на поляризацию интеллектуалов этой страны и закрепил антикоммунизм как позицию выбора среди людей доброй воли».[504]

Во-вторых, маккартизм помог затянуть своеобразную смирительную рубашку на внешней и оборонной политике Америки. Насколько сильно она была затянута, остается спорным. Некоторые из основных политических инициатив 1949–50 годов — милитаризация НАТО, непризнание Народной Республики, развитие Супера, поддержка СНБ–68 — все равно бы произошли, как встревоженная реакция правительственных чиновников, столкнувшихся с таким врагом, как Сталин, особенно после того, как Советы получили бомбу в 1949 году. Тем не менее, «смирительная рубашка» была тесной. Красная угроза помогла превратить понятные опасения по поводу намерений коммунистов в требования самых жестких ответных мер. Могла ли гонка вооружений, как ядерных, так и других, быть менее опасной, чем она стала после 1950 года? Могли ли Соединенные Штаты осторожно навести мосты с Народной Республикой и тем самым вбить клин между Советским Союзом и Китаем? Эти и другие варианты были бы политически опасными после ужесточения холодной войны в 1946 году, но «красная угроза» сделала так, что они не были серьёзно изучены. Особенно после 1949 года политики, ученые и писатели, осмеливавшиеся предлагать инициативы, которые казались «наивными» или «мягкими» по отношению к коммунизму, ещё больше, чем раньше, рисковали потерять должность или репутацию.

Наконец, «красная угроза» немного омрачила приподнятое настроение американской жизни того времени. Именно «немного», потому что послевоенное процветание росло с 1950 по 1954 год ещё более быстрыми темпами, чем в 19 451 948 годах. Растущие личные ожидания миллионов американцев — в большинстве своём не затронутых «красным страхом» — становились все более грандиозными. С этой точки зрения «Красную угрозу» можно рассматривать как позорную сагу о чрезмерной реакции и нетерпимости; она оставила шрамы. Тем не менее, в долгосрочной перспективе она не остановила большинство американцев в их ожидаемом стремлении к хорошей жизни.

8. Корея

Корейская война 1950–1953 гг.

В Соединенных Штатах мало памятников, посвященных Корейской войне. К 1960-м годам большинство американцев постарались вычеркнуть эту войну из памяти. Многие, кто позже смотрел «M*A*S*H», популярный телесериал об американском медицинском подразделении в Корее, считали, что действие эпизодов происходит во Вьетнаме. Другие американцы вспоминали войну как относительно незначительную «полицейскую акцию», как однажды назвал её Трумэн. Одна из книг, посвященных этому конфликту, называется «Забытая война».[505]

Эта национальная амнезия вполне объяснима, ведь Корейская война, в которой американские и союзные войска противостояли Северной Корее и Китаю с июня 1950 по июль 1953 года, кажется незначительной по сравнению с двумя мировыми войнами и десятилетней битвой Америки во Вьетнаме. Однако в то время корейский конфликт имел большое значение как внутри страны, так и за рубежом. Несколько раз во время войны Трумэн и его советники опасались, что она может перерасти в Третью мировую войну. Будучи преисполнены решимости остановить, как им казалось, волну мирового коммунизма, они ненадолго задумались о применении ядерного оружия. Хотя они предотвратили завоевание Южной Кореи, им не удалось достичь более широкой цели — воссоединения полуострова под некоммунистическим контролем, — которую они поставили перед собой осенью 1950 года. Война имела долгосрочные дипломатические, экономические и внутренние последствия. Это была далеко не незначительная полицейская акция, а жестокий, кровавый конфликт, который опустошил Корею и привел к почти 4 миллионам жертв (погибших, раненых и пропавших без вести), более половины из которых составляли гражданские лица. Погибли 33 629 американцев и 103 284 были ранены.[506]

КОРНИ КОРЕЙСКОГО КОНФЛИКТА уходят во Вторую мировую войну. Когда в августе 1945 года закончилась Вторая мировая война, Соединенные Штаты и Советский Союз (вступившие в борьбу с Японией в последний момент) взяли на себя ответственность за капитуляцию вражеских сил на Корейском полуострове — гористой, богатой полезными ископаемыми территории, которую Япония аннексировала и жестоко управляла ею с 1910 года. Чиновники Пентагона поспешно взглянули на карту и приняли решение о 38-й параллели как о линии, разделяющей страну в оккупационных целях — СССР на севере, США на юге — до тех пор, пока она не сможет быть воссоединена в будущем. Это была срединная линия, проходящая примерно в 300 милях к югу от реки Ялу, по которой проходила большая часть северной границы Кореи с Маньчжурией, и в 300 милях к северу от самых южных участков побережья, вдающихся в Японское море в юго-западной части Японии. В каждой половине страны проживало около 10 миллионов корейцев, причём большая часть промышленности находилась на севере, а большая часть сельского хозяйства — на юге.[507]

Холодная война быстро развеяла надежды на воссоединение и независимость Кореи. Вместо этого 38-я параллель стала границей, разделяющей два враждебных режима. Ким II Сен, харизматичный молодой коммунист, захватил власть на Севере; Сингман Ри, антикоммунист с американским образованием, взял бразды правления на Юге. В 1948 году регионы стали отдельными государствами: Народная Демократическая Республика на Севере и Республика Корея (РК) на Юге. Ким управлял тираническим режимом; противников обычно казнили без суда и следствия. Режим Ри был чуть менее авторитарным, но так же стремился к воссоединению путем завоеваний. В 1945–1950 годах на несчастном полуострове шли бои между партизанами обеих сторон, в которых погибло около 100 000 человек. Когда в ночь на 25 июня (24 июня по американскому времени) северокорейские войска вторглись на территорию Южной Кореи, они значительно расширили конфликт, который уже давно истощил терпение оккупационных властей обеих стран.[508]

О том, что побудило северокорейцев к нападению, спорят и спустя более сорока лет. В то время американские высокопоставленные чиновники, убежденные в том, что Ким был пешкой Москвы, считали, что вторжение было организовано Сталиным. Хотя Советы вывели свои войска из этого района в 1949 году, в начале 1950 года они продолжали оказывать Северной Корее значительную военную помощь, включая танки Т–34, которые были разрушительным наступательным оружием. Американский посол в Советском Союзе Алан Кирк 25 июня отправил домой телеграмму о том, что нападение представляет собой «явный советский вызов, на который… США должны ответить твёрдо и быстро, поскольку оно представляет собой прямую угрозу нашему лидерству в свободном мире против советского коммунистического империализма».[509]

Критики американской политики в Корее — и тогда, и позже — добавляют, что нападение произошло потому, что Советы думали, что Соединенные Штаты не будут защищать Юг. В 1950 году у Кима были основания для такого оптимизма. Американские войска были выведены из Южной Кореи в июне 1949 года, а Трумэн отказался заключить пакт безопасности с Ри или поддержать его настоятельные и гневные просьбы о лучшем вооружении. Как и его высшие советники, президент опасался агрессивных замыслов самого Ри. Чиновники администрации Трумэна также оставались твёрдыми приверженцами европейского курса; выделение крупных военных ресурсов Корее, по их мнению, ослабило бы оборону на Западе. По этим причинам Трумэн воздерживался от значительной военной помощи Южной Корее.

Сталин и Ким, возможно, обратили особое внимание на речь Дина Ачесона о «периметре обороны» в январе 1950 года. В этом широко известном обращении госсекретарь исключил Южную Корею из числа территорий, которые Соединенные Штаты будут автоматически защищать от агрессии. Те, кто внимательно читал речь, считали, что в некоторых местах Ачесон был намеренно туманен, давая понять, что неопределенные места (такие как Корея) могут ожидать американской помощи — если они не смогут защитить себя — от «всего цивилизованного мира в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций».[510] Тем не менее, со стороны Ачесона было неразумно открыто заявлять о том, что Соединенные Штаты собираются делать в мире; лучше было бы оставить людей в догадках. Тем самым он дал понять, что оборона Южной Кореи является для Соединенных Штатов низкоприоритетным вопросом.

Теперь кажется, что американские лидеры неправильно оценили роль Сталина в этом вторжении. Безусловно, советская военная помощь сделала такое нападение возможным. Действительно, Советы разработали план нападения, как только было принято решение о наступлении. Но инициатива вторжения исходила от Кима, который, судя по всему, считал, что вторжение вызовет революцию против автократического правления Ри на Юге. После сопротивления призывам Кима Сталин дал своё согласие на нападение, очевидно, полагая, что боевые действия будут непродолжительными и что Соединенные Штаты не станут вмешиваться.[511] Одним словом, война была в равной степени как драматическим продолжением гражданского конфликта в Корее, так и преднамеренной провокацией со стороны Кремля. Тем не менее, крайне маловероятно, что Ким действовал бы без одобрения СССР, и поэтому американские лидеры в то время были правы, возлагая значительную часть вины на Москву. Тогда и на протяжении всей войны они были глубоко обеспокоены тем, что СССР разжигал боевые действия, чтобы связать американские силы в Корее и тем самым открыть Западную Европу для коммунистических завоеваний.[512]

Каковы бы ни были причины решения Северной Кореи, было ясно, что Ким и Сталин сильно просчитались. Хотя некоторые южнокорейцы поддержали захватчиков, большинство их не поддержало. Южнокорейская армия, хотя и сильно уступала в численности, оставалась верна Ри. А Соединенные Штаты перечеркнули ожидания противника, решив помочь южнокорейцам. Ошибочное решение Кима, основанное, по крайней мере частично, на нерешительных сигналах администрации Трумэна, стало одним из самых судьбоносных в истории холодной войны.

НАСТУПЛЕНИЕ северокорейских войск в темноте 25 июня было хорошо организованным, сокрушительным наступлением, возглавляемым 150 советскими танками Т–34, ракеты из базук РК без вреда отскакивали от танков. По оценкам, в штурме участвовало около 90 000 хорошо обученных, хорошо замаскированных северокорейских войск. Многие из них были закалены в боях, служили «добровольцами» у Мао во время гражданской войны в Китае. Они ошеломили плохо оснащенные силы РК, часть из которых была вынуждена спешно вернуться из увольнительной. Защитники могли только стоять и сопротивляться, отступать, сопротивляться ещё немного и снова отступать. В течение нескольких дней северокорейцы захватили Сеул, столицу Южной Кореи, разгромили полуостров и, казалось, были готовы столкнуть силы РК в море.

Трумэн получил известие о вторжении в 9:30 вечера 24 июня дома в Индепенденсе, куда он отправился на выходные с семьей. Ачесон, сообщив по телефону плохие новости, сказал ему, что он уже обратился к Совету Безопасности ООН с призывом прекратить боевые действия и отвести северокорейские войска к 38-й параллели. На следующий день, в воскресенье, Трумэн вернулся в Вашингтон и сразу же отправился в Блэр-Хаус, где он жил, пока в Белом доме напротив шёл капитальный ремонт. К тому времени Совет Безопасности уже одобрил резолюцию, поддержанную американцами, со счетом 9:0. Но северокорейцы не обратили на это внимания и рванули вперёд на юг. Высшие военные и дипломатические чины присоединились к президенту за ужином в Блэр-хаусе и на первом из многих напряженных совещаний, которые Трумэн проводил там в течение следующих нескольких дней. Среди них были Ачесон, Дин Раск, занимавший пост помощника государственного секретаря по делам Дальнего Востока, Омар Брэдли в качестве председателя Объединенного комитета начальников штабов, руководители служб, министр обороны Луис Джонсон и другие представители исполнительной власти. Ни один член Конгресса не был приглашён.[513]

С самого начала все эти люди выступали за то, чтобы занять твёрдую позицию против северокорейской агрессии. Их мотивы несколько различались. Некоторые опасались, что контроль коммунистов над южнокорейскими авиабазами будет представлять большую угрозу безопасности Японии, которую Соединенные Штаты строили как бастион капитализма в Азии. Но большинство участников встречи не слишком беспокоились о Японии, и их мало волновала Южная Корея сама по себе. Вместо этого их беспокоило то, что вторжение Северной Кореи, подобно действиям нацистов в 1930-х годах, нагло бросало вызов воле и авторитету «свободного мира». Если Соединенные Штаты пойдут на умиротворение, Армагеддон будет близок.[514] Трумэн сказал одному из помощников, что «Корея — это Греция Дальнего Востока. Если мы будем достаточно жесткими сейчас, если мы будем противостоять им, как это было в Греции три года назад, они не предпримут никаких следующих шагов… Неизвестно, что они сделают, если мы не дадим отпор прямо сейчас».[515]

Несмотря на такие разговоры, Трумэн и его советники поначалу надеялись, что северокорейцев можно будет остановить, не втягивая Соединенные Штаты в наземные боевые действия. Эта надежда отражала их острое осознание военной слабости Америки, особенно её армии. На встрече 25 июня президент не взял на себя никаких военных обязательств. Однако к вечеру следующего дня ситуация в Корее сильно ухудшилась. Генерал Дуглас МакАртур, американский военный командующий в Азии, срочно запросил американскую помощь. В ответ Трумэн предпринял более решительные шаги, направив американские военно-воздушные и военно-морские силы на юг и значительно увеличив помощь Индокитаю и Филиппинам. Он также приказал Седьмому флоту войти в воды между материковым Китаем и Тайванем, тем самым гарантировав Чан Кайши военно-морскую защиту впервые после его бегства в предыдущем году. В течение двух дней после вторжения Соединенные Штаты значительно расширили и милитаризировали свою внешнюю политику в Азии.

На следующее утро Трумэн немного расширил круг своих советников, пригласив на встречу лидеров конгресса. Но его целью было в основном проинформировать их о решениях, принятых накануне вечером, а не просить их совета. Они не высказали серьёзных возражений, и встреча длилась всего полчаса. Позже в тот же день Конгресс с энтузиазмом поддержал действия президента. Вечером того же дня ООН приняла резолюцию, поддерживающую отправку воздушных и морских сил на помощь осажденным южнокорейцам.

Но и эти шаги не смогли замедлить продвижение северных войск, и МакАртур все больше и больше волновался, требуя немедленной отправки в Корею двух американских армейских дивизий из оккупационных войск в Японии. Его просьба поступила в Пентагон в 3:00 утра 30 июня по вашингтонскому времени. Трумэн, вставший и побрившийся, получил его в Блэр-Хаусе в 4:47 и одобрил без колебаний и дальнейших консультаций. Его решение привело к развитию событий, которого до этого момента боялись практически все американские политические и военные лидеры, включая МакАртура: солдатам Соединенных Штатов предстояло сражаться на суше Азии.

Благодаря отчаянной военной ситуации, сложившейся в Корее за пять дней после вторжения, Трумэн и его советники действовали в условиях огромного дефицита времени. Поэтому неудивительно, что они допустили ряд ошибок. Одной из них стала неспособность Трумэна должным образом проконсультироваться с Конгрессом. Ни тогда, ни позже президент не запросил того, чего, по мнению некоторых, требовала Конституция в такой ситуации: объявления войны Конгрессом. Когда он спросил сенатора Тома Коннелли, главу Комитета по международным отношениям, должен ли он это сделать, Коннелли ответил отрицательно. «Если к вам в дом врывается грабитель, вы можете стрелять в него, не обращаясь в полицейский участок и не получая разрешения. Вы можете столкнуться с долгими дебатами в Конгрессе, которые полностью свяжут вам руки. Вы имеете на это право как главнокомандующий и в соответствии с Уставом ООН».[516]

Коннелли просто сказал Трумэну то, что тот хотел услышать. Президент не стал привлекать Конгресс к принятию решения о вмешательстве. Позже он объяснил: «Я просто должен был действовать как главнокомандующий, и я это сделал».[517] Это был правдоподобный аргумент, поскольку время действительно было на исходе, и он не знал тогда, насколько кровопролитный конфликт его ожидает. Тем не менее, он создал плохой прецедент. Президенты в прошлом маневрировали таким образом, что обязывали американские войска вступать в бой. Но Трумэн пошёл дальше, утверждая, что его конституционная роль главнокомандующего оправдывает только исполнительные действия. Многие последующие президенты, в частности Линдон Джонсон, пошли по стопам Трумэна, обязав Соединенные Штаты участвовать в боевых действиях без санкции Конгресса.

Исполнительные решения Трумэна возмутили нескольких сомневающихся, таких как Тафт, который призывал к консультациям с Конгрессом перед отправкой Соединенными Штатами своих сухопутных войск. Однако в то время эти сомневающиеся мало что говорили, а Тафт не настаивал на своём. Большинство людей в пугающие и срочные дни конца июня считали, что Трумэн должен действовать быстро. Однако когда война пошла плохо, Тафт и другие, в основном консервативные республиканцы, ужесточили свои нападки на проявление Трумэном президентской власти. Неспособность президента проконсультироваться с Конгрессом в 1950 году усугубила его политические трудности в течение следующих двух с половиной лет, когда его недруги снова и снова клеймили тупик как «войну Трумэна».

Трумэн также ошибся, назвав войну «полицейской акцией». На пресс-конференции 29 июня он заявил: «Мы не находимся в состоянии войны». Затем один из репортеров спросил, правильно ли будет назвать боевые действия полицейской акцией в рамках Организации Объединенных Наций. «Да», — ответил Трумэн. «Именно к этому они и сводятся».[518] В то время его ответ казался безобидным. Но он уже направил воздушную и морскую помощь, а через двадцать четыре часа ввел в бой первую из ставших многочисленными дивизий американских сухопутных войск. Более того, основная тяжесть усилий «ООН» пришлась на южнокорейцев и американцев, которыми командовали МакАртур и последующие американские генералы. Поэтому называть войну инициативой ООН было неверно. Когда боевые действия зашли в тупик, стоивший жизни многим тысячам американцев, вполне понятно, что люди обрушились на него за то, что он назвал «войну» «полицейской акцией». Слова могут быть серьёзным оружием в политике. Однако в июне и июле Трумэну не приходилось беспокоиться о положении дел на родине, поскольку его решения вызвали всеобщее одобрение. Видные общественные деятели, такие разные, как Томас Дьюи, Джордж Кеннан и Уолтер Ройтер, приветствовали его шаги. Эйзенхауэр, в то время президент Колумбийского университета, сказал: «Если мы не займем твёрдую позицию, у нас скоро будет дюжина Корей». Тафт, хотя и был расстроен тем, что обошел Конгресс, высказался за американскую интервенцию. Даже Генри Уоллес вышел из относительной безвестности, чтобы занять ястребиную позицию. Он заявил: «Я на стороне своей страны и Организации Объединенных Наций». К августу Уоллес высказался за применение ядерных бомб в случае необходимости, а к ноябрю призвал к массовому перевооружению Америки.[519]

Вступление в войну казалось американскому народу не менее приятным. Опросы показали, что почти три четверти населения одобряют действия Трумэна. Newsweek опросил отдельных людей, большинство из которых были в восторге от того, что Соединенные Штаты заняли определенную позицию. «После Китая русские думали, что им все сойдет с рук», — воскликнул один из рабочих автозавода в Детройте. Другой рабочий гневно ответил: «Это нужно было сделать ещё два года назад». Бизнесмен согласился: «Трумэн был в таком положении, что не мог сделать ничего другого, но он все сделал правильно». Мужчина на углу улицы заключил: «Я думаю, это одна из немногих вещей, сделанных президентом, которую я одобряю, и, похоже, это общее мнение людей».[520]

Подобные мнения раскрывают глубокую истину об американцах в эпоху после Второй мировой войны: они были не только патриотичны, но и стремились — в краткосрочной перспективе — поддержать решительные действия президента в области иностранных дел. Более поздние президенты, действительно, поняли, что «полицейские акции» и «хирургические удары» могут значительно (хотя и ненадолго) оживить просевшие рейтинги в опросах. Вступление Трумэна в войну было явно не этим мотивом, но его твёрдая и «президентская» решимость помогла временно поднять его рейтинг в обществе летом 1950 года.

Американцы, прежде всего, были довольны тем, что Соединенные Штаты наконец-то заняли твёрдую позицию в борьбе с коммунизмом. Когда было объявлено решение Трумэна о вводе войск, члены обеих палат Конгресса встали и зааплодировали, хотя с ними не посоветовались. Когда в середине июля он обратился к ним с просьбой о выделении чрезвычайных ассигнований на оборону в размере 10 миллиардов долларов (почти столько же, сколько было заложено в бюджете на весь год — 13 миллиардов долларов), они снова встали и зааплодировали. Обе палаты одобрили его просьбу почти единогласно. Конгресс также разрешил ему призвать резервистов, продлил призыв в армию и предоставил ему военные полномочия, аналогичные тем, которые Рузвельт использовал во время Второй мировой войны. Члены Конгресса были, прежде всего, довольны тем, что Америка твёрдо стоит на страже коммунизма. Джозеф Харш, опытный репортер газеты Christian Science Monitor, подытожил ощущения в Вашингтоне: «Никогда прежде я не испытывал такого чувства облегчения и единства, которое пронеслось по городу».[521]

В КОРЕЕ, однако, в первые несколько недель война пошла плохо для Соединенных Штатов и их союзников по ООН. МакАртур был настроен оптимистично; как и многие американцы, он был невысокого мнения об азиатских солдатах и считал, что Соединенные Штаты смогут быстро навести порядок. Но он плохо подготовил свои оккупационные войска в Японии.[522] Войска, которые были спешно переброшены из Японии в Корею — в основном в порт Пусан на юго-востоке полуострова, — были плохо оснащены и не в форме. Полковник Джон «Майк» Михаэлис, командир полка, жаловался, что многие солдаты даже не знали, как ухаживать за своим оружием. «Они провели много времени, слушая лекции о различиях между коммунизмом и американизмом, и недостаточно времени, ползая на животе на маневрах с поющими над ними боевыми патронами. Их нянчили и лелеяли, говорили, как безопасно водить машину, покупать военные облигации, отдавать деньги в Красный Крест, избегать венерических заболеваний, писать домой матери — в то время как кто-то должен был рассказать им, как чистить пулемет, когда он заклинит».[523]

Если бы условия были лучше, у войск могло бы быть немного времени в Пусане, чтобы более интенсивно тренироваться. Но они были спешно отправлены на передовую. Там они были разорваны хорошо спланированным северокорейским наступлением. Не зная местности, войска ООН также боролись с проливными дождями, которые превратили дороги в грязь и создали почти хаотичные заторы для отступающих машин. Днём температура держалась около 100 градусов. Измученные жаждой американские солдаты пили стоячую воду с рисовых полей, удобренных человеческими отходами: многих из них мучила дизентерия. За первые две недели жестоких, в основном ночных, ближних боев войска ООН понесли 30-процентные потери и отступили к Пусану.[524]

В конце июля северокорейцы продолжали продвигаться на юг, нанося разрушения силам ООН, большинство из которых составляли американцы. Но ООН постепенно выравнивала шансы. Быстрая отправка войск из Японии увеличила численность личного состава; к началу августа войска ООН превосходили северокорейские на юге. Артиллерия и противотанковые орудия постепенно нейтрализовали танки Т–34. Кроме того, войска ООН имели подавляющее превосходство в воздухе. Они использовали это преимущество в полной мере, создавая хаос на линиях снабжения Северной Кореи. Превосходство ООН в воздухе оставалось жизненно важным на протяжении всей войны, позволив сбросить 635 000 тонн бомб (и 32 557 тонн напалма) — больше, чем 503 000 тонн, сброшенных на Тихоокеанском театре военных действий за всю Вторую мировую войну.[525] Бомбардировки следовали сознательно разработанной политике «выжженной земли», которая уничтожила тысячи деревень и преднамеренно разрушила ирригацию, необходимую для столь важной для полуострова рисовой экономики. Тысячи корейцев страдали от голода и медленной смерти; многие выжившие прятались в пещерах. Число погибших гражданских лиц — по оценкам, около 2 миллионов — составило около 10 процентов довоенного населения полуострова. Соотношение числа погибших гражданских лиц к общему числу погибших в корейском конфликте было значительно выше, чем во Второй мировой войне или во Вьетнаме.[526]

Подобная огневая мощь нанесла особенно тяжелые потери северокорейским войскам, которые (по более поздним оценкам) к началу августа понесли потери в 58 000 человек убитыми и ранеными. Они потеряли около 110 из 150 своих танков. Все больше полагаясь на зелёных призывников, они также растянули свои линии снабжения. В этот момент силы ООН закрепились в пределах небольшого, но надежного периметра, ограниченного с севера рекой Нактонг, а с востока — Японским морем. Периметр защищал Пусан, куда в бешеном темпе выгружались припасы и войска. Генерал Уолтон Уокер, командующий американской Восьмой армией, имел преимущество в мобильности в пределах периметра. Взломав северокорейские коды, его войска часто знали, где будет атаковать противник. К середине августа ООН уже не опасалась эвакуации, подобной Дюнкерку.[527]

Предотвратив катастрофу, МакАртур начал добиваться от своих начальников в Вашингтоне одобрения операции возмездия, которую он задумал ещё в начале войны: внезапной высадки десанта в порту Инчхон, примерно в тридцати милях к западу от Сеула. Такая атака, по его мнению, застанет врага врасплох, обойдет его с фланга, заманит в ловушку между силами ООН на севере и на юге и избавит от необходимости использовать альтернативный вариант: долгое и кровопролитное контрнаступление прямо вверх по полуострову.

Поначалу план МакАртура показался Брэдли и другим высокопоставленным военным в Вашингтоне слишком рискованным. Особенно нервничали адмиралы, ведь в Инчоне не было естественного пляжа — только морские валы, защищавшие город. Хуже того, приливы и отливы в Инчоне были огромными, до тридцати двух футов. Десант должен был быть приурочен к самому высокому приливу — 15 сентября, 27 сентября или 11 октября. Если что-то пойдёт не так, например, затонувший корабль заблокирует гавань, десант может застопориться, а высадившиеся корабли останутся на открытом пространстве грязи. Кроме того, ходили слухи, что русские минируют гавани. «Составьте список амфибийных запретов, — ворчал один морской офицер, — и вы получите точное описание Инчхонской операции».[528]

Рассматривая вариант с Инчоном, Трумэн, Брэдли и другие также должны были учитывать его источник: самого МакАртура. МакАртур, которому тогда было семьдесят лет, был одним из самых выдающихся солдат в американской истории. Окончив Вест-Пойнт под первым номером в своём классе в 1903 году, он служил на Филиппинах, в Восточной Азии и Мексике и достиг звания майора к моменту вступления Америки в Первую мировую войну в 1917 году. Во время войны он командовал знаменитой 42-й пехотной дивизией (Rainbow) и проявил себя как храбрый и лихой командир. Дважды раненный, он был награжден тринадцать раз и вышел из войны бригадным генералом. Затем он стал суперинтендантом Вест-Пойнта, занимал различные другие высокие посты на Филиппинах и в США, а в 1930 году был назначен начальником штаба армии. В возрасте пятидесяти лет он был самым молодым человеком, когда-либо занимавшим этот пост.[529]

Когда в 1935 году закончился срок его пребывания на посту начальника штаба, МакАртур был назначен военным советником недавно созданного Филиппинского содружества. Хотя в 1937 году он ушёл в отставку из армии США, он остался на Филиппинах в звании фельдмаршала. Известный своими шляпами с золотыми косами, солнцезащитными очками в авиационном стиле и трубками из кукурузных початков, он был знаменит ещё до Второй мировой войны. Когда началась война, он вернулся на действительную службу и стал командующим войсками армии США в Азии. Хотя после кровопролитных битв за Батаан и Коррегидор в 1942 году его вытеснили с Филиппин, он бежал в Австралию и командовал американскими солдатами во время успешных наступлений на острова, которые нанесли удар по Японии в Тихом океане. К концу войны он вернулся на Филиппины и стал пятизвездочным генералом. После этого он служил командующим американскими оккупационными войсками в Японии, где приобрел весьма благоприятную репутацию твёрдого, но доброжелательного разрушителя японского милитаризма. К 1950 году, когда началась Корейская война, он находился в Азии, не возвращаясь в Соединенные Штаты, более тринадцати лет.

Благодаря этому впечатляющему послужному списку МакАртур приобрел почти легендарную репутацию. Многие наблюдатели за его работой в послевоенной Японии превозносили его как американского Цезаря. Но Брэдли и другие люди, знавшие его, признавали, что МакАртур был также тщеславен, высокомерен и властолюбив. Проведя большую часть своей жизни в Азии, МакАртур был уверен, что она имеет решающее значение для долгосрочной безопасности Соединенных Штатов. Он был также уверен, что понимает «ум Востока», как он это называл, лучше, чем кто-либо в Вашингтоне. Он был окружен подхалимами и упивался публичностью, которую в значительной степени обеспечивали фотографы, делавшие его снимки, льстиво подчеркивавшие челюсть, и журналисты, выпускавшие статьи, в которых подчеркивались его личные достижения, но ничего не говорилось о вкладе других. Эйзенхауэр, которого спросили, знаком ли он с МакАртуром, позже сказал: «Я не только встречался с ним… Я учился у него драматическому искусству в течение пяти лет в Вашингтоне и четырех на Филиппинах».[530]

У Трумэна тоже были сомнения в отношении МакАртура. В 1945 году в своём дневнике он называл его «мистер Примадонна, Латунная Шляпа» и «актером и человеком-банко».[531] Когда в августе 1950 года МакАртур выступил с несанкционированным заявлением о необходимости американской обороны Тайваня — деликатный вопрос внешней политики, — Трумэн был настолько взбешен, что лично продиктовал послание, призывающее МакАртура отозвать своё заявление. Как позже признал Трумэн, к тому времени МакАртур уже не раз превышал свои полномочия как военачальник, ему следовало бы отстранить генерала от должности тогда и там.

Вместо этого Трумэн не только оставил МакАртура на посту, но и — после одобрения Объединенным комитетом начальников штабов — санкционировал Инчхонскую операцию. Получив разрешение, МакАртур начал действовать быстро, и 15 сентября состоялся штурм. Под защитой американской авиации около 13 000 морских пехотинцев высадились на берег и разгромили небольшой, неопытный гарнизон войск, оборонявших район. В результате высадки погиб всего двадцать один американец. Инчхон пал в течение дня, и дополнительные силы ООН ворвались на восток, в Сеул. В то же время американские и королевские войска прорвали периметр Пусана и погнали отступающих северокорейцев на север. К 26 сентября разрушенный город Сеул вновь оказался в руках ООН, к 27 сентября половина северокорейской армии оказалась в ловушке, а к 1 октября войска ООН вернулись на 38-ю параллель. Несмотря на то, что около 40 000 северокорейских войск бежали на север, что стало серьёзным разочарованием для Соединенных Штатов, штурм Инчона переломил ход войны. МакАртур организовал удивительно успешную военную операцию.[532]

В этот момент в конце сентября администрация Трумэна приняла одно из самых судьбоносных решений послевоенной эпохи: объединить Корею под эгидой Запада. Это означало пересечение 38-й параллели, уничтожение армии Кима и продвижение к границе Северной Кореи и Китая по реке Ялу. МакАртур настаивал на такой стратегии, и его мнение — теперь, когда он провел столь грандиозную операцию, — имело вес. Никто в Пентагоне не осмеливался его оспаривать. Но цели МакАртура лишь повторяли цели других. Практически все американские чиновники, охваченные возбуждением после Инчона, считали, что враг должен быть уничтожен; агрессия не должна остаться безнаказанной; на карту был поставлен авторитет «свободного мира».[533] Общественное мнение тоже, казалось, требовало, чтобы ООН довела дело до конца. Газета New Republic, опровергая слухи о возможном вмешательстве Китая, соглашалась: «Война с Китаем, безусловно, стала бы катастрофой для Запада. Однако войну нельзя предотвратить, уступив незаконной агрессии».[534] Союзники Америки по ООН согласились с решением о пересечении параллели, как и сама ООН, которая официально одобрила его в начале октября.

Как явствует из этих одобрений, решение о продвижении на север не было принято поспешно. Тем не менее Трумэн и его советники могли бы действовать более осторожно, поскольку цель объединения изменила первоначальную цель вмешательства ООН. В частности, Трумэну и его советникам следовало бы задуматься над смыслом двусмысленных, но неоднократных угроз и предупреждений со стороны Китая. Они могли бы больше консультироваться с Конгрессом, который опять остался в стороне. И им следовало бы больше думать о проблемах дальнего действия. Насколько близко к Ялу должны подойти силы ООН? Если наступление увенчается успехом, как будет происходить объединение Кореи? Собирались ли Соединенные Штаты оставаться в Корее после окончания боевых действий, чтобы защитить завоеванное? Этим и другим вопросам уделялось сравнительно мало внимания в пьянящем возбуждении, последовавшем за успехом в Инчхоне.

Поначалу бои шли достаточно успешно. X корпус продвигался на восток, а Восьмая армия — на запад Северной Кореи, и силы ООН продвигались вперёд большими темпами. Бомбардировки продолжали уничтожать вражеские армии и разрушать гражданскую жизнь на Севере. К концу октября несколько частей РК уже находились у реки Ялу. Хотя китайское правительство угрожало вмешаться в ситуацию, военная разведка и ЦРУ получили мало свидетельств о крупных передвижениях китайских войск в сторону Кореи.

Тем не менее Трумэн решил лично обсудить ситуацию с МакАртуром, и в середине октября он вместе с главными помощниками пролетел 14 425 миль до острова Уэйк в Тихом океане. МакАртур, как вспоминал позднее Трумэн, вел себя на Уэйке высокомерно и снисходительно. Тем не менее, двум мужчинам и их помощникам удалось прийти к консенсусу всего за полтора часа. МакАртур обнадежил, предсказав, что Восьмая армия может покинуть Корею к Рождеству.[535] Когда Трумэн спросил о возможности китайского вмешательства, генерал ответил: «Очень мало». Он добавил: «Мы больше не опасаемся их вмешательства… У китайцев 300 000 человек в Маньчжурии. Из них, вероятно, не более 100 000–125 000 человек распределены вдоль реки Ялу. Только 50 000 — 60 000 могут быть переправлены через реку Ялу. У них нет военно-воздушных сил… Если бы китайцы попытались дойти до Пхеньяна [столица Северной Кореи], то там была бы величайшая бойня».[536] Когда конференция закончилась, Трумэн похвалил МакАртура и вручил ему медаль «За выдающиеся заслуги».

Однако через две недели после конференции на Уэйк-Айленде подразделения РК начали захватывать солдат, которые были китайцами. Допрос показал, что захватчики прибывают в полном составе. Почему они вмешались — ещё один спорный вопрос о войне. Одним из мотивов могла быть китайская благодарность северокорейцам за то, что они прислали более 100 000 «добровольцев» для помощи против Чана в конце 1940-х годов. Несомненно, более важными были опасения китайцев по поводу безопасности, которые значительно усилились, когда МакАртур, нарушив приказ, направил американские (в отличие от РК) войска близко к Ялу в конце октября.[537] Какими бы ни были китайские мотивы, они были достаточно убедительными для Мао, чтобы упорствовать даже тогда, когда Советы задерживались с выполнением ранее данных обещаний о воздушном прикрытии для поддержания китайской интервенции.[538]

МакАртур был относительно спокоен, даже когда 1 ноября китайцы атаковали большими силами. Он был просто самолюбив. Уверив себя, что китайцы не посмеют вмешаться, он отказывался верить, что они могут одержать верх. Когда он вернулся в Токио (где находилась его штаб-квартира) после визита в Корею 24 ноября, он уверенно объявил о последнем наступлении ООН. «В случае успеха, — провозгласил он, — это должно на практике положить конец войне».[539] Это было на следующий день после Дня благодарения.

Поначалу наступление МакАртура не встретило особого сопротивления. Но уже через два дня крепкие, закаленные в боях люди Мао ринулись в бой во всеоружии. Они надевали теплые куртки, чтобы защититься от лютого холода, когда температура воздуха достигала двадцати-тридцати градусов ниже нуля, а завывающие ветры замораживали оружие и батареи защитников. Китайцы, происходившие из бедных крестьян, были привычны к лишениям. Они несли на себе всего восемь-десять фунтов снаряжения — против шестидесяти фунтов у многих солдат ООН — и передвигались очень быстро. Привыкшие к отсутствию воздушного прикрытия, они умели замирать, когда над головой пролетали самолеты. Когда самолеты улетали, они подбирались как можно ближе к врагу, открывали автоматный огонь и вступали в ужасающие рукопашные схватки. Часто сражаясь ночью, они настигали солдат ООН, сгрудившихся на мерзлой земле, и протыкали их ножами через спальные мешки. Китайцев было невообразимо много, и они казались бесстрашными. Силы ООН сравнивали их с бесконечной волной человечества, которое, казалось, не замечает ни опасности, ни смерти.

Бои, продолжавшиеся в течение нескольких недель, стали одними из самых кровопролитных в анналах американской военной истории. Часть этой бойни была вызвана ошибками генералитета. В своей самоуверенности МакАртур оставил разрыв между своими войсками на востоке и на западе, тем самым поставив под угрозу их фланги. Торопясь добраться до Ялу, он растянул линии снабжения и проредил свои силы. Солдатам ООН было холодно, их все хуже кормили и снабжали, и во многих случаях они были отрезаны от подкреплений. Ошеломленные внезапностью и неожиданностью китайского нападения, они отчаянно бежали в укрытия. Местами отступление превращалось в бегство, поскольку силы ООН загромождали дороги в низинах и подвергались изнурительному обстрелу со стороны китайцев на склонах холмов.

Храбрость этих осажденных войск вошла в легенды. Одной из них стало эпическое «боевое отступление» американской Первой дивизии морской пехоты от Чосинского водохранилища, где они оказались в ловушке, до порта Хуннам в сорока милях от него, откуда их эвакуировали. Морские пехотинцы понесли 4418 боевых потерь, включая 718 погибших, и (вместе с воздушной поддержкой) нанесли противнику примерно 37 500 потерь, две трети из которых были смертельными. Ещё более кровавой была участь бойцов Седьмой пехотной дивизии армии США, которые отступали на протяжении примерно шестидесяти миль по извилистым горным дорогам. Самым тяжелым испытанием для них стал шестимильный участок, где китайцы занимали высокие позиции с обеих сторон и обстреливали американских солдат из минометов, пулеметов и стрелкового оружия. В один день около 3000 американских солдат были убиты, ранены или потеряны. В целом за последние три дня ноября 7-я дивизия понесла 5000 потерь (треть всех сил).[540]

Такой неожиданный поворот событий ошеломил МакАртура, чья чрезмерная самоуверенность исчезла в одночасье. «Мы столкнулись с совершенно новой войной», — сетовал он. После этого он начал писать простецкие, самодовольные послания, в которых обвинял Вашингтон в том, что тот оказывает ему скудную поддержку. Он требовал «развязать руки» армии Чана, чтобы сражаться вместе с ООН в Корее, блокировать Китай и бомбить китайские промышленные объекты, если потребуется, атомным оружием. «Эта группа еврофилов, — жаловался он советникам Трумэна, — просто не хочет признать, что именно Азия была выбрана для испытания коммунистической мощи и что если вся Азия падет, у Европы не будет ни единого шанса — ни с американской помощью, ни без неё».[541]

Трумэн делал все возможное, чтобы держать свои эмоции под контролем в течение этих отчаянных недель. Но напряжение было серьёзным, а внутренние провокации уже усугубили его проблемы. Не по сезону жарким днём 1 ноября, когда он дремал в Блэр-Хаусе, два фанатичных пуэрториканских националиста открыли огонь по охранникам у входа в дом. Полиция Белого дома бросилась в бой, и на ступеньках и тротуаре завязалась дикая перестрелка. Когда перестрелка закончилась, один из потенциальных убийц был мертв, другой ранен. Один полицейский был застрелен с близкого расстояния, двое ранены. Трумэн продолжал выполнять свой график, как будто ничего не произошло. Но покушение резко ограничило его свободу. Больше не было прогулок через дорогу на работу в Белый дом — вместо этого он ездил в пуленепробиваемом автомобиле. Он признался в своём дневнике: «Быть президентом — это ад». Биограф Дэвид Маккалоу считает, что месяцы ноябрь и декабрь 1950 года были «ужасным периодом для Трумэна… самым сложным периодом его президентства».[542]

Через несколько дней после стрельбы в Блэр-Хаусе внеочередные выборы подтвердили шаткость позиций президента среди избирателей. В то время китайское вмешательство только начиналось; оно ещё не вызывало большого беспокойства. Но республиканцы, тем не менее, нападали на президента за его ведение войны и «мягкость» в отношении коммунизма. В Иллинойсе консервативный антикоммунист Эверетт Дирксен победил Скотта Лукаса, который в то время был лидером большинства в Сенате. В Огайо Тафт одержал убедительную победу, которая сделала его главным претендентом на пост президента в 1952 году. В Калифорнии Ричард Никсон победил конгрессвумен Хелен Гэхаган Дуглас, либерального демократа, в неприятной борьбе за место в Сенате. Она называла его «Хитрым Диком», и это прозвище закрепилось за ним. Он называл её «Розовой леди» и обвинял в том, что она «розовая до нижнего белья».[543] Маккарти помог добиться поражения Милларда Тайдингса из Мэриленда, который возглавлял сенатский комитет, проводивший расследование в отношении него, распространив поддельные фотографии, на которых Тайдингс общался с Эрлом Браудером, главой Американской коммунистической партии. Республиканцы сократили большинство Трумэна в Сенате с 12 до 2, а большинство в Палате представителей — с 92 до 35. Эксперты интерпретировали эти результаты как отречение от президента.

Уже в начале ноября Трумэн был напряжен, но спустя несколько недель, после наступления китайских войск после Дня благодарения, он почувствовал себя не в своей тарелке. На пресс-конференции утром 30 ноября репортеры спросили его, могут ли Соединенные Штаты дать отпор, применив атомную бомбу. Президент ответил: «Мы всегда активно рассматривали возможность её применения. Я не хочу, чтобы её использовали. Это ужасное оружие, и оно не должно применяться против невинных мужчин, женщин и детей, которые не имеют никакого отношения к этой военной агрессии». Репортер настойчиво спрашивал: «Правильно ли мы поняли, что вы ясно сказали, что вопрос об использовании бомбы активно рассматривается?» Трумэн ответил: «Всегда рассматривалось. Это один из видов нашего оружия». Когда его спросили, будут ли цели гражданскими или военными, он сказал: «Я не военный авторитет, чтобы решать такие вопросы… Командующий войсками на местах будет отвечать за применение оружия, как он всегда и делал».[544]

Комментарии Трумэна привели в замешательство весь мир. Клемент Эттли, премьер-министр Великобритании, был настолько встревожен, что вылетел в Соединенные Штаты для переговоров. В Вашингтоне высшие помощники Трумэна приступили к ликвидации последствий. Чарльз Росс, пресс-секретарь президента, выпустил релиз, чтобы прояснить комментарии Трумэна. Президент, по его словам, прекрасно знал, что только главнокомандующий, а не генералы на местах, определяют, может ли ядерное оружие быть использовано в кризисной ситуации. К тому времени, когда 4 декабря Эттли прибыл в Вашингтон, стало ясно, что Трумэн не намерен применять бомбу. Потрясенный китайским натиском, он говорил небрежно. Но его высказывания показали ту остроту, которую он чувствовал в тот момент. Это стало особенно ясно, когда Росс, старый и дорогой друг детства, внезапно потерял сознание и умер от коронарной недостаточности после брифинга для прессы во второй половине дня 5 декабря. Сильно потрясенные, Трумэн и его жена взяли себя в руки и отправились послушать, как их дочь Маргарет, начинающая певица, дает сольный концерт перед торжественной аудиторией в расположенном неподалёку зале Конституции.

Маргарет, не знавшая о смерти Росса, пела под бурные аплодисменты. Но не все слушатели были впечатлены. Пол Хьюм, музыкальный критик газеты «Вашингтон пост», опубликовал вежливую, но, тем не менее, уничтожающую рецензию на её выступление в утренней газете. Трумэн, как обычно, встал рано, прочитал рецензию в 5:30 утра и взорвался, написав 150-словную диатрибу Хьюму, которую тут же запечатал и проштамповал (три цента) и отдал посыльному для отправки по почте. Ключевой отрывок гласил: «Когда-нибудь я надеюсь встретить вас. Когда это случится, вам понадобится новый нос, много бифштекса для синяков под глазами и, возможно, сторонник внизу».

Это был далеко не первый раз, когда Трумэн выходил из себя и передавал свою ярость бумаге. Но он никогда не заходил так далеко, чтобы опубликовать нечто подобное. Хьюм и его редакторы в «Пост» ничего не предприняли, но копии были сделаны, и вскоре письмо появилось на первой полосе «Вашингтон ньюс». Его публикация вызвала шквал гневной почты, которая обрушилась на Белый дом. Часть писем была посвящена войне в Корее:

КАК ВЫ МОЖЕТЕ СТАВИТЬ СВОИ БАНАЛЬНЫЕ ЛИЧНЫЕ ДЕЛА ВЫШЕ ДЕЛ СТА ШЕСТИДЕСЯТИ МИЛЛИОНОВ ЧЕЛОВЕК. НАШИ МАЛЬЧИКИ ПОГИБЛИ, ПОКА ВАШ ИНФАНТИЛЬНЫЙ УМ БЫЛ ЗАНЯТ РАССМОТРЕНИЕМ ВАШЕЙ ДОЧЕРИ. НЕЧАЯННО ВЫ ПОКАЗАЛИ ВСЕМУ МИРУ, ЧТО ВЫ СОБОЙ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ. ВСЕГО ЛИШЬ МАЛЕНЬКАЯ ЭГОИСТИЧНАЯ ПИПИСЬКА.

Возможно, самым тяжелым для Трумэна было письмо, в которое было вложено Пурпурное сердце. Оно гласило:

Мистер Трумэн: Поскольку вы несете прямую ответственность за гибель нашего сына, вы можете хранить эту эмблему в своей комнате трофеев, как память об одном из ваших исторических поступков.

Сейчас мы очень сожалеем о том, что ваша дочь не получила такого же лечения, какое получил наш сын в Корее.

Трумэн положил письмо в ящик своего стола, где оно пролежало несколько лет.[545] Письмо Хьюму, как ни прискорбно, было всего лишь отвлекающим маневром по сравнению с тем хаосом, который продолжался в Корее. Когда новости о нападении китайцев дошли до президента, он понял, что вся война изменилась. «У нас на руках потрясающая ситуация», — прокомментировал он 28 ноября. «Китайцы наступают обеими ногами».[546] Хотя он сопротивлялся призывам МакАртура к расширению войны, он требовал решительных действий внутри страны. 15 декабря он выступил по телевидению, объявив чрезвычайное положение в стране и призвав к тотальной мобилизации. Это, по его словам, потребует увеличения численности армии до 3,5 миллиона человек и введения экономического контроля. «Наши дома, наша нация, все то, во что мы верим, находится в большой опасности». Придерживаясь мнения, что во всём виноваты Советы, он добавил: «Эта опасность была создана правителями Советского Союза».[547]

Тем временем отступление продолжалось. К Рождеству силы ООН были отброшены ниже 38-й параллели — отступление составило более 300 миль менее чем за месяц. Солдаты и миллионы беженцев, охваченных холодом и паникой, заполонили дороги. В первую неделю января Сеул пришлось эвакуировать силами ООН во второй раз, и Ри вместе со своим правительством бежал в Пусан. Для Трумэна и Соединенных Штатов это было самое мрачное время за всю долгую историю войны.

СЛУЧАЙНОСТИ И ИНДИВИДУУМЫ иногда меняют ситуацию на фоне более масштабных факторов, определяющих историю.

Авария произошла 23 декабря на обледенелой дороге недалеко от Сеула. В ней погиб генерал Уолтон Уокер, глава американской Восьмой армии, ехавший в джипе. Его сменил генерал-лейтенант Мэтью Риджуэй, который в то время занимал пост заместителя начальника штаба армии в Вашингтоне. Как только Риджуэй был назначен, он вылетел из Вашингтона в Токио и прибыл на Рождество. После разговора с МакАртуром на следующее утро он вылетел в Корею во второй половине дня.

У пятидесятипятилетнего Риджуэя уже имелись выдающиеся военные заслуги. Протеже Маршалла, он был начитан и вдумчив. Он также был храбр и прекрасно сложен. Во время Второй мировой войны он спланировал и осуществил воздушнодесантное вторжение на Сицилию. В июне 1944 года он возглавил воздушнодесантный штурм Нормандии в День Д, который проводила его дивизия. Солдат из солдат, он процветал в полевых условиях и в окружении своих людей. В Корее он ходил по передовой, пристегнув к груди ручную гранату, и пытался сплотить свои удрученные войска.

Риджуэй был потрясен низким моральным духом, плохим питанием, неадекватным обмундированием и плохим сбором разведданных Восьмой армии и быстро принял меры по улучшению ситуации. Он настоял на усилении патрулирования, чтобы лучше обнаруживать и обстреливать противника. Он вывел часть своих людей с дорог на склоны холмов и привлек авиацию и артиллерию в гораздо большем масштабе. Ему также повезло, так как вражеские запасы, особенно бензина, иссякли, и продвижение застопорилось. Риджуэй организовал операцию «Убийца», в ходе которой вел шквальный артиллерийский огонь по вражеским солдатам, которые к тому времени растянулись и стали более уязвимыми. Тысячи людей были убиты. «Меня не интересует недвижимость — я просто убиваю врага», — объяснял он. К середине января Риджуэй помог восстановить боевой дух, остановил отступление и скрасил перспективы ООН. Затем он провел операцию «Потрошитель» — контратаку, которая пробила себе путь на север. К концу марта его войскам удалось вернуть большую часть территории к югу от 38-й параллели, включая Сеул, а также кусочки Севера. На этом фронт стабилизировался, мало изменившись за оставшиеся двадцать восемь месяцев патовой ситуации на полуострове.[548]

МакАртур, однако, казалось, находил сравнительно мало поводов для радости на фоне этого оживления. В декабре, после его публичных требований об эскалации, ему было приказано ничего не говорить без предварительного разрешения. Но МакАртур продолжал давать интервью журналистам в Токио. В них он повторял свои главные темы: Азия была главным полем боя холодной войны, и «ограниченная» война была немыслима. Как и прежде, его жалобы возмущали Трумэна, Брэдли и других высших советников. Но они тоже были потрясены жестокостью китайского нападения и побоялись отстранить столь легендарную фигуру, как МакАртур, герой Инчона, или даже серьёзно его отчитать. Один из тех, кто все же пожаловался, был Риджуэй, на совещании незадолго до своего назначения в Корею. Когда совещание заканчивалось, он схватил генерала Хойта Ванденберга, начальника ВВС, и спросил его, почему Объединенный комитет начальников штабов не сказал МакАртуру, что делать. Ванденберг покачал головой. «Что в этом хорошего? Он не станет подчиняться приказам. Что мы можем сделать?» Риджуэй ответил: «Вы можете освободить от должности любого командующего, который не подчиняется приказам, не так ли?» Ванденберг просто смотрел на него, пораженный. Ачесон позже заметил: «Это был первый случай, когда кто-то выразил то, что думали все — что император не одет».[549]

В этой ситуации дела шли неспокойно до 20 марта, когда Трумэн сообщил МакАртуру, что планирует искать пути урегулирования с китайцами путем переговоров. МакАртур саботировал эту идею четыре дня спустя, выпустив собственное заявление, в котором предложил встретиться с китайцами и выработать соглашение. Если они откажутся, сказал он, его войска могут вторгнуться в Китай.[550] Когда Трумэн узнал об этом, он пришёл в ярость. Ачесон, Ловетт и другие советники хотели уволить генерала. Теперь Трумэн понимал, что это необходимо сделать. «Я пришёл к выводу, что наш большой генерал на Дальнем Востоке должен быть отозван», — написал он в своём дневнике.[551] Он сказал сенатору-демократу Харли Килгору из Западной Вирджинии: «Я покажу этому сукину сыну, кто здесь хозяин. Кем он себя возомнил — Богом?»[552] Но Трумэн не торопился. Его рейтинг в опросах находился на рекордно низком уровне в 26 процентов, и он опасался огненной бури, которая разразилась бы, если бы он избавился от генерала. Вместо этого он послал мягкий выговор и ждал более вопиющего акта неподчинения, который оправдал бы отстранение.

МакАртур уже написал письмо, которое было именно таким. Он отправил его 20 марта Джозефу Мартину, лидеру республиканцев в Палате представителей, в ответ на речь, которую Мартин произнёс в феврале и затем передал в Токио для получения реакции МакАртура. Соединенные Штаты, провозгласил Мартин, должны быть в Корее, чтобы победить! В противном случае «этой администрации должно быть предъявлено обвинение в убийстве американских мальчиков». Ответ МакАртура горячо поддержал настроения Мартина и прекрасно подытожил его общие взгляды:

Некоторым, кажется, трудно осознать, что именно здесь, в Азии, коммунистические заговорщики решили устроить свою игру на завоевание мира, и что мы присоединились к этому вопросу на поле боя; что здесь мы ведем войну с Европой оружием, в то время как дипломаты там все ещё ведут её на словах; что если мы проиграем войну коммунизму в Азии, то падение Европы неизбежно; выиграйте её, и Европа, скорее всего, избежит войны и сохранит свободу. Как вы отмечаете, мы должны победить. Победу ничем не заменить.[553]

Написав такое письмо пристрастному врагу президента и не наложив никаких ограничений на его публикацию, МакАртур зарубил свою судьбу в качестве командующего в Азии. Когда 5 апреля Мартин зачитал это письмо на заседании Палаты представителей, Трумэн понял, что должен действовать.[554] Тем не менее он действовал обдуманно, предварительно проконсультировавшись не только со своими военными советниками, но и с вице-президентом Баркли и спикером палаты представителей Рэйберном. Он даже обратился за мнением к Фреду Винсону, который был председателем Верховного суда. Все говорили, что у президента не было другого выбора, кроме как сместить МакАртура, будь то политическая буря или нет. Когда 9 апреля Объединенный комитет начальников штабов наконец рекомендовал отстранить МакАртура от должности по военным соображениям, Трумэн уже подготовил документы, но он все ещё надеялся сообщить об этом МакАртуру в частном порядке, прежде чем объявить об этом на весь мир. Когда утечка информации грозила сорвать эту стратегию, об увольнении было объявлено раньше, чем планировал Трумэн, — в час ночи 11 апреля. Это произошло почти через шесть дней после того, как Мартин передал письмо в эфир.[555]

Отстраняя МакАртура, Трумэн обратил внимание на важные политические вопросы, особенно на то, стоит ли ограничивать войну, которые разделяли двух мужчин. Эти разногласия были глубокими и касались относительного стратегического значения для Соединенных Штатов Европы и Азии, применения или неприменения ядерного оружия и других провокационных военных действий против Китая. Возможно, МакАртур был прав, полагая, что усиление войны с Китаем, особенно угроза применения ядерного оружия, побудит Мао смягчиться или отступить. Но в 1950 году МакАртур ошибался во многом, в том числе и в своих прогнозах, что китайцы не станут вмешиваться. И его требования об эскалации пугали не только Трумэна и его советников, но и союзников Америки, а также ООН. Если бы Трумэн последовал совету МакАртура, он испортил бы отношения со своими союзниками по НАТО и ослабил бы оборону Запада в Европе. Ему предстояла бы ещё более дорогостоящая война с Китаем, и, возможно, ему пришлось бы воевать и с Советским Союзом. Ввязываться в крупную войну в Азии было бы бессмысленно, и Трумэн это понимал.

Однако вместо того, чтобы зацикливаться на этих политических спорах, Трумэн уволил МакАртура, потому что хотел сохранить важный конституционный принцип гражданского контроля над вооруженными силами. МакАртур неоднократно нарушал приказы. Он не подчинялся, прямо бросая вызов конституционному статусу президента как главнокомандующего. Трумэн не получил особого удовольствия от принятия мер, которые следовало предпринять гораздо раньше. «Мне было жаль расставаться с большим человеком в Азии, — писал он Эйзенхауэру 12 апреля, — но он просил, и я должен был дать ему это». Хотя увольнение потребовало определенного политического мужества, Трумэн позже объяснил репортеру, что «мужество не имело к этому никакого отношения. Он не подчинялся, и я его уволил».[556]

Когда МакАртур получил известие о своей отставке, он был на обеде в Токио. Он сказал жене: «Джинни, наконец-то мы едем домой».[557] Через несколько дней он вылетел в Соединенные Штаты, где ему оказали героический приём в Токио, на Гавайях и в Сан-Франциско, после чего он прибыл в Вашингтон вскоре после полуночи 19 апреля. Там его встречали члены Объединенного комитета начальников штабов, которые единогласно рекомендовали его увольнение, и многочисленная толпа. Около полудня того же дня он отправился на Капитолийский холм, чтобы выступить с обращением к обеим палатам Конгресса. Это была драматическая сцена, и МакАртур не разочаровал своих поклонников. Он уверенно прошел по проходу, после чего Конгресс устроил ему овацию. Он выступал в течение тридцати четырех минут, и за это время его речь тридцать раз прерывалась аплодисментами. Присутствующие были поражены его самообладанием, когда он излагал свои ставшие уже привычными разногласия с американской политикой. Закончил он драматично. «Я завершаю свой пятидесятидвухлетний срок военной службы», — сказал он. «Мир перевернулся много раз с тех пор, как я принял присягу на равнине в Вест-Пойнте… Но я до сих пор помню припев одной из самых популярных казарменных баллад того времени, которая с гордостью провозглашала: „Старые солдаты никогда не умирают, они просто исчезают“. И подобно старому солдату из этой баллады, я завершаю свою военную карьеру и просто угасаю — старый солдат, который пытался выполнить свой долг, как Бог дал ему свет, чтобы увидеть этот долг. До свидания».

Конечно, не все нашли речь захватывающей. Трумэн в частном порядке на сайте назвал её «стопроцентной чушью». Но некоторые конгрессмены, в том числе и те, кто хотел его уволить, открыто плакали. Дьюи Шорт, консервативный республиканец из Миссури, сказал: «Мы слышали, как сегодня здесь говорил Бог, Бог во плоти, голос Бога». Из Нью-Йорка пришёл вердикт бывшего президента Герберта Гувера, который назвал МакАртура «реинкарнацией Святого Павла в великого генерала армии, пришедшего с Востока».[558] Опрос Гэллапа показал, что 69 % американцев встали на сторону МакАртура в этом споре.[559]

Впереди было ещё много интересного. После выступления МакАртур триумфально проехал по Пенсильвания-авеню, где его приветствовали около 300 000 человек. Над головой в строю пролетали бомбардировщики и истребители. На следующий день в Нью-Йорке ему устроили парад с бегущей лентой, подобного которому город ещё не видел. По некоторым оценкам, толпа достигала 7,5 миллиона человек. Офисные работники и жители сгрудились на балконах, крышах и пожарных лестницах и бросали вниз метель из рваной бумаги. Люди кричали: «Да благословит тебя Бог, Мак!». На реке гудели буксиры и океанские суда, дополняя шум праздника. Генерал в белой от бумаги фуражке взобрался на откидной верх открытого автомобиля и признал всеобщее обожание. В мэрии он принял золотую медаль и воскликнул: «Мы никогда не забудем» этот грандиозный приём.[560] Пока шла оргия по случаю возвращения домой, американцы по всей стране давали Трумэну и Конгрессу знать, что они думают по этому поводу. За двенадцать дней после увольнения в Белый дом поступило более 27 000 писем и телеграмм, в которых двадцать к одному было против президента. Многие из них были настолько враждебными и оскорбительными, что их пришлось показать сотрудникам Секретной службы. Члены Конгресса получили ещё 100 000 сообщений в течение первой недели, многие из которых требовали импичмента Трумэна:

ИМПИЧМЕНТ ИУДЕ В БЕЛОМ ДОМЕ, КОТОРЫЙ ПРОДАЛ НАС ЛЕВЫМ И ООН.

ПРЕДЛАГАЕМ ВАМ ПОИСКАТЬ ДРУГОЕ ШИПЕНИЕ В ДОМЕ БЛЭР.[561]

Злорадство окрасило и дебаты в Конгрессе. Сенатор Роберт Керр, демократ-первокурсник, осмелился защищать увольнение. «Генерал МакАртур, — сказал он, — утверждал, что если мы начнём всеобщую войну с Красным Китаем, Россия не придёт к ней на помощь… Я не знаю, сколько тысяч американских солдат спят в безымянных могилах в Северной Корее… Но большинство из них — молчаливые, но непреложные свидетельства трагической ошибки „великолепного МакАртура“, который сказал им, что китайские коммунисты по ту сторону Ялу не будут вмешиваться».[562] Дженнер, однако, кричал: «Наш единственный выбор — объявить импичмент президенту Трумэну и выяснить, кто это тайное невидимое правительство, которое так ловко ведет нашу страну по пути разрушения».[563] Маккарти, не уступая, позже осудил Трумэна как «сукиного сына» и возложил вину за увольнение на «обдолбанную бурбоном и бенедиктином» шайку Белого дома.[564] Партизаны, такие как Дженнер, Маккарти и другие, продолжали атаковать его ещё долго после увольнения. А Трумэн держался в тени, не появляясь на крупных публичных мероприятиях вплоть до дня открытия бейсбольного сезона на стадионе Гриффита, где его освистала толпа. Но поразительно, как быстро после первых вспышек ярости поддержка МакАртура сошла на нет. С самого начала многие ведущие газеты, в том числе и те, которые обычно выступали против Трумэна, отстаивали право и обязанность президента наказывать за неповиновение. Среди них были New York Times, Baltimore Sun, Christian Science Monitor и даже республиканская New York Herald-Tribune, которая высоко оценила «смелость и решение» Трумэна. Близкие наблюдатели за толпой в Нью-Йорке согласились, что явка была удивительной и беспрецедентной, но отметили, что многие из зрителей были скорее любопытны, чем что-либо ещё.[565]

К началу мая эмоции, охватившие страну в апреле, уже улеглись. Риджуэй, назначенный вместо МакАртура, держал курс на Корею. Слушания в Конгрессе, проведенные сенатскими комитетами по международным отношениям и вооруженным силам, медленно и неумолимо завершали этот процесс перестройки. Возглавляемые серьёзным и обходительным Ричардом Расселом, влиятельным сенатским демократом из Джорджии, сенаторы добились неоднократной поддержки конституционного принципа, которым руководствовался Трумэн, а также его поддержки ограниченной войны. Особенно эффективными были представители Объединенного комитета начальников штабов, которые, вопреки утверждениям МакАртура, указали на то, что они никогда не разделяли его взглядов на эскалацию или центральное место Азии в большой стратегии Соединенных Штатов. Брэдли произнёс реплику, которую помнят все, сказав, что политика МакАртура «вовлечет нас в неправильную войну, не в том месте, не в то время и не с тем врагом».

И ХОТЯ В МАЕ И ИЮНЕ 1951 года температура в стране понизилась, она выявила упрямый факт: американцы не испытывали особого терпения по поводу затянувшейся «ограниченной войны». Большинство людей, похоже, были согласны с Трумэном в том, что эскалация войны с Китаем и применение ядерного оружия будут дорогостоящими и кровавыми. Однако в то же время американцы были разочарованы. Изначально они поддерживали войну, полагая, что на карту поставлен «авторитет» Соединенных Штатов и «свободного мира». Но они ожидали победы — Америка всегда побеждала (так они думали). Как сказал МакАртур, «победа не заменима». По мере того как этот очень разный и сложный конфликт превращался в кровавый тупик после марта 1951 года, их разочарование росло, а «война Трумэна» вызывала все большее недовольство.

Подобное разочарование наводило на мысль, что демократия и затянувшийся военный тупик не так-то легко сочетаются. И действительно, разочарование было вполне объяснимо, ведь бои продолжались, проливая много крови. Потери китайцев и северокорейцев стали ошеломляющими. Почти 45 % американских потерь пришлись на последние два года боев. Это была война «Хребта разбитого сердца» (сентябрь 1951 года), «Холма свиной отбивной» (апрель 1953 года), кровавых ночных патрулей, засад, мин, летящей шрапнели от артиллерии, внезапных набегов на уже обглоданную войной недвижимость. Бомбардировки и артиллерия уничтожили ландшафт вокруг 38-й параллели. Снова знойная жара и ливни, холод и завывающие ветры, снова жара и ливни, снова холод. И ни одной завоеванной позиции. Закончится ли когда-нибудь война?

В июле 1951 года Организация Объединенных Наций под руководством США начала мирные переговоры со своими противниками. После этого в заголовках газет периодически появлялась надежда на окончание конфликта. Это были жестокие иллюзии, поскольку боевые действия продолжались до июля 1953 года.

Хотя обе стороны, казалось, были готовы согласиться на прекращение огня, которое подтвердило бы существующие военные реалии — близкие к тем, что были в начале войны, — они разошлись во мнениях по вопросу репатриации северокорейских и китайских военнопленных. Администрация Трумэна настаивала на том, что репатриация таких пленных — всего около 110 000 человек — должна быть добровольной. Те, кто не хотел возвращаться в Северную Корею или в Китай, а их, по оценкам, более 45 000, не должны были этого делать. Китай и Северная Корея отказались согласиться, утверждая, что многие из этих заключенных были запуганы жестокими националистическими китайскими охранниками, которые угрожали им увечьями или смертью, если они скажут, что хотят вернуться домой.[566] Трумэн, вероятно, мог бы уступить в этом вопросе, не вызвав большого внутреннего протеста; большинство американцев не были взволнованы судьбой вражеских пленных. Но он этого не сделал, считая этот вопрос принципиальным. Китайцы и северокорейцы тоже держались стойко, возможно, надеясь, что им удастся добиться лучших условий, когда Трумэн покинет свой пост после 1952 года. Вопрос был решен только в середине 1953 года, когда противник уступил. На тот момент 50 000 вражеских пленных, включая 14 700 китайцев, отказались возвращаться домой.[567]

Разочарование, вызванное войной и тупиком в переговорах, постепенно вернуло макартуровские решения в сферу обсуждения. В январе 1952 года Ачесон обратился к британцам, чтобы получить их согласие на бомбардировку военных объектов в Китае и блокаду материка в случае срыва переговоров о перемирии или нарушения условий соглашения о перемирии. Уинстон Черчилль, ставший премьер-министром в 1951 году, отказался. Он также хотел получить гарантии того, что Соединенные Штаты не применят ядерное оружие. Брэдли успокоил его. По его словам, Соединенные Штаты не планируют использовать атомные бомбы в Корее, «поскольку до настоящего времени не было представлено подходящих целей. Если ситуация каким-либо образом изменится, и появятся подходящие цели, возникнет новая ситуация».[568]

Комментарий Брэдли, похоже, свидетельствовал о том, что советники Трумэна вновь готовы рассмотреть возможность применения ядерного оружия. Это могло быть популярно среди американского народа. В августе 1950 года опросы показывали, что только 28 процентов американцев выступают за такое применение. К ноябрю 1951 года, когда ситуация зашла в тупик, 51 процент был готов применить бомбу по «военным целям».[569] Два месяца спустя — когда Ачесон обсуждал с Черчиллем возможность эскалации — Трумэн сел за стол и написал записку, в которой изложил возможный ультиматум Советам, которых он по-прежнему винил во всём, что произошло в Корее. Она гласила:

Мне кажется, что правильным подходом сейчас был бы ультиматум с десятидневным сроком действия, информирующий Москву о том, что мы намерены блокировать китайское побережье от корейской границы до Индокитая, и что мы намерены уничтожить все военные базы в Маньчжурии средствами, находящимися сейчас под нашим контролем, а в случае дальнейшего вмешательства мы уничтожим все порты и города, необходимые для достижения наших целей.

Это означает тотальную войну. Это значит, что Москва, Санкт-Петербург, Мукден, Владивосток, Пекин, Шанхай, Порт-Артур, Дарьен, Одесса, Сталинград и все производственные предприятия Китая и Советского Союза будут уничтожены.[570]

Четыре месяца спустя, в мае, Трумэн вернулся к этой идее. На этот раз он составил внутренний меморандум для «коммунистов»: «Теперь вы хотите прекращения военных действий в Корее или хотите, чтобы Китай и Сибирь были уничтожены? Вы можете получить то или другое; в зависимости от того, что вы хотите, эта ваша ложь на конференции зашла достаточно далеко. Вы либо принимаете наше честное и справедливое предложение, либо будете полностью уничтожены».[571]

Президент никогда не отправлял подобных посланий. Как всегда, он считал Европу более важной для американской безопасности, чем Азию, и хотел прекратить боевые действия в Корее, чтобы Соединенные Штаты могли сконцентрировать свои ресурсы на Западе. Его записки были способом выпустить пар — условными схемами, которые можно было бы рассматривать только в случае провала переговоров или агрессии в других странах.[572] Тем не менее, было очевидно, что высокопоставленные американские чиновники — Ачесон, Брэдли, президент — в 1952 году находили испытания ограниченной войны глубоко разочаровывающими.

КОРЕЙСКАЯ ВОЙНА окончательно завершилась 27 июля 1953 года, после того как китайцы и северокорейцы договорились о добровольной репатриации военнопленных. Почему они согласились на это после двух лет войны, остается ещё одной загадкой, вызывающей споры. Некоторые указывают на смерть Сталина в марте 1953 года, утверждая, что новое советское руководство оказало давление на Китай, чтобы тот отступил. Другие считают, что Эйзенхауэр, бывший в то время президентом, мог пригрозить противнику применением ядерного оружия. Это не может быть достоверно подтверждено документально. Наиболее вероятной причиной было то, что китайцы и северокорейцы устали. Осознав, что Эйзенхауэр и новая республиканская администрация нетерпеливы и бескомпромиссны, они решили договориться. После более чем трех лет боев было заключено непростое перемирие, в результате которого полуостров оказался разделен ещё более непримиримо, чем когда-либо. Границы не сильно отличались от тех, что были на момент начала боевых действий в 1950 году.[573]

Как война повлияла на Соединенные Штаты и весь мир?

В некоторых отношениях не очень удачно. То, что Трумэн не посоветовался с Конгрессом, создало плохой прецедент и помогло возложить вину на его администрацию, когда боевые действия зашли в очевидно бессмысленный тупик. Что ещё более важно, «авторитет» Запада был бы сильнее, если бы ООН остановилась на 38-й параллели. Решение, спровоцировавшее тупик, — продвигаться дальше на север — действительно было трудно принять: что бы сказал американский народ, если бы вражеским войскам, находившимся тогда в бегах, позволили бежать и перегруппироваться за прежними границами? Тем не менее, наступление на Ялу, очевидно, оказалось дорогостоящим. Это решение также позволило китайцам, которые в противном случае могли бы остаться в стороне от войны, создать свой собственный «авторитет» и укрепить позиции в глазах многих «неимущих» стран мира.

Конфликт в Корее также ускорил процесс глобализации холодной войны. Когда боевые действия закончились, Соединенные Штаты оказались ещё более решительно настроены на усиление военной поддержки НАТО. Они удвоили усилия по восстановлению Японии как бастиона капиталистического антикоммунизма в Азии.[574] Соединенным Штатам пришлось защищать тирана Ри и размещать войска в Южной Корее на десятилетия вперёд. Она также оказалась более вовлеченной в поддержку Чан Кайши на Тайване и в лагерь французов в Индокитае. К январю 1953 года Америка обеспечивала 40 процентов французских усилий в этом малоизвестном, но очень зажигательном форпосте Юго-Восточной Азии.[575]

Война оказала неоднозначное влияние на американскую экономику. Увеличение расходов на оборону способствовало росту ВНП, ускоряя психологический подъем американского народа и стимулируя все более широкие ожидания относительно личного комфорта в будущем. Однако в то же время расходы на оборону разожгли пламя инфляции, что подтолкнуло около 600 000 рабочих сталелитейной промышленности к забастовке за повышение зарплаты в апреле 1952 года. Когда рабочие отказались идти на соглашение, Трумэн захватил сталелитейные заводы в надежде заставить забастовщиков вернуться к работе. Его драматический шаг обнажил социальную напряженность, охватившую нацию во время войны. Он также привел к серьёзному конституционному тупику. Она была разрешена только в июне, когда Верховный суд отклонил аргумент о том, что его статус главнокомандующего оправдывает захват.[576]

Увеличение военных расходов и более масштабные глобальные обязательства, которые Америка взяла на себя после войны, значительно изменили структуру федеральных расходов в США. Расходы на оборону, составлявшие 13,1 миллиарда долларов в 1950 году, подскочили до максимума военного времени в 50,4 миллиарда долларов в 1953 году и оставались в диапазоне от 40,2 до 46,6 миллиарда долларов в течение оставшейся части 1950-х годов. В отличие от этого, невоенные расходы сначала пострадали, сократившись с примерно 30 миллиардов долларов в 1950 году до минимума в 23,9 миллиарда долларов в 1952 году, а затем медленно росли в течение следующих нескольких лет — до 38 миллиардов долларов в 1958 году. Расходы на душу населения на невоенные цели в эти годы почти не увеличились. Акцент на военных расходах, вызванный Корейской войной, хотя и был полезен для областей, занимающихся оборонными заказами, установил государственные приоритеты, которые мало способствовали государственной поддержке здоровой экономики мирного времени.

Несмотря на эти не совсем радостные результаты войны, можно сделать вывод, что Трумэн, столкнувшись с фактом северокорейской агрессии, действовал в лучших интересах мировой стабильности. Стоять в стороне, пока Ким захватывает Юг, было бы деморализующе для миролюбивых стран. Вмешавшись, Соединенные Штаты и ООН заставили Северную Корею дорого заплатить за свою жадность. Возможно, они также отбили у Советов охоту поддерживать последующие военные авантюры государств-клиентов в других странах мира. В этих важных аспектах решение Трумэна воевать в июне 1950 года и его отказ впоследствии провоцировать более масштабную войну с Китаем не только послужили сильным сигналом против агрессии, но и защитили от ещё более опасной эскалации конфликта.

ВОЙНА, НАКОНЕЦ, ПОДНЯЛА «красную угрозу» на высокий уровень. Трумэн был бессилен остановить волну антикоммунистических и ксенофобских настроений, захлестнувшую страну во время и после конфликта. Гувер удвоил свою борьбу с красными в американской жизни. В школах начались учения, которые должны были подготовить детей к ужасам атомной атаки. Увеличились продажи бомбоубежищ на заднем дворе. В штатах и городах принимались законы, запрещавшие коммунистам преподавать, работать на государственной службе или претендовать на должности, а отказ от Пятой поправки становился основанием для увольнения с государственной службы.[577] Это коснулось даже комиксов: Базз Сойер пошёл работать в ЦРУ; Терри теперь гонялся за коммунистами, а не за пиратами; Джо Палука перехитрил красных, чтобы спасти ученого в Австрии; Винни Винкль был брошен в советскую тюрьму; папа Уорбакс и его друзья взорвали вражеские самолеты, несшие Н-бомбы в сторону Америки.

Страхи, вызванные Корейской войной, способствовали распространению «красной угрозы» в интеллектуальных кругах. Это ни в коем случае не было всеобъемлющим событием, поскольку американская интеллектуальная жизнь оставалась яркой. Во время войны вышло много важных книг, на которые опасения по поводу коммунизма практически не повлияли: Среди них можно назвать «Над пропастью во ржи» Дж. Д. Сэлинджера (1951), «Человек-невидимка» Ральфа Эллисона (1952), «Детство и общество» Эрика Эриксона (1950) и «Одинокая толпа» Дэвида Рисмана и Натана Глейзера (1950). В области искусства архитекторы и художники-абстрактные экспрессионисты сделали Соединенные Штаты, и в частности Нью-Йорк, международным центром творческих талантов в конце 1940-х и начале 1950-х годов. Однако угроза коммунизма тревожила некоторых интеллектуалов.[578] Ещё до войны, в 1949 году, британский писатель Джордж Оруэлл написал «1984» — антиутопический роман, в котором, по общему мнению, описывалось будущее при коммунизме. Он быстро стал классикой. В 1951 году Ханна Арендт, признанный политический мыслитель и философ, известная своей враждебностью к фашизму, опубликовала книгу «Истоки тоталитаризма». В ней она попыталась уравнять коммунизм и фашизм, показав, как обе системы опираются на террор и неограниченную политическую власть.

Консервативные религиозные лидеры с большей готовностью присоединились к борьбе с коммунизмом внутри страны в военное время. Зимой 1950–51 гг. евангелист Билли Грэм выступал перед огромными и восторженными толпами, которые слышали его предостережения против «более 1100 общественно значимых организаций, которые являются коммунистическими или управляемыми коммунистами в этой стране. Они контролируют умы огромной части нашего народа… образовательная [и] религиозная культура почти не поддается восстановлению». В 1952 году Фултон Дж. Шин, вспомогательный католический епископ Нью-Йорка, начал привлекать огромные аудитории для просмотра своего нового телевизионного шоу «Жизнь стоит того, чтобы жить». Его одноименная книга, опубликованная в 1953 году, заняла пятое место в списке бестселлеров. Шин был одет в чёрную рясу с красной отделкой, алый плащ, ниспадающий с плеч, и большой золотой крест на шее. Позади него горели свечи и стояла статуя Девы Марии. У него были пронзительные глаза, сверкающие, как угли, и удивительное красноречие, позволявшее ему говорить без записок. Шин держался в стороне от более грубых диатриб маккартистов. Но многие его послания обличали коммунизм — антитезу католицизму, как он его понимал.[579] На пике своей популярности в 1954 году он обращался к 25 миллионам человек в неделю.

В атмосфере холодной войны начала 1950-х годов неудивительно, что телевидение, которое тогда с невероятной скоростью распространялось в американских семьях, приветствовало такого антикоммуниста, как Шин. Действительно, телесети тоже чувствовали нарастающую силу «красной угрозы». За три дня до вторжения Северной Кореи в 1950 году три бывших агента ФБР опубликовали книгу «Красные каналы: Доклад о коммунистическом влиянии на радио и телевидение». Финансируемый одним из ведущих сторонников Китайского лобби, он включал в себя алфавитный список 151 человека, занятого в радио — и телебизнесе, а также «цитаты» об их участии в различных подозрительных организациях. В основном это были либеральные объединения, но «Красные каналы» заставляли их выглядеть подрывными. Спонсоры занервничали, а радиостанции и телеканалы почувствовали их давление. Последовали чёрные списки. Среди так называемых «подрывников», которым было трудно получить время в эфире в начале 1950-х годов, были Леонард Бернстайн, Ли Джей Кобб, Аарон Копланд, Хосе Феррер, Цыганка Роуз Ли, Эдвард Г. Робинсон и Орсон Уэллс.[580] Левому певцу Питу Сигеру было запрещено выступать на сетевом телевидении до 1967 года. Чернокожий певец-активист Поль Робсон, апологет сталинизма, был лишён паспорта на восемь лет, начиная с 1950 года.[581] В 1954 году газета «Нью-Йорк таймс» подсчитала, что правая агитация стоила работы 1500 работникам радио и телевидения.[582]

Напряженная обстановка в Голливуде также свидетельствовала об особой тревоге, которую американские институты испытывали по поводу коммунизма в годы Корейской войны. Отчасти благодаря нападкам HUAC в 1947 году, сговорчивые студии уже выпустили несколько фильмов с явно антикоммунистической тематикой. Среди них были «Железный занавес» (1948) и «Красная угроза» (1949). С началом войны антикоммунистическая тематика на съемочных площадках стала более популярной: один историк насчитал около 200 таких фильмов, снятых в период с 1948 по 1953 год, большинство из них — после 1950 года.[583] Среди них — «Я женился на коммунистке» (1950), «Я был коммунистом для ФБР» (1951), «Рука с кнутом» (1951), «Красный снег» (1952) и «Мой сын Джон» (1952). Многие из коммунистов, изображенных в этих фильмах (немногие из которых имели хорошие кассовые сборы), были неряшливыми, без юмора, женоподобными и зловещими. Они занимались шпионажем и вербовкой в ряды партии, а при необходимости убивали патриотически настроенных граждан, которые вставали у них на пути.[584] Другой растущий жанр кино, научная фантастика, также пытался сыграть на антикоммунистических эмоциях во время и после войны. После таких фильмов, как «Когда сталкиваются миры» (1951) и «Война миров» (1953), «научно-фантастические фильмы» становились все более популярными в 1950-х годах. Многие из этих фильмов не нуждаются в глубоком анализе. Другие, такие как «Они» (1953) и «Вторжение похитителей тел» (1956), были по-настоящему страшными, вызывая страх перед монстрами — возможно, мутациями, возникшими в результате атомных испытаний. Общие темы научно-фантастических фильмов — борьба «хороших» ученых и государственных чиновников с опасными заговорщиками, инопланетянами или монстрами из «другого мира». То, что человек получал от таких сюжетов, несомненно, варьировалось; если мы и знаем что-то из взрыва культурного анализа в наше время, так это то, что многие люди приходят к собственным выводам о том, что они видят, читают и слышат. Тем не менее, некоторые из этих фильмов несли в себе консервативный подтекст: остерегайтесь людей, которые отличаются от вас; вещи (и люди) могут быть не такими, какими кажутся; доверяйте авторитетам; будьте осторожны во всём, что вы говорите и делаете; защищайтесь от врагов и заговорщиков.[585]

Либералы и левые в Голливуде должны были быть особенно осторожны после начала войны в Корее. Некоторые актеры, режиссеры и техники потеряли работу в военные годы; по одной из оценок, к середине 1950-х годов их число составило 350 человек.[586] Попавшие в чёрный список сценаристы прибегали к использованию псевдонимов. Особой мишенью «красных охотников» был Чарли Чаплин британского происхождения, который возмущал консерваторов как тем, что был замешан в судебном процессе по делу об установлении отцовства, так и тем, что поддерживал ряд левых идей. Один из его фильмов, «Месье Верду» (1947), был изъят из проката после того, как Американский легион выразил протест против его пацифистского послания. Новый фильм 1952 года, Limelight, вышел в прокат лишь в нескольких американских городах. Когда в сентябре 1952 года Чаплин отправился в поездку за пределы США, правительство самовольно аннулировало его разрешение на въезд в страну, пока он не согласился пройти тщательную проверку своих политических убеждений и морального поведения. Отказавшись это сделать, Чаплин остался в изгнании, пока не вернулся в 1972 году, чтобы получить специальный «Оскар». Он умер в Швейцарии в 1977 году.[587]

Вмешательство Министерства юстиции в дело Чаплина подчеркнуло, что правительственные действия по-прежнему играют важную роль в разжигании антикоммунистического пламени. Как и прежде, фанатики на Капитолийском холме оказались готовы к бою. Взяв Корею в качестве дела номер один о коммунистическом заговоре, Маккарти и другие инициировали тридцать четыре отдельных расследования влияния коммунистов внутри страны во время работы Конгресса 1951–52 годов и пятьдесят одно в 1953–54 годах. Вопрос борьбы с коммунизмом был настолько политически популярен, что 185 из 221 представителя GOP, избранных в 1952 году, обратились к лидерам республиканской палаты с просьбой назначить их членами HUAC в новом Конгрессе.[588]

Одним из самых эффективных антикоммунистов в Конгрессе был Патрик Маккарран, консервативный сенатор-демократ из Невады. Маккарран занимался бизнесом и, будучи членом партии большинства до 1953 года, добился результатов. В 1950 году он привел к принятию Закона о внутренней безопасности (также называемого Законом Маккаррана), который требовал от коммунистов и других «подрывных» групп регистрироваться у генерального прокурора. Совету по контролю за подрывной деятельностью (SACB) были предоставлены широкие полномочия по выявлению таких групп. Закон запрещал лицам, входящим в такие группы, занимать государственные или оборонные должности или получать паспорта; запрещал въезд в США иностранцам, которые когда-либо состояли в коммунистической или других тоталитарных партиях или выступали за насильственную революцию; разрешал задерживать обвиняемых шпионов и диверсантов во время чрезвычайного положения, объявленного президентом.

Трумэн решительно выступил против этого закона, назвав его «величайшей опасностью для свободы прессы, слова и собраний со времен Закона о подстрекательстве 1798 года».[589] Гражданские либертарианцы также осудили этот закон, главным образом из-за широких полномочий, которыми он наделял НКВД. Тем не менее демократический Конгресс не только одобрил закон, но и преодолел вето Трумэна, наложенное им в сентябре 1950 года, голосами 286 против 48 в Палате представителей и 57 против 10 в Сенате.[590] Благодаря судебному разбирательству с коммунистической партией закон не был введен в действие, но он поставил левые и либеральные группы в положение обороняющихся и оставался в силе в течение многих лет. Он с особой ясностью продемонстрировал двухпартийную политическую привлекательность антикоммунизма в год выборов 1950 года, когда шла Корейская война.

В 1951 году Маккарран нанес новый удар, на этот раз поручив своему подкомитету по внутренней безопасности провести расследование в отношении «китайских рук» в Госдепартаменте, которые «потеряли» Китай. Почувствовав давление, Трумэн в апреле 1951 года ужесточил процедуры лояльности/безопасности, возложив на государственных служащих большее бремя доказательств. Джон Стюарт Сервис, эксперт по Китаю, прошел восемь отдельных расследований, прежде чем был признан рискованным и уволен Ачесоном в декабре. Другой «рука Китая», Джон Картер Винсент, был обвинен в риске лояльности в 1951 году и уволился из Госдепартамента. К 1954 году большинство ведущих сотрудников китайского отдела были уволены с государственной службы, тем самым лишив правительство Соединенных Штатов тех знаний о Китайской Народной Республике, которые оно ранее могло получить.[591]

Следующим успехом Маккаррана в 1952 году стал закон Маккаррана-Уолтера. Этот закон был либеральным в одном отношении: он отменял законодательство тридцатилетней давности, которое исключало азиатских иммигрантов из Соединенных Штатов, заменяя его небольшими квотами, и отменял расовые требования к гражданству, которые также использовались для дискриминации азиатов. В остальном закон Маккаррана-Уолтера был оскорбителен для либералов и для Трумэна, который наложил на него вето. Он сохранил существующую систему иммиграции по «национальному происхождению», по которой дискриминировались некоторые группы населения, в основном юго-восточные европейцы и евреи. Он также расширял полномочия генерального прокурора по депортации иностранцев, которые считались подрывными. Конгресс вновь преодолел вето Трумэна.[592]

Красная угроза на Капитолийском холме и в других местах Соединенных Штатов во время Корейской войны выявила последнее наследие войны: она нанела глубокий ущерб администрации Трумэна. Этот ущерб был скорее кумулятивным, чем драматическим, поскольку корейский конфликт, в отличие от более поздней трясины, которой стал Вьетнам, не был «войной в гостиной». Люди не могли включить свои телевизоры и наблюдать за жестокостью боевых действий. Не было и организованного антивоенного протеста: Американцы хотели либо победить, либо уйти. Во время войны в армии служило около 5,7 миллиона человек — примерно треть от числа участников Второй мировой войны, и против призыва не было сказано ни слова. Но разочарование от безвыходной ситуации и постоянные потери усилили «красную угрозу» и сделали Трумэна практически бессильным контролировать Конгресс или эффективно руководить страной. Задолго до выборов 1952 года стало ясно, что Корейская война расколола нацию и что большинство американского народа готово к смене руководства.

9. Айк

По результатам опроса историков, проведенного Артуром Шлезингером в 1962 году, президент Дуайт Д. Эйзенхауэр занял двадцать первое место среди тридцати четырех президентов в американской истории до этого времени. Он находился в самом низу списка «средних» президентов, вровень с Честером Артуром и чуть впереди Эндрю Джонсона. Но все изменилось. Опрос, проведенный двадцать лет спустя, поставил Эйзенхауэра на девятое место среди десяти лучших, между Трумэном и Джеймсом К. Полком.[593]

Подобные опросы — глупые упражнения, которые больше говорят о предвзятости историков (большинство из которых — либералы) и о времени, чем о способностях отдельных президентов. Эйзенхауэр занял более высокое место в 1982 году отчасти потому, что некоторые из его преемников в Белом доме, особенно Линдон Джонсон и Ричард Никсон, проводили возмутительно коварную и нечестную политику. В отличие от них Эйзенхауэр (да и Трумэн тоже) казался к тому времени благоразумным и благородным. С 1982 года его репутация стала ещё более блестящей. Опытный биограф Стивен Амброуз в 1990 году начал свою книгу с утверждения, что «Дуайт Дэвид Эйзенхауэр был великим и хорошим человеком… …одним из выдающихся лидеров западного мира этого столетия».[594]

Те, кто невысокого мнения об Айке, как его называли, склонны считать его кадровым военным с узким кругом интересов и ограниченным интеллектом. Многие профессора Колумбийского университета считали, что он совершенно не вписывается в академический мир, после чего он предложил собственное определение интеллектуала: «человек, который берет больше слов, чем нужно, чтобы рассказать больше, чем он знает».[595] Шлезингер, либеральный демократ, позже сказал, что ум Эйзенхауэра «функционировал на двух уровнях: уровень банальной общности, настолько назидательный, что не имеет смысла; и уровень специальной реакции на конкретные события, часто спокойной, умной и решительной, но не всегда внутренне последовательной. В конечном счете, как и в то время, может показаться, что, хотя Эйзенхауэр часто знал, что он хочет сделать в каждый конкретный момент, его более широкое понимание дел было запутанным и противоречивым».[596]

Когда Эйзенхауэр стал президентом в 1953 году, его недоброжелатели регулярно высмеивали его привычки. Порицая его отнимающую много времени страсть к гольфу, они также критиковали его за книжный вкус — в основном за западные романы — и за любовь к покеру и бриджу. Эта страсть действительно была глубокой: возвращаясь в 1956 году с национального съезда GOP в Сан-Франциско, Эйзенхауэр провел восемь часов подряд в самолете, играя в бридж со своими друзьями.[597] Его критики также жаловались, что он окружал себя в основном крупными бизнесменами и другими богатыми людьми, иногда на мальчишниках в Белом доме, и отрезал себя от «простых» людей.

Ничто так не забавляло (или беспокоило) его недоброжелателей, как явная невнятность Эйзенхауэра. На пресс-конференциях он часто, казалось, спотыкался или уходил во все стороны сразу, тем самым затуманивая смысл и сбивая аудиторию с толку. Если бы Айк произносил Геттисбергскую речь, то, как однажды заметил Дуайт Макдональд, он бы сформулировал её следующим образом:

Я не проверял эти цифры, но восемьдесят семь лет назад, кажется, это было, несколько человек организовали здесь, в этой стране, правительственную структуру, которая, как я полагаю, охватывала восточные районы, с этой идеей, которая основывалась на своего рода национальной независимости и программе, согласно которой каждый человек так же хорош, как и все остальные люди.[598]

Критики президентства Эйзенхауэра жалуются прежде всего на то, что он не очень усердно работал и не смог взять на себя ответственность. Хороший президент, по их мнению, должен быть сильным и активным, как Рузвельт. Либеральный журналист И. Ф. Стоун хорошо выразил эту точку зрения ещё в январе 1953 года, написав: «Эйзенхауэр — не пожиратель огня, но, похоже, довольно простой человек, который наслаждается бриджем и гольфом и не любит, чтобы его слишком беспокоили. Он обещает… быть своего рода заочным президентом, своего рода политическим вакуумом в Белом доме, который другие люди будут бороться между собой, чтобы заполнить».[599] Возражения против любви Эйзенхауэра к гольфу особенно сильно отразились на его президентстве. Наклейка на бампере гласила: БЕН ХОГАНА [лучший гольфист эпохи] В ПРЕЗИДЕНТЫ, ЕСЛИ НАМ НУЖЕН ГОЛЬФИСТ НА ДОЛЖНОСТЬ ПРЕЗИДЕНТА, ПУСТЬ ЭТО БУДЕТ ХОРОШИЙ ИГРОК. В современной шутке Айк спрашивал у игроков в гольф, идущих впереди него: «Вы не возражаете, если мы сыграем до конца? Нью-Йорк только что разбомбили».[600] Либералы тогда и позже описывали Эйзенхауэра в лучшем случае как подходящего президента для консервативных 1950-х годов: «безвкусный, ведущий за собой безвкусных». Джон Ф. Кеннеди был одним из многих современников, которые, отбросив партийную принадлежность, считали, что Эйзенхауэр был «не президентом» и плохо понимал доступные ему полномочия.[601]

Защитники Эйзенхауэра справедливо отвечают, что он заслуживает более округлой оценки. Айк, подчеркивают они, обладал удивительно увлекательной личностью и доминирующим присутствием. Хотя его рост составлял всего пять футов десять дюймов, он держал себя с военной выправкой и излучал физическую силу и жизненную энергию. В шестьдесят два года, когда он вошёл в Белый дом, он был одним из самых пожилых руководителей в американской истории, но даже после 1955 года, когда у него случился сердечный приступ, он оставался загорелым и энергичным на вид. Хотя он отличался вспыльчивым характером, большинство людей, которые с ним сталкивались, вспоминали его ярко-голубые, часто мигающие глаза и широкую, теплую и заразительную улыбку. Он излучал искренность и открытость. Фельдмаршал Бернард Монтгомери, который часто конфликтовал с Айком во время Второй мировой войны, признавался: «Он обладает способностью притягивать к себе сердца людей, как магнит притягивает кусочки металла. Ему достаточно лишь улыбнуться, и вы сразу же доверяете ему».[602]

Доброжелательные авторы также подчеркивают врожденные способности Эйзенхауэра и его достижения до президентства. В начале его жизни это было нелегко предвидеть. Родившись в 1890 году в Техасе, он воспитывался богобоязненными родителями-пацифистами в Абилине, штат Канзас, но, тем не менее, поступил в Вест-Пойнт, который окончил в 1915 году. Там он был больше известен как футболист (пока не был выведен из строя из-за травмы), чем как ученый, заняв шестьдесят первое место в классе из 164 человек. В отличие от МакАртура, он не участвовал в Первой мировой войне, и в результате в межвоенной армии, испытывавшей нехватку ресурсов, продвигался вперёд очень медленно. Однако в 1920-х годах он служил в Панаме под командованием генерала Фокса Коннера, грамотного человека, который поощрял Эйзенхауэра к более широкому чтению военной истории и классики. Позже Эйзенхауэр рассматривал эту службу как своего рода высшее образование. Коннер рекомендовал его в элитную армейскую Школу командования и Генерального штаба в Форт-Ливенворте, штат Канзас, которую Айк окончил с отличием, заняв первое место в классе из 275 человек.

Впоследствии Эйзенхауэр был отмечен как один из самых способных молодых офицеров в армии. После службы в офисе помощника военного министра он служил под началом МакАртура как в Вашингтоне — пока МакАртур был начальником штаба с 1930 по 1935 год, так и на Филиппинах с 1936 по 1939 год. После нападения на Перл-Харбор он вернулся в Соединенные Штаты и был призван на работу в Вашингтон в отдел планирования военного министерства, где произвел большое впечатление на начальника штаба армии Маршалла. Позже Маршалл назначил его верховным главнокомандующим союзных войск в Европе. Успешное проведение Дня Д, его открытая, демократичная манера поведения и способность поддерживать гармонию среди часто эгоистичных военных и политических деятелей сделали Эйзенхауэра исключительным лидером коалиционных сил. По возвращении в Соединенные Штаты в 1945 году его встречали как героя. Затем он стал начальником штаба армии, после чего в 1948 году отправился в Колумбию, а в 1951 году — командовать силами НАТО.

К концу Второй мировой войны, когда за Эйзенхауэром стали пристально следить, некоторые незаинтересованные наблюдатели оценили его ум и артикуляцию. Стив Эрли, пресс-секретарь Рузвельта, побывал на одной из пресс-конференций Айка и стал его горячим поклонником. «Это было самое великолепное выступление любого человека на пресс-конференции, которое я когда-либо видел», — сказал Ранно. «Он знает факты, говорит свободно и откровенно, обладает чувством юмора, самообладанием и властью».[603] Другой опытный журналист, Теодор Уайт, был так же впечатлен, когда Айк был командующим НАТО в 1951 и 1952 годах: «Я совершил ошибку, которую совершали многие обозреватели, считая Айка простым человеком, хорошим прямолинейным солдатом. Однако ум Айка не был вялым; и постепенно, рассказывая о его действиях, я обнаружил, что его ум был жестким, а манеры — обманчивыми; что радужная улыбка на публике могла уступить место яростным вспышкам темперамента наедине с собой; что запутанная, бессвязная риторика его неофициальных высказываний могла, когда он хотел, быть дисциплинирована его собственным карандашом в чистую, жесткую прозу».[604]

Годы службы в армии помогли Эйзенхауэру научиться ясно мыслить и писать. Большую часть своей карьеры он занимался подготовкой программных документов и речей, в том числе многих речей МакАртура. Когда спичрайтеры начали писать для него, он оказался кропотливым и зачастую суровым редактором, стремящимся избавить подготовленные выступления от высокопарной риторики. И хотя на многих президентских пресс-конференциях он действительно путался в словах, обычно он знал, что делает, и редко говорил что-то очень вредное. На самом деле Эйзенхауэр был гораздо более амбициозным, хитрым и самовлюбленным, чем многие признают, и он старался защитить свой имидж. Когда он решил баллотироваться в президенты в 1952 году, он окружил себя большим количеством профессиональных специалистов по рекламе и связям с общественностью, чем любой кандидат в президенты в истории США, а к 1955 году он использовал телевидение как можно чаще для продвижения себя и своей политики.[605] Сэмюэл Лубелл, искушенный журналист, смеялся над мнением, что Айк был «пятизвездочным младенцем в политическом лесу». Напротив, он был «таким законченным политическим рыболовом, какой когда-либо был в Белом доме».[606] Айк был особенно искусен в ключе выживания президента: позволял соратникам брать на себя вину за спорные заявления и при этом казался вне политики. Либеральный репортер Мюррей Кемптон позже подчеркнул этот талант в своей влиятельной статье «Недооценка Дуайта Эйзенхауэра», которая широко цитируется сторонниками ревизии Эйзенхауэра. Айк, заключает Кемптон, был гораздо проницательнее, чем люди думали. «Он был великой черепахой, на спине которой мир сидел восемь лет. Мы смеялись над ним; мы с тоской говорили о переезде; и все это время мы не знали, какое коварство скрывается под панцирем».[607]

Ревизионисты, такие как Кемптон, понимали, что Эйзенхауэр был не просто хитрым. Многие политики — Никсон быстро приходит на ум — были в этом не хуже, а то и лучше Эйзенхауэра. Айк обладал ещё тремя качествами, которые помогли ему стать президентом и которые объясняют ту огромную любовь, которую большинство американцев питали к нему в своё время. Первое — это его обычно благоразумный способ принятия решений. Став президентом, он принёс с собой военный стиль ведения дел: поиск верных сотрудников, создание иерархической системы их организации, регулярные встречи с непосредственными подчинёнными и предоставление времени (где это возможно) на обдумывание, прежде чем бросаться в дело. Как быстро заметили критики, такой стиль принятия решений, как правило, лишал его свободы действий и порой новаторских идей, которые заряжали энергией администрации таких президентов, как Рузвельт и Кеннеди. Со временем он часто отгораживался от насущных общественных страстей, таких как зарождающееся движение за гражданские права. Но она была упорядоченной и позволяла ему сосредоточиться на вопросах, которые он считал важными. Используя его осторожный ум, этот административный стиль способствовал принятию взвешенных решений по большинству (не всем) вопросам государственной политики.

Во-вторых, Эйзенхауэр был очень уверен в своих знаниях в области внешней и оборонной политики. По сравнению с Трумэном, которому пришлось учиться в процессе работы, или Кеннеди, который чувствовал, что должен проявить себя, Айк пришёл в Белый дом со спокойной уверенностью в себе — порой граничащей с высокомерием — человека, имеющего богатый опыт в этих областях. Он был лично знаком со многими ведущими государственными деятелями и военными лидерами мира и в большинстве своём обладал мудрым характером. Что ещё более важно, он разбирался в военных вопросах и был в курсе технологических изменений в вооружении. Многим американцам было приятно осознавать, что Эйзенхауэр — главный в холодной войне.

В-третьих, Эйзенхауэр искренне стремился к государственной службе.[608] Это было обусловлено сочетанием нескольких факторов: его воспитанием в праведной, трудолюбивой семье, его образованием и, пожалуй, прежде всего его карьерой армейского офицера. Хотя на посту президента он вряд ли был «выше политики», он производил впечатление на окружающих своей серьезностью и заботой о достоинстве должности. Более чем большинство мировых государственных деятелей своего времени, он казался солидным и здравомыслящим — по крайней мере, во внешних и военных делах.

Когда в 1970-х и 1980-х годах историкам и политологам стали доступны архивные материалы, они тоже, казалось, подтвердили, что Эйзенхауэр, хотя и был плохо информирован по многим внутренним вопросам, в остальном был проницателен и благоразумен. Они дают понять, что именно он, а не волевые подчинённые, контролировал ситуацию. Последние слова критика Шлезингера характеризуют Айка как одновременно саморекламного и политически проницательного человека. Откровения из бумаг Эйзенхауэра, — написал Шлезингер в 1983 году:

несомненно, изменили прежнюю картину. Мы можем сразу оговориться, что Эйзенхауэр проявлял гораздо больше энергии, интереса, уверенности в себе, целеустремленности, хитрости и властности, чем многие из нас предполагали в 1950-е годы; что он был доминирующей фигурой в своей администрации, когда хотел этого (а он хотел этого чаще, чем казалось в то время); и что тот самый гений самозащиты, который заставлял его использовать свою репутацию неясного и запутанного человека и толкать соратников на линию огня, скрывал его значительную способность принимать решения и управлять.[609]

БЛЕСТЯЩЕЕ ВОЕННОЕ ПРОШЛОЕ Эйзенхауэра и его широкая популярность сделали его привлекательным в качестве кандидата в президенты в 1948 году, но он устоял перед уговорами обеих партий и остался в Колумбии. Однако и там, и в Европе после 1951 года его продолжали осаждать высокопоставленные лица, которые хотели, чтобы он баллотировался в 1952 году. К осени 1951 года по всей стране стали возникать беспартийные клубы Айка. Сам Трумэн в ноябре того же года сказал Айку, что будет поддерживать его в борьбе за демократическую номинацию.[610]

Будучи военным офицером, Эйзенхауэр никогда не регистрировал свою партийную принадлежность и (по его словам) не голосовал. (Позже он сказал, что голосовал за республиканцев в 1932, 1936 и 1940 годах и за демократов — в разгар войны — в 1944 году). Он занимал самые важные посты при президентах-демократах и решительно поддерживал инициативы Трумэна в холодной войне, включая войну в Корее. Но он был очень консервативен во внутренних делах, почти страстно веря в необходимость сбалансированного федерального бюджета и ограниченного вмешательства правительства в социальную и экономическую жизнь граждан. Он ни на минуту не задумывался о том, чтобы баллотироваться в качестве демократа. Противостоять уговорам республиканцев оказалось сложнее. Многие лидеры GOP, помня о провале 1948 года, почти отчаянно желали выдвинуть популярного Айка в качестве своего кандидата. Этому ещё больше способствовало то, что он занимал мало четких позиций по внутренним вопросам и поэтому нажил мало врагов. Томас Дьюи, все ещё губернатор Нью-Йорка, начал уговаривать его баллотироваться уже в 1949 году. Он сказал Айку, что только он может «спасти страну от отправления в Аид в корзине патернализма-социализма-диктатуры».[611] К концу 1951 года Дьюи, сенатор Генри Кэбот Лодж из Массачусетса и другие ведущие республиканцы — в основном представители восточного, интернационалистского крыла партии — создали хорошо финансируемую сеть поддержки выдвижения Эйзенхауэра в качестве кандидата в президенты от республиканцев в 1952 году.

Эйзенхауэру, находящемуся далеко в Европе, удавалось сохранять некоторую дистанцию с Лоджем и Дьюи на протяжении всего 1951 года и в начале 1952 года. Он отказывался даже сказать, кто он — республиканец или демократ. Но по мере приближения сезона праймериз он сдался и согласился на то, чтобы его имя было выставлено в качестве претендента от республиканцев на праймериз в Нью-Гэмпшире в марте 1952 года. Не покидая Европу и не занимая никакой позиции ни по одному из вопросов, он выиграл праймериз, набрав 46 661 голос против 35 838 у Тафта, своего самого грозного соперника.[612]

Несколько соображений, очевидно, побудили Айка вступить в политическую борьбу. Одним из них было его беспокойство по поводу бюджетного послания Трумэна в январе, в котором прогнозировался значительный дефицит на следующий финансовый год. Другой причиной была его неприязнь к Тафту, который выступал против многих направлений внешней политики времен Рузвельта-Трумэна и возглавлял консервативных республиканцев в Сенате, поддерживая Маккарти и МакАртура. Тафт, сказал он своему другу, был «очень глупым человеком… У него нет ни интеллектуальных способностей, ни понимания мировых проблем».[613] Наконец, Эйзенхауэр, возможно, был более заинтересован в том, чтобы стать президентом, чем он сам об этом говорил. (Ещё в 1943 году генерал Джордж Паттон догадался, что «Айк так сильно хочет стать президентом, что вы можете почувствовать это на вкус»).[614] Опасаясь альтернативы — демократ или Тафт — Эйзенхауэр в начале 1952 года убедил себя, что его долг — баллотироваться. Со свойственной ему самоуверенностью он был уверен, что справится с этой задачей лучше, чем кто-либо другой на политическом горизонте.[615]

Его победа в Нью-Гэмпшире стала ярким свидетельством его популярности. После этого пути назад уже не было. К июню он ушёл со своего поста в НАТО и вернулся к кампании против Тафта и других менее значимых кандидатов, включая губернатора Калифорнии Эрла Уоррена и бывшего губернатора Миннесоты Гарольда Стассена, который был почти постоянным претендентом. Борьба с Тафтом стала особенно напряженной и упорной, столкнув восточное крыло партии Дьюи-Лоджа с более «изоляционистским» и в основном консервативным среднезападным крылом партии. Это был раскол, который долгое время разделял партию и который ставил под угрозу политику Эйзенхауэра на протяжении всей его последующей политической карьеры.

Поначалу Айк оказался несколько «деревянным» кандидатом; выборы были для него в новинку, и он чувствовал себя неуютно. Кроме того, многие завсегдатаи партии глубоко восхищались Тафтом, «мистером-республиканцем», который возглавлял GOP в Конгрессе с 1939 года. Айк, яростно жаловались они, был аутсайдером — даже не настоящим республиканцем — который не имел права участвовать в праймериз GOP, не говоря уже о том, чтобы претендовать на номинацию. Тем не менее, у Эйзенхауэра было два больших преимущества: он казался более информированным, чем Тафт, в вопросах внешней политики, и он был самым популярным героем Америки. Лидеры партии также опасались, что Тафт, бесцветный и нехаризматичный участник избирательной кампании, может проиграть демократу в ноябре. По этим причинам Эйзенхауэр набрал делегатов на праймериз и вырвал победу у Тафта на одном из самых ожесточенных партийных съездов современности. Только в сентябре, когда Эйзенхауэр пообещал проводить консервативный курс, Тафт и его разгневанные сторонники согласились поддержать в ноябре кандидата от партии парвеню.

Делегаты, выбравшие Айка, резко отвергли внешнюю политику Трумэна, в реализации которой Эйзенхауэр сыграл важную роль. Платформа GOP осуждала сдерживание как «негативное, бесполезное и аморальное», потому что оно «бросает бесчисленное множество людей на произвол деспотии и безбожного терроризма». Памятуя об этнических и антикоммунистических избирателях, платформа далее сожалела о тяжелом положении «плененных народов Восточной Европы» и призывала к их освобождению. Республиканцы также обещали «отказаться от всех обязательств, содержащихся в тайных соглашениях, таких как Ялтинское, которые способствуют коммунистическому порабощению».[616] То, что делегаты смогли выдвинуть Эйзенхауэра и одобрить такую платформу, свидетельствовало о почти шизофренических разногласиях внутри GOP и о нескрываемой философской непоследовательности американских политических партий.

На съезде также был выбран Ричард Никсон в качестве помощника Айка. В конечном итоге выбор пал на Эйзенхауэра, главным образом потому, что многие его советники, включая Дьюи, рекомендовали именно его.[617] Никсон тихо, но эффективно работал над тем, чтобы склонить калифорнийских делегатов на сторону Айка во время съезда, тем самым разозлив калифорнийских сторонников Уоррена. Что ещё важнее для менеджеров по продаже билетов, Никсон был молод (в 1952 году ему было всего тридцать восемь лет), яростно выступал против коммунизма и был неутомимым агитатором. Будучи калифорнийцем, он привносил в билет региональный баланс и, как ожидалось, должен был помочь получить важные для штата голоса выборщиков. Тогда и позже Эйзенхауэр отмечал, что у Никсона, похоже, не было друзей; он никогда не был с ним близок. Но он казался привязанным к нему, по крайней мере, на время кампании.[618] Демократы и либералы признавались, что шокированы и потрясены билетом и платформой GOP. «T.R.B.», обозреватель New Republic, верно подметил, что Айк фактически стоял справа от Тафта по некоторым внутренним вопросам. Эйзенхауэр, писал он, был «контрреволюционером, полностью окруженным людьми, которые знают, как извлечь из этого выгоду». Команда Эйзенхауэра-Никсона была «билетом Улисса С. Гранта-Дика Трейси».[619] Другой либерал описал съезд как полный «крикунов, кричащих о предательстве, и убийц персонажей с ядовитыми языками». Большинство этих либералов с энтузиазмом поддержали человека, которого демократы выдвинули в качестве кандидата против Айка: губернатора Иллинойса Адлая Стивенсона. Их энтузиазм был в некотором роде странным, ведь Стивенсон вряд ли был либералом. Внук и однофамилец вице-президента Гровера Кливленда, он вырос в Блумингтоне, штат Иллинойс, в очень богатой семье. Его бабушка была основательницей организации «Дочери американской революции».[620] Он получил образование в школе Choate в Коннектикуте и в Принстоне, провалил учебу в Гарвардской школе права, а затем закончил юридический факультет Северо-Западного университета и занимался адвокатской практикой в Чикаго. Если бы не демократическое наследие его семьи, Стивенсон вполне мог бы стать республиканцем, как и многие его богатые друзья.

В 1952 году Стивенсон не сильно отличался от Эйзенхауэра. Он был ярым приверженцем «холодной войны». Он выступал против государственного жилья и неоднозначно относился к отмене закона Тафта-Хартли. Он осуждал «социализированную медицину». Осуждая Маккарти, он одобрял увольнение учителей-коммунистов и поддерживал использование администрацией Трумэна Закона Смита для преследования лидеров коммунистических партий. Он мог слыть снобом, как, например, когда он осуждал GOP за «попытку заменить „Новых курсовиков“ торговцами автомобилями».[621] Как и его товарищ по выборам, сенатор Джон Спаркман из Алабамы, он считал, что гражданские права — это в основном вопрос, который должны решать штаты. Стивенсон и Спаркман, решив не провоцировать очередной выход диксикратов, баллотировались на платформе, которая была значительно более консервативной в отношении гражданских прав, чем та, на которой Трумэн был избран в 1948 году.[622] Демократический социалист Ирвинг Хау, холодно оценив энтузиазм либералов в отношении Стивенсона, позже пришёл к выводу, что «адлаизм» — это «айкизм… с примесью грамотности и интеллекта».[623]

По всем этим причинам Стивенсон не слишком привлекал рабочую, чёрную, этническую и городскую коалицию, которую собрал Рузвельт и которая была необходима демократам для победы на национальных выборах. Многие члены партии считали его отстраненным, поскольку он дистанцировался не только от боссов демократов, но и от администрации Трумэна. Такое поведение настолько раздражало Трумэна, который с самого начала поддерживал Стивенсона, что он написал ещё одно из своих неотправленных писем: «Я говорю вам: возьмите своих сумасбродов, своих высокопоставленных светских львиц с задравшимися носами, проведите свою кампанию и выиграйте, если сможете… Желаю вам удачи от стороннего наблюдателя, который разочаровался».[624]

Почему же в своё время Стивенсон привлек столько поклонников? Демократам, которые следовали за ним, нравился его солидный послужной список интернационалиста в 1930-х годах и его служба в Госдепартаменте во время Второй мировой войны, работа, которая помогла в организации Организации Объединенных Наций. Он был представителем демократического истеблишмента со значительным опытом в сфере иностранных дел. Когда демократы Иллинойса искали честного демократа для участия в выборах губернатора в 1948 году, они обратились к Стивенсону. Благодаря тому, что он баллотировался по адресу против слабой оппозиции, он доказал, что эффективно собирает голоса избирателей, получив самое большое большинство голосов в истории Иллинойса и значительно опередив Трумэна. Он был эффективным губернатором, привлекавшим в свою администрацию способных и преданных делу людей. Для политиков, искавших жизнеспособного кандидата в президенты в 1952 году — Трумэн благоразумно отказался баллотироваться снова — Стивенсон, губернатор электорально значимого штата, был очевидным кандидатом. После долгих колебаний он согласился баллотироваться.[625]

Либеральные демократы особенно любили Стивенсона — это не слишком сильный глагол, — потому что он, казалось, был всем тем, чем не был Эйзенхауэр. Они обожали его речи, которые он часами репетировал, прежде чем произнести с таким лоском и словарным запасом, который многие интеллектуалы считали прекрасным. (Некоторые не считали: Хоу отметил, что Стивенсон был из тех, кто называл лопату орудием для поднятия тяжелых предметов.) В этом обожании присутствовал интеллектуальный снобизм; республиканцы насмешливо заявляли, что «яйцеголовые» составляли основу его поддержки. Но многие из его речей действительно были порывами интеллектуального свежего воздуха среди затхлого политического дискурса, который часто превращался в предвыборное ораторство в 1940-х и 1950-х годах. Поэтому «яйцеголовые» были счастливы принять в них участие. Дэвид Лилиенталь заявил, что речи Стивенсона были «просто жемчужинами мудрости, остроумия и смысла». Журналист Ричард Ровере добавил: «Его дары более впечатляющие, чем у любого президента или любого претендента на этот пост от основной партии в этом веке».[626]

Стивенсон провел достойную, ориентированную на решение проблем кампанию, в которой он обещал «говорить с американским народом разумно». Это тоже очень понравилось либеральным сторонникам и интеллектуалам. Но как кандидату от демократов ему неизбежно пришлось столкнуться с партийными нападками на деятельность Трумэна. Республиканцы с жаром осуждали ползучую коррупцию — «бардак в Вашингтоне», как они это называли — в администрации Трумэна после 1950 года. Трумэновские годы, кричали они, были связаны с «разбоем дома, разбоем за границей». На самом деле коррупция была незначительной, в основном связанной с влиянием в небольших масштабах, но она существовала, и Трумэн — всегда верный друзьям — не спешил её пресекать. В конце концов, секретарь Трумэна по назначениям был осужден за получение взяток, а девять федеральных служащих Финансовой корпорации реконструкции и Бюро внутренних доходов попали в тюрьму.[627]

Ещё больший вред Стивенсону нанесли громкие и настойчивые обвинения в том, что демократы были «мягкими» по отношению к коммунизму. Красная угроза и Корея подавляли другие вопросы, включая гражданские права и трудовые споры, которые были важны в 1948 году. Как и в предыдущие годы, правые республиканцы возглавили это наступление, часто безответственно. Маккарти назвал годы Рузвельта-Трумэна «двадцатью годами измены». Обращаясь к «Алгеру — то есть Адлаю», он сказал, что хотел бы сесть в предвыборный поезд Стивенсона с бейсбольной битой и «научить патриотизму маленького Адлая». Никсон назвал Стивенсона «Адлаем-уступчиком», сказал, что у него «докторская степень в трусливом колледже Дина Ачесона по сдерживанию коммунизма», и напомнил избирателям, что стране будет лучше с «президентом в хаки, чем с президентом, одетым в розочки Госдепартамента».[628]

Подобная риторика была направлена на преодоление региональных, классовых и этнических противоречий, бушевавших в американском обществе в послевоенное время. Как и Маккарти и его союзники, газета Chicago Tribune регулярно нападала на либеральную восточную интеллигенцию, однажды опубликовав заголовок HARVARD TELLS INDIANA HOW TO VOTE. В её колонках мужественность регулярно ассоциировалась с антикоммунизмом, и подразумевалось, что Стивенсон был не совсем «настоящим мужчиной». Реакционная газета New York Daily News называла Адлая «Аделаидой» и говорила, что он «трелирует» свои речи «фруктовым» голосом, используя «слова из чашки», которые напоминают о «благовоспитанной деве, которая никогда не сможет забыть, что получила пятерку по красноречию в школе мисс Смит».[629]

Эйзенхауэр чувствовал себя неуютно в окружении оголтелых «красных» и сам избегал их. Большинство его речей были скучными и незапоминающимися. Когда сенатор Дженнер, назвавший Маршалла «прикрытием для предателей», обнял его на платформе в Индианаполисе, Эйзенхауэр вздрогнул и поспешно отошел. Он сказал одному из помощников, что «почувствовал себя грязным от прикосновения этого человека». Но вопрос «мягкости по отношению к коммунизму» доминировал в стратегии GOP в 1952 году, и Эйзенхауэр не сделал ничего, чтобы сдержать пристрастное рвение других республиканцев, включая своего товарища по выборам. Оказавшись в маккартистском Висконсине, Айк пошёл на то, чтобы удалить из подготовленной речи абзац, в котором воздавалось должное Маршаллу, который руководил его военной карьерой. Тем самым он поклонился Маккарти, который в Милуоки поднял руку, когда Айк произносил теперь уже отредактированную речь. Репортеры, видевшие оригинальную версию, осуждали Айка за его безрассудство. Сам Эйзенхауэр чувствовал себя пристыженным. Но он не извинился за свой поступок, и риторика «красной угрозы» раздувалась на протяжении всей кампании.[630]

Ничто так не подпитывало антикоммунистические настроения, как все ещё зашедшая в тупик борьба в Корее. Лидеры GOP придумали символ, который прижился: K_1C_2 — «Корея, коммунизм, коррупция». Эйзенхауэр и сам не преминул воспользоваться этими чувствами. Признавая, что Стивенсон может быть остроумным, он говорил людям, что не находит повода для улыбки. «Разве забавно, — спрашивал он, — что мы ввязались в войну в Корее; что мы уже потеряли 117 000 наших американцев убитыми и ранеными; разве забавно, что война, похоже, как никогда близка к реальному решению; что у нас нет реального плана по её прекращению? Забавно ли, когда обнаруживаются доказательства того, что в правительстве есть коммунисты, а мы получаем холодное утешение в виде ответа „красная селедка“?»[631]

Опросы показывали, что Эйзенхауэр далеко впереди, и казалось, что ничто не сможет сорвать его кампанию. Однако в середине сентября возникло одно большое противоречие: в прессе появились откровения о том, что у Никсона был частный политический «фонд», пожертвованный богатыми калифорнийскими сторонниками. Это не должно было стать большой проблемой, поскольку фонд был небольшим (около 16 000 долларов) и легальным. У многих политиков, включая Стивенсона, были подобные источники наличности. Но обвинительные редакционные статьи в прессе нервировали Айка, который, как говорят, заметил тогда: «Какой смысл нам вести крестовый поход против того, что происходит в Вашингтоне, если мы сами не чисты как зуб гончей?»[632] После этого Эйзенхауэр замялся, отказавшись публично выступить в защиту своего товарища по выборам. Никсон все больше приходил в ярость, поскольку спор грозил разрушить его политическую карьеру. Позвонив Айку, он заявил: «В таких делах наступает момент, когда нужно либо нагадить, либо слезть с горшка». Эйзенхауэр признался, что был потрясен подобными высказываниями, и оставил Никсона в подвешенном состоянии. Никсон позже жаловался, что из-за такого отношения Эйзенхауэра он чувствовал себя «маленьким мальчиком, которого поймали с вареньем на лице».[633] С этой проблемой Никсон отправился на национальное телевидение, чтобы защитить себя. Он говорил тридцать минут, в течение которых подробно описывал далеко не самые большие финансовые активы своей семьи. Его жена, Пэт, была глубоко расстроена и позже жаловалась: «Почему мы должны рассказывать людям на сайте, как мало у нас есть и сколько мы должны?» Но Никсон маршировал под свой собственный барабан. У Пэт, сказал он, нет норковой шубы (в отличие от жены демократа, который был причастен к «бардаку в Вашингтоне»), но «у неё есть вполне респектабельное республиканское суконное пальто». Затем Никсон рассказал своей огромной аудитории о «маленькой собачке породы кокер-спаниель… черно-белой пятнистой», которая была прислана им в Вашингтон «аж из Техаса» в начале предвыборной кампании. «Наша шестилетняя девочка Триша назвала её Чекерс. И вы знаете, дети любят эту собаку, и я просто хочу сказать, что независимо от того, что они говорят о ней, мы её оставим».[634]

Речь Чекерса, как её стали называть, была безвкусной и безрадостной, и многие современники говорили об этом. Но это было и смелое выступление решительного и агрессивного человека, которого покинули многие из его так называемых друзей. Реакция публики на его усилия была в подавляющем большинстве случаев благоприятной. Многие люди разрыдались. Эйзенхауэр, который нервно наблюдал за речью, вскоре осознал благоприятную реакцию и пришёл к выводу, что Никсон спас себя. Он вызвал Никсона с Запада в Уилинг, Западная Вирджиния, и сказал ему: «Ты мой мальчик». Этот комментарий как нельзя лучше отражает снисходительность, с которой Айк относился к своему гораздо более молодому товарищу по выборам. Никсон гордился тем, что сделал, убеждая себя в том, что он мастер телевидения и может превзойти любого, кто попытается противостоять ему на экране. Но он также чувствовал горечь. Он никогда не забывал, как плохо с ним обращались, и правильно назвал спор, который мог погубить его политические амбиции, «самым болезненным личным кризисом в моей жизни».[635] Замечательное выступление Никсона имело и другой эффект: оно, как никакое другое событие того времени, продемонстрировало потенциальную силу телевидения в политике. К тому времени это должно было стать очевидным для политических профессионалов, ведь телевидение переживало бум, как почти ничто другое в стране. В 1951 году 9 миллионов человек наблюдали за подписанием мирного договора с Японией. Число домохозяйств с телевизорами выросло с примерно 172 000 во время кампании 1948 года до 15,3 миллиона в 1952 году. Это составляло около трети американских домохозяйств. Но политики не сразу оценили потенциал перемен. Стивенсон пренебрежительно относился к телевидению, утверждая, что никогда его не смотрел. Он использовал его во время предвыборной кампании, но только как средство демонстрации своих ораторских способностей. Хотя они были впечатляющими, зрители не испытывали восторга, наблюдая за тем, как он читает речи из студии, обычно с 10:30 до 11:00 вечера. Хуже того, Стивенсон выступал в прямом эфире и часто говорил больше положенных тридцати минут. В нескольких случаях, в том числе в ночь выборов, его прерывали, прежде чем он заканчивал.[636]

Эйзенхауэр тоже начал с того, что не проявлял особого интереса к телевидению, считая его коммерческим средством, которое по большей части было ниже его достоинства. Более того, он был достаточно мудр, чтобы не произносить речи по телевидению: он знал, что Стивенсон был гораздо лучшим оратором. Но помощники давили на него, особенно после речи о шашках, чтобы он позволил показать себя по телевизору в действии. Он все чаще соглашался, и многие его митинги и выступления в предвыборной кампании были тщательно прописаны, чтобы передать пыл толпы, поддерживавшей его, — «Мне нравится Айк». Его телевизионные консультанты сокращали фрагменты его речи, а затем снова фокусировались на энтузиазме его поклонников. Это были эффективные постановки, которые обещали впервые сделать телевидение силой в политике.

Эйзенхауэр также согласился провести один вечер в Нью-Йорке, записывая «ролики», как их стали называть. Это было удивительное событие. Окруженный рекламщиками, Эйзенхауэр сидел в студии и записывал на пленку короткие «ответы» на вопросы. Эти «ответы», в основном фразы, которые он уже использовал во время предвыборной кампании, были написаны от руки на карточках, которые держали перед ним. Надписи были крупными и жирными, чтобы Айку, страдавшему близорукостью, не пришлось выступать по телевидению в очках. После того как Эйзенхауэр покинул студию, записав сорок роликов по двадцать секунд каждый, специалисты по рекламе отправились в Radio City Music Hall, чтобы найти «обычных американцев» и привести их в студию. Там их записывали на пленку, задавая вопросы, на которые Эйзенхауэр уже дал ответы. Затем техники соединили ответы с вопросами.[637]

Поначалу Эйзенхауэр был раздражён и недоволен процессом. Хотя постепенно он проникся к проекту — даже сам написал «ответ» — в какой-то момент он ворчал: «Подумать только, что старый солдат должен до этого дойти». Некоторые руководители телекомпаний тоже не решались их использовать. Сложные вопросы, по их мнению, нельзя сводить к двадцати секундам или минуте. А демократы были возмущены, когда ролики начали появляться. Джордж Болл, молодой спичрайтер Стивенсона, обвинил республиканцев в том, что они продались «высокопоставленным мошенникам с Мэдисон-авеню». Стивенсон добавил: «Я думаю, американский народ будет шокирован таким пренебрежением к своему интеллекту; это не мыло Ivory против Palmolive». Исполнительный редактор «Репортерс» объяснил, почему его журнал так критично отнесся к роликам: они «продавали президента, как зубную пасту».[638]

Подобная критика ничуть не остановила тех, кто участвовал в операции. GOP вложила в проект примерно 1,5 миллиона долларов, и телесети с радостью приняли эти деньги. В общей сложности в эфир вышло двадцать восемь различных роликов, многие из них — не один раз, обычно в перерывах между популярными программами. Они не несли никакой новой информации о проблемах и часто слишком упрощали их. «Как насчёт высокой стоимости жизни?» — спрашивали в одном из роликов. «Моя жена, Мейми, — ответил Айк, — беспокоится о том же. Я говорю ей, что наша задача — изменить это четвертого ноября». Но практически все аналитики были убеждены, что ролики, которые принесли светящуюся улыбку Эйзенхауэра в миллионы американских домов, были эффективными. Использование роликов и телерепортажей в целом отныне стало незаменимым инструментом в американской политике.[639]

Было бы чересчур утверждать, как это делают некоторые, что телевизионные усилия, подобные усилиям Эйзенхауэра, произвели революцию в избирательных кампаниях и выборах в Соединенных Штатах. Серьёзные спорные вопросы, особенно холодная война, состояние экономики и (все чаще) расовые отношения, по-прежнему освещались в речах, колонках новостей и редакционных статьях. Но, тем не менее, значение телевидения в политике стало огромным. При прочих равных условиях телевизионное освещение могло дать большое преимущество телегеничным участникам избирательной кампании. Кандидаты, не имеющие денег — телевидение было очень дорогим — оказывались в невыгодном положении. Потребность в таких деньгах заставляла политиков все более тщательно следить за тем, чтобы не обидеть богатых спонсоров и важные особые интересы. Даже в большей степени, чем в прошлом, деньги громко говорили в национальной политике.

Развитие телевидения также ослабило политические партии, как на местном, так и на национальном уровне. Им противостояли очень личные организации индивидуальных кандидатов, многие из которых практически игнорировали партийные линии и полагались на телевидение, чтобы напрямую обратиться к людям. Избиратели все чаще стали поддерживать отдельных кандидатов, а не партийные билеты. Другие, отказавшись от партийной идентификации, назвали себя независимыми. Эти тенденции отнюдь не были новыми — партийность в США снижалась с 1890-х годов — и не были результатом только телевидения: быстро растущий уровень образования, значительная географическая мобильность и рост благосостояния — которые изменили восприятие избирателями социальноэкономических проблем — были одними из многих сил, которые лежали в основе растущей непредсказуемости и независимости электората. Рост числа независимых избирателей также не обязательно был плохим явлением: у высокопартийной политической вселенной прежних лет были свои недостатки. Тем не менее разложение партий, а вместе с ним стабильность и надежность правящих коалиций стали очевидны уже в 1960-е годы, и телевидение сыграло в этом не последнюю роль.[640]

К середине октября, когда Никсон был уличен в нарушениях, а телевизионная кампания GOP была в самом разгаре, выборы почти не вызывали сомнений. Но кандидаты никогда не могут быть слишком уверены, и Эйзенхауэр достал ещё одну стрелу из своего колчана. В Детройте 24 октября он вернулся к проблеме Кореи, где шло новое наступление коммунистов. Эйзенхауэр провозгласил, что первой задачей новой администрации будет «скорейшее и достойное завершение корейской войны». Эта задача, добавил он, «требует личной поездки в Корею… Я совершу эту поездку… Я поеду в Корею».[641] Его заявление было выстрелом в темноту, поскольку он не знал, что будет делать, когда приедет туда. Станет ли он эскалировать войну или применит ядерное оружие? Но все, похоже, согласились с тем, что его заявление было мастерским ударом. Эйзенхауэр, в конце концов, был героем войны и пятизвездочным генералом. Если кто и мог положить конец ужасному тупику, так это Айк.

Результаты выборов удивили немногих аналитиков. Стивенсон взял девять южных и приграничных штатов и, отчасти благодаря значительно возросшей явке, получил на 3,14 миллиона голосов больше, чем Трумэн, победивший в 1948 году. Но выборы стали поразительным личным триумфом Эйзенхауэра, который привлек к себе огромную аудиторию. Он набрал 33,9 миллиона голосов (55,4 процента от общего числа) против 27,3 миллиона у Стивенсона. Его общее число голосов было почти на 12 миллионов больше, чем у Дьюи в 1948 году. Победив в коллегии выборщиков со счетом 442 против 89, он даже преодолел так называемый «твёрдый Юг», победив во Флориде, Теннесси, Техасе и Вирджинии. Хотя меньшие республиканцы выступили не столь успешно — широко распространенное голосование по раздельным билетам стало признаком разложения партий — они получили большинство в обеих палатах Конгресса: 48 против 47 в Сенате и 221 против 211 в Палате представителей. Республиканцы контролировали Белый дом и Капитолийский холм впервые с выборов 1930 года. Некогда доминирующая демократическая избирательная коалиция, боровшаяся за выживание в условиях возвращения хороших времен в послевоенную эпоху, явно пошатнулась.

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ НА ВЫБОРАХ Эйзенхауэр, как и обещал, отправился в Корею, где провел три дня на фронте. Вернувшись, он убедился, что войну необходимо завершить, и сосредоточился на этой цели в течение первых шести месяцев своего правления в 1953 году. Стечение обстоятельств, включая усталость противника, привело к подписанию соглашения о прекращении огня, которое вступило в силу 27 июля. Это произошло через тридцать семь мучительных месяцев после начала войны в 1950 году.[642]

Добившись прекращения огня, Эйзенхауэр не добился серьёзных уступок от противника: если бы администрация Трумэна попыталась добиться аналогичного результата, она подверглась бы нападкам со стороны правых. Соглашение также не положило конец кровопролитию: за последующие десятилетия пребывания там американских войск в результате пограничных инцидентов погибло множество людей. Но Эйзенхауэр, генерал и республиканец, избежал народного осуждения. Соглашение о прекращении огня, действительно, стало, вероятно, самым важным достижением его восьмилетнего президентства и тем, чем он впоследствии больше всего дорожил. Дав большой толчок престижу Эйзенхауэра в начале его президентства, оно также устранило самую острую политическую проблему той эпохи. Год и более мира к концу 1954 года даже утихомирил некоторые страсти, вызванные «красным страхом». К 1955 году американцы уже пытались выбросить войну из головы и сосредоточиться на наслаждении хорошей жизнью у себя дома. Однако для ослабления ожесточенности потребовалось время. Особенно в 1953 и 1954 годах страсти «холодной войны» и партийные баталии продолжали раскалывать американское общество и культуру. Ни один президент не мог легко справиться с этими противоречиями, и Эйзенхауэр, который старался избегать большинства из них, не был исключением. В 1953–54 годах эти противоречия обострила одна постоянная политическая реальность: агрессивность и ярость антикоммунистических правых.[643] После пьянящего триумфа партии в 1952 году эти эмоции были сильнее, а левые слабее, чем когда-либо в современной истории Соединенных Штатов. В одном из научных обзоров этих лет говорится следующее: «В самые холодные, мрачные и реакционные дни правления [Рональда] Рейгана [в 1980-х годах] в Соединенных Штатах наблюдалось больше радикальных убеждений и активности, чем когда-либо в 1950-х годах».[644]

Историки, конечно, впоследствии копались в закоулках американской культуры и обнаружили признаки бунтарства и недовольства консервативными ценностями первых лет правления Эйзенхауэра. Некоторые молодые люди, в основном в университетских кругах, отождествляли себя с Холденом Колфилдом, неугомонным антигероем романа Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» (1951). В 1952 году журнал Mad, сумасбродное и крайне непочтительное издание, начал свою коммерчески очень успешную карьеру (к началу 1960-х годов он занимал второе место по тиражу после Life).[645] В 1953 году И. Ф. Стоун основал свой иконоборческий и либеральный «Уикли»; в 1954 году Ирвинг Хау основал «Диссент», орган левоцентристского мнения; Марлон Брандо и (к 1954 году) Джеймс Дин стали образцами антиэстаблишментского поведения в кино. Но эти разрозненные проявления беспокойства и недовольства не имели большого значения в политических кругах. Читатели «Диссента», например, признавались, что на протяжении 1950-х годов они оставались «крошечной группой изгнанников»: тираж журнала в то время составлял около 4000 экземпляров.[646] Писатели, опрошенные Partisan Review, другим левоцентристским журналом, на симпозиуме в 1952 году согласились, что не хотят быть отчужденными от мейнстрима. Напротив, они хотели «очень сильно стать частью американской жизни. Все больше и больше писателей перестают считать себя бунтарями и изгнанниками».[647] Это действительно было так. Большинство леволиберальных интеллектуалов в начале 1950-х годов с неохотой осознали, что в американской культуре доминирует умеренно-консервативный «консенсус» среднего класса. Действительно, современным барометром консерватизма стало основание в 1955 году журнала National Review, антикоммунистического творения Уильяма Бакли, молодого католического интеллектуала, только что окончившего Йельский университет. Постепенно журнал стал ведущим органом консервативного мнения — самым успешным из тех, что появились за последние годы.

Демократы после выборов 1952 года тоже казались усмиренными и остывшими. В Конгрессе доминирующая группа сосредоточилась вокруг двух умеренных техасцев, лидера Демократической палаты Сэма Рэйберна и сенатора Линдона Джонсона, который стал лидером большинства в 1955–1960 годах. В интеллектуальных кругах несколько демократических либералов, включая экономиста Джона Кеннета Гэлбрейта, отстаивали прогрессивные внутренние цели в рамках недавно созданного Демократического консультативного совета (ДКС), группы давления. Политические предложения КДС помогли сформировать либеральную внутреннюю повестку дня демократов на 1960-е годы, но до этого не привлекали особого внимания. Другие либералы, включая сенатора Хьюберта Хамфри из Миннесоты, прикрывали свои фланги от нападок консерваторов, выступая за жесткое законодательство по борьбе с коммунизмом. В 1954 году Конгресс подавляющим большинством голосов одобрил принятый Хамфри Закон о контроле над коммунистами, который определял коммунистическую партию как «явную, настоящую и постоянную опасность для безопасности Соединенных Штатов» и лишал партию «всех прав, привилегий и иммунитетов, присущих юридическим лицам».[648]

Как стало ясно из позиции Хамфри, антикоммунистический пыл в те годы казался политически неодолимым. Одним из проявлений этого рвения стала судьба Юлиуса Розенберга и его жены Этель. Обвиненные в том, что они входили в группу (включая Фукса), передававшую атомные секреты Советам в 1940-х годах, они были осуждены в марте 1951 года за сговор с целью шпионажа, и тогда же судья Ирвинг Кауфман приговорил их к смертной казни. Их преступление, заявил Кауфман со скамьи подсудимых, было «хуже убийства». Критики приговора утверждали, что Кауфман, Министерство юстиции и ФБР были виновны в неправомерных действиях во время судебного процесса. Другие критики справедливо утверждали, что наказание было суровым: Фукс, гораздо более важная фигура, чем Розенберги, был приговорен к четырнадцати годам тюремного заключения в Англии.[649] Однако кампании в защиту Розенбергов, которые были коммунистами, потерпели полный провал в условиях «красной угрозы» начала 1950-х годов. Когда приблизилась дата их казни, у Белого дома появились демонстранты. Один из них держал плакат с надписью ОБЖАРЬТЕ ИХ ДО ГОТОВНОСТИ. Другой держал плакат: ДАВАЙТЕ НЕ БИТЬ ИХ ТОКОМ, А ВЕШАТЬ. Эйзенхауэр отказался смягчить приговор, который, по его мнению, должен был отпугнуть других. 19 июня 1953 года, за месяц до прекращения огня в Корее, Розенберги молча пошли на смерть.[650]

Администрация Эйзенхауэра быстро продвигалась вперёд, чтобы подтвердить свою антикоммунистическую репутацию другими способами. В апреле президент издал указ № 10 450, который заменил сеть указов о лояльности, созданную Трумэном. Новая система была шире, чем трумэновская, и включала в себя не только лояльность и безопасность как критерии увольнения, но и «пригодность», расплывчатую и неопределенную категорию. Приказ расширил полномочия по упрощенному увольнению, до этого доступные только главам таких чувствительных департаментов, как государственный и оборонный, предоставив их руководителям всех федеральных департаментов и агентств.[651] Администрация Эйзенхауэра также продолжала борьбу с коммунизмом, включая чистку дипломатической службы, преследование коммунистов по Закону Смита, депортацию иностранцев-коммунистов и исключение предполагаемых диверсантов, желающих въехать в США. Президент поддержал усилия по легализации использования прослушки в делах, связанных с национальной безопасностью, и дал свободу действий ФБР, продолжавшему преследовать левых. В 1956 году ФБР создало COINTELPRO (контрразведывательную программу), главной целью которой была коммунистическая партия.[652]

Одной из самых известных жертв таких правительственных усилий стал Дж. Роберт Оппенгеймер, «отец атомной бомбы», которого Комиссия по атомной энергии лишила допуска в июне 1954 года. После этого его уволили с должности правительственного консультанта.[653] Это решение последовало за шестимесячным расследованием, в ходе которого выяснилось, что ФБР прослушивало его деятельность в течение четырнадцати лет. У Оппенгеймера было много друзей и родственников левого толка, в том числе жена, которая была коммунисткой; во время войны он лгал следователям об их связях, чтобы защитить их. Но это была старая, известная информация, и многие его научные коллеги, включая президента Гарварда Джеймса Конанта, были потрясены тем, что с ним происходит. Они поняли, что Оппенгеймера наказали в первую очередь за то, что он выступал против разработки водородной бомбы. И судьба Оппенгеймера была печальной. Он потерял доступ к научным достижениям — своей жизни и карьере — и оказался отрезанным от других ученых, многие из которых боялись с ним общаться.[654] Окончательной проверкой подхода Эйзенхауэра к лояльности и безопасности стал, конечно, вопрос о Маккарти. Как только партия вернула себе контроль над Сенатом, Маккарти оказался в своей стихии, ведь теперь он возглавлял Постоянный подкомитет по расследованиям, с которого он начинал расследования, раздражавшие новую администрацию. Помогали ему сотрудники подкомитета во главе с главным юрисконсультом Роем Коном, кислым, беспокойным и яростно антикоммунистическим адвокатом. В апреле 1953 года Кон и его близкий друг, Г. Дэвид Шайн, отправились в широко разрекламированное турне по Европе, в ходе которого они призывали к очистке правительственных библиотек от якобы подрывной литературы. Государственный департамент запаниковал и издал директиву, исключающую книги и произведения искусства «коммунистов, попутчиков и так далее» из информационных центров Соединенных Штатов за рубежом. Несколько книг было действительно сожжено. Эйзенхауэру никогда не нравился Маккарти, и он пришёл в ярость, когда сенатор решил оспорить утверждение Уолтера Беделла Смита, близкого друга, который был начальником штаба Айка в армии, на пост заместителя государственного секретаря в начале 1953 года. К тому времени Айк становился все более дружелюбным по отношению к Тафту, лидеру GOP в Сенате, и Тафту удалось добиться утверждения Смита. Тем временем президент тихо пытался подорвать Маккарти другими способами: поощрял сенаторов от партии выступать против него; уговаривал неохотно согласившегося вице-президента Никсона не допустить Маккарти на сетевое телевидение; пытался помешать Маккарти выступать на партийных собраниях; предлагал (очень косвенно) издателям и другим руководителям СМИ уделять буйному сенатору меньше времени и места. Фред Гринштейн, политолог, позже привел эти шаги в качестве доказательства того, что он назвал проницательным, тонким и эффективным «президентством скрытых рук» Эйзенхауэра.[655]

Эйзенхауэр, однако, отказался выйти за рамки косвенности и бросить Маккарти прямой вызов. У его нежелания вступать в борьбу было несколько причин. Во-первых, он был согласен со многими целями Маккарти. Как ясно из его политики, он был убежденным сторонником «холодной войны». Во-вторых, он опасался внутрипартийной драки, которая ещё больше подорвала бы его шаткое большинство в Конгрессе. Маккарти, в конце концов, был республиканцем, а президент был лидером партии. В-третьих, Эйзенхауэр понимал, что прямая конфронтация с Маккарти придаст буйному, часто неуправляемому сенатору ещё больше публичности, которой Маккарти так дорожил. Лучше, по его мнению, попытаться игнорировать его и надеяться, что, получив достаточно веревки, сенатор в конце концов повесится сам. Эйзенхауэр, наконец, боялся, что борьба с Маккарти умалит столь важное достоинство президентства. Зачем тратить жизненно важные президентские ресурсы на разборки с драчуном из переулка? «Я не стану ввязываться в драку с этим парнем», — сказал он в частном порядке. Позже в том же году он добавил — опять же в частном порядке — «Я просто не стану вступать в перепалку с этим скунсом».[656]

В основе беспокойства Айка о достоинстве президентского поста лежали две ещё более глубокие заботы. Первая заключалась в том, чтобы защитить свою личную популярность среди американского народа. Эйзенхауэр, будучи уверенным в себе, тем не менее жаждал одобрения народа. Как правило, он избегал сложных решений, которые могли бы поставить его под угрозу.[657] Во-вторых, Айк очень хотел сохранить спокойствие внутри страны. На протяжении всего своего президентства он опасался предпринимать действия, которые могли бы подорвать то, что он считал гармонией американского общества. Он также считал, что его миссия должна заключаться в сдерживании роли правительства, а не в принуждении его к выполнению великих целей или обязательств. Эти стремления — защита собственного положения, поддержание внутреннего спокойствия и сдерживание активности государства — дополняли друг друга в его сознании и помогали объяснить, почему он часто предпочитал не делать потенциально спорных вещей: продвигать амбициозные социальные программы, добиваться гражданских прав, ввязываться в войну во Вьетнаме. Они также объясняли его сдержанное отношение к Маккарти. Выйти на арену с таким демагогом, считал он, означало поставить под угрозу свою популярность, разжечь рознь и нарушить общественную гармонию.

Вопрос о том, должен ли был Эйзенхауэр быть более смелым, остается одним из самых спорных вопросов о его президентстве. Как оказалось, Маккарти все же перестарался и потерпел крах в середине 1954 года. Президент, таким образом, остался вне сточной канавы. И его личная популярность — всегда высокая — не пострадала. С другой стороны, это были во многом удручающие времена. Федеральные служащие, которых Эйзенхауэр должен был защищать, пострадали под его присмотром. Если бы Айк хоть немного рискнул своей огромной личной популярностью и президентским престижем, он мог бы замедлить или ускорить кончину сенатора. Попытка не могла сильно навредить ему. Его отказ бросить вызов Маккарти стал серьёзным моральным пятном на его президентстве.

Все окончательно развязалось для Маккарти в начале 1954 года. В марте и апреле Эдвард Р. Марроу, широко уважаемый журналист-расследователь, провел серию передач о Маккарти в программе «Увидеть это сейчас» на канале CBS. Это был первый раз, когда телевидение, которое к тому времени охватило 25 миллионов домохозяйств, показало его в сколько-нибудь значительной степени. По большей части Марроу позволил Маккарти говорить о себе своими издевательскими словами и грубыми действиями. Маккарти наконец появился на шоу в апреле и обрушился на Марроу, назвав его «вожаком и самым умным из шакальей стаи, которая всегда наступает на горло любому, кто осмеливается разоблачать отдельных коммунистов и предателей». Ученые спорят о влиянии этих передач, некоторые утверждают, что большинство американцев их не смотрели: Популярный полицейский сериал «Драгнет» собирал в то время гораздо больше зрителей.[658] Другие добавляют, что маккартизм начал угасать ещё до появления этих передач. Это веские напоминания о том, что телевидение вряд ли было всемогущим. Однако в то время «Смотрите сейчас» привлек к себе большое внимание и вызвал одобрение критиков, а также узаконил растущую критику Маккарти со стороны других СМИ. Если речь Никсона в «Чекерс» показала, что телевидение может спасти политика, то «Смотрите сейчас» и последовавшие за ней телевизионные слушания показали, что оно может и погубить его.

Что действительно привело Маккарти к краху, так это его непродуманная попытка в то же время вычислить подрывную деятельность в армии США. Армия ответила документами, подтверждающими, что Маккарти и Кон добились особых привилегий для Шайна, служившего тогда рядовым в армии.[659] Сенат создал специальный комитет во главе с республиканцем из Южной Дакоты Карлом Мундтом для рассмотрения обвинений и контробвинений. «Слушания по делу армии Маккарти», как их вскоре все стали называть, начались 22 апреля и продолжались тридцать шесть дней (в общей сложности 188 часов) до 17 июня. Зачастую сенсационные, они привлекли более 100 репортеров и толпу, превышающую 400 человек. Слушания транслировались по телевидению для американцев, у которых не было хорошего дневного телевидения, чтобы отвлечься. По некоторым оценкам, пиковая аудитория достигала 20 миллионов человек.[660]

Оказавшись в обороне, Маккарти начал сильно пить. Он часто спал в своём кабинете и выглядел неопрятным и небритым. На черно-белом телевидении он напоминал тяжеловеса из Центрального кастинга. Он говорил низким монотоном, часто раздраженно. Снова и снова он вскакивал на ноги, чтобы крикнуть «По порядку», причём так часто, что зрители в конце концов разражались хохотом. Он превзошел самого себя, запугивая участников и бросая оскорбления. Эйзенхауэр, потрясенный эксцессами Маккарти, считал Маккарти «психопатичным» и «беззаконным», но опять ничего не сказал.

Однако то, что он сделал, оказалось проблематичным для Маккарти, который требовал доступа к секретной информации, касающейся федеральных служащих, в армии и других местах. Ключевые сенаторы-республиканцы поддержали требования Маккарти о предоставлении такого доступа, но Эйзенхауэр решительно воспротивился. «Я не позволю вызывать в суд людей, которые меня окружают», — заявил он 17 мая лидерам GOP, — «и вы можете узнать об этом прямо сейчас». Сенатор Уильям Ноуленд из Калифорнии возразил, что Конгресс имеет право выдавать такие повестки. Президент повторил: «Мои люди не будут вызваны в суд».[661] Затем он убедился, что люди оценили его решимость в этом вопросе, поручив своему министру обороны скрывать секретную информацию от Маккарти и его комитета. В его словах прозвучало утверждение президентской власти и отрицание прав Конгресса. «Для эффективного и действенного управления необходимо, чтобы сотрудники исполнительной власти могли быть полностью откровенны в консультациях друг с другом по официальным вопросам». Из этого следовало, что «раскрытие любых их разговоров или сообщений, а также любых документов или репродукций, касающихся таких советов, не отвечает общественным интересам».

Это было необычное заявление; Артур Шлезингер-младший позже назвал его «самым абсолютным утверждением права президента скрывать информацию от Конгресса, когда-либо произнесенным до этого дня в американской истории».[662] Предыдущие президенты утверждали, что обсуждения на заседаниях кабинета министров являются конфиденциальными, но никто ещё не был настолько смел, чтобы распространить исполнительную привилегию на всю исполнительную власть.[663] Многие сомневались в конституционности поступка Айка. Однако это не принесло им пользы, поскольку президент высказался. Последующие президенты, в том числе Никсон во время кризиса Уотергейта, использовали прецедентную директиву Айка для подобных заявлений. Более того, Маккарти был поставлен в тупик: не имея доступа к подобной информации, он не мог приступить к установлению подрывной деятельности отдельных лиц в армии или в других органах исполнительной власти.

Разочарованный и измотанный, Маккарти наконец покончил с собой днём 9 июня. Специальный советник армии, мягкий, но проницательный и способный адвокат по имени Джозеф Уэлч, допрашивал Кона на допросе. Маккарти ворвался и начал обвинять юридическую фирму Уэлча в том, что она укрывает левого адвоката по имени Фред Фишер. Обвинение не стало для Уэлча неожиданностью, ведь Маккарти в частном порядке угрожал поднять этот вопрос. Так что Уэлч был готов и обратился к Мундту, в качестве личной привилегии, за возможностью ответить. «До этого момента, сенатор, — начал он, — я думаю, что никогда по-настоящему не оценивал вашу жестокость и безрассудство». Затем Уэлч объяснил, что ранее он снял Фишера со слушаний, потому что Фишер некоторое время состоял в прокоммунистической Национальной гильдии адвокатов. Говоря твёрдо и с невыразимой грустью, Уэлч повернулся лицом к Маккарти и добавил: «Я и представить себе не мог, что вы можете быть настолько жестоки, чтобы нанести травму этому парню», который теперь «всегда будет носить шрам, нанесенный вами без всякой необходимости. Если бы в моих силах было простить вас за вашу безрассудную жестокость, я бы это сделал. Мне нравится думать, что я джентльмен, но ваше прощение должно исходить не от меня, а от кого-то другого». Маккарти следовало бы оставить это дело, но он продолжил нападки на Фишера. Снова выступил Уэлч. «Давайте не будем больше убивать этого парня, сенатор. Вы уже достаточно сделали. Неужели у вас, наконец, не осталось чувства приличия, сэр? Неужели у вас не осталось никакого чувства приличия?» Когда Маккарти снова заговорил, Уэлч прервал его:

Мистер Маккарти, я не буду больше обсуждать это с вами. Вы сидели в шести футах от меня и могли спросить меня о Фреде Фишере. Вы сами вывели его на чистую воду. Если Бог есть на небесах, это не принесёт пользы ни вам, ни вашему делу. Я не буду обсуждать это дальше. Я не буду больше задавать вопросы мистеру Кону. Вы, господин председатель, можете, если хотите, вызвать следующего свидетеля.

Наступила минута молчания, и зал разразился аплодисментами. Мундт объявил перерыв и вышел вместе с Уэлчем. Маккарти поднял ладони и пожал плечами. «Что я сделал?» — спросил он в замешательстве. «Что я сделал?»[664]

Он уничтожил себя на национальном телевидении. Слушания затянулись ещё на несколько дней, но к тому времени Маккарти был уже избит. Сенатор Ральф Фландерс из Вермонта, республиканец, потребовал, чтобы Сенат вынес ему вотум недоверия. Вместо этого сенат действовал осторожно, ожидая выводов специальной комиссии, назначенной для изучения деятельности Маккарти за последние несколько лет. Когда комитет представил отчет (после выборов 1954 года), он единодушно раскритиковал его за поведение (во время предыдущих расследований его деятельности Сенатом), которое нанесло ущерб чести Сената. Это было самое узкое из возможных обвинений, которое игнорировало многие более безрассудные поступки. Но оно практически гарантировало благоприятную реакцию на доклад. 2 декабря 1954 года Сенат проголосовал за «осуждение» Маккарти 67 голосами против 22. Как это часто бывало во времена «красной угрозы», голосование было партийным. Все сорок четыре демократа, участвовавшие в голосовании, поддержали резолюцию, как и один независимый, Уэйн Морс из Орегона. Сорок четыре голосовавших республиканца разделились поровну, 22 против 22.[665]

Эйзенхауэр наконец-то смог расслабиться. Он сообщил кабинету министров, что движение теперь можно называть «маккартизмом», и исключил его из списка высокопоставленных лиц, приветствуемых на светских раутах Белого дома. Пресса в основном игнорировала его. Когда Никсон посетил Милуоки во время предвыборной кампании 1956 года, Маккарти присел на сиденье рядом с ним. Помощник Никсона попросил его уйти, и он ушёл. Репортер застал его плачущим.[666]

Чувствуя себя преданным, Маккарти также страдал от пьянства. Он умер от болезни печени 2 мая 1957 года. Ему было всего сорок восемь лет, и он все ещё был сенатором Соединенных Штатов.

И ХОТЯ ПРОБЛЕМЫ, связанные с «красной угрозой», могли затмить другие политические вопросы в начале 1950-х годов, они были далеко не единственными проблемами эпохи. Другие внутренние противоречия, в основном разжигавшие политический тупик, освещают сильные и слабые стороны Эйзенхауэра в эти годы. Либералы, изучавшие философию Эйзенхауэра в отношении этих внутренних вопросов, были уверены, что он плохо информирован и почти реакционен. Что касается социального обеспечения, то в 1949 году он заявил: «Если американцам нужна только безопасность, они могут сесть в тюрьму».[667] Об Управлении долины реки Теннесси он сказал: «Ей-богу, я бы хотел продать все это, но, полагаю, мы не можем зайти так далеко».[668] Как и большинство политиков того времени, он не обращал внимания на широко распространенную сельскую бедность и упадок городов. Сам Эйзенхауэр признавал, что в вопросах внутренней политики он был консервативен, признавая, что Тафт, выступавший за федеральную помощь образованию и общественному жилью, был «гораздо более „либеральным и радикальным“, чем все то, с чем я когда-либо мог согласиться».[669]

Эйзенхауэр казался настолько уязвимым в вопросах внутренней политики, что либералы не уставали смеяться над ним. Некоторые прозвали его «Айзен-хувер». Когда он попытался резюмировать свою внутреннюю философию, сказав, что он «консервативный, когда речь идет о деньгах, и либеральный, когда речь идет о людях», — ответил Стивенсон, всегда готовый к остротам, — «Я полагаю, это означает, что вы настоятельно рекомендуете построить множество школ, чтобы удовлетворить потребности наших детей, но не предоставите денег».[670]

Как и большинство острот в политике, эта была немного несправедливой. Став президентом, Эйзенхауэр действительно не разбирался во внутренних делах, но у него была довольно последовательная философия правительства. Она была хорошо описана в высказывании Авраама Линкольна, которое он любил повторять: «Законная цель правительства — делать для сообщества людей все то, что они должны делать, но не могут делать вообще или не могут так хорошо делать для себя в своих отдельных и индивидуальных возможностях. Во все, что люди могут сделать сами, правительство не должно вмешиваться».[671]

На практике это означало то, что его самые восторженные сторонники называли «современным республиканизмом». Это был немного правоцентристский подход. Веря в ограниченное правительство, Эйзенхауэр горячо поддерживал консервативную фискальную политику; сбалансированность бюджета и сокращение государственных расходов — даже на оборону — были его высшими целями.[672] Сокращение расходов, в свою очередь, способствовало его философской оппозиции федеральной помощи образованию, которая была основной целью либералов в 1950-х годах, и «социализированной медицине». Он стремился сократить дорогостоящую федеральную ценовую поддержку сельского хозяйства. Он одобрил закон, возвращающий «нефть прибрежных земель», которая, по мнению либералов, принадлежала национальному правительству, частным интересам и штатам. Прежде всего он хотел уменьшить роль правительства, поскольку считал, что масштабное федеральное вмешательство угрожает свободе личности — высшему благу в жизни.

Быть консерватором — не значит быть реакционером. Эйзенхауэр четко проводил различие между этими двумя понятиями. Хотя он стремился к сокращению расходов, он не был бездумным «резальщиком». Правые республиканцы жаловались, что он недостаточно сократил федеральные расходы, когда пришёл к власти. (Молодой сенатор-консерватор Барри Голдуотер из Аризоны позже сказал, что Айк проводил «Новый курс» в магазине «Дайм»). Как и большинство государственных деятелей того времени, президент признавал необходимость небольшой компенсационной фискальной политики, когда того требовали времена. А пристальное наблюдение за расходами было не абстрактной самоцелью, а средством борьбы с инфляцией, которая казалась ему (и многим современным экономистам) наиболее тревожной проблемой во время и сразу после стимулировавшей экономику Корейской войны. Его администрация помогла справиться с этой проблемой, и следующие несколько лет были удивительно процветающими и стабильными. Даже Гэлбрейт, не являвшийся другом экономической политики правительства, признал в январе 1955 года, что «администрация в целом продемонстрировала удивительную гибкость в скорости, с которой она отошла от этих лозунгов [сбалансированных бюджетов]».[673] Президент также оказался готов принять несколько умеренно либеральных начинаний в области социальной политики. «Если какая-либо политическая партия попытается отменить социальное обеспечение, страхование от безработицы, ликвидировать трудовое законодательство и фермерские программы, — предупредил он своего консервативного брата Эдгара, — вы больше не услышите об этой партии в нашей политической истории».[674] После этого в 1954 году он подписал закон о расширении системы социального обеспечения. Он также стремился расширить минимальную заработную плату, которая охватывала менее половины наемных работников в Соединенных Штатах. Обе программы, разумеется, финансировались в основном за счет работодателей и работников — не за счет федеральных средств, которые могли бы увеличить дефицит федерального бюджета. Но Эйзенхауэр ни в коей мере не угрожал государству всеобщего благосостояния, начатому в годы Нового курса: расходы на социальное обеспечение во время его президентства медленно, но неуклонно росли в процентном отношении к ВНП (с 7,6 % в 1952 году до 11,5 % в 1961 году) и (особенно после 1958 года) в процентном отношении к федеральным расходам.

За этими шагами скрывалось более широкое видение того, какими должны быть Соединенные Штаты: кооперативное общество, в котором основные группы, такие как корпорации, профсоюзы и фермеры, отбросили бы свои особые интересы, чтобы способствовать внутренней гармонии и экономической стабильности. Государство, по мнению Эйзенхауэра, могло бы служить арбитром в этом кооперативном содружестве, действуя для объединения чрезмерных особых интересов и сдерживая их требования. Однако, как и в случае с Маккарти, Айк не хотел вмешивать президентский пост в спорные вопросы. Лучше, по его мнению, стоять над схваткой и тем самым сохранять своё политическое положение. Кроме того, «партизанщина» была для Айка таким же грязным словом, как и «особые интересы». Он жаловался, что Трумэн использовал «тактику военачальника и сильной руки», которая не сработала и снизила престиж президентства. Он добавил: «Я не отношусь к тем, кто бьет по столу, и кому нравится, когда выпячивает челюсть и выглядит так, будто он руководит шоу. Я не думаю, что в функции президента США входит наказывать кого-либо за то, что он проголосовал так, как ему нравится».[675]

Придерживаясь такого уиггистского взгляда на роль президента, Эйзенхауэр действительно сохранил свой личный престиж и популярность. Если бы он попытался провести крупное внутреннее законодательство, то наверняка вызвал бы решительную оппозицию. Современные показатели общественного мнения указывали на то, что большинство американцев среднего класса (и политически влиятельных) в начале 1950-х годов, особенно после Корейской войны, не ждали от правительства больших перемен. Они устали от гневных споров конца 1940-х и начала 1950-х годов. Возлагая все большие надежды на своё личное будущее, они стремились максимально использовать те значительные экономические и образовательные достижения, которые им предстояло получить. Группы влияния также сопротивлялись изменениям, угрожавшим их положению. Просто аисторично думать, что Эйзенхауэр, который был избран как умеренный, мог или должен был требовать серьёзных реформ в начале 1950-х годов.

В начале 1950-х годов Конгресс был, пожалуй, ещё менее заинтересован в рассмотрении крупных социальных реформ.[676] Это особенно проявилось после неожиданной смерти Тафта от рака в июле 1953 года. «Мистера республиканца» вряд ли можно было назвать либералом, но и реакционером он не был, а ответственность за работу на президента-республиканца впервые за всю его карьеру в конгрессе укрепила его чувство коллективизма. Перед смертью они с Айком стали довольно хорошими друзьями и даже вместе играли в гольф. Его уход искренне расстроил президента, который держал за руку миссис Тафт и повторял: «Я не знаю, что я буду делать без него; я не знаю, что я буду делать без него».

После этого лидером республиканцев в Сенате стал Уильям Ноулэнд из Калифорнии, без юмора и гораздо более консервативная фигура. Эйзенхауэр счел Ноулэнда и правое крыло GOP, которое отныне доминировало в Сенате, глухими к его «Современному республиканству», и постепенно отчаялся преодолеть идеологические расколы в своей партии. Однажды он признался в своём дневнике о Ноуленде: «В его случае, похоже, нет окончательного ответа на вопрос: „До какой степени глупости вы можете дойти?“».[677]

По всем этим причинам в первый срок Эйзенхауэра было принято мало значимых внутренних законов. Помимо расширения системы социального обеспечения, которая пользовалась поддержкой все более организованного лобби пожилых людей, единственным важным законом, принятым в 1956 году, был Закон о межгосударственных автомагистралях. Он значительно увеличил федеральные субсидии на строительство автомагистралей по всей стране.[678] Многие критики были потрясены этим законом, в том числе Льюис Мамфорд, который жаловался: «Самое милосердное, что можно предположить об этом действии, — это то, что они [Конгресс] не имели ни малейшего представления о том, что они делают».[679] Расширенная в последующие годы, эта строительная программа зачастую имела радикальные последствия для качества воздуха, потребления энергии, экологии городов, расчистки трущоб и жилья, массового транспорта и железных дорог.[680] Однако эта идея пришлась по душе простым американцам, особенно миллионам людей, которые все больше владели автомобилями. Она сулила огромные экономические выгоды широкому кругу интересов, включая автомобильную, грузовую, строительную и нефтяную промышленность, не говоря уже о застройщиках недвижимости, сетях мотелей и ресторанов, предпринимателях торговых центров, инженерах и многих других практически в каждом округе конгресса. Пользуясь большой популярностью в Конгрессе, он обещал дать что-то почти каждому. Он имел огромное долгосрочное значение, заложив основу американской транспортной системы на весь остаток двадцатого века и далее.[681] В остальном Конгресс действовал сдержанно. Он отказался расширить охват минимальной заработной платой или ограничить субсидирование фермерских хозяйств, от которого выигрывали крупные коммерческие операторы. Излишки урожая продолжали накапливаться, и миллионы мелких фермеров и сельскохозяйственных рабочих, включая миллионы чернокожих, пополнили и без того значительную Великую миграцию в перегруженные города. Конгресс также мало что сделал для решения проблем бедности, образования или нарастающих городских проблем. Он казался особенно глухим к тому, что вскоре должно было стать величайшим внутренним противоречием: расовым отношениям.[682] Многие из этих вопросов, оставшись без внимания, вызвали к концу 1950-х годов все более сильные социальные и политические разногласия. В 1960-х годах они стали доминировать в законодательной повестке дня, которая стала гораздо более активной.

Сказать, что американцы были особенно довольны внутренней политикой Республиканской партии во время первого срока Эйзенхауэра, было бы преувеличением. Демократы вернули себе обе палаты Конгресса на выборах 1954 года, после чего группы интересов продолжали занимать центральное место на Капитолийском холме. Но мало кто сомневался, что американцы продолжали любить Айка лично; его тщательно культивируемая популярность оставалась на необычайно высоком уровне. Кроме того, большинство американцев из среднего класса, с нетерпением ожидавших будущего, после 1954 года, казалось, больше интересовались частными проблемами, чем внутренними реформами. Корейская война исчезала из памяти, Маккарти замолчал, экономика процветала. Хотя Эйзенхауэр не сделал многого, чтобы способствовать некоторым из этих событий, в частности, падению Маккарти, ему приписывали окончание войны и успокоение разбушевавшейся партийности, которая будоражила нацию в годы правления Трумэна. Для миллионов людей в середине 1950-х годов он оставался восхитительной, даже героической фигурой.

10. Мировые дела, 1953–1956

1 марта 1954 года Соединенные Штаты испытали первую в мире водородную бомбу на атолле Бикини на Маршалловых островах. Она оказалась в 750 раз мощнее бомбы «А», сброшенной на Хиросиму, чем предполагали ученые. Радиоактивные осколки от взрыва разлетелись по 7000 квадратных миль Тихого океана, включая обитаемые острова, и окутали небольшое японское рыболовное судно Fukuryu Maru (Lucky Dragon), которое в тот момент находилось примерно в девяноста милях к востоку от Бикини. Радиоактивный пепел обрушился на рыбаков. У некоторых пропал аппетит, их стало тошнить. Их кожа потемнела, а на пальцах и шее, подвергшихся наибольшему воздействию радиации, появились язвы. Когда через две недели судно вернулось в Японию, оказалось, что двадцать три человека из экипажа страдают от лучевой болезни. Рыбаки с других японских судов, вернувшихся в порт, также жаловались на заражение. Возникла волна возмущения, которая достигла своего пика через шесть месяцев, когда умер Айкити Кубояма, рыбак с судна Lucky Dragon. Американские власти заявили, что он скончался от гепатита, полученного при переливании крови, но в его органах были обнаружены ярко выраженные последствия радиации. Адмирал Льюис Штраус, председатель Комиссии по атомной энергии, заявил, что рыбаки принадлежали к «красной шпионской организации».[683]

Тем временем Советский Союз проводил собственные атомные эксперименты. 14 сентября 1954 года военные руководители взорвали атомную бомбу размером с Хиросиму в воздухе над 45 000 военнослужащих Красной армии и тысячами гражданских лиц в районе села Тоцкое. Это было в Уральских горах, в 600 милях к юго-востоку от Москвы и в 100 милях от миллионного населения. Целью испытания, о котором не сообщалось до 1991 года, было выяснить, смогут ли войска (которых предупредили, что взрыв был «имитацией» атомного взрыва) продолжать сражаться в таких условиях. Видеосъемка этого события показала, что некоторые солдаты, находившиеся менее чем в двух милях от эпицентра взрыва, действительно смогли выдержать маневры в условиях дыма, пыли и 115-градусной жары. Но многие из них практически не носили защитной одежды, и их облучение было огромным. В документальном фильме, посвященном этому эпизоду, позже был сделан вывод, что многие солдаты и жители деревень заболели, ослепли, у них развился рак и другие болезни, связанные с радиацией.[684]

Эти два события стали одними из самых шокирующих в начале холодной войны. Но вряд ли они были уникальными. В период с 1946 по 1961 год Соединенные Штаты взорвали в Тихом океане и в Неваде по меньшей мере 203 единицы ядерного оружия, а в 1962 году — ещё девяносто шесть, в результате чего примерно 200 000 гражданских и военных лиц подверглись той или иной степени облучения. Русские, французы и британцы также проводили испытания. Американцы, находившиеся вблизи полигонов в Неваде, были потрясены и напуганы взрывами и световыми вспышками от взрывов. Тысячи людей, занятых на работах по очистке территории, а также «дауншифтеры» в Тихом океане и в западных штатах утверждали, что страдают от последствий радиоактивного излучения, полученного в результате испытаний.[685]

Вопрос о том, должны ли были ученые, политики и военные руководители в 1940-х и начале 1950-х годов предпринять больше усилий, чтобы предупредить мир о радиации, остается спорным и спустя годы. Некоторые ученые того времени были обеспокоены не только опасными осадками от испытаний, но и сотнями экспериментов, в ходе которых радиация намеренно выбрасывалась в окружающую среду, а люди неосознанно получали дозы или инъекции радиоактивных веществ, чтобы узнать больше о реакциях организма. Один из таких ученых в 1950 году предупредил AEC, что подобные эксперименты «немного напоминают Бухенвальд».[686] К середине 1950-х годов многие люди были встревожены тем, что они слышали и читали. В новостях сообщалось о присутствии радиоактивных веществ в почве и продуктах питания и предсказывалось, что в результате взрывов, произошедших далеко-далеко, могут развиться лейкемия, врожденные дефекты и, возможно, даже ужасные мутации.

Ведущие чиновники администрации Эйзенхауэра склонны были публично игнорировать или отвергать такие тревожные сообщения. По их словам, доказательства опасности были отрывочными и обсуждались учеными. Многие эксперты тогда считали, что радиоактивные вещества обладают полезным потенциалом: Рентгеновские аппараты обычно измеряли размеры ног в обувных магазинах. Атомные испытания и другие виды экспериментов, добавляли они, необходимы для национальной безопасности и медицинских исследований. Однако теперь ясно, что эти эксперты недооценивали опасность экспериментов. Также очевидно, что чиновники, отвечавшие за атомные испытания, сознательно подвергали людей воздействию ядерных осадков. AEC провела хорошо организованную пропагандистскую кампанию, рассказывая о мирных благах атомной энергии, а сам Айк в 1955 году запустил первую коммерческую атомную электростанцию в Америке.[687] AEC пыталась подавить свидетельства о проблемах, связанных с выпадением радиоактивных осадков на большие расстояния, поскольку они стали более очевидными к середине 1950-х годов.[688]

Однако те официальные лица, которых держали в курсе того, на что способно это оружие, все же нервничали. Одним из них был Эйзенхауэр. После брифинга в 1955 году о результатах гипотетической атомной войны с русскими он в частном порядке подсчитал, что Советский Союз (который отставал в гонке ядерных вооружений) понесет в три раза больше жертв, чем Соединенные Штаты, но 65 процентов американцев потребуют медицинской помощи, большинство из которых не смогут её получить. Он заметил: «Придётся буквально выкапывать себя из пепла и начинать все сначала».[689]

Это была действительно немыслимая перспектива — самая страшная из многих бедствий, которые постигли бы мир, если бы холодную войну не удалось сдержать теперь, когда главные действующие лица накапливали запасы термоядерного оружия. Справиться с этим новым миром, который был гораздо более пугающим, чем тот, с которым сталкивались политические лидеры в 1940-х годах, стало самой сложной задачей, стоявшей перед администрацией Эйзенхауэра. Результаты деятельности Айка в области внешней и оборонной политики могли определить судьбу Земли.

ПЕРВЫЕ ДЕЙСТВИЯ Эйзенхауэра в этом отношении, казалось, могли привести к усилению холодной войны. Повторив жесткие антикоммунистические заявления своей предвыборной кампании, он посвятил большую часть своей инаугурационной речи обличению коммунизма. «Свобода, — сказал он, — противостоит рабству; светлое противостоит тёмному». В своём послании о положении дел в стране он добавил, что Соединенные Штаты «никогда не согласятся с порабощением какого-либо народа».[690] Когда Сталин умер в начале марта, Айк не приложил особых усилий для развития дипломатических контактов с новым советским руководством. Его пренебрежение, которое было изучено, возможно, было неудачным, поскольку новый советский премьер Георгий Маленков, казалось, жаждал контактов.[691]

Много позже, когда историки изучили некогда секретные документы, стало ясно, что Эйзенхауэр был мудрее и тоньше, чем можно было предположить по его морализаторской риторике. Он признавал, например, что мировой коммунизм не был монолитным, что у Советского Союза были серьёзные внутренние проблемы, что коммунистическая идеология не была движущей силой поведения России и что советские лидеры не собирались начинать войну. Конфликты между русскими и китайцами, как он понимал, были серьёзными. Необходимо снизить напряженность в отношениях с обеими странами.

Эйзенхауэр иногда выражал эти чувства доверенным помощникам, таким как Эммет Хьюз. «Мы участвуем в гонке вооружений», — сетовал он в марте 1953 года. «Куда она нас приведет? В худшем случае — к атомной войне. В лучшем — к лишению всех людей и наций на земле плодов их собственного труда». Месяц спустя он выступил за ограничение вооружений и за международный контроль над атомной энергией. В декабре 1953 года он выступил в ООН с речью «Атом для мира». В ней он призвал ядерные державы — Соединенные Штаты, СССР и Великобританию — передать часть своих расщепляющихся материалов международному агентству.[692] Однако эти усилия носили спорадический характер и не были доведены до конца. Некоторые из них, такие как «Атом для мира», были, по крайней мере, частично пропагандистскими — предложение ослабило бы Советский Союз больше, чем Соединенные Штаты, которые опережали в ядерных разработках, — и были проигнорированы СССР. Вместо этого Эйзенхауэр был склонен поддерживать жесткую, иногда почти манихейскую риторику предвыборной кампании и инаугурационной речи, особенно в первые два года своего правления.

Эйзенхауэр говорил жестко по многим причинам. Одна из них заключалась в том, чтобы заверить антикоммунистических союзников за рубежом в непоколебимой решимости Америки следовать намеченному курсу. Иное, по его мнению, ослабило бы поддержку НАТО, которая в то время стремилась нарастить военные силы и принять в свои ряды Западную Германию. Эйзенхауэру также пришлось иметь дело с приверженцами жесткой линии внутри страны, в том числе с Маккарти, который был как никогда силен в Конгрессе. Влиятельные политики на Капитолийском холме беспокоились не только о советской активности, но и о сохранении оборонных контрактов, которые стали жизненно важными для экономического здоровья их округов во время Корейской войны. Многие влиятельные сенаторы 1950-х годов — лидеры GOP Уильям Ноулэнд из Калифорнии и Эверетт Дирксен из Иллинойса, демократ из Джорджии Ричард Рассел (один из членов Комитета по вооруженным силам), Линдон Джонсон из Техаса — искренне поддерживали высокий уровень расходов на оборону и твёрдую внешнюю политику. Так же поступали крупные бизнесмены и многие лидеры профсоюзов. Военные расходы в размере более 350 миллиардов долларов в эпоху Эйзенхауэра способствовали укреплению множества корпораций и работников оборонной промышленности страны.

Прежде всего, Эйзенхауэр говорил жестко, потому что ни он, ни кто-либо другой не мог быть уверен в намерениях СССР или Китая. Ведь в июле 1953 года в Корейской войне все ещё гибли американские солдаты. Месяц спустя Советы взорвали своё первое термоядерное устройство (не бомбу). В 1954 и 1955 годах консультативные комитеты высокого уровня, включая Совет национальной безопасности, информировали президента о значительном, по их мнению, росте советской ядерной мощи. Советы, говорилось в одном из таких докладов в начале 1955 года, были способны нанести «нокаутирующий» удар по Соединенным Штатам.[693] Хотя Айк знал, что Америка обладает гораздо более мощными ядерными ресурсами, он не мог позволить себе ослабить бдительность в таких обстоятельствах. Как и все американские президенты эпохи холодной войны, он должен был серьёзно относиться к явно могущественному противнику. При этом он часто чувствовал себя обязанным выступать с грозными предупреждениями об опасности.

Президент, как и большинство американцев после многих лет вражды времен холодной войны, в отражал общее мнение о том, что Советы несгибаемы и что признаки мягкости в отношениях с ними равносильны «умиротворению». Большинство либералов и консерваторов соглашались с этими, казалось бы, неизменными фактами мирового порядка. Они также считали, что Соединенные Штаты, величайшая демократия в мире, призваны продвигать демократические идеалы во всём мире. По этим причинам Эйзенхауэр также мало что делал, особенно поначалу, чтобы попытаться смягчить напряженность холодной войны. И хотя он обладал более тонкими и изощренными знаниями о мировых делах, чем многие современники, он редко выставлял свою осведомленность на всеобщее обозрение. Он мог бы сделать больше, чем сделал во время своего президентства, чтобы просветить американский народ об опасностях стремительно развивающейся гонки ядерных вооружений.[694]

Назначения Эйзенхауэра на высшие посты в области внешней и оборонной политики отражали его антисоветские приоритеты. Одним из них был адмирал Артур Рэдфорд, который сменил генерала Брэдли на посту председателя Объединенного комитета начальников штабов в мае 1953 года. Рэдфорд был любимцем консерваторов-республиканцев, которые так и не простили Брэдли противостояние с МакАртуром в 1951 году. Будучи убежденным сторонником разработки атомного оружия, Рэдфорд (как и другие ведущие военные советники в 1950-х годах) привнес в военное планирование больший акцент на военно-морскую авиацию, особенно на использование авианосцев. Рэдфорд оказался готовым сторонником применения силы за рубежом, главным образом в Азии. Пять раз в течение следующих двух лет (три раза в отношении Индокитая, два раза в отношении удерживаемых националистами островов Куэмой и Мацу у материкового Китая) Рэдфорд настаивал на американских атаках, возможно, включая применение ядерного оружия. Айк отклонял его все пять раз.[695]

Чарльз Э. Уилсон, выбранный президентом на пост министра обороны, был ещё одним убежденным сторонником «холодной войны». Уилсон понравился президенту тем, что он возглавлял General Motors, крупнейшего оборонного подрядчика страны. Айк надеялся, что Уилсон сможет привнести в Пентагон деловую экономику и взять под контроль межведомственное соперничество, которое все ещё мешало планированию обороны. Однако на слушаниях по его утверждению Уилсон отрицал, что у него может возникнуть конфликт интересов, хотя он владел акциями GM на сумму 2,5 миллиона долларов и имел 600 тысяч долларов в качестве отложенной компенсации. Уилсон также заявил на слушаниях, что «то, что хорошо для нашей страны, хорошо для General Motors, и наоборот» — комментарий, который оппоненты переиначили на «то, что хорошо для General Motors, хорошо для страны».[696]

Уилсон был утвержден, но не смог контролировать работу служб. (Это никогда не было легко.) Более того, он потерял влияние в администрации, отчасти потому, что не смог обуздать свой язык. Возможно, его самый запоминающийся промах произошел во время предвыборной кампании 1954 года, когда он выступил против дальнейшей государственной помощи безработным, промурлыкав: «Мне всегда больше нравились собаки, охотящиеся на птиц, чем собаки, выкормленные в вольере, — знаете, такие, которые скорее выйдут на охоту за едой, чем будут сидеть на своей заднице и лаять».[697] Однако ещё задолго до этого коллеги по правительству сочли его слишком прямолинейным для его же блага. На заседании кабинета министров один из помощников выслушал Уилсона, а затем нацарапал другому записку: «Отныне я не буду покупать ничего, кроме „Плимутов“». Поговаривали, что Уилсон, работая в GM, изобрел автоматическую коробку передач, чтобы всегда иметь возможность водить машину, держа одну ногу во рту.[698]

Самый важный назначенец Эйзенхауэра, государственный секретарь Джон Фостер Даллес, поначалу казался разумным и почти неизбежным выбором на эту должность. Даллес был внуком Джона Фостера, госсекретаря президента Бенджамина Гаррисона, и племянником Роберта Лансинга, занимавшего этот пост при Вудро Вильсоне. Даллес лично занимался международными отношениями на протяжении почти пятидесяти лет и участвовал в Парижской мирной конференции после Первой мировой войны. Затем он стал влиятельным адвокатом в Нью-Йорке и входил в сеть высокопоставленных юристов и банкиров истеблишмента, которые разрабатывали послевоенную американскую внешнюю политику. Выбирая Даллеса, Эйзенхауэр сказал своему главному помощнику Шерману Адамсу: «Фостер готовился к этой работе всю свою жизнь». Он напомнил Эммету Хьюзу: «Я знаю только одного человека, который видел больше мира, общался с большим количеством людей и знает больше, чем он, и это я».[699]

Однако с самого начала Даллес стал громоотводом для критики внешней политики республиканцев. Отчасти это объяснялось тем, что он казался необычайно влиятельным. Некоторые современники были уверены, что Даллес — это сила, стоящая за троном, и что Айк просто соглашался с тем, что Даллес придумывал. Но это было не так: Эйзенхауэр сам принимал все важные политические решения. Более того, президент временами испытывал скуку и раздражение из-за Даллеса, который был склонен к проповедничеству на встречах. Госсекретарь, сказал Айк в одном из случаев, имел «адвокатский склад ума» и был склонен действовать как «своего рода международный прокурор».[700] Но критики Даллеса были правы, признавая, что Эйзенхауэр в значительной степени полагался на своего секретаря, который был трудолюбивым, знающим и полностью преданным работником, пытавшимся реализовать цели президента. По этим причинам, а также потому, что Эйзенхауэр не всегда внимательно следил за своими подчинёнными, Даллес пользовался значительной свободой действий и инициативой. Он занимал свой пост, пользуясь доверием президента, пока не заболел раком и не был вынужден уйти в отставку в апреле 1959 года. Только после этого Эйзенхауэр стал более смело выступать в качестве выразителя американских внешнеполитических интересов.

Критики, взявшие на прицел Даллеса, выдвигали множество претензий. Прежде всего, они подчеркивали, что он был моралистом и самодовольным. Часто это было правдой. Даллес, сын пресвитерианского священника, был влиятелен в национальных церковных делах. Его сильная христианская вера усиливала его отвращение к коммунизму, который он осуждал как атеистический и беспринципный. Кроме того, Даллес казался лишённым чувства юмора, по крайней мере, на работе. Самоуверенный и напыщенный, он имел привычку смотреть в потолок (некоторые критики считали, что на Бога), спокойно сложив руки на столе, и при этом долго говорить (критики говорили, что понтировать). Другие критики просто описывали его манеру: «Скучный, скучнее, Даллес».[701]

Больше всего либеральных оппонентов раздражал негибкий и идеологический антикоммунизм Даллеса. Это помогало ему потворствовать инспирированным Маккарти усилиям по очистке Госдепартамента от предполагаемых диверсантов и умиротворителей. Либеральный журналист И. Ф. Стоун назвал его «госсекретарем Маккарти».[702] Хотя это обвинение было неточным, критики были в основном правы, делая акцент на его антикоммунистическом рвении, поскольку Даллес — больше, чем большинство современных политических лидеров, — верил, что коммунистическая идеология (а не стратегические интересы) определяет поведение СССР и что у Советского Союза, следовательно, есть грандиозный замысел.[703] Воспринимая проблемы в идеологических терминах, Даллес мог быть придирчиво легалистичен в общении с другими политическими лидерами. Некоторых из этих лидеров его манера поведения приводила в ярость. Черчилль сказал, что Даллес был «единственным известным мне случаем быка, который таскал с собой свою посудную лавку». Журналист Джеймс Рестон добавил, что Даллес «не натыкается на мины-ловушки; он выкапывает их по размеру, тщательно изучает, а затем прыгает».[704]

Анализ идей и деятельности Даллеса, проведенный историками, несколько смягчил этот кислотный портрет. На самом деле Даллес был политически проницателен. Стремясь избежать очернения со стороны правых членов партии, которое обрушилось на Ачесона, он упорно работал над защитой своих позиций среди консерваторов в Конгрессе, что было очень важно. Очевидно также, что Даллес был не более негибким, чем Ачесон — или чем администрация Трумэна в целом, которая за многие годы не инициировала никаких серьёзных переговоров с Советским Союзом (или Китаем). Стиль Даллеса мог казаться более жестким, но конечный результат был примерно таким же: ещё большее ужесточение холодной войны.[705]

Эти напоминания полезны. Тем не менее мало кто из современников видел в Даллесе гибкую, тонкую сторону. Публично — и на переговорах — он был в основном суров и непреклонен, с жесткостью, с которой не сравнится даже Ачесон. Действительно, Даллес казался охотным представителем новой администрации, которая регулярно осуждала демократов за «мягкость» в отношении коммунизма. Как и антикоммунистические консерваторы на Холме, он, казалось, был готов довести холодную войну до глубокой заморозки, из которой она, возможно, никогда не выйдет.

Центральное разведывательное управление, возглавляемое младшим братом Фостера Даллеса Алленом, было настроено столь же антикоммунистически. Агентство, созданное в 1947 году, до Корейской войны развивалось медленно. Но уже в 1948 году оно получило разрешение на проведение тайных операций и использовало его для вмешательства в итальянскую политику, а в начале 1950-х годов оно быстро росло. К 1952 году его бюджет вырос до 82 миллионов долларов, численность персонала — до 2812 человек (плюс ещё 3142 человека, работающих по контракту за рубежом), а количество зарубежных станций — с семи до сорока семи. При Эйзенхауэре и Аллене Даллесе, курильщике трубки, обаятельном, популярном в Конгрессе и имевшем хорошие связи как в социальной, так и в политической сферах, оно превратилось в важное правительственное агентство.[706] Первое значительное влияние ЦРУ оказало в начале правления Эйзенхауэра. Летом 1953 года оно возглавило успешный переворот в Иране против премьер-министра Мухаммада Муссадега, который заслужил вражду британских лидеров, национализировав их нефтяные интересы в 1951 году. В результате переворота Муссадег был заменен прозападным Мухаммедом Реза-шахом Пехлеви, который согласился на новую хартию, предоставлявшую британским и американским нефтяным интересам по 40 % доходов от иранской нефти. Шах получил пакет американской экономической помощи на сумму 85 миллионов долларов.[707] В июне 1954 года ЦРУ снова вмешалось, на этот раз в Гватемале, чтобы помочь повстанцам свергнуть полковника Хакобо Арбенса Гусмана, законно установленного лидера страны. Ошибка Арбенса Гусмана заключалась в том, что он продвигал земельную реформу, экспроприируя (с компенсацией) значительные площади принадлежащей американцам компании United Fruit Company. Не зная об этом, пилоты ЦРУ участвовали в бомбовых рейдах, которые, возможно, помогли перевороту увенчаться успехом. Эйзенхауэр, опасаясь распространения коммунизма в Центральной Америке, был очень доволен результатом. «Боже мой, — сказал он своему кабинету, — только подумайте, что это будет значить для нас, если Мексика станет коммунистической».[708]

Поскольку оба этих переворота были совершены быстро и довольно легко, а участие ЦРУ в них осталось тайной, они не привлекли особого внимания американской прессы. Это было печально по нескольким причинам. Во-первых, перевороты усугубили внутренние разногласия в этих странах, что в долгосрочной перспективе имело катастрофические последствия для их жителей. Во-вторых, перевороты свидетельствовали о готовности репортеров того времени некритично принимать заведомо ложные легенды ЦРУ: только в конце 1950-х годов, когда над Советским Союзом был сбит разведывательный самолет U–2, находившийся под контролем ЦРУ, значительное число репортеров стало проявлять здоровое недоверие к корыстным правительственным подачкам.[709] В-третьих, было очевидно, что перевороты были связаны с хорошо поставленными экономическими интересами. Тщательное публичное обсуждение этих интересов было бы полезно для разоблачения материальных сил, которые помогали управлять поведением Америки в холодной войне. В-четвертых, перевороты убедили ЦРУ и других правительственных чиновников в том, что тайные действия легко осуществимы. В последующие несколько лет оно провело другие подобные акции в Японии, Индонезии, и Бельгийском Конго. Бравада, которую породили эти усилия, в последующие годы оказалась губительной.[710]

Перевороты были показательны и в других отношениях. Американцы, читавшие о них, были в восторге от того, что им было позволено узнать о деятельности ЦРУ. Руководитель ЦРУ в Иране Кермит Рузвельт, внук ТР, был воспет как герой.[711] Американцы, казалось, не беспокоились о том, что эти интервенции нарушают суверенные права. Фостеру Даллесу вряд ли кто возразил, когда после переворота в Гватемале он выступил по радио и телевидению, назвав его «новой и славной главой для всех народов Америки».[712]

Прежде всего, перевороты свидетельствовали о силе идей и действий холодной войны в администрации Эйзенхауэра. Высшие должностные лица утверждали, что за Муссадегом и Арбенсом Гусманом стояли коммунистические элементы, связанные с Москвой. Это было не так. Хотя Муссадег с запозданием обратился за помощью к иранской коммунистической партии, чтобы укрепить свои позиции, по своей сути он был националистом. Арбенз Гусман был реформатором, а не коммунистом. Но братья Даллес легко убедили себя и многих других в том, что в основе международных беспорядков лежит коммунизм. Перевороты в Иране и Гватемале показали, что ключевые фигуры в администрации Эйзенхауэра, воспринимавшие мир в черно-белых тонах, в лучшем случае смутно осознавали привлекательность национализма и антиколониализма во всём мире. И тогда, и позже американские чиновники будут демонстрировать это глубокое непонимание.

Ничто так не подчёркивало жёсткий образ администрации Эйзенхауэра, как заявление Фостера Даллеса о политике «массированного возмездия» в январе 1954 года. По его словам, «свободный мир» правильно пытался сдержать коммунизм с помощью таких мер, как план Маршалла, Берлинский воздушный мост и отправка войск в Корею. Но это были неадекватные, «чрезвычайные» меры. Более того, «свободный мир» не мог сравниться с «могучей сухопутной мощью коммунистического мира». Вместо этого он должен взять инициативу в свои руки и полагаться на «массивную силу возмездия». Нация должна «зависеть в первую очередь от огромной способности наносить ответный удар, мгновенно, средствами и в местах по нашему выбору». Это будет означать «большую базовую безопасность при меньших затратах». Далее Даллес сказал, что предупреждения о таком массированном возмездии — ядерном оружии — заставили китайцев смириться в Корее в 1953 году. Казалось, министр предлагает администрации применять ядерное оружие в случае столкновения с врагом.[713]

Даллес не просто потакал своему пристрастию к суровым и величественным фразам. Напротив, Совет национальной безопасности, который стал играть гораздо более важную роль в выработке политики при администрации Эйзенхауэра, пересмотрел оборонную доктрину в 1953 году и 30 октября утвердил NSC–162/2. В этом документе подчеркивалась необходимость ядерной стратегии и сокращения расходов на оборону (в основном на наземные силы). Эйзенхауэр заранее прочитал речь Даллеса и, очевидно, вписал в неё ключевой фрагмент, призывающий к политике, основанной на «способности нанести ответный удар, мгновенно, средствами и в местах по нашему собственному выбору».[714] «Массированное возмездие» — «новый взгляд», как называли его современники, — было тщательно продуманной политикой администрации.

На самом деле «Новый взгляд» прекрасно дополнял существующие оборонные инициативы, которые начали в значительной степени опираться на Стратегическое воздушное командование (SAC). К 1954 году SAC, все ещё возглавляемое жестко говорящим, яростно антикоммунистическим генералом Кертисом ЛеМэем — своего рода воздушным Джорджем Паттоном, — заменяло свои бомбардировщики B–36 с винтовыми двигателями на реактивные B–47S. Они могли летать со скоростью до 600 миль в час и имели дальность полета (при дозаправке в воздухе) почти 6000 миль. В период с 1948 по 1955 год ЛеМей руководил быстрым расширением своих сил, и к тому времени Соединенные Штаты располагали примерно 400 B–47S и ещё 1350 самолетами, способными сбросить ядерное оружие на советский центр. У Советов было, возможно, на одну десятую больше самолетов, способных бомбить Соединенные Штаты.[715] Учитывая такое огромное преимущество, администрации Эйзенхауэра казалось вполне логичным объявить о политике, которая в значительной степени опиралась на воздушную мощь и атомное оружие.

Эйзенхауэр поддержал идею массированного возмездия по двум другим военным причинам. Во-первых, было очевидно, что Советы обладают очень большим преимуществом в сухопутных войсках. Как отмечал Даллес, Соединенные Штаты никак не могли реально надеяться догнать их в этой области. Во-вторых, Эйзенхауэр знал, что ракеты с ядерными боеголовками скоро станут основным военным оружием. В погоне за таким оружием он тихо, но агрессивно поддерживал исследования и разработки по программам «Атлас», «Поларис» и «Минитмен», которые к концу 1950-х годов уже вовсю шли, а также легкие боеголовки для таких ракет. Американская поддержка бомб и боеголовок была интенсивной, что привело к росту количества ядерного оружия, имеющегося в распоряжении вооруженных сил Соединенных Штатов, с примерно 1500 единиц в январе 1953 года до 6000 или около того шесть лет спустя. Это было увеличение на 4500 единиц, то есть на 750 единиц в год, или на две или более в день. Эти усилия, которые были гораздо более значительными, чем это было необходимо с военной точки зрения, обеспечили Соединенным Штатам значительное преимущество в разработке ракет к концу 1950-х годов.[716]

Поддерживая массированное возмездие, Эйзенхауэр и Даллес приняли исторически привычные американские подходы к обороне: веру в высокие технологии и неприятие больших постоянных армий в мирное время. Это были политически привлекательные подходы. Они также преследовали несколько более точных целей. Эта политика, по их мнению, расширяла американскую инициативу, позволяя быстро нанести ответный удар — при необходимости ядерный — по собственной территории агрессора. Например, Соединенные Штаты могли бы сами взорвать Советский Союз, вместо того чтобы использовать войска (содержание которых обходилось дорого, а люди могли погибнуть) для сдерживания коммунистических беспорядков, где бы они ни происходили — в Греции и Турции? Берлин? Корея? — по всему миру. В этом смысле, считали они, новая политика была и дешевле, и безопаснее, чем СНБ–68 (1950), который фактически призывал бороться с агрессией, где бы она ни происходила. Во-вторых, массированное возмездие должно было заставить противника гадать. Эйзенхауэр и Даллес надеялись, что противники, например китайцы в Корее, дважды подумают, прежде чем бросать вызов Соединенным Штатам.

Для Эйзенхауэра новая доктрина обещала, прежде всего, способствовать развитию его видения хорошего общества у себя дома. Опора на массированное возмездие позволила бы сократить численность армии, которую было бы очень дорого содержать на уровне Корейской войны, и, следовательно, сократить расходы. «Больше пользы», — говорили современники. Президент особенно стремился сбалансировать бюджет, поскольку опасался инфляции, которая, как он был уверен, нанесет серьёзный ущерб экономике и усилит раскол в американском обществе. А это, в свою очередь, ослабит позиции капитализма в глобальной борьбе с коммунизмом.

В своём скептицизме относительно долгосрочной способности американской экономики выдерживать высокие уровни военных расходов Эйзенхауэр существенно отличался от оптимистично настроенных современников — и от своих преемников в Белом доме. Возлагая большие надежды на потенциал американского влияния в мире, они были уверены, что правительство может также способствовать быстрому экономическому росту внутри страны. Они были готовы щедро тратить деньги как на оборону, так и на внутренние программы. Эйзенхауэр тоже был «холодным воином», который хотел возглавить «свободный мир» в борьбе с коммунизмом. Но он придавал гораздо большее значение необходимости бюджетной сдержанности — ключу (как он считал) к социальной стабильности. Его упорство в поддержке разумного финансирования, будь то оборона или социальные программы, наложило определенный отпечаток на его президентство.

Эйзенхауэр также опасался, что высокий уровень расходов на оборону даст слишком много власти военным лидерам и оборонным подрядчикам. В результате может возникнуть «гарнизонное государство», искажающее приоритеты. «Каждая сделанная пушка, — сказал он в 1953 году, — каждый спущенный на воду военный корабль, каждая выпущенная ракета означают в конечном счете кражу у тех, кто голоден и не накормлен, у тех, кому холодно и кто не одет».[717] Это не означало, что он верил в масштабные государственные социальные программы для облегчения страданий; отнюдь нет, ведь они тоже разбалансировали бы бюджет. Но его беспокоило, что большие расходы на вооружение будут питать то, что он позже назвал «военно-промышленным комплексом».[718]

В течение следующих нескольких лет усилия по сдерживанию расходов в рамках «Нового взгляда» увенчались скромным успехом. В основном благодаря частичной демобилизации после Корейской войны федеральные расходы на оборону сократились с 50,4 миллиарда долларов в 1953 финансовом году до 40,3 миллиарда долларов в 1956 году, а затем выросли до 46,6 миллиарда долларов в 1959 году. После 1954 года они также медленно снижались в процентном отношении к федеральному бюджету и к ВНП (с 14 % ВНП на пике Корейской войны до примерно 9 % к 1961 году).[719] Во всех вооруженных силах произошло сокращение личного состава, особенно в армии, в которой Эйзенхауэр провел большую часть своей взрослой карьеры. В период с 1953 по 1959 год она потеряла 671 000 мужчин и женщин — сокращение довело их число до 862 000, что возмутило многих старых друзей и коллег Эйзенхауэра. Два из этих разгневанных генералов, Мэтью Риджуэй и Максвелл Тейлор, в 1950-х годах были начальниками штабов армии; оба написали в отставке книги, в которых выражали протест против сокращений.[720] Сокращения вызвали обвинения в том, что Соединенные Штаты потеряют гибкость, позволяющую справляться с локальными кризисами — «ограниченными войнами» — по всему миру. Айк, однако, был полон решимости контролировать расходы и сдерживать влияние военно-промышленного комплекса. Уверенный в том, что воздушная и морская мощь обеспечивают достаточную безопасность (особенно когда на вооружение поступили ракеты), он успешно стоял на своём. Только генерал с его популярностью и опытом мог провести эту политику без серьёзного политического ущерба в условиях страха перед холодной войной 1950-х годов.

Противники массированного возмездия выдвигали и другие претензии к новой политике. Некоторые справедливо утверждали, что она равносильна стратегии ядерного «шантажа». Айк действительно прибегнул к шантажу Китайской Народной Республики в противостоянии из-за офшорных островов Куэмой и Мацу в 1955 году.[721] Другие критики жаловались, что массированное возмездие — это сабельная артиллерия самого опасного рода, что она пугает союзников и ускоряет гонку вооружений. На большее «бах за бакс» советская сторона ответит большим количеством «обломков за рубль». Наконец, говорили они, эта политика просто не заслуживает доверия. Потенциальные агрессоры, не сдерживаясь, будут действовать безнаказанно, уверенные в том, что Соединенные Штаты не решатся применить ядерное оружие в подавляющем большинстве региональных конфликтов. Советы, жаловался один из критиков, смогут «откусывать от свободного мира кусочек за кусочком».[722]

Эйзенхауэр не сгибался под этой критикой; он никогда не отказывался от массированного возмездия или «Нового взгляда» и горячо поддерживал развитие ракет и ядерной энергетики. Но и он, и Даллес стали более чувствительны к необходимости осторожного применения этой политики. Эйзенхауэр фактически начал сожалеть о своей риторике. На пресс-конференции в феврале 1954 года он сказал: «Я не думаю, что громкие и напыщенные речи — это то, что заставляет других людей бояться». Позже в 1954 году он напомнил Даллесу, что «когда мы говорим о… массированном возмездии, мы имеем в виду возмездие за действия, которые означают необратимую войну».[723] Даллес, написав о массированном возмездии в журнале Foreign Affairs в апреле 1954 года, подчеркнул, что это «не тот вид силы, который может быть наиболее полезно использовать при любых обстоятельствах». Далее он сказал, что понимает необходимость применения других видов оружия.[724]

Тем не менее, риторика была зажигательной, и критики были правы, когда сетовали на неё. Эта политика напугала союзников Америки, и она не помогла тем шансам, которые могли существовать после смерти Сталина для возобновления диалога с Советским Союзом, который после этого бросился догонять Соединенные Штаты. Массированное возмездие могло сыграть на руку советским сторонникам жесткой линии, искавшим причины для ускорения разработки собственного оружия. Наконец, риторика способствовала усилению и без того накаленного внутреннего климата. Массированное возмездие не способствовало усилиям по ослаблению холодной войны в эпоху термоядерного потенциала.

Тем не менее поразительно, что большинство американских политических деятелей в середине 1950-х годов — как демократы, так и республиканцы — придерживались тех же предположений, которые двигали Эйзенхауэром и Даллесом. Как и Эйзенхауэр, они говорили так, будто были уверены в советской агрессивности — даже если в частном порядке они не были в этом так уверены. Хотя некоторые из них, например Адлай Стивенсон, позже пытались остановить термоядерные испытания, большинство лидеров, как правило, требовали увеличения, а не уменьшения расходов на оборону, а также большей военной гибкости. В условиях мощного антикоммунистического консенсуса, доминировавшего в американской жизни в середине 1950-х годов, голоса в пользу «жестких действий с русскими» практически заглушали советы по сдержанности.

НИЧТО ТАК ЯСНО не раскрывает характер ведения Эйзенхауэром мировых дел, как серия кризисов, которые грозили выйти из-под контроля в период с 1954 по 1956 год. Они касались, в порядке убывания, Индокитая, Куэмой и Мацу, Суэца и Венгрии. В некоторых из этих случаев администрация, казалось, играла с идеей американского военного вмешательства. Но в конечном итоге осторожное управление Эйзенхауэра и его советников, а также удача позволили Соединенным Штатам контролировать своё участие. Благоразумие Айка в условиях этих кризисов стало основой его возросшей репутации в последующие годы.

В 1945 году многие местные националисты в Индокитае относились к Соединенным Штатам с восхищением. Президент Рузвельт периодически критиковал колониализм и, казалось, был готов оказать давление на Францию, которая управляла этой территорией с конца XIX века, чтобы та сдалась или смягчила свои претензии на возвращение владений, как только японцы (захватившие регион во время войны) будут изгнаны. Хотя в начале 1945 года Рузвельт отступил от своей антиколониальной риторики, Хо Ши Мин, ведущий националист Вьетнама (часть Индокитая), по-прежнему обращался к Соединенным Штатам за поддержкой и вдохновением. Когда в сентябре 1945 года войскам Хо (работавшим с американской разведкой) удалось взять под контроль Ханой, он провозгласил независимость Вьетнама в послании, вдохновленном Декларацией независимости: «Мы считаем эти истины самоочевидными. Все люди созданы равными». Позже в тот же день офицеры армии США стояли вместе с вьетнамскими патриотами, с гордостью слушая исполнение песни «Знамя, усыпанное звездами», когда над головой пролетали американские военные самолеты.[725]

Вскоре Хо ждало жестокое разочарование. Французы, которым помогали британцы, вернули себе южный Вьетнам и в ноябре 1946 года обстреляли северный портовый город Хайфон, убив 6000 мирных жителей. После этого началась открытая война между французами и вьетминьцами, как называли войска Хо. Бои не прекращались во Вьетнаме (а также в соседних Лаосе и Камбодже, других частях Индокитая) в течение десятилетий.

Американские чиновники в конце 1940-х годов не уделяли военным действиям особого внимания. Некоторые признавали, что Хо был популярным националистическим лидером и что французы были коррумпированы и часто жестоки. Но Франция была нужна как союзник в развивающейся европейской борьбе с коммунизмом. Кроме того, хотя Хо был в первую очередь националистом, он также был подготовленным в Москве коммунистом. И тогда, и позже этот базовый факт был важнейшим фактором, определявшим американскую политику в отношении региона. Президенты от Трумэна до Никсона — с 1940-х по 1970-е годы — настаивали на том, что нельзя допустить, чтобы Вьетнам достался коммунистам. Как выразился госсекретарь Маршалл в феврале 1947 года, «мы не заинтересованы в том, чтобы колониальные администрации были вытеснены философией и политической организацией, … контролируемой Кремлем».[726]

Господство коммунистов во Вьетнаме, по мнению американских чиновников, было бы плохо по нескольким причинам. Считалось, что в военном и экономическом отношении эта территория представляет собой «естественный маршрут вторжения в рисовую чашу Юго-Восточной Азии».[727] Но недвижимость или ресурсы не были главной заботой Америки. Скорее, ключевым моментом для американского мышления было то, что Эйзенхауэр, используя уже избитую метафору, назвал в 1954 году «принципом падающего домино» и то, что другие лидеры называли «авторитетом». Если местный коммунист вроде Хо Ши Мина смог свергнуть домино Вьетнама, то соседние домино — Таиланд, Бирма, Малайзия, Индонезия, возможно, даже Австралия, Новая Зеландия, Индия и Япония — могут упасть следующими. Такой эффект домино не только лишил бы «свободный мир» ресурсов и баз; он также продемонстрировал бы, что Америка — бумажный тигр, громкий, но не заслуживающий доверия в случае кризиса.

По этим причинам администрация Трумэна встала на сторону французов, которые в феврале 1950 года создали Вьетнам, Лаос и Камбоджу как полуавтономные «свободные государства» в составе Французского союза. Бао Дай, бывший император Аннама (часть Вьетнама в составе Индокитая), был признан США и их западными союзниками в качестве марионеточного главы Вьетнама. СССР, Китай и другие коммунистические государства признали Хо. Соединенные Штаты увеличили военную помощь французам в этом регионе, особенно после начала Корейской войны, которая, казалось, доказала агрессивные намерения коммунистов — как китайских, так и вьетнамских — по всей Азии.[728] К январю 1953 года эта помощь составила 40 % французских военных расходов, а в период с 1950 по 1954 год её общая сумма составила 2,6 миллиарда долларов.[729]

Администрация Эйзенхауэра продолжила эту политику, увеличив к началу 1954 года объем помощи до 75 процентов от стоимости войны, и по тем же основным причинам. Она стремилась добиться вступления Франции в Европейское оборонное сообщество (ЕОС), военное крыло НАТО, и поэтому старалась не антагонизировать французское правительство. В этом, как и во многих других отношениях, американская политика в Юго-Восточной Азии была неразрывно связана с политикой в Европе и с общей стратегией холодной войны. Далёкий Вьетнам, который сам по себе считался относительно малозначимым, был одновременно и домино, и пешкой на мировой шахматной доске.[730]

Однако французы терпели серьёзные поражения от повстанческих сил, возглавляемых находчивым Во Нгуен Гиапом, главнокомандующим Вьетминь. Тогда и позже легковооруженные, легко одетые вьетминские солдаты, пользуясь националистической поддержкой сельских жителей, храбро, находчиво и неустанно сражались, неся огромные потери, за возвращение своей страны. По контрасту с, французская армия была плохо управляема. Её командиры пренебрежительно относились к Гиапу и его партизанским отрядам и сильно переоценивали потенциал их огневой мощи. Айк назвал французских генералов «бедной партией». Генерал Лоутон Коллинз, главный американский советник, заявил, что Соединенные Штаты должны «надавить на французов, чтобы они оторвались от своих задниц». Ничего подобного не произошло, и французы, удерживая крупные города, такие как Ханой и Сайгон, в начале 1954 года по глупости решили дать решающее сражение под Дьенбьенфу, труднообороняемым редутом в глубине контролируемой повстанцами территории у границы с Лаосом.[731]

К тому времени различные советники Айка все больше стремились привлечь Соединенные Штаты к спасению французов. Одним из них был вице-президент Никсон, который выдвинул идею отправки американских сухопутных войск. Другим был начальник штаба Рэдфорд, который призывал к массированным ударам, возможно, с применением тактического ядерного оружия, с американских бомбардировщиков и авианосцев.[732] Генерал Натан Твайнинг, начальник штаба ВВС, выступал за сброс «небольших тактических А-бомб». В результате, по его словам, «коммунисты были бы вычищены оттуда, и оркестр мог бы играть „Марсельезу“, а французы вышли бы из Дьенбьенфу в прекрасной форме».[733] Временами Эйзенхауэр испытывал искушение вовлечь американские вооруженные силы во Вьетнам. По его словам, сказанным в январе 1954 года, этот регион представлял собой «дырявую дамбу». Но «иногда лучше сунуть туда палец, чем позволить смыть всю конструкцию». 7 апреля, когда французы оказались в отчаянном положении под Дьенбьенфу, он изложил свою версию теории домино: «У вас есть ряд домино. Вы сбиваете первое, а что произойдет с последним, можно с уверенностью сказать, что оно перевернется очень быстро. Так что вы можете получить начало распада, который будет иметь самые глубокие последствия».[734] Его высказывания намекали на решительные действия Америки.

На самом деле, однако, его заявление о домино было «витриной», направленной главным образом на то, чтобы успокоить сторонников жесткой линии внутри страны и, возможно, заставить китайцев дважды подумать о вмешательстве. Президент никогда не делал ничего большего, чем игрушка с идеей воздушных ударов или применения ядерного оружия. Как генерал, он знал, что удары будут иметь мало военного значения в районе Дьенбьенфу. «Я не мог придумать ничего менее эффективного», — объяснял он позже, «…если только вы не готовы применить оружие, которое могло бы уничтожить джунгли на многие мили вокруг, и, вероятно, уничтожить сам Дьенбьенфу, и на этом все закончилось бы».[735] Когда ему показали документ СНБ, в котором рекомендовалось использовать атомное оружие, он взорвался: «Вы, ребята, должно быть, сошли с ума. Мы не можем использовать эти ужасные вещи против азиатов во второй раз менее чем за десять лет. Боже мой!»[736]

Кроме того, Эйзенхауэр уже предпринял шаги, чтобы избежать одностороннего американского военного вмешательства. Он и Даллес согласились, что такое вмешательство невозможно без серьёзных уступок Франции, включая значительное движение к независимости Вьетнама. Проверяя реакцию британцев, он обнаружил то, что уже подозревал: Великобритания, возглавляемая Черчиллем, не была готова к военному вмешательству. Так же не думал и начальник штаба армии Риджуэй. Американское вмешательство, по словам Риджуэя, могло повлечь за собой призыв в армию ещё 500 000 — 1 000 000 человек и ведение войны в стране, народ которой, в отличие от большинства корейцев, страстно противился американскому военному присутствию. Риджуэй высмеял «старую иллюзорную идею… что мы можем сделать все дешевым и легким способом».[737]

Учитывая подобные сомнения, Эйзенхауэр решил проницательно проконсультироваться с ключевыми конгрессменами, зная, что они тоже не против американских действий. 3 апреля, за четыре дня до его заявления о домино, лидеры конгресса сообщили ему, что настроения на Капитолийском холме против вмешательства. «Никаких больше Корей», — сказали они, — если только союзники Америки, в частности Британия, не дадут твёрдых военных обязательств, а французы не согласятся ускорить процесс обретения Вьетнамом независимости. Лидеры Конгресса, как и Айк, были практически уверены, что ни британцы, ни французы не примут таких условий. Поэтому, когда два дня спустя Франция попросила американцев нанести авиаудары, Эйзенхауэр отклонил эту просьбу, указав, что это «политически невозможно».[738]

Рэдфорд и другие продолжали бороться за американские военные действия, но в начале апреля все было решено: Соединенные Штаты решили не вмешиваться. Американцам не придётся вступать в войну. 7 мая, через месяц после заявления о домино, гарнизон Франции в Дьенбьенфу численностью 12 000 человек пал в результате поражения, нанесшего катастрофический удар по решимости и гордости французов. Франция все ещё сохраняла символическое присутствие в южном Вьетнаме, но дни её были сочтены. Хо, Гиап и крестьянское движение Вьетминь одержали оглушительную победу над западным колониализмом.[739] Непосредственные последствия этих исторических событий мало кого удовлетворили из участников, которые встретились в Женеве для выработки политического урегулирования. Представители Хо Ши Мина требовали создания единой независимой страны, но под давлением как русских, которые пытались не допустить вступления французов в ЕДК, так и китайцев, которые, возможно, опасались американского вмешательства, согласились на меньшее, чем то, за что они боролись в тот момент. Представители Французского союза и Вьетмина вместо этого согласились на временное разделение Вьетнама под управлением отдельных правительств в районе 17-й параллели. Воссоединение Вьетнама, как было позже оговорено, должно было произойти в июле 1956 года после свободных выборов, которые определили бы новое правительство. Хо Ши Мин, хотя и был разочарован, принял результаты выборов. Север, которым он должен был управлять, включал в себя большинство населения страны. Южный Вьетнам, напротив, должен был управляться Бао Даем, который пользовался поддержкой Франции, но практически не имел поддержки населения. Казалось, что Хо Ши Мин, Джордж Вашингтон своей страны, победит на выборах в 1956 году.[740]

Соединенные Штаты публично отмежевались от этих обсуждений и отказались быть стороной соглашений. Даллес посетил Женеву, но пробыл там недолго, отказавшись пожать руку Чжоу Энь-лаю, министру иностранных дел Китая. Один из враждебных биографов Даллеса сказал, что он вел себя как «пуританин в доме дурной славы».[741] Вместо этого Даллес пустился в дипломатический вихрь, который в сентябре 1954 года привел к созданию Организации договора Юго-Восточной Азии, или СЕАТО. Договор подписали Соединенные Штаты, Великобритания, Франция, Австралия, Новая Зеландия, Филиппины, Пакистан и Таиланд. Все согласились «противостоять общей опасности» в регионе в соответствии с «конституционными принципами» каждой страны и «консультироваться» в кризисных ситуациях. В отдельном протоколе Лаос, Камбоджа и южный Вьетнам были отнесены к районам, которые в случае угрозы «поставят под угрозу» «мир и безопасность» стран, подписавших соглашение.[742] Как признавали американские лидеры, SEATO была слабой организацией. Договор не предусматривал наличия постоянных вооруженных сил, подобных тем, что создавались в рамках НАТО, и требовал лишь консультаций, а не военных действий. Пакт не смог заручиться поддержкой ключевых азиатских стран, таких как Индия, Бирма и Индонезия.

Однако американские чиновники восприняли эти события с надеждой. Протокол к Женевским соглашениям, по их мнению, давал им два года на то, чтобы улучшить ситуацию. В 1954–1956 годах ЦРУ, следуя замыслам полковника Эдварда Лансдейла в Сайгоне, преследовало северян, пытаясь уничтожить их печатные станки, заливая отравляющие вещества в бензобаки автобусов и распространяя листовки с предсказаниями, что Север, в случае победы на выборах в 1956 году, предпримет жестокие ответные меры против Юга.

Рассчитывая на 1956 год, Соединенные Штаты все больше полагались на Нго Динь Дьема, который занял пост премьер-министра Юга в 1954 году. Дьем был ярым вьетнамским националистом, ненавидевшим французов. Он также был ярым антикоммунистом и набожным католиком. Находясь в самоизгнании после Второй мировой войны, он поселился в семинарии Мэрикнолл в Нью-Джерси и наладил связи с влиятельными американскими католиками, такими как Фрэнсис кардинал Спеллман из Нью-Йорка, ярый противник коммунизма, и сенатор Джон Ф. Кеннеди из Массачусетса. Эти связи оказались полезными для укрепления политической поддержки в Соединенных Штатах, которые оказывали Югу экономическую и военную помощь в надежде сделать Дьема жизнеспособным лидером.[743] Отправка больших пакетов помощи Дьему вызывала порой бурные протесты со стороны осведомленных американских чиновников, которые считали Дьема — как оказалось, не совсем верно — эгоцентричным, упрямым и жаждущим власти лидером. Роберт Макклинток, американский поверенный в делах в Сайгоне в 1954 году, назвал Дьема «мессией без послания», единственной политикой которого было «просить немедленной американской помощи в любой форме». Лоутон Коллинз, ставший американским послом в Сайгоне в 1955 году, хотел отстранить Дьема от власти.[744] Однако и Фостер, и Аллен Даллес горячо поддерживали Дьема, а другие американские чиновники не видели лучшей альтернативы. Помощь продолжала поступать.

До середины 1955 года Дьем боролся за укрепление своей власти в Сайгоне. Не имея популярной базы в сельской местности, он также столкнулся с резкой оппозицией в городах. Но он оказался жестким и находчивым лидером, а значительная американская поддержка позволила ему укрепиться к концу 1955 года, когда референдум сместил Бао Дая и утвердил Дьема в качестве президента новой республики. После этого Дьем, с одобрения американцев, принял одно из самых судьбоносных решений холодной войны: отказался от проведения общенациональных выборов в 1956 году. Частная причина принятия этого решения (с которой согласились китайцы и Советы) заключалась в том, что Хо Ши Мин легко одержал бы победу. Публично Дьем оправдывался тем, что его правительство не подписало Женевские соглашения и что, благодаря авторитарному контролю Хо на Севере, голосование не может быть свободным. Девятнадцать пятьдесят шесть лет прошли без общенациональных выборов, и Вьетнам остался разделенным, что привело к непредвиденным, но в конечном итоге ужасным результатам для вьетнамского народа и американского общества.

Как оценивать деятельность администрации Эйзенхауэра в отношении событий во Вьетнаме в период с 1953 по 1956 год? Ответ: критически. Отказ согласиться на проведение выборов в 1956 году в сочетании с нарастающими репрессиями со стороны Дьема привели к росту националистической ярости, гражданской войне, увеличению американской помощи Сайгону, а в 1960-х годах — к полномасштабной американской интервенции. Это не значит, что, как утверждают некоторые, американские решения в 1954–1956 годах (и позже, в годы правления Эйзенхауэра) сделали американо-вьетнамскую войну неизбежной: Лидеры Соединенных Штатов в начале 1960-х годов могли решиться на сокращение потерь. Однако следует отметить, что решения Айка, которые в то время пользовались двухпартийной поддержкой, впоследствии были восприняты американскими политическими лидерами обеих партий как обязательства по защите Южного Вьетнама от коммунизма. Это было очень опасное наследие.

Однако в 1954–56 годах практически никто не предполагал, что Соединенные Штаты погрязнут в такой глубокой грязи, как это произошло в 1960-е годы. Напротив, в середине 1950-х годов многие были довольны тем, что Соединенные Штаты не предприняли военного вмешательства в 1954 году. Учитывая давление, которое оказывалось на них — со стороны французов, высокопоставленных чиновников, таких как Рэдфорд, и других желающих выступить против коммунизма, — в то время это было не совсем очевидное решение. Другие, менее благоразумные главнокомандующие могли бы поступить иначе. То, что Эйзенхауэр решил не вмешиваться, не означает, что он был умнее последующих президентов, которые вводили американские войска: им приходилось принимать более сложные решения, поскольку военная ситуация в Южном Вьетнаме со временем становилась все более отчаянной. Тем не менее, решение Эйзенхауэра не вмешиваться в военную ситуацию свидетельствует о его благоразумии. То, что он смог сделать это с относительно небольшим количеством внутриполитических упреков, в то время, когда маккартизм был в самом разгаре (слушания в армии по делу Маккарти начались только 22 апреля), говорит об уважении, которое вашингтонские чиновники (и американский народ) испытывали к пониманию генерала в иностранных и военных делах. Не вступать прямое военное вмешательство, в жесткой атмосфере холодной войны, которая искушала чрезмерной реакцией, было его заслугой.

СЛЕДУЮЩЕЕ КРУПНОЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ во внешней политике той эпохи возникло на почве горечи после отъезда Чан Кайши на Тайвань в 1949 году. Американские приверженцы азиатской политики, которых настойчиво лоббировали Чан и его жена, получившая американское образование, по-прежнему настаивали на том, что Соединенные Штаты «потеряли» Китай и что националистам следует помочь вернуть материк. В ответ на давление правых Эйзенхауэр объявил, что Соединенные Штаты выведут свой Седьмой флот из проливов между Тайванем и материковой частью Китая. По его мнению, Чан теперь «развязан», и он может вторгнуться в Народную Республику. Это было маловероятно, учитывая глубокую военную слабость Чана, но ему все же удалось разбомбить материк, используя военные самолеты американского производства. В любом случае символика «развязывания» была политически выгодна администрации, стремящейся защитить себя от нападок правых внутри страны.

Никто не был более настойчив в отстаивании интересов Чана, чем лидер GOP в сенате Ноуленд из Калифорнии. Написав в журнале Collier’s в январе 1954 года, Ноулэнд не оставил сомнений в своём рвении. «Мы должны быть готовы, — писал он, — … идти в одиночку в Китае, если наши союзники покинут нас… Мы не должны обманывать себя, думая, что сможем избежать столкновения с китайскими красными. Если мы не будем сражаться с ними в Китае и на Формозе, мы будем сражаться с ними в Сан-Франциско, в Сиэтле, в Канзас-Сити».[745] Как бы глупо ни звучала такая риторика в ретроспективе — а она действительно была абсурдной, — она прозвучала из уст лидера сенатского большинства. Если Эйзенхауэр надеялся удержать свою партию в Конгрессе, он должен был тщательно разыграть свои карты в отношениях с Чан Кайши.

Так возник своего рода кризис в сентябре 1954 года, когда Народная Республика в ответ на провокации Чана обстреляла небольшие и хорошо укрепленные националистами островные группы Куэмой и Мацу, расположенные в двух милях от материка.[746] Националисты открыли ответный огонь. Рэдфорд, вновь резко отреагировав, посоветовал Эйзенхауэру разместить американские войска на островах и санкционировать бомбардировочные рейды с применением тактического ядерного оружия на материке. Некоторые из этих «тактических» видов оружия были потенциально более разрушительными, чем бомбы, использованные против Японии в Хиросиме и Нагасаки. Другие антикоммунистические активисты воспринимали конфронтацию как серьёзное испытание американского доверия. По их мнению, если Куэмой и Мацу падут, Китай перейдет к нападению на Тайвань. Как и во время кризиса вокруг Дьенбьенфу, Эйзенхауэр столкнулся с громкими и партизанскими требованиями решительных действий.[747]

Эйзенхауэр отреагировал проницательно. Придя к выводу, что ничего не предпринимать будет политически рискованно, он подтвердил приверженность Америки защите Тайваня и соседних Пескадорских островов. Но он намеренно неоднозначно отнесся к островам Куэмой и Мацзу, стратегическая ценность и обороноспособность которых показалась ему и другим военным экспертам сомнительной. Вместо этого в декабре он заключил с Чаном пакт о взаимной обороне. Он формализовал американские обязательства по Тайваню в случае вражеского нападения, но не включал обязательства по Куэмой и Мацу. Пакт также предусматривал, что Чан прекратит односторонние рейды на материк.

Однако в январе 1955 года Народная Республика направила войска на один из островов Тачен, которые контролировали националисты. Хотя эти острова находились в 200 милях от Тайваня и не имели стратегического значения, их бедственное положение вновь вызвало азиатское лобби. Айк решил оставить острова, но при этом он решил привлечь Конгресс (вновь контролируемый демократами после выборов 1954 года) к принятию ответных мер и попросил законодателей предоставить ему, как главнокомандующему, широкие полномочия на применение военной силы для защиты Тайваня, Пескадорских островов и «тесно связанных с ними населенных пунктов».

Конгресс отреагировал быстро и с энтузиазмом. Тем самым он уступил в практических целях часть своих конституционных полномочий по объявлению войны. Немногие события в истории холодной войны так ярко продемонстрировали силу антикоммунистических настроений и то, как эти настроения способствовали расширению исполнительной власти. Формозская резолюция, как её называли, хорошо запомнилась Линдону Джонсону, лидеру большинства в Сенате в 1955 году, который воскресил её в качестве прецедента в своей попытке девять лет спустя расширить президентские полномочия в отношении Вьетнама.

Когда в марте Народная Республика усилила обстрел Куэмой и Мацу, ястребы в администрации отреагировали ещё более резко. Рэдфорд хотел устроить Китаю «кровавую бойню». Даллес в публичных выступлениях, согласованных с Айком, заявил, что Соединенные Штаты готовы применить там тактическое ядерное оружие. На пресс-конференции президент добавил: «В любом бою, где это [тактическое ядерное оружие] может быть использовано по строго военным целям и в строго военных целях, я не вижу причин, почему бы его не использовать, точно так же, как вы используете пулю или что-то ещё».[748]

Угроза применить ядерное оружие, пусть даже в «сугубо военных целях», потрясла многих людей, в том числе и союзников Соединенных Штатов. Американские официальные лица говорили так в мрачные дни Корейской войны в конце 1950 года, и тогда одно только предположение вызвало вихрь тревоги. Так же было и в 1955 году. Кто мог быть уверен, что ядерное оружие можно строго контролировать в военной ситуации? Джеймс Хагерти, умелый пресс-секретарь Эйзенхауэра, был настолько обеспокоен, что настоятельно рекомендовал своему боссу ничего больше не говорить, если его спросят о ситуации на предстоящей пресс-конференции.

Ответ президента занимает центральное место в легенде о его проницательности как руководителя. «Не волнуйся, Джим», — пошутил он Хагерти. «Если этот вопрос прозвучит, я просто запутаю их». Вопрос действительно прозвучал, и ему не удалось сказать ничего нового.[749] После этого обстрелы с материка вскоре прекратились. В середине мая они прекратились, и кризис отступил. Куэмой и Мацу оставались в руках националистов.

Тогда и позже действия Эйзенхауэра в отношении «кризиса Куэмой-Мацу» многим показались неразумными. Противники его управления не ограничились тем, что обвинили его в бряцании ядерным оружием. Они настаивают на том, что он и Даллес фактически спровоцировали кризис, поощряя провокационное поведение Чана — и все это для того, чтобы умиротворить крайне пристрастных азиатских сторонников на внутренней арене. Айк, добавляют они, затем манипулировал тревогами холодной войны, чтобы напугать Конгресс, предоставивший ему беспрецедентные и потенциально опасные исполнительные полномочия. Эти критики утверждают, что Соединенные Штаты должны были работать над улучшением отношений с Народной Республикой, как потому, что Китай к тому времени был уже устоявшейся крупной державой в регионе, так и потому, что некоторое китайско-американское сближение могло бы расширить растущий клин между Китаем и СССР.[750] Наконец, они сомневаются в том, что твёрдая позиция Айка имела большое значение для китайцев (которые возобновили обстрелы в 1958 году).

В этой критике есть немало мудрости. Эйзенхауэр и Даллес мало что сделали, чтобы помешать Чану и его американским партизанам, хотя и понимали, что лидер националистов разжигает проблемы. В этой степени они играли на страстях холодной войны, зайдя так далеко, что использовали угрозу ядерного нападения для защиты нескольких стратегически незначительных островов. Это было массовое возмездие с местью. В конечном итоге именно сдержанность китайцев позволила предотвратить более серьёзные военные действия.[751]

Тем не менее Эйзенхауэру, признававшему весьма ограниченную стратегическую ценность и трудную обороноспособность островов, удалось избежать военного вмешательства. И для публики, не знавшей подробностей, это выглядело хорошо управляемым делом. Некоторые историки впоследствии выделяли действия Эйзенхауэра в качестве классического примера его проницательного руководства в области иностранных дел. В частности, они ссылаются на его умелое обращение с Конгрессом, который предоставил ему полезный «чистый лист», и на его способность к двусмысленности — его комментарий Хагерти является своего рода уликой номер один. Получив широкие дискреционные полномочия, а затем пригрозив — или так казалось — противнику ядерным оружием, Эйзенхауэр, похоже, организовал все так, что мог контролировать ситуацию. Как бы то ни было, китайцы, возможно, неуверенные в намерениях Айка, в конце концов прекратили обстрел.[752] Американцам, жаждущим побед в опасной холодной войне, Эйзенхауэр казался чем-то вроде спасителя, особенно потому, что он снова уберег нацию от войны. Его рейтинг популярности взлетел до 68 %, когда противостояние закончилось.[753]

В этот момент советское руководство под руководством Никиты Хрущева, к тому времени прочно обосновавшееся на родине, сделало несколько примирительных жестов, включая подписание мирного договора с Австрией, который положил конец советскому военному присутствию там. Даллес выступал против любых серьёзных переговоров с СССР, но Эйзенхауэр, казалось, стремился сесть за стол переговоров со своими противниками. В результате в июле 1955 года в Женеве состоялась конференция «на высшем уровне», первая подобная встреча со времен Потсдамской конференции 1945 года. «Женевский дух» возбуждал надежды на новую эру «сосуществования». Русские и американские делегаты общались между собой, даже в барах, и шутили о «коктейлях сосуществования — ну, знаете, водка с колой». Евангелист Билли Грэм, всемирно известный деятель, провел там реванш и рассказал о достоинствах встреч на высшем уровне. Моисей, напомнил он людям, участвовал в саммите и получил директиву из десяти пунктов, которую главам правительств не мешало бы изучить.[754]

Самое драматичное событие конференции произошло, когда Эйзенхауэр выдвинул предложение об «открытом небе». Сняв очки, он прямо и по памяти обратился к Хрущеву, заявив, что Соединенные Штаты готовы обмениваться с Советским Союзом секретной информацией о своих вооруженных силах. Далее он рекомендовал регулярно и часто проводить воздушные инспекции военных объектов в обеих странах. В заключение он обратился с энергичным призывом: «Я не знаю, как мне убедить вас в нашей искренности в этом вопросе и в том, что мы не желаем вам зла. Я лишь желаю, чтобы Бог дал мне средство убедить вас в нашей искренности и лояльности, когда мы делаем это предложение».[755]

К несчастью для Эйзенхауэра, Бог не вмешался, чтобы согреть русских. Хрущев был прямолинейным, иногда грубым дипломатом, и он не пытался скрыть своего презрения к предложению Эйзенхауэра. «В наших глазах, — сказал он президенту, — это очень прозрачный шпионский приём… Вряд ли можно ожидать, что мы отнесемся к этому серьёзно».[756] Реакция Хрущева, хотя и резкая, была вполне объяснима, поскольку идея «открытых лыж» была отчасти американской пропагандистской уловкой, которую, положив на стол, Айк мало чем занимался. Как признал Эйзенхауэр, Советы уже знали гораздо больше об американских военных объектах — американское небо было «открыто» для широкого круга наблюдателей, — чем Соединенные Штаты знали о советских объектах. Если бы Хрущев согласился на открытое небо, он узнал бы относительно немного, но укрепил бы американскую военную разведку. Таким образом, он отклонил предложение, и саммит не достиг ничего существенного.[757]

Однако, как и в случае с противостоянием Куэмой-Мацу, участие Эйзенхауэра в Женевской конференции пошло ему на пользу дома. Большинство американцев, казалось, были довольны тем, что он предпринял попытку поговорить с русскими за одним столом. Они также приветствовали открытое небо, понимая, что президент стремится уменьшить вероятность внезапного нападения. (Эйзенхауэр, на самом деле, похоже, искренне надеялся, что Советы рассмотрят его идею). И хотя конференция ничего не дала, она положила начало небольшой оттепели в холодной войне, которая продолжалась (как выяснилось) почти пять лет. И снова, таким образом, популярность Айка взлетела вверх, на этот раз до удивительных 79 процентов в опросе Гэллапа в августе 1955 года. Обозреватель Джеймс Рестон заметил: «Популярность президента Эйзенхауэра вышла за рамки разумных расчетов, и её придётся отнести к национальному феномену, как бейсбол. Это уже не просто примечательный политический факт, а своего рода национальный роман».[758]

Месяц спустя, во время отдыха с женой и родственниками в Денвере, Эйзенхауэр, которому тогда было шестьдесят четыре года, перенес сердечный приступ, который отправил его в больницу на шесть недель и заставил тщательно восстанавливаться в течение нескольких месяцев после этого. Ему, как и Соединенным Штатам, повезло, что во время его болезни и выздоровления с сентября 1955 по февраль 1956 года не разразилось ни одного серьёзного внешнеполитического спора. Однако в это время произошло одно событие, которое показалось особенно многообещающим для будущего советско-американских отношений.

Это была удивительная речь, которую Хрущев произнёс перед 1400 высшими советскими чиновниками, присутствовавшими на двадцатом съезде коммунистической партии в Москве в феврале 1956 года. Хотя речь должна была быть секретной, вскоре она просочилась к русскому народу и на Запад. Хрущев обрушился на Сталина (своего бывшего начальника и покровителя) как на тирана-параноика, который обрушил на народ своей страны чистки, показательные суды, террор, лагеря принудительного труда и массовые казни. Хрущев призвал к десталинизации Советского Союза и Восточной Европы, утверждал, что капитализм и коммунизм не являются несовместимыми, и, казалось, приветствовал сосуществование с Западом. Его речь стала одним из самых важных документов послевоенной истории Запада не только потому, что она давала надежду на оттепель в холодной войне, но и потому, что она возбуждала надежды на реформы в Восточной Европе. Она нанесла сокрушительный удар по коммунистам-сталинистам во всём мире: американская коммунистическая партия, и без того слабая, практически распалась. Все эти события, разумеется, были желанными для американцев и для администрации Эйзенхауэра, готовившейся к перевыборной кампании в конце года.

Предвыборная кампания преподнесла мало сюрпризов. Практически все были уверены, что Айк, по-прежнему феноменально популярный, победит. Но он был болен, и это делало его выбор кандидата особенно важным. Эйзенхауэр беспокоился, что Никсон, с которым у него все ещё были прохладные личные отношения, повредит билету GOP. Дважды, второй раз уже в апреле 1956 года, он предлагал Никсону широкий выбор постов в кабинете министров, в частности, предлагал пост министра обороны. Никсон, однако, правильно воспринял эти предложения как способ вытеснить его с поста вице-президента и отказался. Эйзенхауэр, у которого не было политически жизнеспособной альтернативы, согласился. Это снова будут Айк и Дик.[759]

Демократы повторили попытку со Стивенсоном, который на этот раз баллотировался вместе с сенатором Эстесом Кефаувером из Теннесси.[760] Стивенсон смело попытался начать дебаты на высоком уровне по поводу ядерных испытаний. Но никто не дал ему шанса, а его оппозиция испытаниям не нашла поддержки в условиях сохраняющегося антикоммунистического консенсуса.[761] Более того, Стивенсон показался некоторым демократическим политикам плохим агитатором. Одним из них был молодой Роберт Ф. Кеннеди, который присоединился к команде Стивенсона осенью и признался, что был потрясен. Стивенсон, вспоминал он, «не умел общаться с аудиторией, не чувствовал её, не понимал, чего требует кампания, не умел принимать решения. Для меня это было ужасным потрясением». (Стивенсон, столь же враждебно настроенный, называл «Бобби» «Чёрным принцем»).[762]

По мере приближения дня выборов демократы делали большую ставку на телевизионные ролики. Это имело смысл, поскольку к 1956 году в США было 35 миллионов семей с телевизорами по сравнению с 15,3 миллиона в 1952 году. В некоторых роликах демократов впервые появилась «негативная» реклама, обычно направленная на то, чтобы вызвать сомнения в Никсоне, если с Айком случится какая-то неназванная ужасная вещь. В одном из роликов был показан маленький человек с нарровизированным лицом, над которым вырисовывались буквы NIXON. Звуковое сопровождение добавляло: «Нервничаете по поводу Никсона?».[763]

В последние дни предвыборной кампании два самых пугающих внешнеполитических противоречия послевоенной эпохи привлекли к себе внимание общественности. Один из них, особенно опасный, разгорелся на Ближнем Востоке, где соперничество времен холодной войны, арабо-израильские военные действия и жажда Запада получить контроль над нефтью уже давно накаляли обстановку для всех заинтересованных сторон, том числе и для Соединенных Штатов. Эта смесь стала ещё более горячей после 1954 года, когда к власти в Египте пришёл Гамаль Абдель Насер, убежденный арабский националист. Даллес пытался проложить жесткий курс между поддержкой Израиля и Насера, которого он надеялся использовать в качестве буфера против русского присутствия на богатом нефтью Ближнем Востоке. Поэтому в декабре 1955 года он согласился предоставить Насеру кредит в размере 56 миллионов долларов на строительство Асуанской плотины в верховьях Нила. Плотина была ключом к мечтам Насера покончить с бедностью в своей стране и способствовать подъему индустриализации.

В середине 1956 года, однако, эта взрывоопасная смесь приблизилась к воспламенению. Насер признал Китайскую Народную Республику и закупил оружие у Чехословакии, входящей в советский блок. Даллес, разгневанный заигрыванием Насера с коммунистической орбитой, внезапно отменил своё предложение о займе. В июле Насер потряс мир, национализировав Суэцкий канал, который до этого момента контролировался в основном британской и французской компаниями. Доходы от проходящих по каналу судов, по словам Насера, пойдут на финансирование строительства плотины. Хотя в последующие месяцы Эйзенхауэр и Даллес пытались выработать соглашение, израильтяне, британцы и французы спокойно решили воевать. 29 октября, когда предвыборная кампания в США вступила в завершающую стадию, израильтяне атаковали, разбили плохо обученные войска Насера и начали продвигаться к каналу. Два дня спустя англичане и французы, очевидно, по заранее разработанному с израильтянами плану, начали бомбить египетские военные объекты. Затем они высадили десантников с целью захвата канала.[764]

Известие о нападении Израиля возмутило Эйзенхауэра, который прекратил предвыборную кампанию, чтобы взять ситуацию под контроль в Вашингтоне. Пытаясь поначалу предотвратить вмешательство Великобритании и Франции, он стал автором резолюции в ООН, призывающей Израиль вывести войска и призывающей других членов ООН воздержаться от применения силы. Позднее резолюция была принята подавляющим большинством голосов, причём Соединенные Штаты и Советский Союз выступили единым фронтом против Великобритании и Франции. Британцы и французы проигнорировали предупреждение и начали бомбардировки, после чего Насер потопил корабли, чтобы перекрыть канал.

Президент был особенно зол на Великобританию и Францию, ведь они заверили его, что не будут применять силу. Когда он узнал о британских бомбардировках, то пришёл в ярость от Энтони Идена, премьер-министра Великобритании, которого хорошо знал со времен Второй мировой войны. «Бомбы, ей-богу», — прорычал он. «Что Энтони думает, что делает?» Он позвонил по телефону Идену и устроил ему такую выволочку, что премьер-министр разрыдался. Когда Айк услышал, что десантники вот-вот высадятся, он воскликнул: «Я думаю, это самая большая ошибка нашего времени, не считая потери Китая».[765]

Тогда СССР раздул из мухи слона, предупредив, что готов применить военную силу против израильско-британско-французских сил в регионе. Эйзенхауэр — это был день выборов — решил, что Советы блефуют, но привел американские военные подразделения в состояние боевой готовности по всему миру. Если Советы вмешаются, предупредил он, Соединенные Штаты направят свои войска, чтобы оказать им сопротивление. Это был самый напряженный момент кризиса и один из самых пугающих за всю холодную войну. Эммет Хьюз вспоминал, что президент сказал ему: «Если эти ребята что-то начнут, нам, возможно, придётся ударить по ним — и, если понадобится, всем, что есть в ведре».[766]

В этот момент главные герои опомнились. Русские не стали вмешиваться, воюющие стороны договорились о прекращении огня и в итоге отступили. Возможная мировая война была предотвращена. Но большинство крупных игроков мало что выиграли от кризиса. Насер стал героем для других арабских националистов, но его армия была унижена, а закрытие канала на несколько месяцев нанесло дополнительный экономический ущерб его стране. Советский Союз заработал несколько пропагандистских очков, выступив в роли защитника арабских интересов, но не продвинул своё влияние в этом регионе. Израильтяне доказали, что являются сильной боевой силой, но не смогли нанести врагам решающий удар. Британцы и французы оказались в самом большом проигрыше. Приняв на себя глупую военную миссию, они оказались в изоляции и были вынуждены уйти. Они так и не смогли восстановить своё положение на Ближнем Востоке.

Соединенные Штаты тоже немного пострадали от кризиса. Многие обвиняли Даллеса в том, что он спровоцировал инцидент, отозвав своё предложение о займе. По этой причине, а также потому, что Соединенные Штаты дружески относились к Израилю с 1948 года, большинство арабских стран сохраняли прохладное отношение к Вашингтону. Кроме того, кризис временно испортил отношения Америки с Великобританией и Францией. Однако ослабление позиций Британии и Франции в регионе принесло определенную пользу Соединенным Штатам, которые ещё больше расширили сферу своего влияния, став главной западной державой на Ближнем Востоке. Отныне Америка была самым важным защитником нефтяных интересов Запада — ключ к последующей напряженности в регионе. В начале 1957 года Эйзенхауэр увеличил военную и экономическую помощь странам Ближнего Востока и дал понять, что Соединенные Штаты вмешаются в ситуацию, если это будет необходимо для обеспечения стабильности в регионе.[767]

Самое важное в краткосрочной перспективе — то, что Эйзенхауэр провел Суэцкую операцию, принесло ему значительное восхищение как за рубежом, так и дома. Он заслужил его. Администрация решительно выступала против применения силы в регионе во время напряженных переговоров после национализации канала: Британия, Франция и Израиль не могли сомневаться в том, что военные действия вызовут такую реакцию Америки, какую они вызвали. Когда они все же напали, Эйзенхауэр действовал быстро и решительно. Если его противодействие британскому и французскому колониализму и не удовлетворило арабских националистов, то, тем не менее, это был быстрый и решительный ответ в сложных обстоятельствах. И он даже противостоял русским, не ввязываясь в войну! У американцев снова появились причины гордиться своим президентом.

Пока бушевал Суэцкий кризис, Эйзенхауэр неожиданно столкнулся с ещё одной кровавой вехой холодной войны, на этот раз в Венгрии. Страны-сателлиты Советского Союза в Восточной Европе уже давно неспокойно чувствовали себя под русским игом, особенно после того, как в феврале Хрущев разоблачил сталинизм. В середине 1956 года беспорядки в Польше заставили СССР пойти на некоторые уступки, а в октябре недовольство переросло в восстание в Венгрии. Сначала казалось, что советская дипломатия сдержит беспорядки, но 4 ноября Хрущев направил 200 000 солдат и 4000 танков в Будапешт и другие районы страны, чтобы подавить оппозицию. Это произошло за два дня до выборов в США. Советский джаггернаут проделал жестокую работу, убив около 40 000 венгерских борцов за свободу и заставив бежать более 150 000 беженцев.[768]

Подавление Венгрии потрясло мир и сильно испортило имидж коммунизма. Было ли правление Хрущева лучше, чем правление Сталина? Тем не менее администрация Эйзенхауэра подверглась определенной критике за случившееся. Продвигая с 1952 года цель «освобождения» «народов, находящихся в плену», она подразумевала, что будет активно помогать антикоммунистическим повстанцам. Передачи «Голоса Америки» и радио «Свободная Европа» ещё больше воодушевляли противников советского угнетения в Восточной Европе. Доктрина «освобождения» администрации Эйзенхауэра пришлась по душе догматичным антикоммунистам и многим американцам восточноевропейского происхождения. Но военная реальность в Восточной Европе, оккупированной мощной Красной армией, означала, что освобождение было фикцией.

Эйзенхауэр, который большую часть своей жизни провел в армии, прекрасно это понимал. Венгрия, в конце концов, не имела выхода к морю и была практически окружена коммунистическими странами, включая Советский Союз, который не терпел восстаний у своих границ. Поэтому Айк отверг призывы ЦРУ к парашютной доставке оружия и грузов венгерским борцам за свободу и отказался рассматривать возможность отправки американских войск. Венгрия, с грустью заметил он, была для нас «так же недоступна, как Тибет». Он понимал — как давно уже понимали знающие наблюдатели, — что главный военный ресурс Америки — это атомная атака или массированное возмездие. Это скорее уничтожит Венгрию, чем спасет её.[769]

Сторонники Эйзенхауэра, тем не менее, смогли извлечь из венгерской революции некоторые крохи удовлетворения. Почти все признали, что президент поступил разумно (более того, это было единственное решение), не пытаясь бросить вызов Советам в Будапеште. Эйзенхауэр снова использовал своё понимание военных реалий, чтобы избежать чрезмерной реакции, которая могла бы привести к войне. Самое главное, пожалуй, было очевидно, что главными злодеями в этом произведении были не американцы, а Советы. Поведение Хрущева, казалось, вновь доказывало правоту двух основополагающих постулатов американской мысли о мировых делах: Советы тираничны, и их необходимо сдерживать.[770]

В СУЭЦКИЙ И ВЕНГЕРСКИЙ КРИЗИСЫ, продолжавшие разворачиваться в день выборов, вероятно, мало повлияли на ход голосования в Соединенных Штатах. Во всяком случае, результаты голосования лишь подтвердили то, что все уже предвидели: Эйзенхауэр одержал триумфальную победу. Он получил 35 590 472 голоса против 26 022 752 голосов Стивенсона. Это составило более 57 процентов бюллетеней. В 1956 году Стивенсон получил на миллион голосов меньше, чем в 1952 году; его отрыв от соперников был почти на 3 миллиона больше. Эйзенхауэр победил во всех штатах за пределами Юга (кроме Миссури) и даже взял там пять штатов: Вирджинию, Флориду, Луизиану, Теннесси и Техас. Коллегия выборщиков набрала 457 голосов для Айка и 73 для Стивенсона.

Выборы стали главным образом личным триумфом президента. Он привлек на свою сторону широкий круг сторонников, в том числе большинство голосов чернокожих в десяти северных и двенадцати южных городах, что угрожало жизнеспособности будущего демократической избирательной коалиции.[771] Но он не увлек за собой свою партию. Демократы сохранили контроль над Конгрессом, получив по одному месту как в Палате представителей, так и в Сенате. Эйзенхауэру предстояло противостоять Палате представителей, в которой демократы имели перевес над республиканцами 233 к 200, и Сенату, в котором они имели большинство 49 к 47. Впервые с 1848 года кандидат в президенты победил, не проведя за собой ни одну из палат Конгресса.

Конечно, победа такого масштаба может быть объяснена множеством причин. Среди них, по мнению многих экспертов, были неэффективная кандидатура Стивенсона, а также экономика (которая процветала и, следовательно, помогала действующему президенту). Но все сходились во мнении, что избирателям по-прежнему нравился Айк. И что им особенно нравилось, помимо его привлекательной личности, так это его послужной список в военных и дипломатических делах. Контраст между настроениями 1952 года, когда нация погрязла в Корее и маккартизме, и 1956 года, когда Соединенные Штаты наслаждались тремя годами мира, был резким и удовлетворительным. Если Айк и Даллес и упустили шансы ослабить напряженность холодной войны, если они иногда проводили провокационную политику, то, тем не менее, им удалось избежать серьёзных промахов. Прежде всего, им удалось обеспечить процветание и уберечь страну от войны. Неудивительно, что избиратели были им благодарны.

11. Самый большой бум на сегодняшний день

Широко распространенные слова и фразы свидетельствуют о динамизме и стремлении к «веселью», которыми были отмечены удивительно оживлённые годы середины 1950-х, особенно для все более многочисленного и стабильно богатеющего среднего класса. Вот некоторые из них: gung ho, cool jazz, hot rod, drag strip, ponytail, panty raid, sock hop, cookout, jet stream, windfall profit, discount house, split-level home, togetherness, hip, hula hoops, Formica, и (в 1959 году) Barbie Dolls.[772] Весь мир, как казалось многим американцам в 1957 году, перевернулся в угоду особому, благословенному Богом поколению — и его детям, — которое победило депрессию и фашизм, которое рано или поздно победит коммунизм и которому суждено жить долго и счастливо (ну, почти) в сказке о здоровье, богатстве и счастье.

Конечно, не у всех были такие грандиозные ожидания. От нищеты и дискриминации по-прежнему страдали миллионы людей, особенно чернокожие, мексикано-американцы и индейцы. Проблемы холодной войны, включая ядерные испытания, по-прежнему вызывали беспокойство. В 1958 году на страну обрушилась рецессия, на время омрачившая атмосферу. К тому времени ряд групп населения — чернокожие, некоторые молодые люди, женщины, то тут, то там — были открыто неспокойны. Тем не менее, середина 1950-х годов казалась почти прекрасной, особенно в материальном смысле, для миллионов людей, стремящихся вверх по карьерной лестнице. Корейская война уходила из памяти, «красная угроза» ослабевала, Эйзенхауэр твёрдо стоял у руля, а культура потребления — каким чудом она казалась! — казалось, была на пути к смягчению социальных противоречий.[773]

Об этом говорят несколько цифр, которые особенно радовали в середине десятилетия.[774] ВНП вырос в постоянных долларах 1958 года с 355,3 миллиарда долларов в 1950 году до 452,5 миллиарда долларов в 1957 году, то есть на 27,4 процента, или почти на 4 процента в год. К 1960 году он вырос до 487,7 миллиарда долларов, или на 37 процентов за 1950-е годы в целом.[775] К 1960 году медианный доход семьи составлял 5620 долларов, что на 30 % выше по покупательной способности, чем в 1950 году. В 1960 году на долю собственников приходилось 61,9 % домов по сравнению с 43,6 % в 1940 году и 55 % в 1950 году. Отчасти благодаря бюджетной сдержанности администрации Эйзенхауэра цены оставались стабильными после инфляционных лет Корейской войны (почтовая марка для обычных писем стоила три цента до 1958 года), а безработица (за исключением рецессии 1958 года, когда она составила в среднем 6,8 %) была удивительно низкой, достигнув минимума между 4,1 и 4,4 % в период с 1955 по 1957 год.[776] Выпускники колледжей и университетов были особенно благословенны в эти годы. Рожденные в период депрессии, когда рождаемость упала до рекордно низкого уровня, эти молодые высокообразованные мужчины были относительно дефицитным и ценным товаром. Корпоративные рекрутеры стекались в университетские городки, иногда бронируя места за год вперёд, чтобы быть уверенными в наличии места для собеседования. (Рекрутеры не проявляли особого интереса к талантливым женщинам, которых считали подходящими для роли жены и матери). К середине 1950-х годов средний заработок молодых людей через несколько лет после окончания колледжа приблизился к заработку мужчин значительно старше.

Сомнительно, что эта группа, пользующаяся повышенным спросом, получила более строгое образование, чем предыдущие поколения выпускников университетов. Напротив, бурный рост школ и колледжей, в которые принимался все больший процент старшеклассников, в сочетании с другими событиями привел к долгосрочному «отупению» американского среднего и высшего образования во многих населенных пунктах. Такова была цена демократизации образования, ускорившейся в послевоенной Америке. Кроме того, дети меньшинств и бедных слоев населения, как правило, получали неполноценное школьное образование. Тем не менее в 1950-е годы образование процветало как одно из многих процветающих предприятий.[777] Как никогда раньше, диплом колледжа буквально окупался.[778]

МНОЖЕСТВО СИЛ способствовало этому процветанию, которое ещё больше ускорилось в «золотой век» 1960-х годов: в 1966 году ВНП в долларах 1958 года достиг 658,1 миллиарда долларов, что на 35 процентов больше, чем в 1960 году. Главными среди этих факторов были все ещё значительное конкурентное преимущество Америки над пострадавшими от войны европейскими и японскими экономиками; постоянное наличие дешевой нефти — источника энергии, который значительно стимулировал промышленный и коммерческий рост; и все более крупные инвестиции в исследования и разработки. НИОКР способствовали впечатляющему прогрессу в науке и технике, что привело к скачку производительности труда и реального дохода на душу населения. В 1950-е годы особенно быстро развивались электронные и электротехнические компании, предприятия по производству табака, безалкогольных напитков и продуктов питания, а также химическая, пластмассовая и фармацевтическая промышленность. IBM расцвела как лидер в компьютерном бизнесе, который вскоре стал путеводной звездой американской экономики. Транзисторы, разработанные после войны, приобрели коммерческое значение, начиная с 1953 года с их использования в слуховых аппаратах. Самолеты и авиакомпании также переживали бум, обогнав железные дороги по количеству перевезенных пассажиров к 1957 году. В 1958 году американцы могли летать на пассажирских самолетах Boeing 707. Два года спустя Эйзенхауэр был ошеломлен скоростью и комфортом Air Force One, первого президентского самолета.[779]

В 1950-е годы экономическому росту способствовало ещё несколько факторов. Одной из них были государственные расходы на оборону, которые сильно выросли во время Корейской войны и оставались значительными, несмотря на экономию Эйзенхауэра, на протяжении всего десятилетия. Конечно, в какой-то мере расходы на военные товары искажали приоритеты, обделяя гражданские сектора экономики. Тем не менее, оборонные заказы, которые в среднем составляли около 10 % ВНП с 1954 по 1960 год, стимулировали многие корпорации и обеспечивали занятость большого числа рабочих. Отчасти благодаря поддержке представителей и сенаторов Юга и Запада, расходы на оборону особенно стимулировали экономический рост на Юге и Западе — регионах, которые ранее отставали в развитии американской экономики.[780]

Продолжающийся «бэби-бум» способствовал экономическому прогрессу, хотя и неравномерно.[781] Население Америки выросло со 151,7 миллиона человек в 1950 году до 180,7 миллиона человек в 1960 году. Это был рост на 19,1 %, самый высокий показатель за все десятилетия (за исключением 1900-х годов) в двадцатом веке.[782] Прирост населения на 29 миллионов человек стал самым большим в истории Америки за все время. Бум, начавшийся в конце 1940-х годов в строительстве домов и школ, застройке пригородов, производстве бытовых устройств, автомобилей, телевизоров, детской одежды и игрушек, усилился в 1950х и начале 1960-х годов.

Федеральные агентства и частные производители способствовали росту, энергично поощряя людей тратить свои деньги. Как и в конце 1940-х годов, Федеральная жилищная администрация и администрация по делам ветеранов предлагали кредиты под низкий процент, чтобы облегчить покупку жилья и расширение пригородов. Розничные торговцы и производители («Купи сейчас, заплати потом», — призывал GM) предлагали заманчивые планы рассрочки. В 1950 году кредитная карта, выпущенная компанией Diner’s Club, стала историческим событием; эти и другие карты подстегнули огромный рост заимствований. Так же как и реклама: в 1950 году было продано рекламы на 5,7 миллиарда долларов, а в 1960 году — на 11,9 миллиарда долларов. Это была одна из самых известных областей роста 1950х годов. Задолженность частных лиц за десятилетие выросла со 104,8 до 263,3 миллиарда долларов.[783] Пожилые люди, которые экономили, особенно во время Депрессии, удивленно смотрели на готовность людей влезать в долги, чтобы оплатить бытовые гаджеты, большие новые автомобили, бассейны, кондиционеры, спортивные мероприятия, питание, путешествия и покупки в «супермаркетах» — ещё одной важной области роста того времени. Культура потребления устремилась вперёд, посягая на ценности бережливости и экономии времен депрессии и соблазняя миллионы людей, стремящихся вверх по карьерной лестнице, постоянно растущими ожиданиями относительно хорошей жизни.

Зрительский спорт расцвел, как никогда, в этом более богатом мире. Бейсбол по-прежнему оставался самым популярным: в 1953 году шестнадцать парков высшей лиги привлекли 14,3 миллиона человек. В 1958 году «Нью-Йорк Джайентс» и «Бруклин Доджерс», воспользовавшись развитием Запада, переехали в СанФранциско и Лос-Анджелес, что послужило толчком к последующим перемещениям спортивных франшиз на запад и привело в 1960-х годах к резкому расширению высшей лиги.[784] Около 2,3 миллиона человек посетили баскетбольные матчи в 1953 году, а 8 миллионов смотрели футбол в колледже. По оценкам, общая посещаемость футбольных матчей на всех уровнях в том году составила 35 миллионов человек. Как бы в подтверждение такого роста, в августе 1954 года впервые появился журнал Sports Illustrated, издание Люса. Журнал провозгласил, что в спорте наступил «золотой век».[785]

Феноменальный финансовый успех «Доджерс» в Лос-Анджелесе зависел не только от миграции на запад (в 1965 году Калифорния обогнала Нью-Йорк как самый густонаселенный штат страны), но и от возможности людей добираться до бейсбольной площадки на машине, поскольку рост Лос-Анджелеса опирался на мегастроительство многополосных автострад. Строительство дорог, значительно расширенное Законом о межштатных автомагистралях 1956 года, оказало значительное содействие нефтяной, автомобильной и строительной промышленности и наделило нацию тиражируемой культурой передвижения по дорогам, включающей мотели и фастфуд. В августе 1952 года между Мемфисом и Нэшвиллом открылась первая гостиница Holiday Inn; к 1960 году Holiday Inns превратились в чрезвычайно успешную сеть франшиз. В апреле 1955 года Рэй Крок, пятидесятидвухлетний бизнесмен, построил первый McDonald’s в современном стиле — со знаменитыми золотыми арками — в Дес-Плейнс, штат Иллинойс. В нём гамбургеры продавались за пятнадцать центов (цена не поднималась до 1967 года, когда она выросла до восемнадцати центов), кофе — за пять центов, а молочные коктейли — за двадцать центов. Семья из четырех человек могла поесть на 2 доллара или меньше и при желании сделать это в своём автомобиле. К 1960 году насчитывалось 228 франшиз McDonald’s, а годовой объем продаж составлял 37 миллионов долларов.[786]

Автомобильные производители получили огромную прибыль от этих изменений. Продажи легковых автомобилей подскочили с 6,7 миллиона в 1950 году до рекордных 7,9 миллиона в 1955 году. В том же году GM, которая продала примерно половину этих автомобилей, стала первой американской корпорацией, заработавшей более 1 миллиарда долларов. Активы GM были больше, чем у Аргентины, а доходы — в восемь раз больше, чем у штата Нью-Йорк. (Министр обороны Уилсон не зря говорил, что «то, что хорошо для нашей страны, хорошо для General Motors, и наоборот»).

GM и другие автопроизводители с особым успехом убеждали американцев сдавать или выбрасывать свои старые модели — в 1950-х годах ежегодно утилизировалось около 4,5 миллионов автомобилей — и покупать гладкие, разноцветные, бензиновые, инкрустированные хромом транспортные средства, оснащенные (после 1955 года) размашистыми и нефункциональными хвостовыми плавниками.[787] Водитель за рулем этих аляповатых, но мощных чудес был королем дороги, обладателем кусочка американской мечты. К 1960 году почти 80 процентов американских семей имели хотя бы один автомобиль, а 15 процентов — два и более. Тогда было зарегистрировано 73,8 миллиона автомобилей, в то время как десятью годами ранее их было 39,3 миллиона.[788]

Многие современные критики осуждали вульгарность этих автомобилей. По словам одного из них, новые машины похожи на приезжающих девушек из хора и улетающие истребители. Другой сравнил автомобили с музыкальными автоматами на колесах. Но эти критики упустили главное: миллионы американцев влюбились в автомобили, причём чем больше и ярче, тем лучше. Автомобильный дизайн — самый яркий в период с 1955 по начало 1960-х годов — выражал динамичные и материалистичные настроения эпохи. Дизайн намеренно напоминал линии реактивных самолетов и создавал обтекаемое, футуристическое ощущение, которое было подражаемо во многих других продуктах, от тостеров до садовой мебели и новых кухонь, оснащенных всеми видами изящных электрических удобств. (Многие из этих кухонь вели в гостиные в колониальном стиле, но американцы, похоже, не возражали против такого контраста). Аэровокзал авиакомпании TWA в Нью-Йорке, спроектированный Ээро Саариненом, отражает эту оживленность. Аэропорт Даллеса в Вирджинии, также спроектированный Саариненом, и другие новые здания с парящими крышами-бабочками, смелыми консолями и устремленными вперёд фасадами.

«Барочный изгиб» современного дизайна, как объясняет историк Томас Хайн, выявил «неприкрытую, совершенно вульгарную радость», которую испытывали многие преуспевающие американцы от того, что могут жить так хорошо. Именно такую гордость выражал вице-президент Никсон в 1959 году, когда на выставке в Москве, которую New York Times назвала «пышным свидетельством изобилия», он нагло хвастался сверкающими американскими кухонными принадлежностями, чтобы напомнить Хрущеву (и всему миру) о фантастическом экономическом потенциале американского образа жизни.[789]

Все эти события породили грандиозные ожидания, особенно среди образованных представителей среднего класса, относительно возможностей дальнейшего научно-технического прогресса. Этот оптимистический дух — ощущение, что у прогресса нет пределов, — определил руководящий дух эпохи и со временем вызвал все более мощное давление со стороны населения, требующего расширения прав и возможностей. Многие современники говорили, будто не существует почти ничего, чего бы не смогла достичь американская изобретательность в науке, промышленности и т. д. Инженеры и ученые совершенствовали метеорологические спутники, ракеты, солнечные батареи и атомные подводные лодки. Атомные вещи продолжали казаться многообещающими до невероятности. Ученые из Брукхейвенской национальной лаборатории на Лонг-Айленде рассказывали о создании новых чудесных гибридов гвоздик в своём радиоактивном «Гамма-саду». Исследователи из Аргоннской лаборатории под Чикаго проводили эксперименты с картофелем, хлебом и хотдогами, чтобы показать, что облучение сохраняет продукты свежими и без микробов. National Geographic пришёл к выводу, что «атомная революция» «сформирует и изменит нашу жизнь так, как сегодня и не снилось, и обратного пути уже не будет».[790]

Биологи, медицинские исследователи и врачи казались почти всемогущими. Разработав в 1940-х годах пенициллин и стрептомицин, ученые в следующие несколько лет придумали антигистаминные препараты, кортизон и другие новые антибиотики. Национальный институт здоровья, незначительное правительственное агентство, основанное в 1930 году, получило большее финансирование со стороны Конгресса, расширилось на все большее количество институтов, специализирующихся на конкретных заболеваниях, и было вынуждено переименоваться (в 1948 году) в Национальные институты здоровья. В 1953 году группа исследователей из Кембриджского университета (Англия) совершила впечатляющий прорыв, описав ДНК (дезоксирибонуклеиновую кислоту), тем самым стимулировав беспрецедентные достижения в области генетики и молекулярной биологии. Один из членов команды, Джеймс Уотсон, был американским биологом.[791] Врачи, которые ещё в 1930-х годах умели лишь ставить диагнозы и утешать больных, когда они заболевали, обнаружили, что теперь в их распоряжении огромная фармакопея, и они стали её использовать.[792] В 1956 году 80 % назначаемых лекарств появились на рынке в течение предыдущих пятнадцати лет. В их число входили транквилизаторы, такие как «Милтаун» («таблетки от безделья», как их называл Time), которые впервые появились в середине 1950-х годов. К 1960 году начался бум продаж транквилизаторов, что свидетельствовало о том, что процветание, несмотря на все его блага, было сопряжено со своими тревогами.[793]

Лидеры медицины уверенно боролись с другими бедствиями. Болезнь сердца была убийцей номер один, и врачи атаковали её с помощью операций на открытом сердце, искусственной замены клапанов и установки кардиостимуляторов. Двумя другими бедствиями были коклюш и дифтерия, которые с большим страхом убивали детей ещё в 1930-х годах. К 1950-м годам вакцины значительно снизили заболеваемость и смертность от обеих болезней. Исследователи также разработали многообещающие методы профилактики и борьбы со свинкой, корью и краснухой; их усилия начали приносить плоды в 1960-х годах. Врачи с радостью ставили себе в заслугу эти достижения и здоровье американского населения. Люди стали жить дольше (в среднем 69,7 лет к 1960 году по сравнению с 62,9 в 1940 году), раньше достигать полного роста (к 20 годам вместо 25 лет в 1900 году), становиться выше и сильнее.[794]

На самом деле врачи и ученые утверждали слишком много. Улучшение питания — благословение изобилия — в значительной степени способствовало увеличению продолжительности жизни.[795] Врачи по-прежнему были далеко не экспертами во многих вопросах. Несмотря на бесчисленные заявления о «прорывах», рак, убийца номер два, оставался загадочной, страшной болезнью.[796] Более того, некоторые врачи скомпрометировали себя, рекламируя сигареты, даже после того, как в начале 1950-х годов исследования начали доказывать серьёзную опасность табака для здоровья: журнал Американской медицинской ассоциации все ещё принимал рекламу сигарет в то время.[797] Медицинское обслуживание было настолько дорогим, что миллионы американцев, не имея медицинской страховки, продолжали полагаться на домашние лекарства, веру в целителей или фаталистическую ухмылку и терпение.

Тем не менее, все большее число американцев из среднего класса, стремительно вступающих в частные планы медицинского страхования и получающих более легкий доступ к медицинской помощи, полюбило профессию врача. Врачи достигли пика своего престижа и культурного статуса в 1950–1960-е годы, когда их начали прославлять в таких телесериалах, как «Доктор Килдэр», «Бен Кейси» и «Маркус Уэлби, доктор медицины». Иллюстрации Нормана Рокуэлла продолжали восхвалять дружелюбного семейного доктора, который приходил днём и ночью, в дождь и солнце, чтобы исцелить больных и утешить умирающих. Мужчины выходили на улицу, чтобы склонить шляпу (в 1950-х годах большинство людей все ещё носили шляпы) перед врачами на улице.[798]

Ничто так не повысило статус медицинских исследований и не усилило и без того растущие надежды на то, что наука способна спасти мир, как борьба с полиомиелитом, глубоко боявшимся бедствия той эпохи. Полиомиелит поражал в основном детей и молодых людей, иногда убивая их, иногда оставляя парализованными или прикованными к «железным легким», чтобы они могли дышать.[799] Поскольку было известно, что полиомиелит заразен, особенно в теплую погоду, многие школы закрывались раньше весной или открывались позже осенью. Испуганные родители не пускали своих детей в людные места, такие как кинотеатры, магазины или бассейны. Те, у кого были деньги, спешили увезти своих детей в деревню. Отчаявшись найти лекарство, около 100 000 000 человек — почти две трети населения в начале 1950-х годов — сделали взносы в фонд March of Dimes, основную организацию, спонсирующую исследования против этой болезни. Тем не менее, бедствие продолжало существовать. Эпидемия в 1950 году поразила около 32 000 детей; другая эпидемия в 1952 году поразила около 58 000 и унесла жизни 1400 человек.

Затем программа исследований принесла свои плоды, особенно в лаборатории доктора Джонаса Салка из Медицинской школы Питтсбургского университета. Разработав вакцину против болезни на основе убитого вируса, Солк (с помощью правительства) организовал общенациональную программу прививок в 1954–55 годах. Испытания проходили в условиях непрекращающейся рекламы и все более нервного ожидания людей. Наконец, 12 апреля 1955 года, в десятую годовщину смерти Рузвельта, больного полиомиелитом, Салк объявил, что вакцина эффективна. Это был один из самых волнующих дней десятилетия. Люди сигналили, звонили в колокола, салютовали, бросали работу, закрывали школы и благодарили Бога за избавление. Через несколько лет, когда большинство американских детей были привиты, полиомиелит перестал быть серьёзной проблемой. В 1962 году было зарегистрировано всего 910 случаев заболевания.[800]

ЭКОНОМИЧЕСКИЙ РОСТ И ВЛИЯНИЕ, по мнению многих современников, ещё больше размывали классовые, этнические и религиозные противоречия в американском обществе. Наступление «постиндустриального общества», говорили они, ведет к миру относительного социального спокойствия и «консенсуса».[801] Это понятие было привлекательным, особенно когда оно использовалось для того, чтобы отличить процветающие и внешне гармоничные Соединенные Штаты от сурового и предположительно конфликтного Советского Союза и других коммунистических обществ. Это понятие также было весьма спорным, поскольку достаток — великий двигатель перемен, каким бы он ни был, — не был ни всеобъемлющим, ни всемогущим.

Оптимисты, считавшие, что классовые различия стираются, указывали на несомненно значительные изменения в сфере труда. К 1960 году некоторые крупные корпорации, такие как IBM, предлагали своим сотрудникам чистые, благоустроенные помещения для работы, а также такие льготы, как медицинское обслуживание, субсидируемое работодателем, оплачиваемые отпуска и больничные листы. Продолжительность рабочей недели немного сократилась и к 1960 году составила в среднем около сорока часов в обрабатывающей промышленности. Более доступное свободное время способствовало буму в сфере отдыха. К началу 1960-х годов миллионы американских работников могли рассчитывать на ежегодный оплачиваемый отпуск — немыслимое благо для большинства людей в 1930-е годы.[802]

Рабочие также выиграли от расширения программы социального обеспечения — накопительной системы, которая выплачивала пособия пожилым людям за счет налогов на заработную плату работодателей и работников. К 1951 году около 75 процентов работающих и их кормильцев стали участниками этой системы.[803] Пособия были не очень высокими: в 1950 году они составляли в среднем 42 доллара в месяц для пенсионеров, а к 1960 году — 70 долларов. Пенсионеры-женщины, большинство из которых зарабатывали меньше, пока были заняты, как правило, получали меньше, чем мужчины, равно как и их кормильцы. Тем не менее, рост охвата и пособий помог миллионам американцев. Число семей, получающих чеки социального обеспечения, увеличилось с 1,2 миллиона в 1950 году до 5,7 миллиона в 1960 году; за тот же период общая сумма выплаченных пособий выросла с 960 миллионов долларов до 10,7 миллиарда долларов.

Профсоюзы также продолжали добиваться улучшений для работающих людей. Как и в прошлом, эти достижения были далеко не всеобщими. Некоторые профсоюзы продолжали исключать неквалифицированные кадры, в том числе большое количество чернокожих или женщин. Кроме того, лидеры профсоюзов в 1950-х годах в значительной степени оставили надежду добиться государственного руководства такой социальной политикой, как медицинское страхование, сосредоточившись на выбивании льгот у работодателей. В результате в Соединенных Штатах по-прежнему существовала система социального обеспечения, которая была более частной, чем в других странах. Тем не менее, профсоюзы оставались силой для многих рабочих в 1950-х годах. В 1954 году они представляли интересы почти 18 миллионов человек. Это составляло 34,7 % работников несельскохозяйственных отраслей, что уступало лишь рекордному показателю 1945 года — 35,5 %.[804]

Профсоюзные лидеры сосредоточились на улучшении условий труда, часто добиваясь повышения зарплаты, сокращения рабочего дня и улучшения условий труда. Некоторые добились гарантированной корректировки стоимости жизни для своих членов; к началу 1960-х годов более 50 % основных профсоюзных контрактов включали такую корректировку.[805] Профсоюзы также боролись за льготы, или, как их стали называть, «бахрому». Многим удалось заключить договоры, которые закрепили преимущества стажа работников и ввели четкие процедуры рассмотрения жалоб, иногда с положениями об обязательном арбитраже. Эти процедуры были важны, поскольку укрепляли верховенство закона на рабочем месте, обеспечивали столь желанные гарантии занятости и помогали руководству и трудовому коллективу предотвращать забастовки.[806] Трения вряд ли исчезли: например, крупная забастовка в сталелитейной промышленности потрясла страну в 1959 году. Но количество забастовок (и потерянных рабочих часов) резко сократилось после максимума середины 1940-х и начала 1950-х годов.[807]

Какими бы многообещающими ни были эти изменения, они не в полной мере отражали завышенные ожидания, которые охватили значительное число американских рабочих в то время. Эти рабочие, конечно, понимали, что американское общество остается неравным, и были слишком благоразумны, чтобы купиться на мифы о прогрессе от лохмотьев к богатству. Но они были рады, что у них появились средства на покупку домов, автомобилей и бытовых удобств. Это давало им большее участие в жизни капиталистического общества, повышало их достоинство как личностей и их ощущение себя гражданами. Многие рабочие также верили (по крайней мере, в моменты, когда они были полны надежд), что Соединенные Штаты обещают широкие возможности и восходящую мобильность — короче говоря, что социальный класс не является жестким и непреодолимым препятствием. Те, кто стал родителями — обычное явление в эпоху бэби-бума, — ожидали, что их дети будут жить в лучшем мире, чем тот, в котором они сами выросли в «плохие старые времена», относительно 1930-х годов.

Были ли такие ожидания реалистичными? Согласно определениям профессий, принятым в ходе переписи населения, обнадеживающий сценарий, похоже, имел под собой основания. Во многом благодаря трудосберегающим технологиям процент людей, занятых на самых тяжелых и плохо оплачиваемых работах — в горнодобывающей промышленности и сельском хозяйстве, — продолжал снижаться. По состоянию на 1956 год, как показала перепись населения, среди американцев было больше тех, кто занимался «белыми воротничками», чем тех, кто занимался ручным трудом. Миллионы этих людей, стремящихся вверх по карьерной лестнице, переместились в пригороды, обезлюдив районы с преобладанием фабрик, где господствовал стиль жизни рабочего класса. Оторвавшись от своих старых районов, многие из этих мигрантов вели себя так, что хотя бы поверхностно напоминали представителей среднего класса. Впервые они купили новые автомобили и основные бытовые удобства, делали покупки в супермаркетах, а не в магазинчиках, ели обработанные и замороженные продукты (бум которых пришёлся на 1950-е годы) и одевались — по крайней мере, в свободное от работы время — как многие друзья и соседи белых воротничков.[808] Учитывая эти события, неудивительно, что некоторые современники считали, что Соединенные Штаты вступают в постиндустриальную стадию капитализма, когда классовые различия исчезают.[809]

Однако на самом деле ничего столь драматичного не произошло ни тогда, ни позже. В то время как процент людей, определяемых по роду занятий как работники ручного труда, со временем уменьшался, число занятых таким образом работников продолжало медленно, но неуклонно расти (с 23,7 миллиона в 1950 году и 25,6 миллиона в 1960 году до 29,1 миллиона в 1970 году). Если к 25,6 миллионам человек, считавшихся в 1960 году ручными работниками, прибавить 4,1 миллиона фермеров и сельскохозяйственных рабочих, а также 7,6 миллиона «работников сферы обслуживания» (широкая категория, включающая уборщиков, горничных, официантов, пожарных, служащих АЗС, охранников и домашнюю прислугу), то получится 37,3 миллиона американцев, которые в основном использовали свои руки на работе. Это на 10,1 миллиона больше, чем число тех, кого в то время относили к «белым воротничкам». Кроме того, «белые воротнички» были введенной в заблуждение ёмкой категорией: в 1960 году в неё входило 14,4 миллиона канцелярских и торговых работников из общего числа в 27,2 миллиона.[810] Многие из этих людей были низкооплачиваемыми и полуквалифицированными. Как бы ни рассматривать эти цифры, ясно два момента: рабочие «синие воротнички» оставались центральным элементом экономики 1950-х годов, а бесклассовость — в том смысле, в каком она определялась трудом, — оставалась миражом.[811]

Кроме того, миллионы американских рабочих вряд ли считали себя «белыми воротничками» или обеспеченными людьми на своих рабочих местах. Современные критики, такие как социолог К. Райт Миллс и Пол Гудман, точно подметили, что большая часть работы остается рутинной, скучной, низкооплачиваемой и направленной на производство, рекламу и продажу потребительских гаджетов. Люди, занятые таким трудом, часто были недовольны и озлоблены. Отсутствие на рабочем месте и небрежное отношение к работе — вот что такое сборочные линии.[812] Все большее число этих низкооплачиваемых работников составляли женщины, которые в 1950-х годах вступали в ряды рабочей силы в рекордном количестве.[813] Более того, «синие воротнички», переехавшие в пригороды, такие как Левиттаунс, не стали вдруг «средним классом».[814] Скорее, они сохраняли свои ценности и стиль жизни и продолжали считать себя представителями «рабочего класса».

Лучший способ описать происходящее в то время — это не трубить о наступлении в 1950-х годах бесклассового или постиндустриального общества. Скорее, нужно заметить, что Соединенные Штаты, как и другие развитые индустриальные страны, меньше зависели от тяжелого ручного труда на заводах, в полях и шахтах и больше — от работы в сфере обслуживания и офисной занятости. Больший процент людей избежал тяжелого физического труда, получал более высокую реальную зарплату и жил более комфортно. Большинство, повторимся, возлагали на будущее большие надежды, чем их родители. Однако резкие различия в доходах и богатстве сохранялись. Региональные различия оставались ярко выраженными; как и всегда, на Юге был самый высокий уровень бедности. Уровень жизни и возможности (особенно в школах) сильно различались. В середине 1950-х годов по меньшей мере 25 процентов американцев были «бедными».[815] С этой точки зрения классовые различия, хотя и смягчались, если судить по переписным определениям рода занятий, оставались значимыми и как факты социальной жизни, и как элементы восприятия людьми самих себя.

Кроме того, профсоюзы начали терять свой потенциал в содействии социальноэкономической мобильности. После середины 1950-х годов они стали медленно, но, по-видимому, необратимо падать, и к 1970 году в них было представлено лишь 27,4 % работников несельскохозяйственного сектора, что значительно ниже, чем в большинстве других индустриальных стран.[816] Эти тенденции были обусловлены несколькими факторами, в том числе относительно большим ростом сферы услуг, где профсоюзам зачастую было трудно закрепиться. Многие работодатели переехали на Юг и Запад, которые всегда были относительно враждебной средой для организаторов труда. Некоторые корпорации начали переносить свою деятельность за границу, где дешевый не профсоюзный труд давал конкурентные преимущества.

Перспективам низкооплачиваемых работников не способствовало то, что многие из наиболее влиятельных лидеров профсоюзов в начале и середине 1950-х годов становились все более осторожными и консервативными. Главным среди этих лидеров был Джордж Мени, резко антикоммунистически настроенный рабочий бюрократ, который в декабре 1955 года возглавил недавно объединенную AFL–CIO. Слияние, действительно, символизировало ослабление CIO, которая стала своего рода младшим партнером. Уолтер Ройтер, возглавивший отдел промышленных союзов в новой структуре, все больше разочаровывался в Мени, который не проявлял особого интереса к мобилизации масс неквалифицированных и полуквалифицированных рабочих в Соединенных Штатах. Мени также отказался от попыток продвинуть профсоюзы на Юге. Хотя нескольким профсоюзам розничных клерков, работников сферы обслуживания и связи удалось расшириться, большинство из них росли медленно, если вообще росли, в 1950-е годы и в последующие годы.[817]

Ещё больше усугубило положение профсоюзов то, что огромный профсоюз Teamsters под руководством Дэйва Бека и Джимми Хоффы был показан как вопиюще коррумпированный и управляемый мафией. Отражая настроение растущего недовольства профсоюзами, Голливуд снял фильм «На набережной» (1954), в котором показал, как бандиты управляют профсоюзом моряков. Фильм получил несколько премий «Оскар». Потеряв терпение, AFL–CIO в 1957 году исключила Teamsters. А Конгресс, проведя широко разрекламированные слушания о внутренних пороках профсоюзов — пороках, которые, как утверждалось, варьировались от влияния коммунистов до рэкета, — принял в 1959 году закон Ландрума-Гриффина. Этот закон открыл двери для вмешательства правительства в дела профсоюзов — корпоративные мошенники не сталкивались с подобными вторжениями — и ужесточил ограничения на вторичные бойкоты и пикетирование.[818] Хотя этот закон, вероятно, не оказал большого влияния на профсоюзное движение, его принятие символизировало снижение политической власти Палаты труда, которая так и не смогла вернуть себе тот огонь, которым она пользовалась в свои лучшие времена конца 1930-х и начала 1940-х годов. То, что к середине 1960-х годов «Тимстеры» стали крупнейшей рабочей организацией в стране, было печальным комментарием к тому, что произошло впоследствии.

АМЕРИКАНЦЫ 1950–Х ГОДОВ, ратовавшие за снижение этнического самосознания, как и те, кто праздновал наступление бесклассовости, могли также указать на события, которые, казалось, подтверждали их утверждения. К 1960 году доля иностранцев в населении снизилась до нового минимума двадцатого века — 5,4 % (по сравнению с 7,5 % в 1950 году). Доля коренных жителей, имеющих иностранное или смешанное происхождение, также снизилась — с 15,6 процента в 1950 году до 13,4 процента в 1600 году. Этот показатель также стал минимальным в двадцатом веке.[819] Некоторые тенденции, конечно, свидетельствовали об обратном. Пуэрториканцы, на которых, как на граждан Соединенных Штатов, не распространялись строгие иммиграционные законы, заполонили ночные рейсы из Сан-Хуана в Нью-Йорк, а мексиканцы стали в больших количествах приезжать на Юго-Запад. Тем не менее, в 1950-е годы иммиграция в Соединенные Штаты оставалась незначительной, в среднем всего 250 000 человек в год в течение десятилетия. Остров Эллис, главный иммиграционный центр страны, закрылся в 1955 году.[820]

Кроме того, большинство «этнических» американцев по-прежнему были белыми по цвету кожи и имели европейское происхождение. В 1960 году наиболее многочисленные группы людей с иностранным или смешанным происхождением практически не изменились с 1945 года. Это по-прежнему были американцы немецкого и итальянского происхождения (примерно по 3,3 миллиона человек), за ними следовали люди с корнями из Канады, Польши, Великобритании, России и Эйре. Мексиканцы-американцы занимали следующую строчку в списке — 1,2 миллиона человек. Азиаты оставались почти невидимой группой за пределами нескольких концентрированных городских кварталов. Перепись населения 1960 года зафиксировала лишь 642 000 человек (при общей численности населения в 180,7 миллиона), у которых один или несколько родителей были выходцами из любой части Азии.[821]

Низкий уровень иммиграции в сочетании с грозным патриотическим пылом, вызванным холодной войной, поддерживал ассимиляционный дух. Служба иммиграции и натурализации, активно содействуя созданию более однородного общества, поддерживала этот дух, агрессивно депортируя нелегалов, особенно китайцев, и заставляя иностранцев становиться американскими гражданами. Масштабные усилия в 1954 году увенчались принятием в американское гражданство 55 000 человек только в День ветеранов, в том числе 7500 в Голливудском боуле и 8200 на поле для игры в поло в Нью-Йорке. В 1946 году иностранцам требовалось в среднем двадцать три года, чтобы стать гражданами; к 1956 году этот срок сократился до семи лет.[822]

На фоне таких долгосрочных и, по-видимому, необратимых тенденций неудивительно, что современники представляли себе недалёкое время, когда этническая принадлежность не будет иметь большого значения. Уилл Херберг, выдающийся теолог, отразил эти ожидания в 1955 году в своём широко известном исследовании американской религии и этнической принадлежности «Протестант-католик-иудей». Херберг утверждал, что религиозная и расовая идентификация остается сильной, но этническая лояльность быстро ослабевает. Как и другие, он был впечатлен способностью «плавильного котла» аккультурировать людей в «американский образ жизни».[823]

Более поздние события, в частности открытое этническое сознание, возникшее в 1960-х и 1970-х годах, показали, что Герберг и другие сильно преувеличивали накал процесса плавления. Стало очевидно, что этнические различия (как и классовые) отказываются исчезать. Даже вполне устоявшиеся группы, такие как американцы ирландского происхождения, часто лелеяли старые обиды и цеплялись за соседские анклавы. Но в агрессивно ассимиляционной среде середины 1950-х годов анализ Херберга казался убедительным. Лишь позднее другие ученые, в частности Натан Глейзер и Дэниел Мойнихан в своей проницательной книге «За пределами плавильного котла» (1963), подчеркнули непреходящую силу этнической идентификации — что человек ест, на ком женится, где живёт, как голосует — в жизни американского народа.[824]

В книге Херберга, помимо прочего, отмечалась явно сильная роль организованной религии в американском обществе в 1950-е годы. Самоидентификация как протестанта, католика или иудея, утверждал он, стала центральным элементом культуры. Многие современные события подкрепляли эту точку зрения. По данным опросов, американцы даже чаще, чем в прошлом, открыто принимали одну из этих конфессий. Повсеместное строительство церквей, особенно в бурно развивающихся пригородах, ошеломляло иностранных гостей. Среди популярных песен были такие любимые, как «I Believe», «It’s No Secret What God Can Do», «The Man Upstairs» и «Vaya con Dios». Процент людей, заявивших, что они принадлежат к церкви или синагоге, увеличился с 49 % в 1940 году до 55 % в 1950 году и достиг рекордных 69 % в 1959 году. Ни одна другая западная культура не была столь «религиозной» в этом смысле.[825] Около 66 % из них назвали себя протестантами, 26 % — католиками и 3 % — иудеями.[826]

Большинство американцев того времени мало что знали о других религиях (или даже о своей собственной), и они не проявляли особого интереса к экуменизму. Некоторые открыто пренебрегали другими конфессиями и деноминациями. Католические лидеры придерживались традиционных убеждений, не допуская браков вне церкви и решительно выступая против контроля рождаемости.[827] Антикатолические настроения оставались открытыми. Бывший президент Гарварда Джеймс Конант, видный реформатор образования в 1950-х годах, осуждал католические церковно-приходские школы, даже если они содержались без государственной помощи. По его словам, католическая вера недемократична.[828] Проблемы холодной войны во многом стимулировали этот очевидный рост религиозности. Коммунизм, по мнению многих американцев, был злом отчасти потому, что он был безбожным. Голливуд, используя эти чувства, выпустил такие популярные фильмы, как «Кво Вадис?» (1951), «Мантия» (1953) и «Бен-Гур» (1959), в которых христиане выступали в роли героев, противостоящих авторитарным и языческим римским злодеям.[829] Преподобный Билли Грэм объяснял, что с коммунизмом, «великим зловещим антихристианским движением, затеянным сатаной», нужно бороться на каждом шагу. Охотно пропагандируя подобные взгляды, многие политики и писатели подчеркивали контраст, как им казалось, между «атеистическим коммунизмом» и духовностью «свободного мира». В День флага в 1954 году Эйзенхауэр подписал закон, который добавил фразу «одна нация под Богом» в Клятву верности, которую произносят миллионы детей в американских школах. По его словам, новая клятва обогатит мир, в котором так много людей, «омертвевших умом и душой из-за материалистической философии жизни». Затем президент высказал одно из своих самых глупых (но, видимо, популярных) изречений: «Наше правительство не имеет смысла, если оно не основано на глубоко прочувствованной религиозной вере, и мне все равно, что это за вера». Год спустя Конгресс поддержал этот подход, одобрив закон, который добавил слова «In God We Trust» на американскую валюту.[830]

По мнению некоторых критиков, предпринимая подобные шаги, президент и Конгресс размывали предусмотренное Конституцией разделение церкви и государства. Но в 1950-е годы мало кто замечал это или беспокоился. Напротив, эти действия отражали широко распространенные и популярные чувства, которые сплавляли идеалы христианства и «американизма» в твёрдо антикоммунистическую «гражданскую религию».[831] Многие люди верили, что Бог наделил Соединенные Штаты миссией распространять священные истины Декларации независимости и Конституции по всему миру и уничтожать дьявольские догмы коммунизма.

В такой атмосфере консервативные евангелисты добились впечатляющих успехов. В 1950 году Билли Грэм основал свою Евангелистическую ассоциацию. Она начиналась как однокомнатный офис с единственным секретарем. К 1958 году в четырехэтажном офисном здании в Миннеаполисе работало 200 человек. Они отвечали на 10 000 писем в неделю, собирали и рассылали 2 миллиона долларов в год. Грэм выступал в еженедельном телевизионном шоу и вел колонку, синдицированную в 125 газетах. Он говорил верующим, что они должны верить в буквальные истины Библии, и предупреждал, что скоро может наступить конец света. «Время, — неоднократно повторял он, — на исходе». Грэм причислял к грехам пьянство, курение, игру в карты, сквернословие и танцы.[832]

Грэм был самым известным евангелистом послевоенной эпохи. Частый гость в Белом доме, он, похоже, был особым другом Эйзенхауэра, который, хотя и не был особо приверженцем церкви до того, как стал президентом, впоследствии стал её посещать. (Айк даже открывал заседания кабинета министров молитвой).[833] Удивительная известность Грэма свидетельствовала о красноречии и интенсивности его проповедей, о привлекающей внимание театральности его массовых возрождений и об особом внимании, которое он и его все более многочисленный персонал уделяли маркетингу. Немногие послевоенные «личности» — слово, отражающее медийную культуру той эпохи, — лучше сочетают старомодные идеи и современную упаковку.[834]

Другие восходящие евангелисты, большинство из которых были глубоко консервативными протестантами, присоединились к Грэму в проповеди против материализма, гедонизма и секуляризма современной жизни. Они привлекли миллионы американцев (сколько именно, никто точно не знает), многие из которых были относительно бедны, географически неустроены и малообразованны. Это были люди, которые чувствовали себя отрезанными или отчужденными от более светского мира среднего класса и искали утешительные и однозначные истины. Большое количество таких людей последовало за Оралом Робертсом, пятидесятническим святоотеческим проповедником и целителем веры, который использовал телевидение и методы массовой рассылки, чтобы создать известную на всю страну фундаменталистскую организацию. К середине 1950-х годов у Робертса было огромное ранчо в Техасе, двенадцатиместный самолет, теле — и радиошоу, транслируемое 400 станциями, и университет его имени. Его доходы тогда превышали 50 миллионов долларов в год.[835]

Все большее число американцев причисляли себя к премилленарианцам — людям, которые верили, что апокалипсис приведет ко второму пришествию Христа. После этого Спаситель очистит мир от греха. Некоторые из этих истинно верующих были настолько отчуждены от современной американской культуры, включая не только материализм (как они его видели), но и сам капитализм, что слово «консерватор» едва ли подходит для их описания. Зачастую бедные и сословные, они исповедовали ужас перед тем, что они считали аморальным секуляризмом более обеспеченных представителей среднего класса. Их мрачный и пессимистичный взгляд на современную американскую культуру опровергал оптимистичные прогнозы об исчезновении социальных различий и опровергал поверхностную однородность американского общества того времени.[836]

Насколько глубокими были эти разнообразные проявления организованной религиозной деятельности? Ответ на этот вопрос неясен. С одной стороны, несомненно, что многие американцы — всегда особенно религиозные люди — искренне исповедовали свою веру. Миллионы людей вступали в волонтерские организации, вдохновленные религией, чтобы заниматься благотворительностью. Чернокожие люди опирались на религиозную веру, чтобы организовать протесты против расовой несправедливости: ни один рассказ о зарождающемся движении за гражданские права не может не отметить силу христианских идеалов. С другой стороны, статистика членства в церкви, как всегда, остается в лучшем случае неточным проводником глубины религиозных убеждений. Херберг, как и другие, сомневается, что теологические различия или духовная глубина были очень важны для большинства людей, которые причисляли себя к той или иной церкви. По его словам, люди вступали в церкви, чтобы придать себе четкий социальный статус в быстро меняющейся, мобильной культуре, где классовые и этнические границы казались не такими уж четкими. Членство в церкви удовлетворяло потребность в «принадлежности».

Поразительная популярность преподобного Нормана Винсента Пила в 1950-е годы ещё раз доказывает ошибочность того, что в то время во всех аспектах религиозности видели глубокий духовный смысл. Задолго до этого Пил был известным священником в Мраморной коллегиальной реформатской церкви на Пятой авеню в Нью-Йорке. Пил преуменьшил религиозные разногласия, чтобы обратиться к массовой аудитории. Его книга «Руководство для уверенной жизни» хорошо продавалась, когда была опубликована в 1948 году. Однако по-настоящему слава Пила распространилась в 1952 году, когда он выпустил ещё одну книгу, «Сила позитивного мышления». Как следовало из названия, Пил предлагал оптимистичное послание о способности христианского учения вызывать привлекательные личные качества. Названия глав книги включали «Я не верю в поражение», «Как понравиться людям» и «Ожидайте лучшего и получите его».[837] Привлекательно простая по своей сути, «Сила позитивного мышления» утверждала, что уверенность в себе и вера могут творить чудеса. Книга быстро попала в список бестселлеров, где оставалась более трех лет. Это был удивительно стойкий рекорд. И она продолжала продаваться, разойдясь к 1974 году тиражом в 3 миллиона экземпляров. После Библии и романа Чарльза Шелдона «По его стопам» (1897) это была самая популярная религиозно-духовная книга в истории американского книгоиздания.

Феномен Пила огорчал многих интеллектуалов в 1950-х годах. Некоторые нехотя признали, что он, возможно, помог умерить сектантскую узость. Возможно, за этим последовала определенная поверхностная гомогенизация и местное доброе чувство. Но в остальном они были потрясены тем, что считали его чрезмерно упрощенным заклинанием «веры». По словам консервативного философа Рассела Кирка, такие популяризаторы, как Пил, предлагали «религию в целом», которая была «лишена содержания». Христианство такого рода было «не более чем смутным духом дружелюбия, готовностью поддерживать церкви при условии, что эти церкви не требуют реальных жертв и не проповедуют строгих доктрин».[838] Необычайная популярность Пика, как и поверхностная набожность Эйзенхауэра, действительно обнажили ханжескую сторону религиозного «возрождения» 1950-х годов. Эти явления не проникали глубоко. Тем не менее, для многих, особенно из менее благополучных слоев населения, фундаменталистские верования стали якорем утешения и самоидентификации в потоках социальных и культурных перемен. Более глубокие, чем «позитивное мышление», они не только пережили 1950-е годы, но и уверенно распространялись в последующие годы.

НЫНЕШНЯЯ НОСТАЛЬГИЯ по середине десятилетия «веселых пятидесятых», которые в ретроспективе воспринимаются как гармоничная и в основном счастливая эпоха, создает впечатление, что социальным аналитикам в то время было не на что жаловаться. На самом деле это не так: многое в американском обществе 1950-х годов их отталкивало. Интеллектуалы и другие люди уделяли особое внимание очевидным недостаткам субурбанизации, вульгарности бешеного материализма и консьюмеризма, а также деградации «традиционных американских ценностей».

Учитывая бум пригородного строительства, разразившийся после 1945 года, неудивительно, что жизнь в пригородах вызвала множество современных комментариев в 1950-х годах. Грохот бульдозеров, ломающих деревья и перегоняющих фермы, раздавался на городских окраинах по всей стране. Из 13 миллионов домов, построенных в период с 1948 по 1958 год, 11 миллионов были загородными. Это был фантастический строительный бум: четвертая часть всех домов, построенных в 1960 году, была возведена за предыдущие десять лет. Около 83 % всего прироста населения в стране в 1950-х годах пришлось на пригороды. Тенденция, и без того мощная, продолжилась в 1960-е годы. В 1950 году в пригородах проживало 35 миллионов человек, к 1970 году — 72 миллиона (при общей численности населения в 205 миллионов человек). В пригородах проживало больше людей, чем в центральных городах или на фермах, а к 1972 году они предлагали больше рабочих мест, чем центральные города.[839]

Однако в этом феноменальном росте было немало поводов для сетований современных критиков. Одна из причин для сетований — его влияние на города, из которых уходила большая часть жизненной силы на периферию. Эта тенденция была более заметна в Соединенных Штатах, где автомобильная революция была наиболее развита, чем где-либо ещё в мире. Одиннадцать из двенадцати крупнейших городов страны (Лос-Анджелес был исключением) потеряли население в 1950-х годах, в основном из-за расширения пригородов. Городские театры, художественные галереи и концертные залы с трудом привлекали зрителей. Многие городские газеты закрылись. Напротив, некоторые пригородные газеты, в частности Newsday, процветали; их тираж вырос с 32 000 в 1940 году до 370 000 к 1960 году, причём большая часть приходилась на пригородные районы Лонг-Айленда.

Сотни кинотеатров в центре города либо закрылись, либо пришли в упадок. Вестибюли, некогда представлявшие собой барочные зрелища, стали загромождаться прилавками с попкорном, конфетами и прохладительными напитками, а униформисты, которые когда-то вели посетителей по пышным мягким проходам, превратились в исчезающую породу. Упадок кинодворцов был вызван не столько телевидением, сколько переездом миллионов людей в пригороды. На их месте расцвели кинотеатры «Драйв-ин»: в 1946 году их было 100, в 1956-м — более 3000.[840]

Рост пригородов сильно ударил по гостиницам и торговым точкам в центре города, которые вели проигрышную борьбу с мотелями и пригородными торговыми центрами. Количество гостиничных номеров в Соединенных Штатах фактически сократилось — с 1,55 миллиона в 1948 году до 1,45 миллиона в 1964 году. В то же время количество номеров в мотелях увеличилось с 304 000 до 1 миллиона. Торговые центры стали одним из самых успешных проектов конца 1950-х и начала 1960-х годов. В 1955 году в стране насчитывалось уже 1000 торговых центров, после чего начался новый мощный всплеск. К 1956 году их было уже 1600, а ещё 2500 находились в стадии планирования. Городской общественный транспорт также сократился в своей почти безнадежной борьбе с автомобильной культурой: доля городских пассажирских миль, пройденных общественными автобусами и метро, упала с 35 процентов в 1945 году до 5 процентов к 1965 году. Автомагистрали все больше вторгались в центральные районы городов: к 1956 году в двадцати пяти крупнейших городах страны насчитывалось 376 миль автострад. Города, восклицал Льюис Мамфорд, превращались в «запутанную массу шоссе, развязок и парковок».[841]

Упадок американских железных дорог в 1950-х годах был особенно стремительным. Под воздействием автострад и пригородных зон многие из них резко сократили графики движения. Ухудшилось состояние подвижного состава, обслуживания и станций. Судьба нью-йоркских вокзалов Grand Central и Pennsylvania символизировала эту тенденцию. В 1961 году жаждущие прибыли владельцы Grand Central обратились в город с просьбой опустить потолок терминала с пятидесяти восьми до пятнадцати футов и разместить в новом пространстве три яруса боулинга. Помешали этой попытке гневные протесты, владельцам удалось продать воздушное пространство над вокзалом, и вскоре достоинство терминала было сведено на нет возведением пятидесятипятиэтажного здания Pan American Building. Пенсильванский вокзал, памятник архитектуры, был разрушен, его могучие колонны повалены, чтобы позволить строительство офисов, спортивной арены и тесного пригородного терминала.[842]

Ничто так не тревожило городских властей, как бедственное положение районов в центре города, пришедших в упадок после того, как люди с высоким уровнем жизни уехали в пригороды. При этом города теряли ещё большую часть своей налоговой базы. Конгресс попытался решить эту проблему в 1949 году, одобрив закон, разрешающий строительство 810 000 единиц общественного жилья за счет федеральных субсидий. Закон также выделил федеральные деньги на помощь местным агентствам по развитию, которые согласились приобрести районы «трущоб» и снести старые здания. Затем эти агентства должны были продать освободившееся от бульдозеров место частным застройщикам, которые возвели бы лучшее жилье для людей с низкими доходами. Так родилась одна из величайших надежд 1950-х годов: «обновление городов».

Некоторые города при поддержке федеральных фондов возводили новые великолепные районы, которые, казалось, оживляли центральные районы: «Золотой треугольник» в Питтсбурге, Правительственный центр в Бостоне. Однако в плане обеспечения жильем городское обновление имело весьма неровный послужной список. Процесс редевелопмента — определение участков, покупка земли, переселение жильцов, снос бульдозером, продажа застройщикам, возведение новых домов — зачастую шёл медленно, иногда наталкиваясь на сопротивление пострадавших жителей. В некоторых местах старые здания были снесены, а новые не возводились годами. Один из таких районов, в Сент-Луисе, был осмеян как «квартиры Хиросимы». В Детройте были свои «Амброзийные акры». Что ещё более серьёзно, «обновление городов» часто означало «удаление бедных» или «удаление негров». Чиновники сносили кварталы с низкими доходами, чтобы потом продать освободившуюся землю застройщикам, которые возводили более дорогое жилье. Бедняки, которых переселяли, пока строители разрушали их дома, не могли позволить себе переехать обратно. Слишком часто реконструкция городов делала две вещи: перемещала дешевое жилье, включая расовые гетто, из одной части города в другую и обогащала строителей и домовладельцев.[843]

В то же время большинство городов, в том числе Питтсбург и Бостон, продолжали, уезжая в пригороды. На их место стекались толпы бедных чернокожих (и белых). Не имея возможности поселиться в пригородах (а в случае с чернокожими — будучи расово исключенными из них), эти люди селились в самых разрушенных районах городских центров. Большинство этих людей бежали с ферм и из маленьких городков. Депопуляция сельских районов Америки того времени, ускоренная технологической революцией, сделавшей труд на фермах ненужным, стала одним из самых страшных и масштабных демографических событий 1940-х, 1950-х и 1960х годов. Поскольку в 1950-е годы лишь немногие американские чиновники обращали внимание на проблемы этих людей, массовые миграции заложили основу для социального и расового динамита, который взорвался в городах после 1965 года.[844]

Если бы государственное жилье выполнило свои обещания, этот кризис был бы менее тяжелым. Но этого не произошло. Финансирование было не щедрым. Белые часто оказывали ожесточенное сопротивление субсидированному жилью, в которое принимали чернокожих. Строители не проявляли особого интереса к подобным проектам, в основном потому, что государственное жилье было для них гораздо менее выгодным, чем коммерческое строительство, в основном в пригородах. К 1955 году было построено всего 200 000 единиц государственного жилья (вместо запланированных 810 000), а к 1965 году — только 325 203. Некоторые из них работали достаточно хорошо; неверно говорить, что государственное жилье всегда терпело неудачу. Но многие «проекты» потерпели крах, и последующая репутация государственного жилья, как и репутация программы обновления городов, резко упала.

Ни один проект общественного жилья не получил более разрушительной огласки, чем Пруитт-Игоу в Сент-Луисе. Архитекторы и планировщики приветствовали его дизайн, когда он разрабатывался в 1950-х годах. Тридцать три одиннадцатиэтажных многоквартирных дома, рассчитанных на 2800 квартир, имели открытые галереи, которые жильцы должны были использовать в качестве общих веранд, прачечных и игровых площадок. Между зданиями извивалась «река деревьев», затенявшая множество открытых зелёных зон. Однако к середине 1960х годов Пруитт-Игоу сильно обветшал. Открытые пространства заросли кустарником, покрылись мусором и битым стеклом. Грабежи и изнасилования в коридорах и лифтах (когда они работали) наводили на жителей ужас. Архитектор сетовал: «Я никогда не думал, что люди настолько разрушительны». Хотя реконструкция стоимостью 7 миллионов долларов пыталась вдохнуть в проект новую жизнь, это не помогло. В 1975 году жилищное управление снесло все здание.[845]

Критики высказывали самые разные мнения о том, что погубило Пруитт-Игоу и другие крупные городские проекты. Одни говорили, что проекты были слишком большими, слишком многоэтажными и слишком стерильными. Другие подчеркивали, что жилищным управлениям требовалось больше денег на содержание зданий и обеспечение надлежащей безопасности.[846] (Все эти недостатки преследовали Пруитт-Игоу). Другие винили расовую напряженность, которая часто процветала в тех местах, куда допускались чернокожие. Перед управляющими жилищным фондом часто вставала дилемма: требовать ли от жильцов с высокой мобильностью — людей, которым удавалось превысить лимит доходов, — съехать и найти жилье на частном рынке. Сказать таким людям, чтобы они уезжали, было логично: зачем субсидировать людей, которые больше не являются «бедными»? Но их уход лишил проекты значительного числа стабильных и законопослушных семей. Лишившись «образцов для подражания», многие проекты также снизили правила «отбора», которые не допускали преступников. К 1960-м и 1970-м годам многие проекты превратились в свалки для самых проблемных представителей городской американской бедноты.

Критики пригородов, возмущенные ухудшением состояния городов, на этом не остановились. Многие осуждали жизнь в самих пригородах. По их мнению, большинство пригородов — это «технобурбы» или «сларбы» — крупные антигородские конгломерации, существующие в основном в угоду строителям автострад и застройщикам пригородов.[847] Джон Китс написал сатиру «Щель в картинном окне», в которой сокрушался по поводу отсутствия уединения. В его пригороде жила семья Дронов, среди соседей которой были Фекунды и Амиаблы.[848] Другой критик сравнил жизнь в пригороде с «Дистурбией»,[849] местом, где бессмысленность существования порождает «изможденных» мужчин, «напряженных и озабоченных» женщин и «детей-отличников», которые, развернув последний рождественский подарок, «смотрят вверх и спрашивают, все ли это».[850]

Самая распространенная жалоба на пригороды — это «конформизм». Пригороды действительно стали символами того, что многие критики считали наиболее угнетающими аспектами жизни в 1950-х годах. Это не были экономические проблемы; за исключением Миллса и некоторых других, американские интеллектуалы были склонны оптимистично смотреть на экономику. Скорее, критиков волновали культурные проблемы. Их беспокоили всепроникающая одинаковость, безвкусица, неприключенчество, бездумность и угроза индивидуализму, которые, по их мнению, проистекали из нахлынувшего материализма жизни среднего класса в пригородах.

Из этого следовало, считали эти критики, что жители пригородов — самые настоящие «конформисты». Все там, отмечал один недоброжелательный наблюдатель, «покупают правильные машины, содержат газон, как у соседа, едят хрустящие хлопья для завтрака и голосуют за республиканцев».[851] Дэвид Рисман и Натан Глейзер, влиятельные социальные мыслители, сделали многое для поощрения такой критики в широко обсуждаемой книге «Одинокая толпа», которую они написали в соавторстве в 1950 году.[852] В книге утверждалось, что «американский характер» меняется. Люди теряют индивидуалистическую «внутреннюю направленность», которая существовала в прошлом, и становятся более «направленными на других», ориентируясь на мнения и поведение сверстников. Считалось, что пригороды стимулируют это развитие. «Пригород, — писал Рисман в другом месте, — это как братство в маленьком колледже, где единомышленники отражаются друг на друге».[853]

Позже, в 1950-е годы, с подобными жалобами выступили и другие писатели. Рассказы Джона Чивера были посвящены бездумной, пустой жизни жителей пригородов. Пригороды, писал он, «окружили городские границы, как враг, и мы думали о них как о потере уединения, как о выгребной яме конформизма».[854] Другой писатель, Слоан Уилсон, в книге-бестселлере «Человек в сером фланелевом костюме» (1957 г.) подверг критике бездушную, потребительскую жизнь жителей пригородов и корпоративного мира. Уильям Х. Уайт подвел итог подобной критике в популярной социологической работе «Человек-организация», ставшей бестселлером. Он признает, что пригороды часто были дружелюбными местами. Некоторые из них способствовали большей терпимости. Но часто в них царил тепличный климат, который подчеркивал «умение ладить» или «принадлежность». Уайт пришёл к выводу, что пригороды вместе с крупными и бюрократическими корпорациями угрожают индивидуализму и предпринимательству, которые сделали Америку великой.[855]

Конформистская атмосфера пригородов, добавляли критики, способствовала затуханию политических дебатов, поддерживая тем самым средний, в основном консервативный консенсус, который, казалось, доминировал, особенно в середине 1950-х годов. Никто не выразил это чувство относительно политических идей 1950-х годов более убедительно, чем социолог Дэниел Белл, особенно в его сборнике эссе «Конец идеологии» (1960).[856] Белл утверждал, что старые идеологии, сильные в 1930-е годы, в частности марксизм, потеряли свою силу, чтобы привлекать людей. Вместо этого американцы сосредоточились на более частных проблемах и не пытались изменить мир. Белл не осуждал такой поворот событий; как и многие современные мыслители, он радовался тому, что Соединенные Штаты избежали ожесточенных внутренних конфликтов более «идеологизированных» обществ, таких как Советский Союз. Но он также немного тосковал по тому времени, когда в стране велись оживлённые политические дебаты.

В основе многих критических замечаний в адрес пригорода и, как следствие, «американского характера» 1950-х годов лежали более глубокие опасения по поводу психологического здоровья нации. Эти опасения были выражены такими словами и фразами, как: «отчуждение», «кризис идентичности», «эпоха тревоги», «затмение сообщества». Америку населяли «выкормыши». «Массовое общество» уничтожило идентичность и «индивидуализм». Общество стало «одинокой толпой». Многие из этих слов и фраз отражали растущую популярность социологии, психологических моделей и «экспертов» — будь то Норман Винсент Пил о силе позитивного мышления или доктор Бенджамин Спок, успокаивающий нервных родителей советами по воспитанию детей. Психиатрия и психология, как и организованная религия, переживали бум в 1950-х годах. Соединенные Штаты, казалось, становились «терапевтической культурой», в которой «эксперты» помогали людям чувствовать себя хорошо.[857]

Некоторые современники считали, что рост пригородов и сопутствующий ему безудержный консюмеризм подрывают традиционные американские ценности.

Миллс прямо заявлял, что Соединенные Штаты стали «большим торговым залом, огромной картотекой, объединенным мозгом и новой вселенной управления и манипулирования».[858] Другие авторы приводили в пример скандалы на первых полосах газет, чтобы продемонстрировать, казалось бы, повсеместную подрывную силу материализма, включая проникновение азартных игроков в большой баскетбол в колледже в 1951 году и извращение телевидением викторин с большими деньгами в конце десятилетия. Приманка богатства казалась опасно манящей.[859]

Джон Кеннет Гэлбрейт, часто иконоборческий экономист из Гарварда, обобщил и расширил эти критические замечания в одной из самых обсуждаемых нехудожественных книг десятилетия — «Общество изобилия».[860] Название книги было ироничным. Гэлбрейт соглашался с тем, что американское общество во многих отношениях является состоятельным, но подчеркивал, что оно прежде всего грубо материалистично. Будучи либералом, Гэлбрейт призывал к целому ряду мер государственной политики, направленных на улучшение качества жизни в Америке: увеличение расходов на государственное образование, контроль над ценами для сдерживания спекуляции, даже введение национального налога с продаж для сбора средств на социальные нужды. Гэлбрейта прежде всего волновал контраст, как он его видел, между частной роскошью и общественной экономией. Его мишенью, как и многих других критиков 1950-х годов, была в равной степени как вульгарность культуры, так и экономика.

Все эти обличения американского общества и культуры 1950-х годов показали, что современные критики были живыми и язвительными. Более того, в то время они пользовались большим уважением; такие писатели, как Уайт и Гэлбрейт, получали широкую критическую оценку и привлекали множество читателей.[861] Однако некоторая критика была односторонней. Например, те, кто осуждал пригород, как правило, игнорировали несколько основных фактов: строительный бум привел в движение важные отрасли экономики, обеспечив большое количество рабочих мест; он уменьшил нехватку жилья, которая сократила жизнь миллионов людей во время депрессии и войны; и он позволил людям пользоваться удобствами, такими как современные ванные комнаты и кухни, которых у них не было раньше. Как и Левиттауны, эти люди часто усердно работали, чтобы поддерживать свою собственность в порядке и вносить личные штрихи в свои дома. Мало кто из жителей пригородов, как утверждает Мальвина Рейнольдс, был «тики-таким» и одинаковым. Многие жители пригородов также гордились общественной жизнью, которая развивалась вокруг школ, церквей и других учреждений: новые районы вряд ли были такими антисептическими и изолирующими, как предполагали Китс и другие. Прежде всего, миллионы жителей пригородов были рады возможности иметь пространство — глубокую человеческую потребность — и владеть собственностью. Житель Канарси в юго-восточном Бруклине, в то время быстро растущего (и по сути полностью белого) «пригородного» района, вспоминал: «Большинство из нас, живущих в Канарси, приехали из гетто. Но как только мы добрались до Canarsie, у нас наконец-то появился маленький кусочек страны». Другой вспоминал: «Это было захватывающе — иметь собственный дом. Я чувствовал, что наконец-то чего-то добился».[862]

Критики были особенно зыбки, когда утверждали, что пригороды и, как следствие, то, что они воспринимали как материализм и «конформизм» американской культуры, подрывают традиционные ценности. Конечно, было очевидно, что экономический рост значительно увеличивает потребление товаров, что влечет за собой расточительство и перенаправление ресурсов с общественных нужд на частные нужды. Гэлбрейт попал в точку. Однако приобретение «вещей» вряд ли было чем-то новым в американской жизни 1950-х годов — просто это было легче, потому что у большего числа людей было гораздо больше денег. Что ещё более важно, люди вряд ли отказывались от «индивидуализма» в пользу «конформизма» или от «внутренней направленности» в пользу «другой направленности». Традиционные ценности — трудовая этика, упорная конкуренция, чтобы продвинуться в мире, — казались такими же жизненно важными, как и раньше. (Иммигранты того времени часто были потрясены тем, что они считали мрачным и целеустремленным темпом жизни в Соединенных Штатах). Другие давние человеческие устремления, такие как стремление к безопасности и стабильности и желание жить среди таких же людей, как они сами, также сохранялись. Люди не поддались тирании конформизма. Напротив, они по понятным причинам искали то, что позволяло им и их семьям чувствовать себя комфортно и безопасно.

Широкие обобщения об изменениях в ценностях или «национальном характере» часто оказываются неудовлетворительными, поскольку они не отражают разнообразие и сложность людей. На протяжении всей американской истории ценности «сообщества» (включая «конформизм») и «индивидуализма» сосуществовали, иногда в условиях значительного напряжения. Так было и в 1950-е годы. Подобно Вилли Ломану, «герою» пьесы Артура Миллера «Смерть коммивояжера» (1950), многие американцы оставались как фатальными конформистами, так и стремились добиться успеха для себя и своей семьи.[863] Диснейленд, открывшийся в 1955 году, показал эти сложности с другой стороны. Будучи чрезвычайно успешным коммерческим предприятием, он свидетельствовал о силе изобилия и культуры потребления. Миллионы людей, большинство из которых (но не все) принадлежали к среднему классу, преодолевали большие расстояния, чтобы посетить это место.[864] А Диснейленд умудрялся делать и то, и другое, прославляя как Главную улицу (а-ля Норман Рокуэлл), так и Страну завтрашнего дня. Мейн-стрит вызывала ностальгию по традиционному стилю жизни маленького городка, в то время как Томорроуленд апеллировал к все ещё сильной тоске американцев по новому, динамичному и неизвестному. Позитивные ценности, связанные с технологическим прогрессом, — индивидуализм и предприимчивость — ничуть не утратили своей силы в воображении людей.

Критики избытка изобилия в годы бума середины 1950-х годов склонны иногда ожидать, что люди будут отказывать себе в материальных удовольствиях. Однако культура, в которой все большее число людей имеет возможность пользоваться роскошью достаточно надежного питания и жилья — а именно так все чаще происходит в Соединенных Штатах в эпоху после Второй мировой войны, — это культура, в которой надежды на ещё большие удобства будут расти. У большинства американцев, чьи основные потребности стали более обеспеченными, появились все большие ожидания от жизни. Некоторые, сосредоточившись на материальных благах, стали жаждать быстрого личного удовлетворения. Другие же стали представлять себе лучшее общество, в котором лучшие американские идеалы могли бы быть воплощены в жизнь — и это тоже могла позволить себе вся нация. Таким образом, материальный прогресс со временем помог пробудить не только стремление к личному удовлетворению, но и растущее осознание потребностей и прав людей. Прошло совсем немного времени, прежде чем возникло правосознание, которое поколебало поверхностное спокойствие американской культуры.

12. Массовая потребительская культура

Если послушать комментаторов американской культурной жизни 1950-х годов, то можно услышать целый ряд жалоб: средства массовой информации развращают общественный вкус, сексуальная свобода угрожает традиционной морали, преступность среди несовершеннолетних захлестывает общество, а смена поколений — «молодежная культура» — подрывает стабильность семьи и общества. Вот несколько голосов:

— О средствах массовой информации, особенно о телевидении: «Повторяемость, самоподобие и повсеместность современной массовой культуры приводят к автоматизму реакций и ослаблению сил индивидуального сопротивления».

— О сексуальном поведении, описанном критиком книги Альфреда Кинси «Сексуальное поведение человеческой женщины» (1953): Книга показывает «преобладающее вырождение американской морали, приближающееся к худшему упадку Римской империи… предпосылки отчета Кинси строго анималистичны».

— О молодёжи и подростковой преступности: «Даже коммунистический заговор не смог бы придумать более эффективного способа деморализовать, разрушить, запутать и уничтожить наших будущих граждан, чем безразличие взрослых американцев к бедствию, известному как преступность среди несовершеннолетних».

Не все эти жалобщики были ханжами или реакционерами. Критиком «современной массовой культуры» был Теодор Адорно, лидер Франкфуртской школы культурной критики, который, опираясь на марксистские и фрейдистские взгляды, сетовал на коммерциализацию американской жизни. Критиком Кинси, одним из многих, был Генри Питни Ван Дусен, глава теологической семинарии Union, престижного религиозного учреждения. Среди критиков массовой потребительской культуры были также такие проницательные и уважаемые интеллектуалы, как социолог Дэниел Белл и историк Дэниел Бурстин.[865]

Попали ли эти иеремии в цель? Ответ, конечно, зависит от точки зрения зрителя. Оглядываясь назад, становится ясно, что они возвели ряд соломенных людей и преувеличили проклятия перемен. Тем не менее, они верно подметили проблемы (а также перспективы), связанные с одним из самых глубоких событий послевоенной эпохи: резким распространением массовой потребительской культуры. Некоторые аспекты этой культуры, в частности подъем телевидения и музыки «рок-н-ролл», поразили нацию с огромной и внезапной силой. Другие связанные с этим события, такие как более либерализованная сексуальность и появление «молодежной культуры», вызвали множество споров. Хотя эти изменения не остановили силу традиционных ценностей 1950-х годов, они обнажили глубинные течения недовольства и бунтарства, которым предстояло вырваться на свободу с большей силой в 1960-е годы.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ, ТАКИЕ КАК Адорно, Герберт Маркузе и другие европейские эмигранты, доминировавшие во Франкфуртской школе, вряд ли были одиноки в осуждении того, что они считали коммодификацией и дебилизацией американской культурной жизни. По их мнению, дурной вкус не только захлестнул искусство, но и просочился во всю американскую культуру. Соединенные Штаты, по их мнению, страдали от уродливых придорожных «стрипов», безудержной коммерциализации, бездумных массовых развлечений — Диснейленд часто становился экспонатом номер один — и безвкусной, наполненной жиром пищи, из-за которой ожирение впоследствии стало национальной проблемой.[866]

Дуайт Макдональд, один из самых язвительных критиков страны, подытожил многие из этих чувств в 1960 году в широко цитируемом эссе «Маскульт и мидкульт». Особое внимание в нём было уделено состоянию искусства. «Маскульт», — жаловался он, — это грубая коммерческая работа — мы узнаем её, когда видим. «Мидкульт», примером которого являются «Клуб месяца», «Старик и море» Эрнеста Хемингуэя и журналы среднего класса, такие как Saturday Evening Post, был более коварным, поскольку он «делает вид, что уважает стандарты высокой культуры, а на самом деле принижает и вульгаризирует их».[867] «Массовое общество» появилось, но, увы, оно вытесняет качество из искусства и угрожает лишить даже интеллигентных людей способности различать, что является художественной ценностью, а что — просто дешевкой и коммерцией.[868]

Критики, такие как Макдональд, выявили множество пагубных последствий распространения культуры потребления в послевоенное время. Техники стимулирования сбыта, которым в значительной степени способствовал взрыв рекламы и связей с общественностью, все чаще прибегали к «шумихе», чтобы проталкивать рог изобилия новых продуктов и моделей. Подобно тому как автопроизводители и модельеры каждый год меняли свой стиль, так и другие производители. Художники, скульпторы, галеристы и кураторы так старались придумать что-то «новое», что к 1960-м годам практически упразднили понятие авангарда. К тому времени поп-арт, копирующий потребительские товары, как, например, репродукции банок супа Campbell’s Энди Уорхола, стал последним из многих дорогостоящих раритетов в мире искусства, ориентированном на рынок. Замысел Уорхола был отчасти сатирическим. Тем не менее, он получил огромную прибыль. Его известность к началу 1960-х годов свидетельствовала о том, что границы между высокой и популярной культурой со временем становились все более размытыми.

Однако в некотором смысле те, кто делал акцент на деградации американской эстетической жизни, были склонны преувеличивать свои доводы. В 1950-х годах к художественной известности пришёл целый ряд эссеистов и романистов — Дж. Д. Сэлинджер, Ральф Эллисон, Сол Беллоу, Бернард Маламуд, Джеймс Болдуин, Джон Апдайк, Филип Рот, чьи произведения получили широкое признание критиков и не перестали вызывать восхищение в последующие годы.[869] было столь же несправедливо отвергать мир искусства как причудливый или сугубо «среднекультурный». Отчасти благодаря бегству европейских художников и интеллектуалов в США в 1930–1940-е годы Нью-Йорк после войны стал ярким центром для художников, скульпторов, драматических артистов, актеров, танцоров, писателей, музыкантов и других деятелей искусства. Нью-Йоркская школа абстрактной экспрессионистской живописи, созданная такими американцами, как Джексон Поллок, привлекла международное внимание в 1940-х и начале 1950-х годов.

Искателям высокой культуры в США, впрочем, не пришлось отчаиваться. Записи классической музыки хорошо продавались в 1950-е годы и позже. Театральные труппы, художественные музеи и симфонические оркестры, хотя и испытывали трудности в условиях упадка центральных городов, обычно выживали, даже на относительно небольших рынках. Продажи книг — в том числе классической литературы — были подкреплены революцией в мягкой обложке, которая разразилась после 1945 года.[870] О чём свидетельствовали эти количественные тенденции, конечно, можно было судить только по собственному мнению; кто, например, может доказать, что большинство людей, посещающих художественные музеи, «оценили» то, что они увидели? Тем не менее, было не менее трудно доказать, что вкус — несомненно, субъективное слово — в 1950-е годы снизился, особенно в стране с растущим числом высокообразованных людей.

Продукция Голливуда в конце 1940-х и 1950-х годов показывает, насколько опасны огульные обобщения об американской культуре. Кинопродюсеры, стремительно теряя зрителей, с тревогой пытались вернуть людей в кинотеатры. Большинство из них, как обычно, осторожно играли на массовую аудиторию. Появились вестерны, многие из которых прославляли героических мужчин, покорных женщин, вероломных и грязных индейцев. Другие фильмы играли на одержимости холодной войной, поднимая призрак коммунизма и прославляя сильную военную власть.[871] Cinerama в 1952 году, 3–D фильмы в 1953 году, стереозвук, CinemaScope и Vista Vision в середине 1950-х прибегали к технологическим премудростям в надежде завлечь зрителей. В фильме «Искатели» (1956) появился «дестифутовый» Джон Уэйн. Многие фильмы полагались на пышные декорации, панорамную съемку, яркий Technicolor (стандарт конца 1950-х), заезженные сценарии «мальчик получает девочку», библейские феерии (такие как «Десять заповедей» Сесила Б. Де Милля в 1956 году) и предсказуемые голливудские концовки, чтобы люди счастливо покидали кинотеатр.[872]

Однако в нескольких фильмах послевоенной эпохи рассматривались серьёзные темы. Среди них «Джентльменское соглашение» (1947), в котором Грегори Пек справляется с антисемитизмом; «Пинки» (1949), спорный фильм, в котором чернокожая женщина выдается за белую; «Человек с золотой рукой» (1954) о наркомании; «На набережной» (1954). «Бунтарь без причины» (1955) дал Джеймсу Дину возможность прочувствовать подростковое бунтарство. Голливуд даже выпустил несколько антивоенных фильмов, включая мощный «Тропы славы» Стэнли Кубрика (1957)[873] и «На пляже» (1959), рассказывающий об ужасах ядерной катастрофы. Как видно из этих примеров, фильмы 1950-х годов, в большинстве своём примитивные и неприключенческие, отличались скромным разнообразием. Здесь, как и в других сферах культурной критики, жалобы на стремительную деградацию культуры были чрезмерными.

Этот ряд предполагает, что такие критики, как Макдональд, склонны упускать из виду две вещи. Во-первых, очевидно, что средства массовой информации по своей природе являются коммерческими. Вполне логично, что редакторы и кинопродюсеры будут стремиться к максимизации прибыли, ориентируясь на массовый рынок. То же самое в меньшей степени делали импресарио в мире искусства. Результат был предсказуем: большая часть культурной продукции по-прежнему была ориентирована на популярный, а не элитарный вкус. И она не бросала вызов современным социальным нормам, таким как расовая сегрегация. Эти реалии существовали во всём коммерциализированном западном мире. К концу 1950-х годов, когда жители Западной Европы наконец-то выкарабкались из корыта разрухи военного времени, критики по другую сторону Атлантики сетовали на «американизацию» (или «кока-колу») Европы.

Элитарные критики также ошибались, когда предполагали или подразумевали, что носители массовой культуры обладают гегемонистской властью над умами и ценностями людей. Конечно, верно, что кинопродюсеры, как и владельцы радио — и телестанций, обладали огромными экономическими ресурсами, которые они могли использовать для формирования общественных вкусов. Критики вполне объяснимо беспокоились поводу этой власти. Однако гораздо менее очевидно, что продюсерам и владельцам удавалось формировать общественное мнение каким-либо тщательным образом. Во-первых, у них было много «публики», которую нужно было удовлетворить. Делая ставки, они готовили для потребителей шведский стол. Все большее разнообразие фильмов, телевизионных шоу, музыки, драматических произведений, книг и журналов — сравните хороший газетный или музыкальный киоск 1960-х годов с магазином 1940-х — возникало в попытке удовлетворить эти специализированные аппетиты.

Потребители, кроме того, придерживались своих собственных вкусов. Как позже подчеркнут постмодернистские критики, «тексты» (будь то высокая культура или популярные развлечения) получали от индивидуумов своеобразное личное «прочтение».[874] Людей нелегко запрограммировать. То, что это так, можно продемонстрировать, изучив мир телевидения — динамичной силы взрыва массовой культуры в 1950-е годы.

УЭЙН КОЙ, член Федеральной комиссии по связи, в 1948 году признал грядущий триумф телевидения. «Не заблуждайтесь, — сказал он, — телевидение здесь, чтобы остаться. Это новая сила, развернувшаяся на земле. Я верю, что это непреодолимая сила».[875]

Его предсказание оказалось верным, поскольку в последующие несколько лет телевидение получило огромное развитие. В 1948 году оно было ещё в зачаточном состоянии; немногие американцы видели его. Вместо этого люди полагались на радио, которое в 1949 году насчитывало 1600 станций по сравнению с двадцатью восемью телевизионными. Затем наступил телевизионный бум: в 1948 году телевизор был в 172 000 американских домохозяйств, а к 1952 году — в 15,3 миллионах. В 1955 году насчитывалось 32 миллиона телевизоров, которые использовались примерно в трех четвертях домохозяйств. Рост продолжался: к 1960 году около 90 процентов домохозяйств, включая некогда изолированные лачуги на глубоком Юге и в других местах, имели хотя бы один телевизор; бары и рестораны обслуживали множество других зрителей. Затем в моду вошли цветные телевизоры. К 1970 году 24 миллиона домов (38 процентов от общего числа) имели цветное телевидение.[876]

Как отмечали в то время многочисленные комментаторы, телевидение стало иконой в американских домах. Миллионы семей отказывались от других занятий, чтобы посмотреть на первых звезд, таких как комики Милтон Берл, Артур Годфри, Люсиль Болл и Джеки Глисон. Компании водоснабжения сообщали о колоссальном росте потребления воды во время рекламных пауз. Семьи приостанавливали разговоры во время еды, чтобы посмотреть «трубку», особенно после появления телевизионных ужинов в 1954 году. Болл, звезда популярного сериала «Я люблю Люси», покорила зрителей в конце 1952 года, когда наступила дата рождения её ребёнка (в реальной жизни). Когда 19 января 1953 года она сообщила о благословенном событии, около 44 миллионов человек смотрели шоу. Шоу получило самый высокий телевизионный рейтинг (68 процентов) среди всех передач 1950-х годов. (Меньшее число зрителей, около 29 миллионов, смотрели телевизионную инаугурацию Эйзенхауэра на следующий день). К 1960-м годам, согласно опросам, телевидение было любимым видом досуга почти 50 % населения, а телевизоры в американских домах работали в среднем более трех часов в день.[877]

В первые годы своего существования (до 1951 или 1952 года) телевидение казалось перспективным людям с высокими вкусами. С их точки зрения, это был своего рода Золотой век, свободный от грубого коммерческого давления. Такие программы, как «Playhouse 90» и «Kraft Television Theater», показывали живые драмы с исполнителями — Грейс Келли, Полом Ньюманом, Джоанн Вудворд, Евой Мари Сен — в главных ролях в пьесах, написанных известными писателями.[878] Программа «Встреча с прессой», перешедшая с радио, начала выходить на канале NBC в 1948 году. Иногда иконоборческие программы Эдварда Р. Марроу «Смотрите сейчас», например, о Джо Маккарти в 1954 году, показали, что телевидение может бросить вызов нормам американской политики.

Однако подобные программы могли доминировать лишь до тех пор, пока большинство зрителей были относительно обеспеченными и высокообразованными людьми: в 1950 году телевизоры все ещё стоили от 400 до 500 долларов, что было далеко не по карману большинству семей. Когда в течение следующих нескольких лет цены на телевизоры снизились, спонсоры стали настаивать на том, чтобы показывать передачи, которые были бы интересны массовой аудитории. Телевизионным продюсерам приходилось быть более осторожными с противоречивыми материалами. Как сказал один рекламодатель: «Программа, которая не нравится какому-либо значительному сегменту населения, — это нецелевое использование рекламного доллара».[879] CBS постепенно понизила уровень шоу Марроу до такой степени, что оно превратилось в эпизодический документальный фильм — «Смотрите сейчас и потом», — называли его циники к 1958 году. Новостные программы, никогда не игравшие важной роли при составлении расписания, теперь почти не имели значения. До сентября 1963 года вечерние новости длились всего пятнадцать минут. Ведущие новостей, такие как Чет Хантли и Дэвид Бринкли, которые сообщали новости на NBC в течение почти четырнадцати лет, начиная с 1956 года, в 1950-х годах не владели технологией видеопленки и в основном довольствовались показом кинокадров и чтением сценария. Маркиз Чайлдс, сторонник серьёзных новостных программ, в 1956 году пришёл к выводу, что «эффект содержательной и жизненно важной коммуникации [текущих событий] просто не был достигнут».[880]

Развитие технологий способствовало массовому производству телевизионных программ, тем самым вытесняя живую драму с экрана. Уже в 1951 году Болл и её муж Дези Арназ вместо живого выступления использовали смонтированную пленку. Голливуд в поисках доходов от закрытия кинотеатров в центре города начал выпускать фильмы «made-for-TV». Их можно было редактировать и повторять бесчисленное количество раз, что приносило гораздо большую прибыль, чем затраченные усилия.[881] К середине и концу 1950-х годов на телевидении в прайм-тайм доминировали предварительно снятые сериалы, среди которых были такие популярные вестерны, как «Шайенн», «Гансмок», «Маверик» и «Есть оружие — есть желание путешествовать», детективные истории «Драгнет», «77 Сансет Стрип», «Перри Мейсон» и «Гавайский глаз», а также комедии с участием артистов, привлеченных с радио, таких как Джек Бенни, Джордж Бернс и Грейси Аллен.

К тому времени критики уже критиковали банальность «буби-трубки». Т. С. Элиот назвал телевидение «средством развлечения, позволяющим миллионам людей слушать одну и ту же шутку в одно и то же время и при этом оставаться одинокими». Даже Эйзенхауэр, ставший заядлым телезрителем, сказал в 1953 году: «Если гражданину нужно наскучить до смерти, то дешевле и удобнее сидеть дома и смотреть телевизор, чем выходить на улицу и платить доллар за билет».[882] Стремление к массовой аудитории заставило телесети (в то время доминировали CBS и NBC) поддерживать программы общего интереса. Одной из таких программ было «Шоу Эда Салливана», неизменно остававшееся одним из самых высокорейтинговых предложений конца 1950-х годов. Ведущий воскресных вечеров, покерный и харизматичный Салливан, показывал самых популярных в настоящее время артистов. В 1952 году NBC запустил утреннее «Today Show» с Дэйвом Гарроуэем. До этого телеканалы предполагали, что мало кто будет смотреть передачи в раннее время суток: многие каналы были пусты. Сначала шоу шло не очень хорошо, но затем Гарроуэй вывел на сцену шимпанзе Дж. Фреда Маггса. Шимпанзе привел в восторг детей, а затем и взрослых, и «Сегодняшнее шоу» стало популярным. Вскоре мультфильмы стали доминировать на утреннем телевидении по выходным.[883]

Сети прилагали особые усилия, чтобы угнаться за значительно расширившейся аудиторией белых жителей пригородов, принадлежащих к среднему классу. Они поймали их с помощью таких программ, как «Отец знает лучше всех», «Приключения Оззи и Гарриет» и «Оставьте это Биверу», которые воспевали комичный, но в основном триумфальный опыт нуклеарных семей среднего класса.

Большинство передач, посвященных этническим группам или представителям рабочего класса, такие как «Голдберги» и «Я помню маму», были сняты с эфира; лишь в нескольких программах фигурировали чернокожие.[884] Телевизионные продюсеры заботились о спонсорах (например, сигаретных компаниях) и старались отразить нормы своих зрителей. Они положительно отзывались о бизнесменах и профессионалах, таких как врачи, юристы и ученые. Политические темы в основном не затрагивались. Как и откровенность в вопросах секса: Беременность Люси в основном упоминалась как «ожидание» или другой эвфемизм.[885] Отцы, как правило, были всезнающими, матери — поддерживающими (и всегда дома), а дети (хоть и резвые) — в конечном итоге послушными и любящими. За исключением сериалов, которые отличались мрачностью, не встречающейся в прайм-тайм, ничего очень плохого никогда не происходило.

К середине 1950-х годов телеканалы стали уделять все больше времени викторинам. На их производство требовалось совсем немного денег, но они привлекали огромную аудиторию, которая наблюдала за тем, как конкурсанты пытаются выиграть большие деньги. Хотя популярность этих шоу преувеличена, самая известная из них, «Вопрос на 64 000 долларов», была самой просматриваемой программой в стране в сезоне 1955–56 годов и четвертой в 195 657 годах. Эти шоу рухнули на землю в октябре 1959 года после скандальных разоблачений (касающихся «Двадцать одного») о том, что продюсеры подтасовывали результаты. Подобная постановка викторин позволила телегеничным участникам, таким как Чарльз Ван Дорен, остаться в эфире. Ван Дорен, сын известного профессора Колумбийского университета, остался в эфире на четырнадцать недель, в течение которых ему заранее давали ответы. Он выиграл 129 000 долларов.[886]

Скандалы с викторинами настолько смутили руководителей телеканалов, что они решили больше заниматься связями с общественностью. («Связи с общественностью» стали необходимым дополнением к потребительской культуре 1950-х годов). Штат новостных служб увеличился, документальные фильмы о текущих событиях снова стали появляться, и телесети предложили транслировать дебаты между основными кандидатами в президенты в ходе кампании 1960 года. В сентябре 1963 года они удлинили вечерние выпуски новостей до тридцати минут. Критики телевидения, однако, остались недовольны. Телевидение, по их мнению, оставалось бездумным. Программы и рекламные ролики беззастенчиво потворствовали денежной мании культуры потребления. Ньютон Миноу, председатель Федеральной комиссии по связи, подвел итог этой критике в 1961 году, заявив, что телевидение превратилось в «огромный пустырь». Он продолжил: «Вы увидите череду игровых шоу, насилие, шоу с участием зрителей, комедии с формулами о совершенно невероятных семьях, кровь и гром, хаос, насилие, садизм, убийства, западные злодеи, западные хорошие люди, частные глаза, гангстеры, ещё больше насилия и мультфильмы. И бесконечно много рекламы — кричащей, зазывающей и оскорбляющей. А больше всего — скука».[887]

Миноу слишком обобщил, ведь телевидение было слишком разнообразным, чтобы заслужить такую общую характеристику. Тем не менее не приходится сомневаться, что телевидение выделяло сериалы, безыскусные комедии и насилие (хотя и не в такой степени, как в более поздние годы). Будучи уникально интимным средством массовой информации, которое вторгалось в миллионы частных домов, оно также должно было с особой осторожностью оберегать людей от оскорблений. Отнюдь не критикуя общественные нравы, он в основном отражал существующие нормы и институты.

Однако оценить влияние телевидения на ценности и убеждения людей по-прежнему сложно. Споры о культурном влиянии телевидения, действительно, велись ещё долго после 1950-х годов. Те, кто считал, что это влияние велико, утверждали, что телевидение усиливает в людях склонность к насилию, саботирует привычку к чтению, подавляет разговоры (особенно в семьях) и вызывает общую пассивность ума. Книга «Почему Джонни не умеет читать», посвященная роли телевидения, стала бестселлером в 1955 году.[888] Критики добавляли, что телевидение в значительной степени размывает политику, снижая (с помощью «роликов») уровень дискуссий и увеличивая расходы на предвыборные кампании. Оно могло сделать (Кеннеди) или сломать (Маккарти) карьеру политиков. Критики также утверждали, что телевидение вредит радио, газетам и журналам, а также киноиндустрии, в то же время давая огромный толчок рекламному бизнесу и успешным спонсорам. Когда в 1955 году Уолт Дисней поставил часовое телешоу о пограничнике Дэви Крокетте, он продал кукол, игрушек, футболок и шапок из енотовой кожи на сумму 300 миллионов долларов.[889]

Другие, менее враждебные наблюдатели считали, что телевидение сделало многое для развития и определения более национальной культуры. По мере того как телесети передавали людям общенациональные сообщения (и рекламу), заключали эти аналитики, они способствовали стандартизации вкусов и уменьшению провинциальности и социального разделения. Одна из широко известных версий этого аргумента канадского критика Маршалла Маклюэна зашла так далеко, что он заявил, что телевидение создает взаимосвязанную «глобальную деревню». Маклюэн считал, что такая глобализация может быть благом, поскольку «новая электронная взаимозависимость» приведет к «единому сознанию», которое свяжет людей не только по всей стране, но и в конечном итоге по всему миру.[890] Некоторые из этих обобщений о влиянии телевидения кажутся неопровержимыми. Телевидение действительно стимулировало рост рекламы и способствовало карьере телегеничных политиков, таких как Кеннеди. Со временем, в основном после 1960 года, оно ускорило две важные политические тенденции: рост персонализированных телекампаний и ослабление партийной дисциплины и организации. Некоторые журналы и газеты также немного пострадали от наплыва телевидения: Life, ведущий американский журнал фотожурналистики, в 1954 году потерял 21 процент своего тиража за шесть месяцев; как и другие журналы общего интереса, такие как Saturday Evening Post, Look и Collier’s, Life позже потерпел крах.[891] Телевизионная реклама помогла сотворить небольшие чудеса некоторым спонсорам, таким как Revlon, который использовал «Вопрос на 64 000 долларов» для поразительного увеличения продаж. Нет сомнений в том, что телевидение усилило и без того растущий потребительский спрос, который был столь заметной чертой 1950-х годов.

Тем не менее, телевидение вряд ли было всесильным, даже в первые годы, когда оно было в новинку для людей. Хотя некоторые журналы боролись с конкуренцией со стороны телевидения, большинство справилось, а некоторые, обращаясь к специализированной аудитории, нашли растущие рынки. Sports Illustrated, начавший выходить в 1954 году, был лишь одним из примеров тенденции к созданию подобных изданий, которые со временем увеличили разнообразие американских журналов. Многие женские журналы также процветали. Радио и кино тоже нашли новые способы конкурировать, часто ориентируясь на особые группы: вспомните радиостанции, ориентирующиеся на особые музыкальные вкусы.

Телевидение действительно ежедневно убаюкивает людей часами сидячего просмотра, но зрители зачастую далеко не пассивны: напротив, они часто восхищенно смеются или горячо спорят о смысле увиденного. Изучение аудитории также показало, что реклама не сметает все на своём пути. Многие рекламные ролики поддерживали продажи или предпочтения брендов, но было сложнее установить потребности, которых у людей ещё не было. Миллионы людей курили и покупали большие автомобили задолго до взрывного роста телевизионной рекламы. (Стабильно высокий процент американцев продолжал курить даже после того, как реклама сигарет была запрещена на радио и телевидении в 1971 году). Зрители обычно громко смеялись над преувеличенными заявлениями о товарах.[892] В 1980-х и 1990-х годах, когда «исследования популярной культуры» стали процветающим научным направлением, авторы все ещё спорили о влиянии телевидения на американскую культуру.[893] Многие продолжали утверждать, что оно было велико и способствовало, например, долгосрочному снижению результатов тестов в области образования и росту преступности на улицах, что особенно ярко проявилось после 1963 года. Другие аналитики, однако, сомневались в силе причинно-следственных связей. Американцы, настаивали они, смотрят на «тексты» телевидения, как и на другие аспекты массовой культуры, в высшей степени индивидуализированно. Зрители не являются пассивными вместилищами; они делают выбор.[894] Классовая, гендерная, религиозная и этническая принадлежность людей особенно сильно влияет на их реакцию.

Хотя присяжные ещё не определились, такая точка зрения на телевидение кажется убедительной. Миллионы американских телезрителей в 1950-е и последующие годы упорно сохраняли привязанность к региональным, этническим или расовым субкультурам и сопротивлялись тем аспектам гомогенизированного «внешнего мира», которые навязывали им средства массовой информации. Казалось, ничто не может поколебать любовь многих итало-американцев к Фрэнку Синатре. Профессиональный рестлинг, будучи фикцией, тем не менее привлекал большую и восторженную аудиторию, особенно среди рабочего класса. Сила этих личных предпочтений продолжала разделять «глобальную деревню» и сдерживать способность телевидения влиять на поведение людей.[895]

МНОГОЕ ИЗ ТОГО, что говорилось о «массовой культуре» в 1950-е годы, исходило от левых. От правых современников исходили разные сетования: по поводу роста сексуального освобождения, преступности среди несовершеннолетних и смены поколений.

Конечно, беспокойство по поводу сексуального освобождения не было чем-то новым для 1950-х годов. Реформаторы и моралисты боролись с проституцией и «белой работорговлей» в конце XIX и начале XX века, а в 1920-х годах беспокоились о «флапперах» и «товарищеских браках». Рост числа разводов сильно беспокоил американцев начиная с 1900 года. Социальные потрясения Второй мировой войны усилили эти опасения, поскольку газеты пестрели сообщениями о «девушках Победы», «хаки-чудиках» и «Шарлоттах хорошего времени», которые свободно отдавались солдатам. Во время войны американцы особенно беспокоились о том, что солдаты могут заразиться венерическими заболеваниями. В 1950-х годах появилось множество историй о «сексуальных преступлениях». Казалось, что «петтинг» среди неженатых людей стремительно растет. Большинство из этих проблем отражали давние представления о классе, расе и гендере, особенно о двойных стандартах, применяемых к полам. Белые мужчины низшего класса (и чернокожие обоих полов), как часто говорили, вели себя как животные. Что необходимо пресечь в зародыше, говорили традиционалисты, так это большую сексуальность среди женщин среднего класса, особенно молодых и незамужних.[896] В начале 1950-х годов сфокусировать эти страхи было поручено доктору Альфреду Кинси, энтомологу из Университета Индианы. В 1948 году он выпустил свою первую книгу о сексуальности американцев «Сексуальное поведение человека мужского пола» (Sexual Behavior in the Human Male). Выпущенная медицинским издательством без лишней шумихи, она опиралась на множество интервью, которые Кинси и его коллеги собирали в течение многих лет. Книга состояла из 804 страниц, стоила дорого ($6,50) и была полна жаргона, диаграмм и графиков. Тем не менее, она быстро взлетела в списки бестселлеров. Его второй том, «Сексуальное поведение человеческой женщины», вышел пять лет спустя. В итоге он разошелся тиражом около 250 000 экземпляров и произвел небольшую сенсацию.

Нетрудно понять, почему, ведь в книгах Кинси приводились статистические данные, ошеломившие американцев того времени. По его данным, от 68 до 90 процентов американских мужчин вступали в добрачные половые связи, как и почти 50 процентов женщин; 92 процента мужчин и 62 процента женщин хотя бы раз мастурбировали; 37 процентов мужчин и 13 процентов женщин имели хотя бы один гомосексуальный опыт; 10 процентов мужчин вели более или менее исключительно гомосексуальный образ жизни в течение предыдущих трех лет; 50 процентов мужчин и 26 процентов женщин совершили супружескую измену в возрасте до 40 лет. Кинси добавил, что около 8 % мужчин и 4 % женщин занимались сексом с животными.[897]

Тома Кинси встретили гневную критику практически со всех сторон. Несколько книжных магазинов спрятали тома. Некоторые библиотеки отказались покупать их или выпускать в общий тираж, вынуждая тем самым читателей подходить к столу и открыто просить их. Многие писатели оспаривали статистику Кинси, утверждая, что она основана на интервью с людьми, в том числе с большим количеством заключенных, которые рассказывали замысловатые истории о несуществующих сексуальных подвигах. По мнению рецензентов, таким образом Кинси нарисовал ложный портрет американского общества с завышенным уровнем сексуальности, что способствовало формированию менталитета «все это делают». Римско-католическая архиепархия Индианы заявила, что исследования Кинси помогли «проложить путь к вере в коммунизм».[898] Один священник добавил, что Кинси «поведет нас, подобно безумным Навуходоносорам древности, в поля, чтобы мы смешались со скотом и стали одним целым со зверями джунглей».[899]

Другие рецензенты, в том числе и те, кто несколько дистанцировался от подобных моралистов, присоединились к перепалке, которая перекинулась на газеты и журналы в течение нескольких месяцев после выхода каждого из томов. Рейнхольд Нибур опасался, что книги будут способствовать чрезмерной сексуальной свободе. Маргарет Мид предсказывала, что выводы Кинси могут «увеличить число молодых людей, которые могут предаваться „выходу в свет“ с чувством гигиенической самодовольства».[900] Лайонел Триллинг, один из самых уважаемых американских литературных критиков, согласился с тем, что разумные разговоры о сексе могут развеять старые мифы и спесь. Но он возражал против ложной позы научной объективности, которой, по его мнению, придерживался Кинси, и против того, что Кинси простодушно сводил секс к физической активности, особенно к оргазму. Кинси, по его мнению, использовал «факты», чтобы прославить идеологию «освобождения» и «демократический плюрализм сексуальности».[901] Фонд Рокфеллера, который финансировал многие исследования Кинси, уступил растущей критике отчетов и прекратил его финансирование в 1954 году.[902]

Были ли данные Кинси точными, остается спорным и спустя годы. Возможно, он был прав, когда пришёл к выводу, что гомосексуальность более распространена, чем хотелось бы верить американцам того времени. Действительно, некоторые геи начали организовываться. В 1951 году группа гомосексуальных мужчин в Лос-Анджелесе создала Общество Маттачина, надеясь способствовать более либеральному пониманию и вызвать оппозицию против жестоких преследований «квиров» со стороны полиции и других властей.[903] С другой стороны, поскольку Кинси проводил многие из своих интервью с заключенными, он мог преувеличить масштабы гомосексуального поведения.[904]

Тем не менее, никто не сомневался, что Кинси и его коллеги проделали огромную исследовательскую работу, включая около 18 000 продолжительных личных интервью. Более точных данных в то время не было. Более того, он с уверенностью отметил, что в течение двадцатого века в Америке неуклонно росли различные формы аматорской активности, особенно добрачный секс. Каждая новая возрастная когорта молодых людей была более сексуально активной — и в более раннем возрасте, чем предыдущая. Это касалось как женщин, так и мужчин, как представителей среднего класса, так и тех, кто находился ниже по социальной лестнице. Сообщая о таких тенденциях, Кинси способствовал демистификации секса.[905]

В то время как «Сексуальное поведение человеческой женщины» все ещё порождало гневные редакционные статьи, в декабре 1953 года в газетных киосках появился Playboy. Это было творение Хью Хефнера, молодого выпускника колледжа, работавшего в Esquire. Ни Хефнер, ни кто-либо другой не ожидали, что номер будет хорошо продаваться. Но он продался, во многом потому, что на его центральной полосе была размещена обнаженная фотография Мэрилин Монро, которая уже была известной молодой звездой. Выпуск разошелся тиражом 53 000 экземпляров, что позволило Хефнеру (который влез в долги, чтобы финансировать издание) выпустить ещё несколько. Уже через год тираж номеров Playboy превысил 173 000 экземпляров, а к 1960 году тираж журнала в месяц превысил миллион. К тому времени Хефнер расширил свою деятельность, открыв клубы Playboy в крупных американских городах. В 1961 году его прибыль от Playboy до уплаты налогов приблизилась к 1,8 миллиона долларов, а прибыль от клубов составила почти 1,5 миллиона долларов.[906]

Возникновение Playboy продемонстрировало стремительный рост американской культуры потребления. Хефнер сознательно и с радостью рекламировал «плейбоевскую философию» самоудовлетворения. Как и дорогая реклама (многие из которых рекламировали сигареты и спиртные напитки), которой пестрели размеры его журналов, он приравнивал удовлетворение к гедонистическому потреблению. При этом он апеллировал к двум центральным фантазиям современной культуры потребления: во-первых, что люди должны быть свободными, а во-вторых, что счастье заключается в материальных вещах. Гений Хефнера, сказал исследователь секса Пол Гебхард в 1967 году, заключался в том, что «он связал секс с восходящей мобильностью». Другой критик добавил: «Настоящий секс [для Хефнера] — это то, что сочетается с лучшим виски, двадцатисемидолларовыми солнечными очками и шнурками с платиновыми наконечниками».[907]

Растущие тиражи «Плейбоя» показали, насколько непрочными становятся шлюзы традиционализма, и вскоре в эту брешь устремились другие, чтобы оседлать большой бизнес секса. Одним из них стала Грейс Металиус, тридцатидвухлетняя домохозяйка из Нью-Гэмпшира, которая в сентябре 1956 года выпустила журнал Peyton Place. До этого момента Металиус никогда не публиковала ни строчки, и её проза была слишком избитой. Но её роман был графическим для своего времени о сексе и оправдал заявленное на обложке требование: «приподнять крышку с маленького городка Новой Англии». В основном благодаря своей сексуальной открытости (и, возможно, благодаря квазифеминистскому подтексту, который пришёлся по душе читательницам) «Пейтон Плейс» был продан тиражом 6 миллионов экземпляров к началу 1958 года. Когда тираж перевалил за 10 миллионов, роман стал самым продаваемым в истории, обогнав «Маленький божий акр» Эрскина Колдуэлла (1933) (который сам был посвящен сексу).[908]

Ворота продолжали падать. В 1958 году Владимир Набоков, известный писатель, выпустил книгу «Лолита», в которой (помимо всего прочего) рассказывалось о приключениях сексуальной «нимфетки». Она разошлась тиражом более 3 миллионов экземпляров в мягкой обложке и заняла третье место в списке бестселлеров художественной литературы. Окрыленные потоком прибыли, издатели и гражданские либертарианцы объединили усилия, чтобы разрушить рухнувшие барьеры, которые защищали цензуру на откровенно сексуальные материалы. В 1958 году им это удалось, когда в американских книжных магазинах появилось издание «Любовника леди Чаттерлей» Д. Х. Лоуренса, выпущенное издательством Grove Press. К 1959 году книга поднялась до пятого места в списке бестселлеров.

Одно дело — разрешить писать о сексе, другое — показывать его на серебряном экране, где его могли видеть в темноте миллионы и миллионы людей. В течение многих лет штаты подвергали фильмы цензуре. С 1934 года Голливуд старался соблюдать саморегулируемый Производственный кодекс, запрещавший откровенно затрагивать деликатные темы, включая гомосексуальность, инцест и межрасовую романтику. Нецензурная лексика была запрещена. В фильмах нельзя было показывать «интимные части тела — в частности, женскую грудь». «Нечистая любовь, — говорилось в кодексе, — никогда не должна быть представлена как привлекательная и красивая… Страсть должна быть так обработана, чтобы эти сцены не стимулировали низменные и подлые элементы».[909]

Но и Голливуд в 1950-е годы стал более либеральным в изображении сексуальности. В 1953 году он исследовал тему супружеской измены в фильме «Отсюда в вечность». Через несколько месяцев после публикации «Пейтон Плейс» вышел фильм «Бэби Долл» со знойной Кэрролл Бейкер. Time назвал этот фильм (который по более поздним меркам был скромным) «возможно, самой грязной кинокартиной американского производства, которая когда-либо была разрешена законом».[910] Сотни владельцев кинотеатров, обеспокоенные реакцией традиционалистов, отказались показывать фильм. Фрэнсис кардинал Спеллман из Нью-Йорка был настолько возмущен, что впервые за семь лет вышел на кафедру собора Святого Патрика, чтобы осудить фильм. Кардинал заявил, что католики, которые посмотрят этот «злой» и «отвратительный» фильм, сделают это под «страхом греха».[911]

Однако даже Святая Мать-Церковь не смогла остановить этот процесс. Кодекс, дрейфующий под натиском культурных перемен, постепенно терял свою силу. Элизабет Тейлор, как и Бейкер с Монро, начала сниматься в фильмах, где было показано гораздо больше женской плоти, чем несколькими годами ранее. Студии поспешили нажиться на сексуальных книгах, выпустив некачественные киноверсии «Пейтон Плейс», «Лолиты» и «Любовника леди Чаттерлей» ещё до конца десятилетия. Они также начали очень осторожно обращаться с другими спорными темами: миссгенизация в «Острове солнца» (1957), гомосексуальность в «Принуждении» (1958) и аборты в «Голубом дениме» (1959).

Все эти события предшествовали ещё одному событию, способствовавшему сексуальному освобождению в Соединенных Штатах. В мае 1960 года Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов приняло решение разрешить продажу по рецепту первого орального контрацептива для женщин «Эновид». Хотя поначалу это решение не привлекло особого внимания — «Нью-Йорк Таймс» поместила статью на 78-й странице, — женщины с нетерпением отреагировали на появление «таблетки», которая обещала одновременно спасти их от нежелательной беременности и сделать их такими же свободными в вопросах секса, какими всегда были мужчины. Двойные стандарты, по мнению некоторых, могут рухнуть. К концу 1962 года таблетками пользовались 2,3 миллиона женщин. Клэр Бут Люс ликовала: «Современная женщина наконец-то свободна, как свободен мужчина, распоряжаться своим телом».[912]

Однако последствия применения таблеток лежат в будущем. Что поражает в несомненной либерализации сексуальных взглядов в 1950-е годы, так это то, как медленно менялись некоторые вещи. Многие учебные заведения изо всех сил старались придерживаться определенной линии: все университеты, за исключением нескольких, сохраняли ограничительные пристеночные правила вплоть до конца 1960-х годов. Их усилия свидетельствовали о том, что родители по-прежнему ожидали от своих детей соблюдения старых норм сексуального поведения.

Другие статистические данные свидетельствуют об устойчивом стремлении людей найти смысл в долгосрочной, моногамной семейной жизни. После перерыва, связанного с военным временем, количество разводов резко снизилось после 1947 года. Несмотря на принятие в 1950-х годах более либеральных законов о разводах, в течение 1950-х (и в начале 1960-х) годов этот показатель оставался ниже, чем с 1942 года. Уровень нелегальности также оставался стабильным.[913] Уровень брачности несколько снизился по сравнению с рекордными показателями первых послевоенных лет, но оставался очень высоким. Несмотря на рекордное по мировым меркам участие в высшем образовании, американцы в 1950-е годы по-прежнему женились молодыми (в среднем около 22 лет для мужчин и 20 лет для женщин) и чаще вступали в брак (90 % или более в определенный момент своей жизни), чем жители других стран планеты.[914] Бэби-бум не прекращался до 1958 года, после чего его темпы постепенно снижались вплоть до 1964 года.

Плейбои (или девушки), конечно, не были нормой. Опросы общественного мнения показали, что молодые люди в 1950-х годах безоговорочно ожидали жениться и обзавестись семьей — а как же иначе? Особенно сильны эти чувства были среди женщин. «Это не вопрос „хочу“, „нравится“ или „выбор“», — сказала одна молодая женщина о замужестве. «Зачем говорить о вещах, которые так же естественны и обыденны, как дыхание?» Другая женщина на вопрос, почему она надеется выйти замуж и иметь детей, ответила: «Почему вы надеваете штаны по утрам? Почему вы ходите на двух ногах, а не на одной?»[915]

Сексуальное освобождение, вызванное отчасти широкой либерализацией взглядов, пришедшей с «Большим бумом», а отчасти бурной коммерциализацией культуры потребления, набирало силу в 1950-е годы. Однако только в 1960-е годы её сила стала по-настоящему очевидной.

НИ ОДИН АСПЕКТ ЖИЗНИ в 1950-е годы, казалось, не мог так ярко продемонстрировать прочность традиционных культурных норм, как образы и статус женщин. Книга Бетти Фридан «Фемининная мистика» (1963), хотя и была перегружена различными аспектами, задела за живое, набросав очертания мира, в котором женщинам отводились декоративные и вспомогательные роли в бурно развивающейся материалистической потребительской культуре.[916]

Взглянув на эволюцию женской моды, можно обнаружить основания этого мира. В военные годы, когда беспрецедентное количество женщин вышло на работу, считалось приемлемым носить брюки. Однако в 1947 году дизайнер Кристиан Диор представил «новый образ», подчеркивающий женственность. Отныне женские модели подчеркивали узкие талии, чтобы привлечь внимание к стройным бедрам, и обтягивающие топы, чтобы сосредоточить внимание на груди. Крайним вариантом в 1950-х годах стал образ «baby doll», который отличался туго затянутыми талиями и пышными юбками, распушенными кринолинами. Женская обувь, как сказал один из историков, «принесла почести врачам-ортопедам». Форма носка стала более острой, а каблуки настолько высокими, что ходить в них женщинам казалось почти рискованным. Женская мода, в значительной степени предписанная мужчинами, которые имели представление о том, как должен выглядеть противоположный пол, вряд ли была настолько ограничивающей с XIX века.[917]

Модные тенденции несли в себе более широкое послание: место женщины в обществе — это принадлежность, главным образом дома, в качестве домохозяйки и матери. Никто не выразил это яснее, чем Бенджамин Спок, чья книга «Книга здравого смысла по уходу за младенцами и детьми» (1946) продолжала продаваться необычайно хорошо — почти миллион экземпляров каждый год в 1950е годы. Позже Спок подвергся нападкам со стороны консерваторов за то, что они считали его «вседозволенными» советами по воспитанию детей. Они утверждали, что молодые люди стали радикалами в 1960-е годы, потому что родители (в основном матери) не смогли установить дисциплину в доме. Это было в лучшем случае чрезмерное обвинение. К тому же оно было ироничным, поскольку упускало из виду гораздо более традиционную мысль Спока: дети нуждаются в любви и заботе матерей, которые посвящают этому все своё время, по крайней мере до трехлетнего возраста. Отцы, по словам Спока, играли гораздо меньшую роль в воспитании детей.

Женщинам, пытавшимся совмещать домашнее хозяйство и карьеру, приходилось нелегко, ведь «трудосберегающие» устройства, провозглашенные как избавление для домохозяек, оказались совсем не тем, что нужно. Расширение ассортимента замороженных и упакованных продуктов, конечно, позволило женщинам готовить еду быстрее. Центральное отопление обеспечило гораздо больше комфорта. С газовыми плитами было гораздо проще управляться, чем с печами, работающими на угле. Для большинства городских и пригородных домохозяек облегчились тяжелые физические нагрузки. Но чем больше было удобств, тем больше времени требовалось на поддержание чистоты, особенно для женщин, у которых (как и у многих) были большие семьи. Поддержание удобств в исправном состоянии требовало много времени и поездок. Мужчины, к тому же, не проявляли особого желания заниматься этими неинтересными делами. Поэтому у «современных» домохозяек 1950-х годов оставалось мало времени на карьеру, даже если культура поощряла их к этому.

Журналы предлагали карьеристкам 1950-х годов особенно холодное утешение. Женские журналы, как позже подчеркнула Фридан, печатали одну историю за другой, восхваляя материнство и домашний уют. Заголовки рассказов говорили об этом: «Женственность начинается дома», «Не бойтесь выходить замуж молодыми», «Готовка для меня — это поэзия». В 1954 году McCall’s не оставлял сомнений в том, что женщины должны быть покорными: «Ради каждого члена семьи ей нужен глава. Это значит отец, а не мать».[918] В 1957 году журнал Seventeen советовал женщинам: «В общении с мужчиной очень важно искусство сохранять лицо. Традиционно он является главой семьи, доминирующим партнером, мужчиной в данной ситуации. Даже в тех случаях, когда вы оба знаете, что его решение неверно, чаще всего вы будете разумно соглашаться с его решением».[919]

Главная роль жены, как утверждалось в этих статьях, заключалась в том, чтобы помочь мужу добиться успеха. Такие статьи, как «Бизнес по ведению домашнего хозяйства», объясняли, что женщины должны сосредоточиться на освобождении мужчин от домашних забот, включая покупки, пеленание и другие необходимые обязанности. В 1954 году журнал McCall’s ввел неологизм «совместность», слово, которое как нельзя лучше отражало идеал: женщина должна быть помощницей, чтобы мужчина мог подняться в мире. Миссис Дейл Карнеги, жена известного эксперта по приобретению друзей и влиянию на людей, в 1955 году объясняла: «Давайте посмотрим правде в глаза, девочки. Этот замечательный парень в вашем доме — и в моем — строит ваш дом, ваше счастье и возможности, которые появятся у ваших детей». Раздельные дома, добавляла она, — это нормально, «но просто нет места для раздельного мышления или действий, когда мистер и миссис ставят своей целью счастливый дом, множество друзей и светлое будущее благодаря успеху на работе».[920]

Многие фильмы предлагали подобные рецепты, и ни один из них не был более наглядным, чем «Все о Еве» (1950), мощный фильм о Еве Харрингтон (Энн Бакстер), начинающей актрисе, которая притворяется скромницей, чтобы завязать отношения с Марго Ченнинг (Бетт Дэвис), тогдашней первой леди сцены. К концу фильма эгоистичные махинации Евы окупаются: она поднимается на вершину своей профессии и получает большую награду за актерскую игру. Когда Марго понимает, что Ева занимает её место, ей становится горько и завидно. Но потом она прозревает и выходит замуж за любимого мужчину. «Забавное дело — женская карьера», — размышляет она. «Ты забываешь, что тебе понадобятся [мужчины], когда ты снова станешь женщиной». Отказавшись от главной роли (которую получает Ева), она говорит: «Наконец-то я могу жить… Мне есть чем занять свои ночи». Послание трудно было не заметить: карьеристки, подобные Еве, были злыми интриганками, не понимающими гораздо более приятных благ любви и брака.[921]

В течение нескольких лет карьеристки, подобные Еве, казалось, исчезли с экрана. Особым примером этой тенденции стал фильм The Tender Trap (1955), в котором Дебби Рейнольдс сыграла характерно женственную роль. Рейнольдс, как и Бакстер, играет начинающую актрису, и ей достается столь желанная роль. Фрэнк Синатра, которого она очень хочет, поздравляет её. Рейнольдс, однако, отвечает: «Театр — это хорошо, но это временно». Пораженный, Синатра спрашивает: «Ты думаешь о чем-то другом?». Рейнольдс отвечает: «Надеюсь, о замужестве. Карьера — это прекрасно, но она не заменит брак. Разве вы не думаете, что мужчина — это самое главное в мире? Женщина не является женщиной, пока не выйдет замуж и не родит детей». В конце концов Рейнольдс получает своего мужчину.

Признаком времени было то, что даже радикальные интеллектуалы в основном игнорировали более широкие устремления женщин. Одним из них был Пол Гудман, язвительный критик американских институтов, чьи эссе были собраны в сборнике «Взросление абсурда» в 1960 году. Как следует из названия, Гудман был потрясен потребительским миром, в котором молодые люди пытались повзрослеть в 1950-е годы. Но он беспокоился только о мужчинах. «Девушке, — объяснял он в своём предисловии, — не нужно… „делать что-то“ из себя. Её карьера не должна быть самооправданной, ведь у неё будут дети, что абсолютно самооправданно, как и любой другой естественный или творческий акт».[922] В последующих эссе Гудман игнорировал потребности женщин.

Собирать так много традиционных, антифеминистских образов той эпохи — значит, конечно, быть избирательным и, следовательно, создавать впечатление, что американская культура 1950-х годов была монолитной или даже практически женоненавистнической в вопросах взаимоотношения полов. Такой вывод был бы преувеличенным. Например, образы на телевидении отличались некоторым разнообразием и вызывали разную реакцию у зрителей. В популярном сериале «Наша мисс Брукс» фигурировала незамужняя школьная учительница — стереотипная роль, не представляющая угрозы для женщин. Но хотя Брукс прибегала к глупым (и безуспешным) женским хитростям, чтобы привлечь коллегу-мужчину, в целом она была гораздо умным и достойным человеком, чем напыщенные мужчины, доминировавшие в школьном истеблишменте, которые не давали ей покоя. Элис Крамден, жена Ральфа (Джеки Глисон) в сериале «Молодожёны», очевидно, была мозгом семьи. Она не обращала внимания на болтовню Ральфа и его сумасбродные идеи. Люси, хотя и была сумасбродной, но и проницательной: многие женщины, похоже, были в восторге от того, как она манипулировала своим мужем. Это ещё один способ повторить очевидное: у людей появляется индивидуальное понимание того, что они видят и слышат в СМИ.

Кино тоже могло предложить несколько более двусмысленное представление о полах, чем кажется на первый взгляд. Некоторые ведущие мужчины — Монтгомери Клифт, Тони Перкинс, Дин — были показаны мягкими и чувствительными. Дин откровенно плакал в фильме «К востоку от Эдема» (1955). Женщины, тем временем, могли быть решительными. Элизабет Тейлор в фильме «Гигант» (1956) сыграла волевую восточную невесту, которая постепенно укрощает своего мужа-ранчера (Рок Хадсон). Даже Дебби Рейнольдс, поймав Синатру в «Ловушке для нежности», дала ему понять, что отныне она будет самоутверждаться. «Послушай меня», — сказала она ему. «Отныне ты будешь звонить мне домой, спрашивать, где я хочу провести вечер, знакомиться с моими родными, быть с ними вежливым и приносить мне конфеты и цветы… Я должна сделать из тебя мужчину».

Наконец, неточно полагать, что все американские женщины 1950-х годов были охвачены мистикой женственности. Некоторые из них были беспокойны и несчастны. Как сказала Фридан в статье в журнале Good Housekeeping в 1960 году, «в умах женщин происходит странное шевеление, неудовлетворенное нащупывание, тоска, поиск». Она добавила, что эти искательницы хотят получить возможность самореализации вне дома. «Кто знает, какими могут быть женщины, — спросила она, — когда они наконец получат свободу стать самими собой?» В том же месяце Redbook объявил конкурс, предлагая приз в 500 долларов за лучший рассказ о том, почему молодые матери чувствуют себя в ловушке. К удивлению редакторов, в их офис хлынула лавина работ — 24 000.[923]

Различные сообщения о гендерных ролях в средствах массовой информации и недовольство некоторых матерей и домохозяек свидетельствуют о наличии перемен, особенно к концу десятилетия. Однако трудно сказать, являются ли эти проявления недовольства широко распространенным феминистским чувством. Например, люди, которых опрашивала Фридан, как правило, были белыми женщинами из высшего среднего класса. Имея более высокий уровень образования, чем средний, они лучше, чем большинство других, могли действовать в соответствии с теми лишениями, которые они ощущали. Кроме того, большинство сообщений в СМИ оставались консервативными. За некоторыми исключениями, они не бросали прямого вызова доминирующим культурным ценностям, которые отводили женщинам второстепенную и домашнюю сферу.

Похоже, что большинство американских женщин в 1950-е годы не очень сильно сопротивлялись отведенным им ролям. Фридан и другие подобные ей, конечно, начали это делать. Но что делать с миллионами женщин, которые с радостью переехали в Левиттауны и другие пригородные районы, где у них наконец-то появилось приличное жилье и удобства? Приветствуя культуру потребления, они жили гораздо комфортнее, чем их родители, и представляли, что их дети будут жить ещё лучше. Позже ряд событий, включая ещё большее изобилие и рост сознания прав, которые возбуждали ожидания, помогли пробудить женское движение, особенно среди молодёжи и среднего класса. Однако уже в 1963 году это движение было трудно предсказать.[924]

Кроме того, большинству американских женщин в 1950-е годы было трудно рассчитывать на значительное продвижение по службе вне дома. Институциональные барьеры отражали и усиливали культурные предписания. Свидетельство тому — политика. Президент Эйзенхауэр сделал несколько громких назначений женщин на государственные должности, в частности, назначил Клэр Бут Люс послом в Италии и Овету Калп Хобби, жительницу Техаса, главой Министерства здравоохранения, образования и социального обеспечения. В общей сложности он назначил двадцать восемь женщин на должности, требующие подтверждения Сената, в то время как в годы правления Трумэна их было двадцать. Но эти назначения были символическими. И ведущие политики обеих партий не собирались добиваться принятия поправки о равных правах. Когда Эйзенхауэра спросили об ERA на пресс-конференции в 1957 году, он ответил, смеясь: «Простому мужчине трудно поверить, что у женщины нет равных прав. Но, на самом деле, это первый раз, когда я обратил на это внимание, с тех пор как, о, я думаю, год или около того… Просто, наверное, я не была достаточно активна, чтобы что-то предпринять». Женщины-активистки были расстроены, но не должны были удивляться, узнав, что президент не обращает внимания на их усилия.[925] Свидетельство тому — мир образования. Женщины, как и в прошлом, оставались в средней школе в среднем на год дольше мужчин — в 1950 году до десятого класса по сравнению с девятым классом для мужчин (к 1960 году — до одиннадцатого и десятого, соответственно). Немного больший процент женщин, чем мужчин, окончил среднюю школу. Но, отчасти благодаря благословениям GI Bill, у мужчин было гораздо больше шансов поступить в колледжи и университеты. В 1950 году в высших учебных заведениях обучалось 721 000 женщин по сравнению с 1,56 миллионами мужчин. К 1960 году соотношение (но не разрыв) немного сократилось: 1,3 миллиона женщин учились в колледжах и университетах по сравнению с 2,26 миллиона мужчин. Только 37 % женщин окончили колледж по сравнению с 55 % мужчин. Многие из бросивших учебу женщин, как шутили люди, делали это для того, чтобы получить степень магистра и работать над докторской диссертацией — «Заканчивая Хабби». Из тех женщин, которые окончили университет, относительно небольшое число продолжили обучение, отчасти потому, что в высших и профессиональных учебных заведениях существовали квоты, ограничивающие процент женщин, которых они могли принять. В 1950 году докторскую степень получили 643 женщины по сравнению с 5990 мужчинами. Десять лет спустя эти цифры составили 1028 женщин и 8800 мужчин.

Некоторые женские колледжи (во главе которых, как правило, стояли мужчины) не рекомендовали своим студенткам изучать «серьёзные» предметы или готовиться к карьере. Колледж Миллс требовал «отчетливо женственной учебной программы» и включал в неё такие предметы, как керамика, ткачество и аранжировка цветов. Президент колледжа Стивенс выделил курсы по декорированию интерьера, косметике и уходу за собой и добавил, что для женщин «годы обучения в колледже должны быть репетицией перед главным представлением» — замужеством. Адлай Стивенсон сказал выпускницам колледжа Смита, что не знает лучшего призвания для женщин, чем взять на себя «скромную роль домохозяйки».[926]

Статистика, касающаяся сферы труда, дает наиболее четкое представление об институциональных барьерах на пути к гендерному равенству. Процент женщин трудоспособного возраста, входящих в состав рабочей силы, постепенно увеличивался в 1950-е годы: с 33,9 в начале десятилетия (меньше, чем в 1945 году, когда этот показатель составлял 35,8 %) до 37,8 в 1960 году. Это составляло 23,3 миллиона человек, что на 9 миллионов больше, чем в 1940 году, и почти на 5 миллионов больше, чем в 1950 году.[927] Это была одна из самых значительных социальных тенденций послевоенной эпохи. Однако женщины по-прежнему были сильно сегрегированы в профессиях, которые считались подходящими для их «меньших» талантов: в качестве секретарей, официанток, учителей начальных школ, медсестер и других, в основном низкооплачиваемых, членов рабочей силы. Некоторые из таких женщин, например официантки, получали поддержку профсоюзов, добиваясь улучшения условий труда.[928] Но большинство профсоюзов сосредоточились на привлечении мужчин. Медианный доход белых женщин, работающих полный рабочий день, снизился с 63 процентов от медианного дохода мужчин в 1945 году до 57 процентов в 1973 году.[929]

Эти сводные статистические данные, какими бы показательными они ни были, не позволяют уловить, пожалуй, самую значительную тенденцию в сфере женского труда в первые послевоенные годы. Речь идет о стремительном увеличении доли женщин, состоящих в браке. Этот показатель вырос с 36 процентов в 1940 году до 52 процентов в 1950 году, 60 процентов в 1960 году и до 63 процентов в 1970 году. Отчасти этот рост отражает демографическую ситуацию: у большего числа женщин появились мужья. Но самой важной причиной этой тенденции стало желание замужних женщин выйти на рынок. Это были не те женщины, которые начинали карьеру в молодости; это были домохозяйки, которые с запозданием находили работу, в основном низкооплачиваемую, чтобы свести концы с концами в своём доме. Вот что зачастую означало для таких семей «единство».[930]

Современники и историки расходятся во мнениях, почему так много замужних женщин стали работать. Некоторые подчеркивали притягательность культуры потребления, которая, как считалось, создавала все более ощутимую «страну желаний», особенно среди замужних женщин из среднего класса, среди которых в то время наблюдался наибольший рост занятости.[931] Достигнув определенного уровня безопасности, эти женщины (как и многие мужчины), как считалось, развивали все более сильные аппетиты к товарам. Ожидания от хорошей жизни постоянно росли. Предметы роскоши превратились в предметы первой необходимости.

Это, безусловно, произошло: как в этом, так и во многих других случаях подъем культуры потребления оказал глубокое влияние на поведение людей. Но женщины не были ни бездумными потребителями, ни однородной группой. Они, как всегда, делились по расовому, этническому, религиозному, региональному, возрастному и классовому признакам, и поэтому опасно делать широкие обобщения, особенно в отношении сложных мотивов. Бедные женщины — а их в 1950-е годы было миллионы — вряд ли могли глубоко погрузиться в культуру потребления. А многие другие — и снова на ум приходят левиттовцы — с тревогой вспоминали пугающие годы Великой депрессии и Второй мировой войны. Они хотели иметь больше потребительских товаров — почему бы и нет? — но они также жаждали безопасности, а затем ещё большей безопасности, которую они пытались обеспечить, добавляя в свои семьи заработанный доход.[932] Их нельзя обвинить в накоплении товаров ради товаров.

Со временем у многих из этих работающих женщин появилось повышенное чувство собственного достоинства. Это стало долгосрочным результатом широкого распространения женской занятости, роста благосостояния и движения за гражданские права, которое вызвало идеологические требования во многих неожиданных направлениях. Однако в 1950-е годы большинство этих женщин искали работу, а не карьеру, и они не проявляли феминистского сознания. Оно появилось в основном в 1960-е годы.

В 1954 ГОДУ психолог Фредрик Вертхам опубликовал книгу «Соблазнение невинных» — эмоциональное разоблачение того вреда, который насилие и жестокость в комиксах (которых к концу 1940-х годов выходило более 60 миллионов в месяц) наносят молодёжи. Дети, по его словам, усваивали неправильные уроки и могли стать правонарушителями. Другие будут страдать от «линейной дислексии». Годом позже Бенджамин Файн выпустил книгу «1 000 000 делинквентов» — именно столько подростков, по его мнению (точно), окажутся вне закона в 1956 году. Журнал Time, не уступая, выпустил специальный выпуск. Он был озаглавлен «Подростки на взводе».[933]

Подобные иеремиады обнажили нервную изнанку поверхностного спокойствия американской культуры середины 1950-х годов, ещё до того, как старшие когорты бэби-бумеров вступили в подростковый возраст. Алармисты получили поддержку от множества федеральных агентств, таких как Детское бюро, которые, как и многие другие заинтересованные американские учреждения в послевоенное время, приняли близко к сердцу послания из развивающейся области психологии и вообразили, что вмешательство «экспертов» может изменить поведение личности. Эксперты (и другие) приводили целый ряд явно ускоряющихся тенденций, которые якобы свидетельствовали о взрыве подростковой преступности и юношеского бунтарства. Они варьировались от таких серьёзных вещей, как драки между бандами и подростковые пьяные вечеринки, до более тривиальных вопросов, таких как растущая тенденция молодых «гриндеров» носить обрезанные футболки и синие джинсы и укладывать волосы в помпадуры и утиные хвосты. Ролевые модели, такие как Брандо и Дин, особенно беспокоили консерваторов. Другие сторонники тревоги возлагали вину за очевидный всплеск юношеского бунтарства на работающих матерей — пленниц культуры потребления, которые оставили детей «под ключ», чтобы те сами о себе позаботились.

Сенат Соединенных Штатов Америки, побужденный к действию подобными опасениями, уже в 1953 году провел масштабные слушания по проблеме правонарушений. Они продолжались на протяжении 1950-х годов и привлекли к себе внимание после 1955 года, когда сенатор Эстес Кефаувер из Теннесси, либеральный демократ, согласился возглавить расследование. (Кефовер, имевший большие амбиции стать президентом, умел находить способы привлечь внимание общественности: в 1950 году он председательствовал на пользовавшихся огромной популярностью телевизионных слушаниях, которые пытались доказать распространение «организованной преступности» в Америке). Штаты и города присоединились к борьбе с источниками подростковых беспорядков. К 1955 году в тринадцати штатах были приняты законы, регулирующие публикацию, распространение и продажу комиксов. Ведущие интеллектуалы, в том числе К. Райт Миллс, высоко оценили усилия Вертхэма.[934]

В 1955 году Голливуд выпустил фильмы «Бунтарь без причины» и «Джунгли у чёрной доски», в которых рассказывается о бунтующих подростках. В фильме «Бунтарь» Дин бросает вызов своему слабовольному, одетому в фартук отцу и властной матери и присоединяется к группе недовольных одноклассников, которые бросают вызов местным традициям. Задумчивый и угрюмый, Дин стал своеобразным кумиром для многих подростков. Фильм «Джунгли у чёрной доски», воздействию которого в значительной степени способствовала песня «Rock Around the Clock» в саундтреке, показывает диких и неуправляемых старшеклассников, угрожающих разрушить весь порядок в классе. Как и большинство, казалось бы, смелых голливудских фильмов, оба фильма на самом деле заканчиваются тем, что силы добра берут верх. В конце «Мятежника» Дин прозревает и подчиняется авторитету своего отца, который говорит: «Ты можешь на меня положиться. Доверься мне». Гленну Форду, измученному учителю из «Джунглей», удается изолировать самых плохих детей и вернуть себе авторитет. Тем не менее, эти фильмы расстроили многих современников. Некоторые рецензенты, опасаясь, что «Джунгли у чёрной доски» подстрекают молодёжь, прокляли его. В ряде населенных пунктов его пытались запретить.[935]

Ничто так не волновало традиционалистов в середине 1950-х годов, как влияние на молодёжь революционных изменений в популярной музыке, особенно в рок-н-ролле. До этого момента «поп-музыка» оставалась довольно спокойной. В начале 1950-х годов хитами были песни Розмари Клуни «Come On-a My House», Перри Комо «Don’t Let the Stars Get in Your Eyes» и Патти Пейдж «How Much Is That Doggie in the Window?». Однако уже тогда мелодии в стиле кантри и ритм-энд-блюз, некоторые из которых опирались на музыкальные формы чернокожих, завоевывали все большую популярность. В 1954 году журнал Billboard отметил, что ритм-энд-блюз «больше не идентифицируется как музыка определенной группы, но теперь может пользоваться здоровой популярностью среди всех людей, независимо от расы или цвета кожи».[936]

Позже в том же году вышла пластинка «Sh-Boom», которая в белой версии группы Crew Cuts и в чёрной версии группы Chords стала пятой самой продаваемой песней года. Некоторые историки считают её первым рок-н-ролльным хитом.[937] За ней быстро последовала несомненная сенсация — песня «Rock Around the Clock», записанная полностью белой группой Bill Haley and the Comets. Группа Хейли сочетала кантри и вестерн с ритм-энд-блюзом и играла на мощных электрогитарах и барабанах. Песня «Rock Around the Clock» взлетела на вершину чартов и в итоге была продана тиражом около 16 миллионов записей. Вскоре чернокожие рок-н-ролльщики, такие как Чак Берри («Johnny B. Goode», 1958), Чабби Чеккер («The Twist», 1960) и Фэтс Домино, тоже прославились благодаря серии громких записей.[938]

Рок-н-ролл не вытеснил другие виды популярной музыки: главными хитами конца 1950-х были «Tammy» Дебби Рейнольдс, «Mack the Knife» Бобби Дарина, а также песни Комо, Синатры, Нэта «Кинга» Коула, Лены Хоум и других любимцев. Пэт Бун, чистоплотный певец, был звездой «поп-музыки». Народные группы, такие как The Weavers, пережили возрождение в конце десятилетия и в начале 1960-х годов. Такие джазовые исполнители, как Элла Фицджеральд, Луи Армстронг, Дюк Эллингтон и многие другие, сохранили верных поклонников. Но подъем рок-н-ролла стал одним из самых шокирующих культурных явлений середины и конца 1950-х годов, особенно для людей старше двадцати пяти лет. Как и джаз в 1920-е годы, новая музыка, казалось, отделила молодых американцев от старших и положила начало странной и мощной «молодежной культуре». Рок-н-ролл дал миллионам молодых людей — особенно «тинейджерам» (это существительное вошло в обиход только в 1956 году) — ощущение общей связи: только они могли оценить его.[939]

Ни один исполнитель не вызывал такой тревоги, как Элвис Пресли. Элвис, которому в 1955 году исполнилось двадцать лет, был сыном бедного фермера из Миссисипи, который в четырнадцать лет переехал в общественное жилье в Мемфисе. Он красил волосы и боготворил Брандо и Дина, чей фильм «Бунтарь без причины» он видел по меньшей мере дюжину раз и чьи реплики мог декламировать по памяти. Пресли научился петь и играть на гитаре, выступая с местными группами, часто с людьми из его общины Ассамблеи Бога. В 1954 году он записал «That’s All Right» и несколько других песен, в основном в традициях блюза и кантри, чем привлек внимание Сэма Филлипса, местного диск-жокея, продюсера звукозаписи и открывателя музыкальных талантов. Филлипс любил чёрную музыку и ранее в 1950-х записывал таких музыкантов, как Би Би Кинг. Но цветовая линия не позволяла им прославиться. «Если бы мне удалось найти белого человека с негритянским звуком, — сказал Филлипс, — я бы заработал миллиард долларов».[940]

Пресли стал тем человеком, которого искал Филлипс. К концу 1955 года его пластинки стали хитами, а живые выступления, на которых он изображал отчужденного Брандо и сексуально извивался в такт музыке, — сенсацией. Зрители, состоявшие в основном из молодых людей, визжали и выли в сценах, которые пугали других наблюдателей. Один возмущенный комментатор заявил, что выступления Пресли были «стриптизом в одежде… не только наводящим на размышления, но и откровенно непристойным». В 1956 году несколько хитов Пресли, такие как «Hound Dog» и «Heartbreak Hotel», были проданы миллионными тиражами. Он подписал контракт на участие в трех фильмах. Эд Салливан, который предусмотрительно заявил, что «Элвис-таз» никогда не появится в его шоу, сдался и предложил ему неслыханную сумму в 50 000 долларов за выступление в трех из них. (На одном из них камеры показывали его только с пояса). По оценкам, 54 миллиона американцев смотрели Элвиса на одном из этих шоу — самая большая аудитория на телевидении до того времени (и не превзойдена до тех пор, пока 67 миллионов не посмотрели Beatles, также на «Эде Салливане», в 1964 году). Элвис взлетел к славе одной из самых феноменальных звезд десятилетия, которое, благодаря развитию средств массовой информации, открыло эру беспрецедентного поклонения звездам и знаменитостям. Композитор Леонард Бернстайн позже назвал Пресли «величайшей культурной силой двадцатого века».[941]

Возникновение новой музыки во многом было обусловлено достатком и мощью культуры потребления. К тому времени подростки зарабатывали миллионы долларов, часто работая в заведениях быстрого питания на обочинах дорог. Другие получали пособия от родителей. Многие могли найти скромные суммы, которые требовались для покупки проигрывателей, как их тогда называли, и дешевых виниловых дисков со скоростью вращения 45 оборотов в минуту, на которых исполнялись новые мелодии. Почти каждый мог позволить себе высыпать пять центов в музыкальные автоматы, которые проигрывали музыку там, где собирались подростки. Розничные продажи пластинок подскочили со 182 миллионов долларов в 1954 году до 521 миллиона долларов в 1960-м. Рок-н-ролл, как и многое другое в Соединенных Штатах, быстро превратился в кукурузную модификацию — жизненно важную часть процветающей культуры потребления.

Некоторые взрослые американцы делали вид, что их не расстраивает ажиотаж вокруг рок-н-ролла. Как и многие другие увлечения, это может пройти. (Элвис, говорили они, был не так уж плох — покупал дома для своих родителей, читал молитвы, не курил и не пил). Но никто не сомневался, что популярность рок-н-ролла свидетельствует о зарождающемся подъеме иногда беспокойной «молодежной культуры». И многие пожилые люди открыто выражали свою тревогу. Один психиатр, написавший в New York Times, заявил, что рок-н-ролл — это «заразная болезнь» и «каннибалистический и трайбалистский вид музыки». Расистские метафоры здесь остались неоспоренными. Другой критик, обращаясь в сенатский подкомитет по борьбе с преступностью, сетовал, что «Элвис Пресли — это, конечно, символ, но символ опасный. Его выходки со стриптизом грозят поднять рок-н-ролл в мире несовершеннолетних на открытый бунт против общества. Гангстер завтрашнего дня — это тип Элвиса Пресли сегодняшнего дня».[942]

МНОГИЕ ИЗ ЭТИХ СТРАХОВ, связанных с подростковой преступностью, рок-н-роллом и бунтарством молодёжи, отражали современное смятение и тревогу на фоне быстрых социальных, демографических и экономических изменений, преображавших нацию. Они также затрагивали реальные явления, поскольку все большее число молодых людей действительно начинало бунтовать против общепринятых устоев. Некоторые из этих молодых людей отождествляли себя с Холденом Колфилдом, подростком-антигероем романа Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» (The Catcher in the Rye, 1951). Люди постарше, по словам Холдена, были «фальшивками». Другие молодые люди — немногочисленные, но отмеченные современными исследователями социальных тенденций — стали «битниками», которые утверждали, что отвергают материализм культуры потребления и придерживаются богемного стиля жизни.[943] Многие другие идентифицировали себя с собственной культурой групп сверстников — той, которая подчеркивала новый потребительский мир кинозалов, фастфудов, джейлопи и торговых центров. Неудивительно, что многие пожилые американцы, обескураженные темпами социальных перемен, стали чувствовать серьёзную угрозу со стороны «молодежной культуры».

Тем не менее, многие «угрозы» старому образу жизни в 1950-е годы были преувеличены. Статистика преступности среди несовершеннолетних (и преступности в целом), хотя и ненадежная, не показала роста в 1950-е годы. Более того, хотя многие молодые люди были неспокойны, они не видели четких путей для коллективных социальных действий. Даже рок-н-ролл, при всём его освобождающем потенциале, не мог их предоставить. Вместо этого беспокойная молодёжь 1950-х годов, как правило, бунтовала на довольно небольшой сцене, где родители и соседи оставались главными препятствиями на пути к удовлетворению. За исключением чернокожих, которые становились все более воинственными в борьбе с расовой несправедливостью, молодые люди, недовольные существующим положением вещей, не слишком беспокоились о более крупных политических или социальных проблемах. Большинство педагогов в 1950-х годах обнаружили «молчаливое поколение» как в школах, так и в развивающихся университетах.

В 1950-е годы неугомонной молодёжи все ещё не хватало значительно возросшего чувства возможности, неограниченных прав, которое должно было придать им больше энергии и надежды в 1960-е годы. Вместо этого они столкнулись со все ещё сильными культурными нормами, которые предписывали традиционные роли для «взросления»: «девочки» должны были стать женами и домохозяйками, «мальчики» — поступить на военную службу, а затем стать кормильцами. Мало кто из молодых людей, в том числе и Пресли, думал, что им удастся избежать призыва: половина юношей, достигших совершеннолетия в период с 1953 по 1960 год, оказались в военной форме, большинство — на два года и более.

К концу 1950-х годов миллионы американцев наслаждались щедротами изобилия и культурой потребления, о которых они раньше даже не догадывались. В процессе этого у них формировались большие ожидания от жизни, и они начали оспаривать то, что казалось незыблемым всего несколько лет назад. Однако старые культурные нормы сохраняли свою силу вплоть до 1960-х годов, когда ожидания поднялись на новую высоту и способствовали социальным волнениям нового, совершенно иного масштаба.

13. Гонка

Сознание цвета кожи всегда омрачало жизнь в Соединенных Штатах. Светлокожие люди, опасаясь «загрязнения» со стороны «цветных», исторически возводили грозные барьеры против «небелых» американцев. В период с конца 1940-х по 1960 год эти барьеры немного приоткрылись, и несколько чужаков пробрались сквозь щели. Но только на некоторое время. Подавляющее большинство небелых, включая не только афроамериканцев, но и американских индейцев, азиатов и многих латиноамериканцев, не смогли пробиться.[944] В вопросах цвета кожи и расового сознания Соединенные Штаты держались твёрдо.

ТРЕБОВАНИЯ К АМЕРИКАНСКИМ ИНДЕЙЦАМ давно продемонстрировали практически непробиваемость таких барьеров. Отчасти благодаря военным кампаниям против них, а в основном — убийственным болезням, которые европейцы принесли с собой в Новый Свет, численность коренного населения на территории, ставшей Соединенными Штатами, резко сократилась с многих миллионов в 1600 году (по большинству оценок, сейчас эта цифра колеблется между 4 и 7 миллионами) до минимума около 200 000 человек в 1900 году.[945] Белые, подавив сопротивление «красных» и отправив большинство выживших в резервации, затем ещё больше обманом лишили индейцев их земли и попытались заставить их принять белый образ жизни. В 1924 году Конгресс постановил, что коренные индейцы являются гражданами Соединенных Штатов, но ни национальное правительство, ни штаты не придали этому гражданству ощутимого значения. Некоторые штаты отказывали индейцам в праве голоса вплоть до начала 1950-х годов.

В период с 1934 по 1945 год Джон Коллиер, комиссар по делам индейцев, пытался продвигать «индейский новый курс», который должен был повысить ценность культуры коренных народов, увеличить федеральную поддержку здравоохранения и образования, а также обеспечить большее самоуправление в резервациях. Коллиер был высокомерным и патерналистским, и многие туземцы отказались сотрудничать с его планами. Тем не менее, его политика давала надежду на более либеральное отношение к индейцам, некоторые из которых — и тогда, и позже — получили поддержку в своём стремлении к сопротивлению и самоопределению.[946] Коллиер попал под огонь консервативной критики и ушёл в отставку в 1945 году. Его преемники постепенно подрывали его усилия, особенно после 1953 года, когда Конгресс попытался положить конец особому статусу индейцев, которые по закону были подопечными Соединенных Штатов. Со временем, заявил Конгресс, на индейцев будут распространяться те же законы, привилегии и обязанности, что и на других американских граждан.[947] Политика «прекращения», как называли этот подход, была направлена на то, чтобы прекратить государственную помощь индейцам и заставить их жить самостоятельно. В 1954 году меномины, кламаты и несколько более мелких групп согласились на «прекращение» и отправились в мир неиндейцев как индивидуумы.

После этого прекращение службы вскоре утратило свою значимость в качестве официальной политики. Ряд индейских групп присоединились к белым сочувствующим и выразили решительный протест против нового подхода, который, по их словам, обрекал большинство меноминцев и кламатов на жизнь в забвении. Другие сторонники ответственности правительства перед коренным населением добились в 1955 году передачи медицинских учреждений и программ для индейцев из Бюро по делам индейцев (долгое время считавшегося несимпатичной и коррумпированной бюрократией) в Государственную службу здравоохранения, которая стала работать лучше. Конгресс также предоставил скромную финансовую помощь растущему числу отдельных индейцев, которые стремились покинуть свои резервации и переехать на новое место жительства. В 1958 году правительство отказалось от попыток навязать расторжение брака, а в 1969 году президент Никсон официально прекратил эту политику, которая была в затмении в 1960-е годы. К тому времени индейские активисты начали брать дело в свои руки.

Тем не менее, подход, основанный на прекращении деятельности, свидетельствовал о главном факте национальных настроений конца 1940-х и 1950х годов: сохраняющейся силе ассимиляционного мышления белых. Индейцев, как считалось, необходимо заставить приспособиться к образу жизни белых. Это мышление нелегко уживалось, а в некоторых случаях и противоречило представлениям белых о неполноценности индейцев. Как и в прошлом, белые, обращавшие внимание на индейцев, склонны были считать культуру коренных жителей грубой и нецивилизованной. Большинство американцев, впрочем, не придавали особого значения индейцам, отчасти потому, что туземцы в основном были вне поля зрения и вне поля зрения. Действительно, они оставались крошечным меньшинством: по данным переписи населения, в 1940 году их насчитывалось 334 000, в 1950 году — 343 000, а в 1960 году — 509 000.[948] Они были отнесены к резервациям (или рассеяны в отдалённых районах), у них было мало формального образования и политической власти. Многие из них плохо питались и болели. Подавляющее большинство жило в нищете. Жалкое положение большинства американских индейцев в 1950-е годы, как и на протяжении всей истории Соединенных Штатов, свидетельствовало о сохраняющейся силе белого этноцентризма и институциональной дискриминации в стране.

Американцы азиатского происхождения, ещё одна группа, которая в прошлом сталкивалась с расистским отношением, в 1940-х и 1950-х годах чувствовали себя немного лучше, чем американские индейцы, — в это время новые иммиграционные законы открыли для них крошечный простор. В 1943 году Конгресс наконец отменил закон 1882 года, запрещавший китайским рабочим эмигрировать к американским берегам. Отмена закона, устанавливавшая небольшие квоты для китайцев (105 человек в год), отражала симпатии военного времени к Китаю, союзнику в борьбе с Японией. В 1946 году Конгресс сделал то же самое для азиатских индейцев и филиппинцев — людей, которым фактически было запрещено эмигрировать в США с 1917 года. В 1952 году Конгресс одобрил Закон Маккаррана-Уолтера — масштабную попытку пересмотреть иммиграционное законодательство. Хотя в нём содержались жесткие статьи, расширявшие основания для депортации, закон ослабил некоторые ограничения. Он отменил законы, не позволявшие азиатам селиться в Соединенных Штатах, и устранил «расовую принадлежность» как препятствие для натурализации, что позволило азиатам стать американскими гражданами.[949]

Однако практический эффект от этих новых законов был невелик. Ненависть и недоверие к американцам японского происхождения, разгоревшиеся во время Второй мировой войны, сохранялись. Кроме того, закон Маккаррана-Уолтера подтвердил систему квот, закрепленную в законах 1921 и 1924 годов. Эти законы устанавливали очень низкие квоты для нежелательных групп, особенно для выходцев из Южной и Восточной Европы. Закон Маккаррана-Уолтера был направлен на то, чтобы 85 или более процентов иммигрантов были выходцами из Северной и Западной Европы — районов «англосаксонского происхождения». Особенно жестко он коснулся азиатов, установив ежегодные квоты в 185 человек для иммигрантов из Японии, 105 человек из Китая и по 100 человек из других стран, входящих в так называемый Азиатско-Тихоокеанский треугольник. (Положения о воссоединении семей, однако, позволяли гораздо большему числу близких родственников американских граждан азиатского происхождения въезжать в страну в качестве «неквотируемых» иммигрантов, тем самым увеличивая их число. В 1950-х годах в США таким образом иммигрировали около 45 000 японцев и 32 000 китайцев). Хотя президент Трумэн наложил вето на эту меру, назвав её ограничительной и дискриминационной, Конгресс (демократы в обеих палатах) решительно его отклонил.[950] Закон Маккаррана-Уолтера составлял суть американского иммиграционного законодательства до 1965 года, когда Конгресс одобрил более либеральное законодательство.

Латиноамериканцы не сталкивались с таким же уровнем отчуждения и правовой дискриминации, как индейцы и азиаты в Соединенных Штатах. Многие «латиноамериканцы», в конце концов, были светлокожими. Пуэрториканцы были американскими гражданами, которые могли въезжать в Соединенные Штаты без ограничений.[951] Мексиканцев периодически заманивали на Юго-Запад, когда американским коммерческим фермерам требовалась дешевая рабочая сила. В основном из-за такого спроса на рабочую силу мексиканцам и другим выходцам из Латинской Америки никогда не устанавливались квоты: иммиграция из Западного полушария не знала законодательных ограничений. В 1942 году Мексика и США утвердили программу, по которой мексиканские брасерос — рабочие по государственному контракту — могли оставаться на определенное время в качестве сельскохозяйственных рабочих на Юго-Западе. В 1950-х годах эта программа регулярно продлевалась. В 1959 году программа достигла своего пика, приняв 450 000 рабочих. К 1960 году брасерос составляли 26 % американских фермеров-мигрантов.[952]

Но Соединенные Штаты вряд ли были пристанищем для мексиканцев и других мигрантов с юга границы. Напротив, они сталкивались с систематической дискриминацией, включая сегрегацию в жилье и школах. Работодатели широко эксплуатировали брасерос. Когда спрос на сельскохозяйственную рабочую силу снижался (а такое время от времени случалось), американские власти собирали испаноязычных иностранцев (а также некоторых людей, имевших американское гражданство) и депортировали их.[953] Однако в 1940-х и 1950-х годах неблагоприятные экономические условия к югу от Рио-Гранде заставляли все больше людей пересекать границу, включая «нелегалов», которые не хотели быть связанными трудовыми контрактами. Многие «брасерос» не хотели возвращаться в ещё большую нищету родной земли, а лишь продлевали срок своего пребывания.[954]

Многие из этих мексиканцев, жаловались разгневанные англосаксы, были мохадос, или «мокрощелками, которых следует немедленно депортировать». Мексиканские чиновники тоже просили провести репрессии против «нелегалов», чтобы защитить контракты по программе «Брасеро». Американские власти ответили на подобные жалобы в начале 1950-х годов операцией Wetback, как её называли. Проводя рейды по ресторанам, барам и даже частным домам, они отлавливали и депортировали всех, кого могли найти. Некоторые из тех, кто попадал в сети, подвергались жестокому содержанию под стражей и другим нарушениям гражданских свобод. По некоторым оценкам, в период с 1950 по 1955 год было арестовано и выслано до 3,8 миллиона мексиканцев.[955]

Такие меры, как операция «Ветбек» (которая, тем не менее, не смогла остановить миграцию), нельзя рассматривать как чисто «расистские». Американцы из рабочего класса на Юго-Западе, столкнувшись с массовой миграцией людей, которые трудились практически за гроши, по понятным причинам стремились остановить поток чужаков, которые угрожали лишить их работы. Тем не менее было очевидно, что латиноамериканцы, будь то брасерос, «мокрицы» или другие, сталкиваются в Соединенных Штатах с серьёзной враждебностью и дискриминацией. Как и индейцы и азиаты, говорили многие англосаксы, люди к югу от границы были неполноценными и нежелательными.

ТРУДНО СУДИТЬ о положении афроамериканцев в 1950-е годы. Будучи гораздо более многочисленной группой, чем индейцы, азиаты или латиноамериканцы, они составляли 15,8 миллиона человек в 1950 году и 19 миллионов в 1960 году, или около 10,6 процента населения. Как и в 1940-е годы, в 1950-е (и 1960-е) чернокожие продолжали покидать Юг в беспрецедентных количествах: к 1970 году 47 % чернокожих жили за пределами Юга, в основном на Северо-Востоке и Среднем Западе, в то время как в 1940 году их было всего 23 %. Многие из этих мигрантов в своём беспокойном поиске лучшей жизни неоднократно переселялись и переезжали, концентрируясь в городах.[956]

Те, кто покинул Юг в 1950-х годах, стремились вырваться из мира черно-белых отношений, который оставался более систематически угнетающим, чем все, что испытывали другие расовые группы в Соединенных Штатах, и который мало изменился с течением времени.[957] Негативные стереотипы в отношении чернокожих, конечно, стали немного более изощренными в 1940-х и 1950-х годах: в 1953 году NAACP удалось вытеснить «Амоса и Энди» с телевидения.[958] Что ещё более важно, в послевоенное время белые реже прибегали к насилию. Число зарегистрированных случаев линчевания чернокожих, которое в 1930-х годах составляло в среднем двенадцать в год, сократилось до тринадцати в период с 1945 по 1950 год.[959] После этого NAACP отказалась от федеральных законопроектов по борьбе с линчеванием в качестве своего первого приоритета и сосредоточилась на борьбе с другими формами расистского поведения. Но чернокожие жители Юга в 1950-е годы все ещё боролись в обществе Джима Кроу, в котором сегрегация существовала во всём — от школ и автобусов до туалетов, пляжей и питьевых фонтанчиков. Несмотря на кампании чернокожих активистов за избирательные права, лишь немногим чернокожим жителям штатов Глубокого Юга было разрешено регистрироваться и голосовать.[960] Ежедневные унижения продолжали напоминать чернокожим людям об их статусе третьего сорта. Белые никогда не обращались к чернокожим мужчинам «мистер», а скорее «мальчик», «Джордж» или «Джек». К афроамериканским женщинам обращались «тётя» или по имени, никогда не называя их «мисс» или «миссис». Газеты редко сообщали имена чернокожих, вместо этого называя их «неграми», например, «убиты мужчина и женщина, два негра». Белые не пожимали чёрным руки и не общались с ними на улице. Когда чернокожие сталкивались с белыми в общественных местах, они должны были снимать шляпы, но белые не снимали их в той же ситуации или даже в домах афроамериканцев.[961]

Бегство на Север позволило избавиться от некоторых из этих практик, особенно в бурно развивающемся производственном секторе экономики, где в 1940-х и начале 1950-х годов тысячи чернокожих нашли работу на производстве. Но перемены происходили медленно.[962] Как и в прошлом, работодатели постоянно дискриминировали афроамериканцев при приёме на работу, продвижении по службе и оплате труда. Уровень безработицы среди чернокожих, особенно мужчин, обычно был в два раза выше, чем среди белых. Бедность затрагивала 50 и более процентов чернокожих даже в благополучные с экономической точки зрения годы середины 1950-х годов. (У белых этот показатель составлял в то время 20–25 процентов). Основные профсоюзы — строительные, сантехнические, листопрокатные и электротехнические — практически не допускали чернокожих к членству. Даже в Объединенном профсоюзе работников автомобильной промышленности, который поддерживал гражданские права в 1950-х и 1960-х годах, по-прежнему доминировали белые. До 1962 года в его исполнительный совет не входило ни одного чернокожего, и к тому времени чернокожие работники автопрома уже кипели от ежедневных унижений в цехах.[963]

Талантливые чернокожие люди, стремившиеся пробиться в новые сферы деятельности, по-прежнему сталкивались с труднопреодолимыми препятствиями. В Голливуде, казалось, было чуть больше места для чернокожих актеров, но в основном в самоотверженных ролях. В фильмах «На краю города» (1957) и «Отступники» (1958) Сидни Пуатье смирял себя ради белых друзей. Эти роли, как он говорил позже, были «другими, поворачивающими щёки».[964] В профессиональном спорте владельцы команд двигались медленно. Бейсбольная команда «Нью-Йорк Янкиз» ждала до 1955 года, прежде чем сделать Элстона Ховарда, одаренного спортсмена, своим первым чернокожим игроком. «Бостон Ред Сокс», последняя бейсбольная команда высшей лиги, подписавшая чернокожего игрока, откладывала этот шаг до 1959 года, и на тот момент только 15 % из 400 игроков высшей лиги были афроамериканцами. Большинство из них были лучшими игроками: чтобы попасть в команду, нужно было быть отличником.

В других видах спорта в 1950-е годы на высших уровнях оставались в основном белые. Алтея Гибсон преодолела цветовую планку в теннисе в 1949 году, выиграв Уимблдон и чемпионат США в 1957 году, но мало кто последовал за ней в 1950-х и начале 1960-х годов. Артур Эш, первый чернокожий мужчина в теннисе, начал играть на высшем уровне только в 1963 году. В Ассоциации профессиональных гольфистов чернокожий игрок появился только в 1961 году. Ни один чернокожий гольфист не был приглашён на турнир Masters в Джорджии до 1974 года, когда появился Ли Элдер. Отчасти потому, что загородные клубы были в основном закрыты для афроамериканцев, и в теннисе, и в гольфе по-прежнему было мало чернокожих звезд.[965]

Хотя в 1950 году в Национальной баскетбольной ассоциации появилось несколько чернокожих игроков, в частности Нэт «Свитвотер» Клифтон, на протяжении большей части 1950-х годов в командах действовали неписаные квоты, позволявшие иметь в составе только четырех чернокожих (включая двух стартовых игроков). Считалось, что талантливые чернокожие баскетболисты подходят для «Гарлем Глобтроттерс», где от них ожидали больших, зубастых улыбок и поведения клоунов. Было практически аксиомой, что чернокожие не должны тренировать основные команды ни в колледже, ни на профессиональном уровне. Хотя Билл Рассел преодолел это препятствие, став в 1966 году тренером баскетбольной команды «Бостон Селтикс», только в 1975 году в бейсбольной лиге появился чернокожий менеджер (Фрэнк Робинсон), а в Национальной футбольной лиге — только в 1989 году (Арт Шелл).[966]

Как и раньше, ни один аспект расизма в Америке не проникает так глубоко, как жилищная дискриминация. В 1950-х годах в крупных северных городах, таких как Чикаго, возникло то, что один из исследователей назвал «вторым гетто». В Городе ветров белые политики вступили в сговор с бизнесменами и застройщиками, чтобы предотвратить «окольцовывание» центрального делового района города чёрными мигрантами, которые прибывали с Юга в рекордных количествах. Используя федеральные средства на обновление городов, они объявляли чёрные кварталы в центре города «трущобами», сносили их и возводили на их месте коммерческие здания или жилье для белых. Афроамериканцев переселяли в полуразрушенные районы, все чаще в полностью чёрные проекты общественного жилья. Большинство из 21 000 семейных единиц общественного жилья, построенных в Чикаго в 1950-х годах, были возведены в уже чёрных районах города, что значительно увеличило плотность чернокожего населения в этих районах.[967] Чернокожие, стремившиеся вырваться из проектов, как и в прошлом, сталкивались с непреклонным, а порой и жестоким сопротивлением белых владельцев недвижимости в других районах города. А те, кто мечтал о жизни в пригороде, в большинстве случаев мечтали напрасно. Когда в 1957 году чернокожая семья захотела переехать в Левиттаун, штат Пенсильвания, её встретили забрасыванием камнями. Левитт осмелился продать дом чернокожим (в Нью-Джерси) только в 1960 году. Как никакая другая вещь, санкционированная правительством дискриминация в жилищной сфере показала силу расистских чувств белых против чернокожих в США.

Дискриминация в жилищной сфере укрепила и без того широко распространенную де-факто сегрегацию в северных школах. Вопрос о том, имело ли это абсолютно плохие результаты, продолжал обсуждаться много лет спустя, поскольку некоторые эксперты утверждали, что полностью чёрные школы (с чёрными преподавателями) обеспечивали афроамериканским детям поддержку, которой часто не было в десегрегированных школах. Тем не менее, повсеместно было очевидно, что дискриминационные жилищные условия не позволяли чернокожим детям посещать гораздо лучше финансируемые белые школы. Короче говоря, афроамериканским детям было отказано в основном праве на равные возможности. Многие северные школы для чернокожих, действительно, оставались плохими учебными заведениями, где преподаватели не могли наладить элементарную дисциплину и где практически не проводилось серьёзного академического обучения. Значительная часть чернокожих детей в этих школах была из бедных или неполных семей, где не было ни книг, ни журналов, ни даже ручек и карандашей. Эти дети часто приходили в школу, не позавтракав. Читалки, по которым они учились, как правило, доставались им из белых школ. В историях о Дике и Джейн, написанных в этих книгах, розовощекие, хорошо одетые дети занимались приятными делами в односемейных домах в пригородах. Множество современных исследований показали, что чем дальше чернокожие дети учились в этих школах, тем больше они отставали от белых детей того же возраста.[968]

В основе этих и других унижений лежали взгляды белых, которые упорно принижали значение афроамериканской культуры и истории. Хотя большинство белых интеллектуалов избавились от багажа научного расизма, они не желали признавать, что чёрные разработали собственные позитивные традиции, за исключением, возможно, музыки и танцев. Утверждая, что рабство искоренило самосознание афроамериканцев, Натан Глейзер и Дэниел Мойнихан в 1963 году пришли к выводу: «Негр — это только американец, и ничего больше. У него нет ценностей и культуры, которые он должен охранять и защищать».[969] Из этого следовало, считали другие белые, что белые могут игнорировать то, что делают и думают чёрные. Это то, на что сетовал Ральф Эллисон, озаглавив свой роман «Человек-невидимка» (1952), и то, что позже имел в виду Джеймс Болдуин, озаглавив сборник своих эссе «Никто не знает моего имени» (1961). Быть игнорируемым было так же плохо, как и угнетаемым, а может, и хуже.

ХОТЯ ЭТИ ПРЕПЯТСТВИЯ оставались незыблемыми, в 1950-е годы они несколько ослабли. Некоторые из этих изменений, такие как дискредитация научного расизма в результате Холокоста, относятся к военным годам. Демократические идеалы, проповедуемые во время войны, ещё больше подорвали расистскую практику. Развертывание холодной войны заставило Трумэна и других задуматься о гражданских правах внутри страны: Американские претензии на лидерство в «свободном мире» в противном случае звучали пусто.[970]

Ещё четыре силы усилили потенциал межрасового прогресса в 1950-х годах: продолжающиеся социальные и демографические изменения; растущее давление со стороны NAACP и других сторонников десегрегации; требования смелых и решительных чернокожих на низовом уровне; и Верховный суд США. Все это в совокупности привело к возникновению современного движения за гражданские права, которое вызвало небывалый эгалитарный пыл в нации. Ни одно другое движение в послевоенной истории Америки не сделало столько, чтобы пробудить сознание прав в целом — среди женщин, бедных и других обездоленных групп населения — и преобразовать общество и культуру Соединенных Штатов.

Социальные и демографические изменения были многочисленными: возможности трудоустройства и служба в армии во время Второй мировой войны, которая вытащила миллионы чернокожих — многие из них были молоды и нетерпеливы — из изолированных и нищих анклавов сельского Юга; последующая миграция миллионов других, не только в северные промышленные районы, но и в растущие южные города; восхождение в этих местах более образованных молодых людей, чёрного среднего класса и находчивых лидеров; более активное участие чернокожих в политике, особенно в северных городах; соблазнительное изобилие послевоенной эпохи, которое возбуждало стремление к лучшей жизни; распространение средств массовой коммуникации, особенно телевидения, которое способствовало коллективной мобилизации и обращало внимание чернокожих на динамичные возможности культуры в целом. Афроамериканцы, в том числе многие из тех, кто в послевоенное время жил лучше, чем когда-либо прежде, стали острее осознавать свою относительную обездоленность. Благодаря всем этим социальным и демографическим изменениям сознание прав, которое уже росло в 1940-х годах, в 1950-х годах расширилось для миллионов чернокожих американцев. Как и у белых, у них стремительно росли ожидания.[971]

В ответ на эти устремления защитники гражданских прав из NAACP, сильно выросшей во время Второй мировой войны, удвоили свои усилия против расовой сегрегации. Главным среди них к концу 1940-х годов был Тургуд Маршалл, высокий, решительный адвокат, который возглавил борьбу против доктрины «раздельного, но равного», установленной Верховным судом в 1890-х годах. Маршалл был сыном отца, который работал носильщиком в пульмане и официантом в эксклюзивном клубе для белых в Мэриленде, и матери, окончившей педагогический колледж Колумбийского университета. После окончания Университета Линкольна в Пенсильвании, полностью чёрного колледжа с полностью белым преподавательским составом, Маршаллу было отказано в приёме в Университет Мэриленда по расовым соображениям.[972] Он никогда не забывал об этом оскорблении. Затем он поступил на юридический факультет Говардского университета, который под руководством Чарльза Хьюстона стал центром подготовки чернокожих юристов, отстаивающих гражданские права.[973] К 1938 году, когда ему было всего тридцать лет, Маршалл стал главным юрисконсультом NAACP. Маршалл отличался простотой и бесстрашием, с которым он ездил куда угодно, даже в опасные районы Юга, что вдохновляло местных жителей на борьбу с несправедливостью.

В 1930-х и 1940-х годах Маршалл и его коллеги-адвокаты сосредоточились на том, чтобы покончить с «раздельным, но равным» образованием в высших учебных заведениях. В то время это была логичная стратегия, поскольку большинство южных штатов вряд ли могли претендовать на равенство на этом уровне, а у чёрных университетов не хватало ресурсов, чтобы восполнить пробелы. В то время ни одно чернокожее учебное заведение не предлагало работу, ведущую к получению степени доктора философии, и только два (Говард и Мехарри в Нэшвилле) предоставляли медицинское образование. Чернокожие могли изучать стоматологию, право, фармакологию и библиотечное дело только в одном или двух южных учебных заведениях, а получить высшее образование в области инженерии или архитектуры они не могли нигде на Юге.[974]

Борьба за реформу высшего образования заставила Маршалла и его единомышленников терпеливо вести судебные тяжбы на различных уровнях американской судебной системы. В июне 1950 года они добились заметного успеха в Верховном суде; в тот же день суд вынес два важных решения. Одно из них предписывало штату Техас, который создал отдельную и неполноценную полностью чёрную «юридическую школу» (в ней было три аудитории и три преподавателя), принять чернокожего истца в свою полностью белую школу. Другое решение запретило штату Оклахома продолжать сегрегацию помещений в своей высшей школе образования. До этого времени школа заставляла истца, шестидесятивосьмилетнего чернокожего педагога, пользоваться отдельными столовыми и библиотеками, а также сидеть одному в классах с надписью RESERVED FOR COLOREDS (ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО ДЛЯ ЦВЕТНЫХ).[975]

Затем Маршалл и другие члены Фонда правовой защиты и образования NAACP взялись за борьбу с сегрегацией в государственных школах, которые в то время посещали около 40 процентов американских детей в 21 штате, десять из которых находились за пределами Конфедерации.[976] Дискриминирующие штаты и школьные округа пытались утверждать, что раздельные помещения, в которых обучались чернокожие, были равными. Но их доводы были абсурдны, особенно на глубоком Юге. В 1945 году Южная Каролина тратила на белые школы в три раза больше средств на одного ученика, чем на чёрные, и в 100 раз больше на перевозку белых учеников. Стоимость имущества белых школ в шесть раз превышала стоимость имущества чёрных. В школах Миссисипи было ещё большее неравенство: в 1945 году белые школы получали в четыре с половиной раза больше средств на одного ученика, чем чёрные. Почти везде, где существовала сегрегация, школьный год для чернокожих был короче, учителям платили меньше, а учебники были устаревшими, выброшенными из белых школ.[977]

Бросая вызов такому обширному и институционализированному ядру американского расизма, Маршалл и его союзники в значительной степени зависели от помощи чернокожего населения и его организаций, особенно местных отделений NAACP. Пульмановские носильщики, представлявшие элиту во многих чёрных общинах, часто обеспечивали местное руководство. Джим Кроу, как это ни парадоксально, помог сохранить полностью чёрные институты и сообщества, которые обеспечивали солидарность, необходимую для протеста. Многие из тех, кто помогал NAACP, были неизвестны за пределами своих общин и оставались в основном невоспетыми участниками движения даже в своё время. Поддерживая Маршалла и NAACP, они рисковали подвергнуться жестокой мести со стороны белых, которая варьировалась от потери работы до страха за свою жизнь. Когда Леви Пирсон, чернокожий фермер из Саммертона, Южная Каролина, осмелился помочь NAACP в борьбе с сегрегацией в школах, белые банкиры перекрыли ему кредит, чтобы он не мог купить удобрения. Белые соседи отказались одолжить ему свой комбайн, как делали это раньше, и его урожай сгнил на полях. В его дом стреляли. Пирсону повезло больше, чем некоторым: преподобный Джозеф ДеЛейн, чернокожий священник, который убедил его подать иск, сжег свой дом. Делейн и большинство других чернокожих, участвовавших вместе с Пирсоном в этом деле, были вынуждены покинуть графство.[978]

Однако терпение Пирсона и многих других чернокожих иссякло, и они выступили в качестве истцов в исках, поданных Маршаллом против сегрегации в школах. Пять из этих исков, включая иск Пирсона, к 1953 году дошли до Верховного суда, оспаривая школьную политику в Вирджинии, Делавэре, округе Колумбия, Южной Каролине и Канзасе. Самым известным истцом был преподобный Оливер Браун, сварщик из Топики, штат Канзас, чья восьмилетняя дочь Линда должна была ходить в негритянскую школу, расположенную в двадцати одном квартале от дома, в то время как белая школа находилась всего в семи кварталах от её дома. Его иск, к которому присоединились ещё двенадцать родителей, был подан в 1951 году как дело «Браун против Совета по образованию Топики» (Brown v. the Board of Education of Topeka).[979]

В то время Верховный суд казался активистам движения за гражданские права хрупкой тростинкой, за которую можно было ухватиться. Хотя суд согласился оспорить «раздельное, но равное» на уровне выпускников, он оставался внутренне разделенным по многим другим вопросам. Самые видные либеральные судьи, Хьюго Блэк и Уильям Дуглас, открыто спорили с самыми известными сторонниками судебной сдержанности, Робертом Джексоном и Феликсом Франкфуртером. Главный судья Фред Винсон не пользовался уважением ни в одном из лагерей. Когда в 1953 году школьные дела дошли до суда, Франкфуртер помог организовать повторное слушание аргументов, чтобы не столкнуться с тем, что, по его мнению, произойдет, если дела будут решены тогда: узкое решение 5:4 против «раздельного, но равного», которое вызовет сопротивление южан и уничтожит шансы на значимую реализацию. Когда новые слушания были назначены на декабрь, Винсон умер в сентябре. «Это первый признак того, что Бог есть, — с облегчением признался Франкфуртер своему бывшему юристу, — и что он есть».[980] Новый председатель Верховного суда, губернатор Калифорнии Эрл Уоррен, стал доказательством того, что люди имеют значение в истории. Назначая его, президент 1600 Эйзенхауэр знал, что скоро Суду придётся решать дела о сегрегации — решения Высокого суда не приходят внезапно, — и он должен был догадаться, что Уоррен, либерал-республиканец, поддержит истцов. Чего президент не подозревал, так это того, насколько резко Уоррену, теплому, общительному и прямолинейному человеку с большим даром дружбы, удастся обуздать вражду, которая поляризовала Суд. Уоррен приступил к этой работе сразу после своего назначения в октябре 1953 года, сосредоточившись на достижении консенсуса по школьным делам. Эйзенхауэр также не понимал, насколько глубоко Уоррен переживает расовую несправедливость. Хотя новый председатель Верховного суда в 1942 году, будучи генеральным прокурором Калифорнии, помог интернировать американцев японского происхождения, он глубоко сожалел об этом упущении и в 1954 году решил сделать то, что считал правильным для чернокожих детей и их родителей.[981] В школьных делах, как и во многом другом за свою историческую пятнадцатилетнюю карьеру на посту председателя Верховного суда, Уоррен подходил к решению вопросов, не слишком заботясь о тонкостях юридического прецедента или о судебной сдержанности. Он ясно дал понять, что суд должен содействовать социальной справедливости.[982]

Уоррену удалось заставить коллег подчиниться, и 17 мая 1954 года — так называли этот день его критики — суд потряс нацию, единогласно отменив расовую сегрегацию в государственных школах де-юре. «В сфере государственного образования, — заявил Уоррен, — доктрине „раздельного, но равного“ нет места. Раздельные образовательные учреждения по своей сути неравны». Опираясь на психологические теории, выдвинутые истцами, Уоррен добавил, что сегрегация «порождает чувство неполноценности [у учащихся] в отношении их статуса в обществе, что может повлиять на их сердца и умы таким образом, который вряд ли когда-либо можно будет исправить».[983]

Противники сегрегации приветствовали это решение. Дело Брауна, по словам ведущей чернокожей газеты Chicago Defender, стало «второй прокламацией об эмансипации… более важной для нашей демократии, чем атомная или водородная бомба». Это было понятное и по большей части точное наблюдение. Суд, пользовавшийся огромным авторитетом в глазах народа, высказался и тем самым отменил почти шестидесятилетнюю несправедливость, санкционированную законом. Казалось, больше не может быть, чтобы сегрегированные государственные школы прикрывались законом. Более того, американцы всегда очень верили в способность школ способствовать равным возможностям и социальной мобильности. В 1954 году они с оптимизмом представляли, что расовые предрассудки уменьшатся, если дети разного цвета кожи будут учиться вместе. По всем этим причинам Браун придал глубокую моральную легитимность борьбе за расовую справедливость не только в школах, но и в других сферах жизни. Активисты, добивающиеся избирательных прав, немедленно удвоили свои усилия, даже на глубоком Юге. Без Брауна движение за гражданские права было бы совсем другим.

Несколько политических лидеров Юга заявили, что постараются выполнить решение суда. Губернатор Алабамы «Большой Джим» Фолсом, либерал по южным стандартам, заявил: «Когда Верховный суд говорит, это закон». Губернатор Арканзаса добавил: «Арканзас будет подчиняться закону. Так было всегда».[984] Многие школьные округа приграничных штатов пошли дальше, предприняв действия, направленные на существенные изменения. К концу 1956–57 учебного года 723 школьных округа, большинство из которых находились в этих районах, провели десегрегацию своих школ. В этом смысле Браун имел значение: он имел быстрые и ощутимые последствия для тысяч детей и их семей.

Были ли эти последствия полностью положительными, эксперты, изучавшие впоследствии влияние школьной десегрегации, поняли не на 100 процентов. Практически все они были единодушны в том, что законодательно закрепленная сегрегация — это неправильно: равный доступ должен быть одним из основных прав. Они также склонны были согласиться (хотя некоторые не были так уверены) с тем, что представители меньшинств, посещавшие десегрегированные школы, показывали несколько лучшие результаты по стандартизированным тестам, чем другие учащиеся из числа меньшинств, и что они реже прогуливали занятия, совершали правонарушения и бросали учебу. Исследователи также считали (хотя опять же были и несогласные), что чернокожие, посещавшие десегрегированные школы, чаще поступали в колледж, добивались там успеха и находили работу за пределами негритянской среды.[985]

Но некоторые наблюдатели за этим решением, в том числе чернокожая писательница Зора Нил Херстон, уже в 1955 году жаловались, что оно порочит все чёрные школы и их учителей. Херстон, консервативная республиканка по своим политическим взглядам, задавалась вопросом, почему чернокожие дети хотят учиться там, где их могут унизить или угрожать. Десегрегация, добавила она, отличается от интеграции — редкой ситуации, когда люди разного цвета кожи более или менее охотно смешиваются друг с другом. «Какое удовлетворение, — спрашивала она, — я могу получить от судебного приказа кому-то общаться со мной, который не желает, чтобы я находилась рядом с ним?»[986] Вместо этого она призывала к строгому соблюдению законов об обязательном школьном образовании и увеличению финансирования социальных работников и инспекторов по прогулам. Другие сомневающиеся спрашивали, что будет со всеми чернокожими учителями, директорами и тренерами, трудоустройство которых зависело от системы двойного образования. Ответ, как выяснилось, заключается в том, что некоторые из них потеряли работу или были вынуждены занять более низкие должности, занимаясь чем-то другим.

Некоторые критики Брауна также подвергли сомнению спорную предпосылку решения: что чёрные школы обязательно вызывают чувство «неполноценности» у афроамериканских детей. Это предположение во многом основывалось на исследованиях Кеннета Кларка, выдающегося чернокожего психолога. На основании экспериментов, показавших, что чернокожие дети часто предпочитают белых кукол чёрным, Кларк пришёл к выводу, что у чернокожих низкая самооценка. Десегрегация школ, по его мнению, поможет преодолеть подобные чувства. Но это исследование было сомнительным и допускало различные интерпретации. Например, чернокожие дети, посещавшие десегрегированные школы на Севере, имели более низкую самооценку, как определил её Кларк, чем чернокожие дети в сегрегированных школах. Дело в том, что в 1954 году просто не существовало достаточного количества исследований, которые могли бы «доказать», что какое-либо конкретное расовое сочетание в школах превосходит — и в чём именно — любое другое. Суду было бы лучше избегать социальнопсихологических спекуляций, которые открывали его для критики.[987]

Прогресс в образовании также связан с семейными ценностями и социальным классом. Эти вопросы Брауну не предлагалось рассматривать, но со временем становилось все более очевидным, что они остаются центральными в понимании того, что могут сделать школы. Школы в районах проживания среднего класса получали значительно больше средств в расчете на одного ученика, чем школы, ориентированные на рабочий класс. Более того, родительские ценности и стабильность района, очевидно, имели большое значение: зачем ожидать, что школы будут компенсировать недостатки, которые дети принесли с собой из дома? Оказалось, что десегрегация школ — это вовсе не то избавление, которое склонны представлять себе некоторые современные энтузиасты, по понятным причинам потрясенные моральной силой Брауна. Изменение расового характера школ не могло в значительной степени исправить более широкое социальное и экономическое неравенство американской жизни.[988]

Таковы были некоторые из продуманных вопросов о Брауне. Однако с самого начала на него последовали откровенно расистские отклики, особенно со стороны ведущих политиков Юга. Решение суда, действительно, сильно ослабило расовых умеренных в южной политике, ободрило расистов и высвободило насильственные тенденции среди экстремистов.[989] Сенатор Джеймс Истленд из Миссисипи, член судебного комитета (который рассматривал кандидатуры федеральных судей), объяснил, что за решением суда стоят коммунисты. «Негры, — сказал он, — не сами спровоцировали агитацию против сегрегации. Их подтолкнули к этому радикальные болваны, которые намерены свергнуть американские институты».[990] Губернатор Южной Каролины Джеймс Бирнс (в прошлом судья Верховного суда, а также государственный секретарь Трумэна) заявил: «Ни сейчас, ни в ближайшие годы Южная Каролина не будет смешивать белых и цветных детей в наших школах». Губернатор Джорджии Герман Талмадж добавил: «Я не верю в то, что негры и белые будут общаться друг с другом в обществе или в наших школьных системах, и пока я губернатор, этого не произойдет».[991]

Лидеры, подобные этим, черпали силы в нерешительности постановления. В 1954 году суд хранил молчание по поводу того, как и когда его постановление должно быть выполнено. Это было связано с тем, что Уоррен и его коллеги-судьи опасались действовать слишком быстро. Если бы они заявили, что десегрегация должна быть проведена без промедления (как это было в 1950 году в случае с техасской юридической школой), разгневанные южные оппоненты могли бы отвергнуть их, тем самым подорвав легитимность суда.

Антикоричневые агитаторы ещё больше прониклись позицией президента Эйзенхауэра. Как и большинство американцев, Айк вырос в белом мире. В его родном городе и в Вест-Пойнте не было чернокожих. Он служил в армии Джима Кроу и выступал против приказа Трумэна о десегрегации вооруженных сил в 1948 году. У него было много богатых южных друзей, которые говорили о некомпетентности своих «тёмных» и об абсолютной необходимости сегрегации рас.[992] Консерватор по темпераменту, он с глубоким пессимизмом относился к возможности значительных изменений в расовых отношениях и был категорически против использования федерального правительства для принуждения Юга к исправлению ситуации. «Улучшение расовых отношений, — писал он в своём дневнике в 1953 году, — это одна из тех вещей, которые будут здоровыми и правильными только в том случае, если они начнутся на местном уровне. Я не верю, что предрассудки……поддадутся принуждению. Поэтому я считаю, что федеральный закон, навязанный нашим штатам…отбросит дело расовых отношений на долгое, долгое время назад».[993]

Став президентом, Эйзенхауэр твёрдо придерживался этих взглядов. Там, где он мог издать указ о десегрегации — на федеральных верфях или в госпиталях для ветеранов, — он так и делал. Он поощрял усилия по десегрегации школ округа Колумбия. Но в остальном он придерживался строгого конструктивистского взгляда на отношения между федерацией и государством. «Там, где мы должны изменить сердца людей, — говорил он дочери Букера Т. Вашингтона, — мы не можем сделать это холодным законотворчеством, но должны добиваться этих изменений, взывая к разуму, молясь и постоянно работая над этим своими собственными усилиями».[994] Когда его генеральный прокурор Герберт Браунелл, либеральный республиканец, подал записку amicus curiae от имени Брауна и других истцов, президент не стал его останавливать, но был осторожен, чтобы не ассоциировать себя лично с этим. Во время рассмотрения судом школьных дел весной 1954 года он пригласил Уоррена на обед в Белый дом и усадил его рядом с Джоном В. Дэвисом, адвокатом (и кандидатом в президенты от демократов в 1924 году), который в то время возглавлял команду защиты против десегрегации. Похвалив Дэвиса как великого американца, Эйзенхауэр взял Уоррена за руку и в частном порядке попытался заставить его понять точку зрения южан. «Это не плохие люди», — сказал он. «Все, о чём они беспокоятся, — это чтобы их милые маленькие девочки не сидели в школе рядом с каким-нибудь здоровенным негром-переростком».[995] Когда немного позже суд вынес своё решение, Эйзенхауэр был расстроен. Уверенный, что решение ухудшит ситуацию, он разочаровался в Уоррене и позже в приватной беседе сказал, что назначение его председателем суда было «самой большой ошибкой дурака», которую он когда-либо совершал. Когда репортеры спросили его о реакции на решение суда, он сказал, что обязан с ним согласиться. Но он отказался его одобрить. «Я думаю, что нет никакой разницы, одобряю я его или нет», — сказал он. «Я говорю, что Конституция такова, как её толкует Верховный суд, и я должен соответствовать этому и делать все возможное, чтобы она выполнялась в этой стране». Но «все возможное» не побудило его к действию. Он сказал доверенному спичрайтеру: «Я убежден, что решение Верховного суда отбросило прогресс на Юге по меньшей мере на пятнадцать лет назад… Очень хорошо говорить об интеграции школ — если вы помните, что можете говорить и о социальной дезинтеграции. Чувства по этому поводу очень глубоки, особенно когда речь идет о детях… Мы не можем требовать совершенства в этих моральных вещах. Все, что мы можем сделать, — это продолжать работать над достижением цели и держать её на высоте. И тот, кто пытается сказать мне, что можно добиться таких вещей силой, — просто сумасшедший».[996]

Ни нерешительность Суда, ни бездействие Эйзенхауэра не объясняли открытое сопротивление таких людей, как Истленд и Талмадж. Они и другие были убежденными сторонниками сегрегации, и их практически не нужно было подталкивать к выступлению против суда. Эйзенхауэр, в общем, был прав, утверждая, что чувства белых в некоторых районах Юга были настолько глубоки, что в ретроспективе трудно представить, что десегрегация школ могла быть достигнута там без государственного принуждения. Он также считал, что белые американцы в то время не хотели принуждать непокорные школьные округа к десегрегации: несмотря на повсеместное несоблюдение Брауна, гражданские права сыграли лишь незначительную роль в предвыборной кампании 1956 года. Тем не менее, позиция президента была одновременно морально тупой и ободряющей для активистов, выступающих против Брауна. Если бы он похвалил суд за его решение и дал понять, что намерен добиваться его исполнения любыми средствами, он, по крайней мере, заставил бы Талмаджей и Истлендов обороняться. Возможно, удалось бы избежать некоторых более жестоких нападений с юга, которые испортили расовые отношения в последующие несколько лет.

Через год после Брауна, в мае 1955 года, суд, как он и обещал, перешел к вопросу о применении закона. К тому времени, однако, сопротивление Брауну на глубоком Юге распространилось повсеместно. Кроме того, становилось ясно, что переселение учащихся представляет собой сложную и трудоемкую проблему. По этим причинам суд вновь уклонился от конфронтации, отказавшись определить приемлемый стандарт для десегрегированного школьного образования. Он также отказался установить график выполнения требований. В «Брауне II», как называлось постановление суда об исполнении, вместо этого говорилось, что сегрегированные школьные системы должны «быстро и разумно приступить к полному соответствию» и делать это со «всей продуманной скоростью».[997]

«Браун II» ещё больше воодушевил противников Юга, некоторые из которых открыто прибегали к насилию. 1955 год, действительно, был необычайно жестоким временем: восемь из одиннадцати случаев линчевания чернокожих в 1950-х годах произошли именно в этот год. Другие чернокожие были убиты за то, что осмелились отстаивать свои права. В Белзони, штат Миссисипи, преподобный Джордж Ли был застрелен в упор за то, что настаивал на сохранении своего имени в списках избирателей. Улики указывали на шерифа, которого спросили о пульках, найденных во рту Ли. «Может быть», — ответил он, — «это пломбы из его зубов». Арестов не последовало. Несколько недель спустя в Брукхейвене, штат Миссисипи, Ламар Смит был застрелен средь бела дня перед зданием окружного суда. Он тоже был чернокожим, предположительно имевшим право голоса. Как обычно, никто не был осужден за это преступление.[998]

Один из самых шокирующих инцидентов связан с убийством в августе Эммета Тилла, четырнадцатилетнего афроамериканского мальчика, который гостил у родственников в округе Таллахатчи, штат Миссисипи, где две трети населения составляли чернокожие и где ни одного чернокожего не было в списках зарегистрированных избирателей или присяжных. Преступление Тилла заключалось в том, что он свистнул белой женщине в продуктовом магазине. Услышав о проступке — табу на глубоком Юге — муж женщины, Рой Брайант, и его сводный брат, Джон Милам, подъехали к лачуге Мозеса Райта, двоюродного деда Тилла, схватили Тилла и уехали с ним. Через три дня Тилла нашли мертвым в реке Таллахатчи. Ему выстрелили в голову и привязали к вентилятору хлопковой джины, чтобы он утонул. Его тело было сильно изуродовано. Мать Тилла, Мэми Брэдли, отправила тело обратно в Чикаго, где в течение четырех дней выставляла его в открытом гробу. Тысячи людей выражали своё почтение. Национальные СМИ облетела вся страна.[999]

К удивлению многих американцев, понимавших, что такое миссисипское «правосудие» в подобных случаях, Брайант и Милам были действительно арестованы и обвинены в убийстве. Суд, проходивший перед толпами репортеров, состоялся в сентябре. Но он проходил перед судом присяжных, состоявшим из одних белых мужчин, и представлял собой фарс и цирк. Шериф приветствовал чернокожих, присутствовавших на суде, словами «Привет, ниггеры». Чернокожие, включая репортеров, были разделены в зале суда. Райт мужественно дала показания и опознала Брайанта и Милама как похитителей. Но адвокат защиты открыто сыграл на предрассудках местных белых, напомнив присяжным в своём заключении: «Я уверен, что у каждого из вас, англосаксов, хватит мужества освободить этих людей». Присяжным потребовался всего час, чтобы вынести вердикт о невиновности. «Если бы мы не останавливались, чтобы выпить кофе», — объяснил один из присяжных, — «это не заняло бы столько времени». Большое жюри, проигнорировав показания очевидца Райта, позже отказалось предъявить Брайанту и Миламу обвинения в похищении; залог за них был возвращен, и они вышли на свободу. Райт не решился вернуться в свою хижину, переехал в Чикаго и больше никогда не возвращался домой.[1000]

Насилие и запугивание, применяемые южными белыми, хотя и были наиболее жестокими в Миссисипи, в 1955 и 1956 годах вспыхнули по всему Югу. К этому времени гневные, но разрозненные вспышки, которые встретили Брауна в 1954 году, распространились гораздо шире. Последовало «массовое сопротивление», в том числе с применением насилия.[1001] В феврале 1956 года Аутерин Люси, молодая чернокожая женщина, попыталась стать студенткой Алабамского университета. Её чуть не линчевали белые студенты, ей пришлось бежать, и её официально отчислили. Десегрегация «Бамы» (символическая) была проведена только в 1963 году. В Бирмингеме толпа напала на знаменитого чернокожего певца Ната «Кинга» Коула и избила его, когда он пел на концерте в городском зале, где присутствовали только белые. В конце лета 1956 года вспыхнуло насилие в Клинтоне, штат Теннесси, где толпы местных белых, число которых увеличилось до более чем 2000 за счет приезжих, терроризировали чернокожих детей, пытавшихся попасть в школы. Дорожный патруль и Национальная гвардия использовали танки и бронетранспортеры, чтобы обуздать насилие, и провели десегрегацию школ. Но сожжение крестов, поджоги негритянских домов и марши, спонсируемые Ку-клукс-кланом, нарушали спокойствие в районе в течение нескольких лет после этого. В 1956 году разгневанные белые также не позволили чернокожим поступить в школы города Мэнсфилд, штат Техас. Губернатор прислал техасских рейнджеров для восстановления порядка, а местный школьный совет удалил чернокожих из школ. Во всех этих случаях федеральное правительство ничего не предпринимало, считая, что эти вопросы должны решать власти штатов и местные власти.

Члены Клана, который значительно расширился в 1950-е годы, спровоцировали некоторые из этих насильственных действий. Как и в прошлом, клановцы подстрекали к насильственному запугиванию и террору, включая ночные поездки, сжигание крестов и нападения толпы. Они заявляли, что являются глубоко религиозными христианами, преданными делу сохранения англосаксонской белой расы не только от вторжения чернокожих, но и католиков, евреев, иностранцев и всех видов «аморальных» грешников. Как сказал один из ораторов Клана в 1956 году, «Ку-клукс-клан — единственная белая христианская протестантская организация, на 100 % состоящая из американцев, в сегодняшней Америке». Другой кланщик добавил: «Мы останемся белыми, а черномазых будем держать чёрными с помощью нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа».[1002]

Большинство этих откровенно жестоких южных расистов и клансменов были выходцами из низших слоев белого общества. Малообразованные, часто почти такие же бедные, как и чернокожие, они разжигали в себе свирепую негрофобию, направленную на то, чтобы держать чернокожих на своём месте. Но среди запугивателей чернокожих были не только представители низших слоев. Тысячи более «респектабельных» людей, включая банкиров, юристов и бизнесменов, открыто присоединялись к таким организациям, как Гражданские советы, которые пользовались большим успехом в то время. Гражданские советы, действительно, сыграли центральную роль в создании квазиреспектабельного фасада массового сопротивления. Они публично осуждали насилие, но попустительствовали многим из них и не предпринимали никаких действий для привлечения виновных к ответственности. Они настойчиво выступали за сохранение «Джима Кроу», включая расовую сегрегацию в школах. Они неоднократно осуждали Верховный суд, либералов и северян в целом. Они жаловались, что Север пытается навязать Югу «Реконструкцию II». Это, по их мнению, было более коварно, чем «Реконструкция I» после Гражданской войны.[1003]

Политики Юга объединились, чтобы практически единым фронтом выступить против десегрегации школ. В начале 1956 года законодательное собрание Джорджии проголосовало за принятие в качестве нового государственного флага рисунка, на котором были изображены боевые знаки Конфедерации. (Даже в 1994 году, тридцать восемь лет спустя, власти штата отказались снять его, несмотря на протесты, с Купола Джорджии в Атланте, когда преимущественно чернокожие игроки двух ведущих команд Национальной футбольной лиги сражались в Куполе за Суперкубок). Гораздо более мощный знак сопротивления произошел в марте 1956 года, когда девятнадцать из двадцати двух южных сенаторов и восемьдесят два из 106 южных представителей объединились, чтобы выпустить так называемый Южный манифест. Эта широко известная декларация обвинила Верховный суд в «явном злоупотреблении судебной властью». В ней было обещано использовать «все законные средства, чтобы добиться отмены этого решения, противоречащего Конституции, и не допустить применения силы при его исполнении». Подписи под документом поставили все сенаторы и представители штатов Алабама, Арканзас, Джорджия, Луизиана, Миссисипи, Южная Каролина и Вирджиния. Единственными южными сенаторами, не подписавшими документ, были Эстес Кефаувер и Альберт Гор-старший из Теннесси и Линдон Джонсон из Техаса. Все трое были относительно либеральны и лелеяли надежду баллотироваться в президенты.[1004]

Политики, выступающие против десегрегации, сделали свою самую эффективную работу, придумав целый ряд изобретательных уловок, чтобы уклониться от выполнения закона Брауна. Штаты прекращали помощь десегрегационным школам, предоставляли гранты на обучение студентам, посещавшим «частные» полностью белые учебные заведения, отказывали в лицензиях учителям, пытавшимся работать в десегрегационных школах, и запрещали членам NAACP работать в государственных учреждениях. Законы о «свободе выбора» позволяли родителям отправлять своих детей в школы по своему усмотрению. Многие выбирали полностью белые частные школы, а затем запугивали чернокожих родителей, которые пытались последовать их примеру. Излюбленной уловкой были законы о «распределении учеников». Они позволяли школьным властям использовать результаты расово предвзятых школьных или психологических тестов в качестве основания для распределения учеников по сегрегированным школам. В 1959 году округ Принс-Эдвард, штат Вирджиния, закрыл все свои государственные школы, предложив детям вместо них частное образование. Когда чернокожие отказались принять то, что им предложили, они на три года остались без формального образования, пока длилось судебное разбирательство.[1005]

В конце концов суды, которые в 1960-е годы то и дело оказывались жизненно важными для стремления к правовому равенству, вмешались и положили конец подобным уловкам. Но это был долгий, долгий путь, который ускорился только в 1969 году.[1006] В 1962 году в штатах Миссисипи, Южная Каролина и Алабама чернокожие дети все ещё не учились в школах вместе с белыми. В 1964 году менее 2 % чернокожих посещали многорасовые школы в одиннадцати штатах Старой Конфедерации. Многие южные колледжи и университеты не принимали чернокожих до 1960-х годов или принимали лишь незначительное их число. Очень немногим чернокожим учителям разрешалось работать в белых или десегрегированных школах. Там, где сохранялись двойные системы, сохранялось значительное неравенство в финансировании и других ресурсах.[1007] Через сорок лет после Брауна, в 1994 году, в Саммертоне, штат Южная Каролина, куда Пирсон подал иск, была полностью чёрная средняя школа и полностью белый городской совет. Белые дети из этого района ходили в другие школы.[1008]

Это был Юг, который северные либералы неоднократно поносили. Но американцы на Севере, где де-факто школьная сегрегация отражала расовое разделение кварталов, вряд ли могли утверждать, что у них нет цветовой слепоты. Браун ничего не мог сказать о фактической школьной сегрегации, которая часто становилась все более выраженной по мере миграции чернокожих после 1954 года. В Топике произошло так мало изменений, что в 1979 году Американский союз гражданских свобод вновь обратился к Брауну, утверждая, что тринадцать городских школ были сильно сегрегированы по расовому признаку. Иск был удовлетворен (в пользу ACLU) только в 1993 году, после четырнадцати лет борьбы, когда планы по десегрегации все ещё ожидали реализации.[1009] Аналогичная ситуация сложилась и на Севере: через тридцать пять лет после Брауна почти две трети школьников из числа меньшинств в США посещали государственные школы, в которых их доля превышала 50 %. Более 30 % чернокожих детей посещали государственные школы, в которых небелые составляли не менее 90 %.[1010] Подобные события указывали на то, что решения Верховного суда, какими бы смелыми они ни были, сами по себе могут не привести к серьёзным изменениям в поведении людей в их сообществах, по крайней мере в краткосрочной перспективе. Действительно, чтобы заставить людей соблюдать закон, требовались гораздо более широкие усилия, в том числе действия Конгресса. Массовое сопротивление свидетельствовало о том, насколько глубоко расовые предрассудки и институционализированная дискриминация подрывают якобы эгалитарные идеалы страны. Консерваторы, среди которых был и Эйзенхауэр, с готовностью приняли эти удручающие уроки; они никогда особо не верили в социальную инженерию. Однако меньшинство американцев продолжало требовать более эгалитарного в расовом отношении мира. Среди них было много чернокожих, которые гневно возмущались неповиновением южан Брауну. Диссиденты не собирались вечно ждать, пока им помогут суды и политики. Они сами начнут действовать.

В 1950-х годах они наиболее ярко проявились в Монтгомери, штат Алабама. Недолго бывший столицей Конфедерации во время Гражданской войны, Монтгомери в середине XX века представлял собой город с населением около 70 000 белых и 50 000 чернокожих. Как и в других южных городах, в нём действовал режим Джима Кроу, в котором были разделены не только школы, но и практически все общественные заведения, большинство чернокожих не имели права голоса и были вынуждены заниматься в основном рутинной работой. Около 60 % работающих чернокожих женщин были домработницами, и почти 50 % работающих мужчин были домработницами или чернорабочими. Медианный годовой доход белых в Монтгомери составлял 1732 доллара, чёрных — 970 долларов. Примерно 90 процентов домов белых имели туалеты со смывом, в то время как среди чернокожих таких было 30 процентов. Поскольку мало у кого из чернокожих были автомобили, им приходилось передвигаться на автобусах.[1011] Зависимость от автобусов раздражала многих чернокожих жителей города. Автобусная компания в Монтгомери не нанимала чернокожих водителей. Белые водители соблюдали правила, согласно которым чернокожие должны были платить в передней части автобуса, входить в него сзади и сидеть на заднем сиденье. Водители часто оскорбляли и унижали чернокожих пассажиров. Когда автобусы заполнялись белыми, водители кричали: «Ниггеры отойдите назад». Чернокожие, сидевшие в передней части своей секции, должны были уступить свои места и пересесть в заднюю часть.

Миссис Роза Паркс, сорокапятилетняя негритянская швея и работница универмага в центре города, регулярно ездила на этих автобусах. Паркс была тихой женщиной, носила очки без оправы. Знакомые знали её как надежного, разумного человека и верующего прихожанина. Её давно раздражал «Джим Кроу». Более десяти лет назад её выгнали из автобуса за отказ делать то, что ей сказали. Будучи членом NAACP, она была готова проверить на прочность политику автобусной компании. 1 декабря 1955 года она закончила работу и рождественские покупки и села в автобус, чтобы поехать домой. Когда белые пассажиры заняли места перед ней, водитель крикнул: «Ниггеры отойдите назад». Паркс отказалась сдвинуться с места. Водитель вызвал полицейских, которые оформили на неё протокол за нарушение городских законов и велели явиться в суд через четыре дня.[1012]

Е. Д. Никсон, носильщик Пульмана, возглавлявший местную NAACP, ждал подобной возможности и быстро отреагировал. Его и действия NAACP показали, какую центральную роль в борьбе за гражданские права в 1950-х годах и в последующие годы играли незаметные чернокожие люди. Драматические лидеры приходили и уходили, но они мало что могли сделать без жертв местных жителей, которые противостояли запугиванию, включая насилие, на низовом уровне. И многие из этих людей уже давно были неспокойны. «Преподобный [Мартин Лютер Кинг] нас не будоражил», — сказала одна молодая жительница Монтгомери репортеру того времени. «Нас будоражили очень долго».[1013]

Женщины сыграли большую роль в том, что произошло в Монтгомери и в других предстоящих демонстрациях. Джо Энн Робинсон, чернокожая учительница английского языка, действовала быстро. Услышав об аресте Паркс, она вместе с другими членами возглавляемого ею Женского политического совета Монтгомери не спала почти всю ночь, чтобы напечатать листовки протеста, всего около 50 000 штук, которые должны были быть распространены в ближайшие несколько дней.[1014] Вклад таких женщин, как Робинсон, не говорит о том, что они были злее мужчин; растущее нетерпение вовлеченных чернокожих не знало гендерных границ. Но чёрные женщины зачастую были чуть менее восприимчивы к экономическому давлению и насилию, чем чёрные мужчины. Многие из них, как и Робинсон, были твёрды в своих целях, дисциплинированны, эффективны и по всем этим причинам жизненно важны для дела гражданских прав.

Никсон, Робинсон и другие активисты решили бороться, бойкотируя автобусы до тех пор, пока компания не согласится с их требованиями. Изначально эти требования были весьма умеренными: наем чернокожих водителей, вежливое обращение водителей с чернокожими пассажирами и рассадка пассажиров по принципу «кто первый пришёл, того и тапки»: чернокожие занимают задние места, а белые — передние. Стратегия бойкота имела значительную историю: чернокожие бойкотировали трамваи времен Джима Кроу на рубеже веков. Совсем недавно, в 1953 году, бойкот в Батон-Руж длился неделю и заставил городские власти разрешить пассажирам, независимо от расы, рассаживаться в вагонах в порядке живой очереди.[1015] Начало бойкота, конечно, требовало жертв: люди, отказавшиеся садиться в автобусы, должны были идти пешком или объединяться в автопарки. Эта тактика также требовала широкой поддержки; без единства среди масс чернокожих жителей она не принесла бы результатов. Но у бойкота были и привлекательные возможности. Он позволил бы людям выразить давно копившиеся чувства. В нём могли принять участие чернокожие, которые действовали бездействуя, и, которые таким образом рисковали сравнительно мало (по сравнению с дерзкой попыткой проголосовать) в плане индивидуальных репрессий. В случае успеха бойкот мог ударить белых по карману. Если бы тысячи людей отказались ездить на автобусах, не только компания, но и торговцы в центре города понесли бы серьёзные финансовые потери.[1016]

Организаторы бойкота понимали, что должны опираться на самый важный из всех институтов Джима Кроу: чёрные церкви. Южные чернокожие были, пожалуй, самой религиозно активной группой населения Соединенных Штатов. В то время Национальная баптистская конвенция, конфедерация чёрных церквей, была крупнейшей чёрной организацией в Соединенных Штатах и пользовалась самой большой поддержкой. В ней состояло в два раза больше членов, чем в NAACP.[1017] Церкви на Юге были практически единственными местами, где могло встречаться большое количество чернокожих людей.

В выходные перед судом над Парксом Никсон и другие организаторы проводили в этих церквях долгие и эмоциональные собрания. В поисках лидера они обратились к преподобному Мартину Лютеру Кингу-младшему, двадцатишестилетнему пастору, который приехал в Монтгомери в конце 1954 года, чтобы возглавить баптистскую церковь на Декстер-авеню. Несмотря на молодость, Кинг пользовался хорошей репутацией среди местных жителей. Будучи относительным новичком в городе, он не враждовал с его властями. Его быстро избрали президентом Ассоциации по улучшению Монтгомери — организации, созданной для руководства Кинг был хорошо образован, особенно для чернокожего человека 1950-х годов. Он вырос в Атланте и был сыном преподобного Мартина Лютера «папы» Кинга-старшего, известного в городе проповедника и иногда противника «Джима Кроу». Сын окончил элитный негритянский колледж Морхаус в Атланте, затем учился в Теологической семинарии Крозера в Пенсильвании и в Бостонском университете, где в июне 1955 года получил степень доктора философии (после приезда в Монтгомери). Хотя Кинга трудно было назвать интеллектуалом, он был знаком с рядом ключевых философских и теологических текстов, в том числе с учением о ненасильственном протесте, которое пропагандировали Генри Дэвид Торо и Мохандас Ганди.

Ещё большее значение для мысли Кинга имели труды Рейнхольда Нибура, самого выдающегося американского богослова. «Большой вклад Нибура в современное богословие, — писал Кинг, — заключается в том, что он опроверг ложный оптимизм, характерный для значительной части протестантского либерализма, не впадая при этом в антирационализм континентального теолога Карла Барта или полуфундаментализм других диалектических теологов». Кинг имел в виду, что Нибур понимал глубоко греховную природу человечества, не впадая в отчаяние и не отказываясь от борьбы за социальные изменения.[1018] Христианский реализм Нибура послужил для Кинга основой, на которую он опирался в своей растущей вере в тактику ненасилия.

Акцент Кинга на ненасильственном протесте, который он усовершенствовал в ходе бойкота, был искренним и упрямым. Много раз в течение своей последующей карьеры он требовал от нетерпеливых последователей, чтобы они проявляли любовь, а не ненависть к угнетателям. Даже когда расисты взорвали его дом в 1956 году, он оставался непоколебим в своих ненасильственных убеждениях. Принципиальная приверженность Кинга таким убеждениям оказалась вдохновляющей, особенно для религиозных южан, которые больше всего его почитали. Отстаивать правоту, стараясь не выходить за рамки закона, давало его последователям моральное преимущество. Противостоять несправедливости, отказываясь наносить удары своим угнетателям, означало выразить силу христианской любви и прощения и заставить человека гордиться тем, что он жив. «Теперь мы подняли голову, — сказал чернокожий уборщик в Монтгомери, — и больше никогда не склонимся — нет, сэр, — кроме как перед Богом».[1019] Ни один подход не подходил лучше для мобилизации миллионов религиозных чернокожих людей, жаждавших поддержать дела, которые наполнили бы их жизнь большим смыслом.

Кроме того, ненасилие давало явные тактические преимущества в борьбе за гражданские права. Кинг, продуманный тактик, а также вдохновляющий моральный лидер, понимал это. Ненасильственный бойкот, например, обнадеживал, поскольку обещал дать сторонникам возможность выразить своё мнение, не прибегая к агрессивным (и, скорее всего, кровавым) столкновениям с вооруженными и сильными властями. Позже, предвидя жестокую расправу со стороны белых, Кинг предусмотрительно организовал протесты в местах (Бирмингем, Сельма), где у власти находились нестабильные представители закона, рассчитывая, что насилие над мирными демонстрантами будет способствовать национальному отвращению к белому расизму и вызовет симпатию населения к его целям. Либеральных белых ненасилие тоже успокаивало, поскольку избавляло их от стереотипа злобного и опасного чёрного человека. Когда на ненасильственных активистов нападали — а такое случалось все чаще, — либеральные белые часто чувствовали стыд и вину. Кинг предвидел эти глубокие человеческие реакции. Но он знал достаточно, чтобы не злорадствовать и не раскрывать свои коварные тактические ходы. В отличие от других пламенных лидеров, которые вставали во главе протестов за гражданские права, он выглядел умеренным. Либеральные белые давали ему деньги, в которых отказывали тем, кто казался радикальным.

Однако Кинг вряд ли был умеренным по меркам 1955 года. В то время он представлял собой динамичный и сильный представитель того, что ещё не было национальным движением. Многие белые противники называли его отъявленным бунтарем и даже коммунистом. Хотя требования Ассоциации по улучшению Монтгомери оставались умеренными, Кинг отказывался отступать, пока цели ассоциации не были достигнуты. Более того, он осуждал не только «Джим Кроу» в автобусах, но и все аспекты расовой сегрегации и дискриминации в Соединенных Штатах. Десегрегация, настаивал он, должна быть достигнута ненасильственным путем, но она должна быть достигнута.

Прежде всего, Кинг был проповедником и защитником, а не теологом или философом.[1020] Столкновение с несправедливостью в Монтгомери и других местах в большей степени, чем изучение книг в аспирантуре, пробудило его к высотам красноречия. Как и его отец (и дед, который тоже был священником), он основывал своё мышление и свой стиль на устоявшихся, широко признанных негритянских баптистских методах.[1021] Выступая на кафедре или перед толпой, он передавал глубокие чувства, действительно нравственную страсть, в драматической и каденционной манере, которая лежала в основе самых мощных афроамериканских проповеднических традиций. Слушатели, особенно южные христиане, находили его оратора внушающим благоговение. Биограф-историк Тейлор Бранч так описывает эту привлекательность: «Его слушатели реагировали на страсть, скрывавшуюся под идеями, на бездонную радость и боль, которые превращали жар в ритм, а ритм — в музыку. Кинг был управляем. Он никогда не кричал. Но он проповедовал как человек, который хотел кричать, и это давало ему возможность оказывать электризующее воздействие на прихожан. Хотя для многих слушателей старшего поколения он был ещё мальчишкой, в нём чувствовалась властность пламенного мудреца».[1022]

Все эти элементы — готовность Никсона и NAACP, активность женщин, таких как Паркс, Робинсон и другие, выдающееся лидерство Кинга, а главное — готовность рядовых чернокожих держаться вместе — оказались необходимыми для поддержания бойкота в предстоящие трудные месяцы. Паркс был осужден, ему было предписано заплатить штраф в размере 10 долларов, он отказался и был заключен в тюрьму. Чернокожие участники бойкота, которых удалось опознать, были уволены с работы. Кинг был арестован по сфабрикованному обвинению и отправлен в тюрьму вместе со 100 другими людьми за сговор с целью проведения незаконного бойкота. Клан открыто маршировал по улицам, совершал ночные акты вандализма и обливал кислотой автомобили, используемые чернокожими для поездок на работу. Совет граждан распространял подстрекательские листовки. Противники бойкота бомбили дома Кинга и других негритянских лидеров. Президент Эйзенхауэр, все ещё пользующийся огромной популярностью в стране, держался в стороне. «Существует закон штата о бойкотах, — объяснил он на пресс-конференции, — и именно по нему эти люди предстали перед судом».[1023] Солидарность чернокожих жителей Монтгомери (небольшое число белых сочувствовало им) все же взяла верх. Лидеры бойкота подали иск, который медленно прошел через федеральные суды, против политики автобусной компании. Тем временем большинство чернокожих отказывались ездить на автобусах, в результате чего количество пассажиров сократилось примерно на 65 %, а доходы автобусной компании упали. Некоторым протестующим помогли хорошо организованные автопарки. Но другие шли пешком. В самом запоминающемся анекдоте о движении в Монтгомери рассказывается, как Кинг остановился, чтобы спросить пожилую женщину, идущую по дороге, не хочет ли она проехать на автобусе. «Не устали ли ваши ноги?» — спросил он. «Да, — ответила она, — мои ноги устали, но моя душа отдохнула».

Бойкот прекратился только после того, как 13 ноября 1956 года, почти через год после начала акции протеста, Верховный суд постановил, что городские постановления, касающиеся сидячих мест в автобусах, нарушают Четырнадцатую поправку. Он объявил, что эти дискриминационные правила должны быть отменены с 20 декабря. Городские власти сначала упирались и потребовали от Кинга заплатить штраф в размере 85 долларов за нарушение правил антибойкота. Но в конце концов они уступили, и Кинг и его соратники отменили бойкот. 21 декабря, через 381 день после начала бойкота, Кинг сел с белым мужчиной в передней части автобуса.

Одна из самых продолжительных и скоординированных попыток чернокожих за всю историю движения за гражданские права наконец-то завершилась. Действительно, бойкот был очень впечатляющей акцией. Он вывел Кинга, необычайно одаренного лидера, в центр национального и мирового внимания. Он доказал, что чернокожие люди могут объединиться, упорствовать и долго страдать, чтобы утвердить своё достоинство, и остался вдохновляющим примером для активистов в последующие годы.

Тем не менее, движение в Монтгомери не оставило некоторых людей равнодушными. Тургуд Маршалл в частном порядке сказал тогда: «Все эти хождения впустую. С таким же успехом они могли бы дождаться решения суда». Кинг, добавил он, был «мальчиком на побегушках у мужчины». (Маршалл, тем не менее, содействовал усилиям NAACP по освобождению Кинга из тюрьмы).[1024] Реакция Маршалла, хотя и не была благожелательной, отразила важный момент: потребовалось решение Верховного суда, чтобы заставить городские власти сдаться. Суд (и судебные разбирательства NAACP), возможно, спасли бойкот.

Другие противники расовой дискриминации также признавали, что бойкот мало что сделал для ослабления более масштабной системы «Джим Кроу». Ассоциация улучшения Монтгомери, хотя и была очень хорошо организована и непоколебима, не сильно изменила формальную практику в Монтгомери. Школы, общественные здания, гостиницы, столовые, театры и церкви оставались сегрегированными. При входе в общественные места людей встречали таблички «Белый» и «Цветной». По-прежнему не было ни чернокожих водителей автобусов, ни чернокожих полицейских. И будет ли бойкот в будущем жизнеспособной стратегией? Например, бойкот ресторана или парка, куда уже не пускают, не принесёт пользы. В конце 1956 года, когда бойкот в Монтгомери закончился, было далеко не ясно, какие методы протеста могут разрушить крепость Джима Кроу в будущем.

Также было далеко не очевидно, что бойкот изменил мнение белых за пределами Юга. В ходе предвыборной кампании 1956 года ни Эйзенхауэр, ни Стивенсон, его соперник на президентский пост, не уделяли много внимания гражданским правам. Оба они заявили, что никогда не смогут представить себе ситуацию, которая побудила бы их послать федеральные войска для обеспечения десегрегации. Недовольные демократической партией, конгрессмен-демократ из Гарлема Адам Клейтон Пауэлл-младший и многие другие чернокожие поддержали Айка.[1025] Затем Кинг создал организацию, Южную конференцию христианского лидерства (Southern Christian Leadership Conference, SCLC), чтобы продолжить борьбу с расовой дискриминацией. Однако конференция, в которой доминировали негритянские священники, была плохо организована и вызывала ограниченный энтузиазм за пределами некоторых районов Юга.

После волнений в Монтгомери, продолжавшихся целый год, воинствующая активность в защиту гражданских прав фактически сошла на нет.[1026] Конечно, многие чернокожие люди были вдохновлены; они по-прежнему были возмущены дискриминацией и жаждали перемен. Но большинство белых американцев никогда не обращали особого внимания на судьбу меньшинств — будь то индейцы, азиаты, мексиканцы или чернокожие, — и в оставшееся десятилетие они не слишком старались улучшить расовые отношения в стране. Несмотря на Мартина Лютера Кинга, они, казалось, были больше заинтересованы в том, чтобы наслаждаться благами самого большого бума в истории. Только в 1960-е годы, когда активизировалась деятельность по защите гражданских прав, они были вынуждены обратить на это внимание.

14. Центр держит, больше или меньше, 1957–1960

Опросы общественного мнения в конце 1950-х и в 1960 году, напоминает нам один историк, показали, что американцы были «расслабленными, без приключений, вполне удовлетворенными своим образом жизни и беззаботно оптимистичными в отношении будущего».[1027]

Однако некоторые авторы считают, что граждане стали более беспокойными. Ученый Моррис Дикштейн, в то время студент колледжа, вспоминал эти годы как «плодородный период, рассадник идей, которые будут прорастать и жить в более активистском, менее рефлексивном климате, который наступил впоследствии».[1028] Ричард Пеллс, историк, добавляет: «Под спокойной внешностью рядового американца, казалось, таился голод по едкому остроумию, звенящим звукам, деструктивному поведению, вызывающим жестам, возрождению страсти и интенсивности».[1029]

Те, кто считал, что в обществе царит безвременье и оптимизм, указывали на разные явления: несокрушимую популярность Эйзенхауэра, слабость политического давления на социальное законодательство и гражданские права, почти полную дезорганизацию левых. Миллионы американцев по-прежнему с удовольствием слушали «старые добрые песни» Пэта Буна, Дорис Дэй и Фрэнка Синатры, смеялись над приключениями Оззи и Гарриет и стекались посмотреть на кинозвезд вроде Джона Уэйна. Как жаловался Джон Кеннет Гэлбрейт в книге «Общество изобилия» (1958), американцы казались ослепленными блеском «самого большого бума».

Те, кто оспаривал этот безмятежный взгляд на американское общество конца 1950х годов, приводили в качестве аргументов свидетельства культурного беспокойства. «Битники» высмеивали устои среднего класса. Подростки больше, чем когда-либо, наслаждались рок-н-роллом Чака Берри и танцами Элвиса. Комик Ленни Брюс, нецензурный и резкий, нападал на основные ценности. Норман Мейлер в 1957 году написал широко обсуждаемое эссе «Белый негр», воспевающее чудеса свободного, раскрепощенного, «хиппового» образа жизни. Комик Том Лерер — «Пока, мама, я иду сбрасывать бомбу, так что не жди меня» — привлекал восторженные аудитории студентов колледжей, которые с рёвом принимали его блестяще написанные песни, направленные против паранойи холодной войны и ядерной чрезмерности. Антивоенные активисты создали Комитет за разумную ядерную политику (SANE), также в 1957 году.

То тут, то там можно было встретить отчужденных от центристской политики инакомыслящих. В народной школе Highlander на холмах Теннесси бывший организатор социалистической партии Майлз Хортон и Элла Бейкер, которая вскоре должна была стать основательницей Студенческого координационного комитета ненасилия, проводили семинары для южных борцов за гражданские права, включая Розу Паркс. К 1959 году хайлендеры пели преобразованную госпел-песню «We Shall Overcome». В сотнях миль от нас, в Массачусетсе, Роберт Уэлч-младший, отставной производитель конфет, в 1958 году создал Общество Джона Бёрча. Бёрчеры, как называли критики его последователей, приняли ультраправую точку зрения Уэлча, согласно которой Айк был «преданным, сознательным агентом коммунистического заговора». Бёрчеры утверждали, что к 1963 году их численность составляла 40 000 человек.[1030]

Каким наблюдателям конца 1950-х годов верить? Ответ отчасти зависит от того, что именно пытаться найти. Идеалистически настроенные американцы, лелеявшие все более грандиозные народные надежды на создание нового, лучшего общества, в эти годы не давали покоя различным аспектам национальной культуры и политики. В 1960-е годы эти мечтатели начали сотрясать общество.[1031] Однако уже в 1600–1960 годах они не сильно изменили основные направления американской культуры и политики; в 1957–1960 годах умеренные и консерваторы продолжали выигрывать больше сражений, чем проигрывать. Страсти холодной войны оставались особенно острыми. Умеренно-консервативный центр, доминировавший в США в начале и середине 1950-х годов, хотя и ослабел, но все же смог удержаться.

ПОМИМО ПОСЛЕДОВАТЕЛЕЙ рок-н-ролла, «beats» (критики стали называть их «битниками») представляли собой, пожалуй, наиболее публичную форму несогласия с основной культурой в период с 1957 по 1960 год. Самыми известными из них были два бывших студента Колумбийского университета. Один из них, Аллен Гинзберг, окончил университет в 1948 году. Он был поэтом, политическим радикалом, наркоманом и пансексуалом. В 1956 году, в возрасте тридцати лет, к нему пришла слава после публичных чтений стихотворения «Howl», которое он написал под воздействием пейота, амфетаминов и декседрина. В «Howl» предсказывался грядущий апокалипсис: «Я видел, как лучшие умы моего поколения были уничтожены безумием, / голодные истеричные нагишом / таскались по негритянским улицам на рассвете в поисках злобной наркоты». Когда полиция изъяла «Howl and Other Poems» из книжного магазина в Сан-Франциско, начался сенсационный, широко освещавшийся судебный процесс, который привлек внимание всей страны к Гинзбергу и битникам.[1032]

Другим представителем битников был Джек Керуак, которому в 1956 году было тридцать четыре года. (Самые известные битники приближались к среднему возрасту в конце 1950-х годов). В 1951 году Керуак написал длинную рукопись в стиле «поток сознания» о своих беспокойных странствиях. В последующие годы она много раз переписывалась, но в 1957 году вышла в виде книги «На дороге». Один из ранних, часто цитируемых отрывков отражает её тему: «Единственные люди для меня — это безумцы, те, кто безумен, чтобы жить, безумен, чтобы говорить, безумен, чтобы быть спасенным, желает всего одновременно, те, кто никогда не зевает и не говорит обыденных вещей, но горит, горит, горит, как сказочные желтые римские свечи, взрывающиеся, как пауки на звездах».[1033] Книга хорошо продавалась и привлекла к битникам ещё больше внимания. И тогда, и позже «На дороге» стала своего рода священным текстом не только для горстки самопровозглашенных битников, но и для многих других, в большинстве своём более молодых, чем Керуак, кто откликнулся на провозглашенную в книге идею бегства от условностей.

Некоторые из тех, кого привлекали биты, стали знаменитостями несколько лет спустя. Народный певец Боб Дилан вырос в 1950-х годах под именем Роберта Циммермана из Хиббинга, штат Миннесота. Он восхищался Гинзбергом и в 1961 году покинул университет Миннесоты, чтобы жить в Гринвич-Виллидж, центре битников и богемы. Том Хейден, возможно, самый известный лидер «новых левых» начала 1960-х годов, был увлечен Керуаком и в 1960 году переехал в СанФранциско, чтобы познакомиться с бит-средой. Доктор Тимоти Лири, психолог из Гарварда, который утверждал, что является последователем Гинзберга и других битников, начал свои эксперименты с наркотиками, изменяющими сознание, на студентах Гарварда в 1960 году. Гинзберг вскоре сам стал одним из аколитов Лири.[1034] Все эти люди так или иначе впитали в себя главное послание битников: Американцы должны отвергнуть излишества материализма, конформизма и культуры потребления.

Внимание, которое СМИ уделили битникам в конце 1950-х годов, и страх, который они вызывали у консерваторов, позволяют предположить, что они затронули резервуар недовольства, особенно среди молодёжи. Они были символом грядущих волнений. Тем не менее, считать битников началом крупной культурной тенденции конца 1950-х годов, не говоря уже о том, чтобы рассматривать их как «движение», угрожающее более крупному культурному центру в Соединенных Штатах, довольно сложно. Оценки тех, кто действительно стал битниками, варьируются от нескольких сотен до тысячи и более человек, из которых только 150 или около того занимались сочинительством. В то время у них было мало общего со многими другими культурными бунтарями, такими как поклонники рок-н-ролла, или с политическими левыми. Несмотря на Лири, к 1960 году феномен битников немного угас. СМИ устали от него и перешли к новым сюжетам. Подавляющему большинству американцев к тому времени поведение битников казалось либо скучным, либо отвратительным, либо слегка забавным.

В ПОЛИТИКЕ, КАК И В КУЛЬТУРЕ, противники консервативного статус-кво в конце 1950-х годов, похоже, тоже набирали силу, особенно после рецессии, наступившей в 1958 году. Демократы одержали победу на выборах 1958 года, значительно увеличив своё число на Капитолийском холме. Сенатор Джон Ф. Кеннеди из Массачусетса одержал победу в своём стремлении к переизбранию и отправился в 1960 году в президентское кресло. Другие, более либеральные сенаторы-демократы, такие как Хьюберт Хамфри из Миннесоты, Герберт Леман из Нью-Йорка и Пол Дуглас из Иллинойса, перешли в наступление в Конгрессе, требуя принятия федеральной помощи на образование, государственной системы медицинского страхования и правительственной помощи «депрессивным районам». Для борьбы с рецессией они призвали увеличить федеральные расходы на общественные работы и снизить налоги. Их законодательные инициативы определили экономическую повестку дня для президентских усилий демократов в 1960-х годах.[1035]

Однако в конце 1950-х годов либеральные демократы едва ли приблизились к успеху. Конгрессу все же удалось провести несколько важных дел, включая принятие в штат Аляски, а затем Гавайев в 1959 году. В 1960 году он одобрил скромную федерально-государственную программу помощи пожилым людям в оплате их медицинских расходов. Но основную повестку дня определяли умеренные демократы во главе с Линдоном Джонсоном и Сэмом Рэйберном. В основном она заключалась в попустительстве консервативной внутренней политике Эйзенхауэра, чью личную популярность они все ещё боялись оспаривать. По этим и другим причинам во время второго срока Айка не удалось провести ни одного значимого либерального законопроекта. Давние социально-экономические проблемы, включая бедность, продолжали тлеть, а новые, такие как замедление темпов роста производства, позволяли подрывать безопасность рабочего класса в городах.

Ничто так ярко не демонстрировало разочарование либералов в конце 1950-х годов, как состояние расовых отношений. Лидеры движения за гражданские права, возглавляемые Кингом, Роем Уилкинсом из NAACP и А. Филипом Рэндольфом, попытались разжечь настроения в пользу расовой справедливости, организовав «Молитвенное паломничество» у Мемориала Линкольна 17 мая 1957 года, в третью годовщину Брауна. Однако 25 000 человек не привлекли особого внимания ни национальных СМИ, ни политиков в Вашингтоне.[1036] Активисты на местном уровне, часто возглавляемые женщинами, которые состояли в молодежных отделениях NAACP, добились несколько большего успеха: в 1958 году сидячие забастовки в Уичито и Оклахома-Сити привели к успеху в десегрегации аптек. Эти и другие сидячие забастовки в период с 1957 по 1960 год показали, что чернокожие готовы к прямым действиям, особенно в приграничных штатах и на верхнем Юге. Но сидячие забастовки, как и Молитвенное паломничество, не пробудили в сознании белого большинства Америки стремление к гражданским правам.

Тем временем на глубоком Юге белые расисты продолжали действовать практически безнаказанно. Государственные школы оставались почти полностью сегрегированными, а чёрные колледжи, симпатизирующие гражданским правам, страдали от сокращения государственного финансирования. Чернокожий профессор колледжа Алкорн, пытавшийся поступить на летнюю сессию в Университет Миссисипи в 1958 году, был арестован и помещен в психушку. Белые смеялись: «Любой ниггер, который пытается поступить в Ole Miss, должно быть, сумасшедший». Чернокожий ветеран армии Клайд Кеннард, пытавшийся зарегистрироваться в Южном колледже Миссисипи в 1959 году, подвергся преследованиям со стороны полиции, был арестован по сфабрикованному обвинению (за «неосторожное вождение» и кражу мешка с куриным кормом) и в итоге приговорен к семи годам тюрьмы. В 1959 году чернокожий житель Миссисипи Мак Чарльз Паркер был заключен в тюрьму по обвинению в изнасиловании белой женщины. За две ночи до суда девять человек в масках выкрали его из камеры в Попларвилле, отвезли к реке Перл между Миссисипи и Луизианой, дважды выстрелили ему в грудь и бросили в воду. Его тело нашли через девять дней. Утверждалось, что многие местные жители знают убийц, но никто из них не объявился, и никто не был привлечен к суду. На заседании большого жюри по этому делу в ноябре судья окружного суда Себе Дейл заявил присяжным, что причиной смерти Паркера, вероятно, стали решения Верховного суда. Суд, по словам судьи, был «советом по социологии, заседающим в Вашингтоне, облаченным в судейские мантии».[1037]

Лидеры движения за гражданские права отчаянно надеялись, что федеральные чиновники смогут помочь. Некоторые из них пытались это сделать. ФБР упорно трудилось в тщетных попытках привлечь убийц Паркера к ответственности. А генеральный прокурор Герберт Браунелл поддержал законопроект о гражданских правах, который был представлен на рассмотрение Сената в середине 1957 года. Вряд ли этот законопроект можно было назвать жестким, тем не менее он получил поддержку либералов, которые надеялись, что его можно будет ужесточить, чтобы обеспечить защиту чернокожих избирателей на Юге. Эйзенхауэр, однако, продолжал верить, что прогресс в расовых отношениях произойдет только тогда, когда к нему будет готово общественное мнение. Явно не заинтересовавшись законопроектом, он поразил репортеров на пресс-конференции в июле, сказав им: «Я читал этот законопроект сегодня утром, и там были некоторые фразы, которые я не совсем понял». Он посоветовал репортерам поговорить с Браунеллом. Эйзенхауэр также дал понять, что ему не по душе военное принуждение к расовой справедливости. «Я не могу представить себе никаких обстоятельств, — сказал он в июле, — которые побудили бы меня послать федеральные войска в какой-либо район для исполнения постановлений федерального суда, потому что я верю, что здравый смысл Америки никогда не потребует этого».[1038]

Хотя полусерьезная поддержка законопроекта Эйзенхауэром не принесла пользы, главной проблемой, стоявшей перед мерой, была угроза филлибастера со стороны южан. Чтобы не допустить этого, лидер сенатского большинства Джонсон решился на компромисс. Он смягчил позицию южных противников поправкой, гарантирующей обвиняемым в неуважении к суду (за нарушение избирательных прав) право на суд присяжных. Многие сторонники законопроекта горячо возражали против этой поправки, поскольку понимали, что положение о присяжных из числа белых защитит обвиняемых от осуждения. Но Джонсону, проницательному парламентарию, удалось убедить достаточно умеренных сторонников, включая таких демократов, как Кеннеди, что либо законопроект с поправкой о суде присяжных, либо филлибустер и вообще никакой закон. Поправка была принята 51 голосом против 42. После этого законопроект был принят 72 голосами против 14.[1039]

Некоторые люди в то время с надеждой следили за этим результатом. Какими бы ни были недостатки законопроекта, говорили они, это был первый закон о гражданских правах, прошедший через Конгресс со времен Реконструкции. Джонсон, добавляли они, сделал то, что должен был сделать, и продемонстрировал государственную мудрость, которая сделала его жизнеспособным кандидатом в президенты — цель, которую он явно имел в виду. Газета New York Times назвала закон «несравненно самым значительным внутренним действием любого Конгресса в этом веке».[1040] Все эти оптимисты указывали на особенности закона, которые казались многообещающими: создание Комиссии по гражданским правам, учреждение в Министерстве юстиции отдела по гражданским правам и наделение генерального прокурора полномочиями подавать судебные иски в случае жалоб потенциальных избирателей. Однако на деле поправка о суде присяжных, наряду с более ранними компромиссами, лишила законопроект практического воздействия, и в течение следующих трех лет администрация Эйзенхауэра подала лишь несколько исков против предполагаемых нарушителей. К 1959 году закон не добавил ни одного чернокожего избирателя в списки на Юге.[1041] Второй закон о праве голоса, принятый в 1960 году, оказался столь же неэффективным, и к концу правления Эйзенхауэра только 28 процентов чернокожих избирателей Юга имели право голоса. В Миссисипи этот процент составлял 5.[1042]

Однако ни одно расовое противоречие второго срока Эйзенхауэра не было столь обескураживающим для активистов движения за гражданские права, как противостояние по поводу школьной десегрегации в Литл-Роке в конце лета 1957 года.[1043] Борьба стала своего рода неожиданностью, поскольку мэр города и школьный совет планировали лишь символически подчиниться судебным решениям по этому вопросу. Но губернатор Арканзаса Орвал Фаубус демагогически приказал 270 войскам Национальной гвардии выдвинуться в район Центральной средней школы за день до открытия школы. По его словам, войска были необходимы для поддержания правопорядка в школе. На самом деле они были нужны для того, чтобы не пустить в Центральную школу девять чернокожих детей.[1044]

В течение следующих трех недель кризис опасно обострился. В первый учебный день чернокожие ученики прислушались к совету школьного совета и остались дома. Но на второй день их проводили в школу два белых и два чёрных священника, но их остановила охрана. Они ушли, с достоинством пройдя через насмешливую, ругающуюся толпу белых учеников и горожан, которых взбудоражило вмешательство Фаубуса. Телевизионные камеры запечатлели их испытание и передали изображение этого события изумленным и разгневанным зрителям по всему миру.

Теперь Эйзенхауэр столкнулся с возможностью, о которой всего двумя месяцами ранее говорил, что не может себе представить: использование войск для исполнения постановлений федеральных судов о десегрегации. Он страшился этой перспективы. В течение следующих восемнадцати дней он пытался решить этот вопрос, общаясь с мэром и даже с самим Фаубусом, который улетел в летнее убежище президента в Ньюпорт, Род-Айленд. Тем временем в школе оставалась Национальная гвардия, а чернокожие дети оставались дома. Фаубус убрал гвардейцев только по решению федерального суда, и к тому времени местные страсти накалились до потенциально жестоких масштабов.

Когда гвардейцы ушли, девять чернокожих учеников снова пришли в школу в понедельник, 23 сентября, через три недели после начала кризиса. Но только 150 местных полицейских были готовы защитить их от большой и разъяренной толпы белых. Когда толпа узнала, что детям удалось попасть в Центральную школу (через подсобный вход), лидеры начали кричать: «Ниггеры в нашей школе». Затем толпа начала нападать на чернокожих людей на улице, а также на репортеров и фотографов «Янки». Местная полиция явно сочувствовала толпе; один снял свой значок и ушёл. Мэр, напуганный перспективой масштабного насилия, обратился в Белый дом с просьбой срочно прислать федеральные войска. Чёрных учеников вывели из школы и отправили по домам, после чего толпа постепенно рассеялась. Эйзенхауэр все ещё не решился на ввод войск. Вместо этого он осудил «позорные события» в Литл-Роке и приказал людям разойтись. Но на следующий день, когда чернокожие дети все ещё были дома, в школу явились 200 белых. Тогда президент выполнил то, что, как позже сказал Шерман Адамс, его главный помощник, было «конституционным долгом, который был ему наиболее противен из всех его поступков за восемь лет пребывания в Белом доме».[1045] Он направил в Литл-Рок 1100 армейских десантников и придал федеральный статус Национальной гвардии Арканзаса, тем самым выведя её из-под командования Фаубуса.[1046] Отдавая эти приказы, Эйзенхауэр действовал не как защитник десегрегации, а как главнокомандующий. Столкнувшись с неповиновением Фаубуса и насилием, он с неохотой пришёл к выводу, что у него нет выбора. Впервые со времен Реконструкции федеральные войска были направлены на Юг для защиты гражданских прав чернокожих.

Действия президента заслужили весьма неоднозначную оценку. Южные политики осуждали его, а сенатор Ричард Рассел из Джорджии сравнил солдат с «гитлеровскими штурмовиками».[1047] Лейтенант-губернатор Алабамы Гай Хартвик воскликнул, что «Перл-Харбор стал позорным днём. Так же, как и жестокое использование войск Эйзенхауэром».[1048] Но большинство сторонников решительных действий в защиту гражданских прав были расстроены тем, что Айк проявил такую нерешительность. По их мнению, промедление президента дало повод экстремистам и очернило образ Соединенных Штатов во всём мире.

Солдаты прибыли в среду, 25 сентября, и оставались до конца ноября. Гвардейцы оставались в течение всего учебного года. Восемь учеников продержались весь год, а один, Эрнест Грин, окончил школу вместе со своими одноклассниками и поступил в колледж штата Мичиган. Однако им никогда не было легко, потому что небольшое меньшинство их белых одноклассников регулярно проклинало, толкало и плевало на них. Местные белые угрожали взорвать школу и убить школьного управляющего. (Одна такая попытка действительно была предпринята, но не удалась.) Фаубус, стремившийся к громкой славе, был с энтузиазмом переизбран в 1958 году и на ещё три срока после этого. В 1958–59 учебном году он закрыл все школы в Литтл-Роке, вместо того, чтобы провести десегрегацию в городе. По его стопам пошли и другие ободренные южные лидеры, что привело к массовому сопротивлению на большей части Юга в конце 1950-х годов. К 1960 году чернокожие отчаялись в надеждах на реальную помощь со стороны политиков и решили действовать самостоятельно.

АМЕРИКАНСКИЕ КРИТИКИ эксцессов «красной угрозы» получили мимолетное удовлетворение от некоторых событий конца 1950-х годов. Но и они нашли эти годы разочаровывающими.

Самый значительный признак перемен в этом вопросе исходил от Верховного суда. К 1956–57 годам Уоррен стал выступать в защиту не только гражданских прав, но и гражданских свобод. Другие члены суда присоединились к нему, чтобы склонить трибунал к более либеральному курсу. Главными среди них были два ветерана, назначенные Рузвельтом, Блэк и Дуглас, а также новичок, назначенный в 1956 году Эйзенхауэром, Уильям Бреннан-младший из Нью-Джерси. Прежде чем выдвинуть его кандидатуру, Эйзенхауэр не слишком тщательно изучил взгляды Бреннана — если бы изучил, то вряд ли бы предложил его кандидатуру. Как и многие консерваторы конца 1950-х годов, президент был одновременно ошеломлен и расстроен тем, что за этим последовало, поскольку в 1956 году суд начал отменять некоторые антикоммунистические законы и постановления, которые процветали во время «красной угозы». Наиболее четко он заявил о своём гражданском либертарианстве 17 июня 1957 года, который противники коммунизма назвали «Красным понедельником». Тогда и двумя неделями позже ряд решений усилил конституционные гарантии против самообвинения, узко истолковал антикоммунистический Закон Смита 1940 года, чтобы оградить от политических процессов, защитил людей от необходимости отвечать на вопросы (HUAC) о других, а также постановил, что некоторые обвиняемые имеют право знакомиться с отчетами информаторов, оплачиваемых ФБР. В результате этих решений правительство практически отказалось от попыток преследовать коммунистов по Закону Смита.[1049]

Гражданские либертарианцы приветствовали приговоры. И. Ф. Стоун сказал, что «они обещают новое рождение свободы. Они делают Первую поправку снова реальностью. Они отражают неуклонно растущее недоверие и отвращение общества к этому странному сборищу оппортунистов, клоунов, бывших коммунистов и бедных больных душ, которые за последние десять лет выставили Америку в глупом и даже зловещем свете».[1050] Другие американцы, однако, были озадачены и расстроены этой тенденцией. Эйзенхауэр, отвечая на вопрос о некоторых делах на пресс-конференции, заметил: «Возможно, в их последней серии решений есть такие, которые каждый из нас понимает с большим трудом».[1051] Судья Том Кларк, беспокоясь о национальной безопасности, пожаловался, что суд, предоставив обвиняемым доступ к данным ФБР, устроил «римский праздник для рытья в конфиденциальной информации, а также в жизненно важных национальных секретах».[1052]

Правые американцы, которые уже были разгневаны решением по делу Брауна, особенно быстро ухватились за эти новые дела и напали на Суд. Общество Джона Берча, мобилизовавшись в 1958 году, направило значительные ресурсы на импичмент Уоррена и на ограничение полномочий Суда. Видные консервативные сенаторы возглавили аналогичную, более серьёзную атаку на Капитолийском холме, которая должна была ограничить юрисдикцию Суда в области лояльности и подрывной деятельности. Они использовали привычную тактику увязывания коммунизма и поддержки гражданских прав. По словам Истленда из Миссисипи, на Суд «оказывало влияние некое тайное, но очень мощное коммунистическое или прокоммунистическое влияние».[1053]

Сторонники судебной сдержанности предлагали более умеренную критику в адрес Суда. Среди них были и некоторые из самих судей, в частности Феликс Франкфуртер, который помнил, как консервативная активность Суда в 1930-х годах привела к конституционному кризису. Судебная смелость, считал он, могла разжечь (и разжигала) нападки на Суд в 1950-е годы — на этот раз со стороны правых. К концу 1950-х годов Франкфуртер и Джон Маршалл Харлан, которого Эйзенхауэр назначил в 1955 году, открыто призывали Суд умерить то, что они считали чрезмерным судебным активизмом. Эдвард Корвин, заслуженный профессор Принстона, считающийся одним из самых авторитетных в стране специалистов по конституционной истории, зашел так далеко, что написал в New York Times: «Не может быть никаких сомнений в том, что… суд фактически впал в запой и сует свой нос в дела, выходящие за рамки его собственной компетенции, в результате чего… ему следует хорошенько потрепать вышеупомянутый нос… Страна нуждается в защите от агрессивных тенденций суда».[1054]

Благодаря усилиям Джонсона и других членов Сената Конгресс не стал ограничивать деятельность Суда. Но это было близко к тому: в августе 1958 года консервативная коалиция проиграла ключевое предложение об ограничении полномочий Суда с небольшим перевесом голосов — 49 против 41. Возможно, понимая, что рискует получить отпор, Суд и сам проявил осторожность в 1959 году. В деле Баренблатта в том году он встревожил гражданских либертарианцев, поддержав 5:4 обвинение Баренблатта, педагога, который ссылался на Первую поправку, отказываясь сотрудничать с HUAC, в неуважении к суду.[1055] Когда в 1960-х годах Суд возобновил свой гражданско-либертарианский курс — в ретроспективе Баренблатт был аномальным — консервативные критики снова вспыхнули. Их гнев обнажил стойкий аспект американской мысли послевоенной эпохи: антикоммунистические настроения внутри страны оставались очень сильными.

В эти годы ничто не вызывало таких эмоций, как успешный запуск Советским Союзом 4 октября 1957 года Спутника, первого в мире орбитального спутника. Спутник был небольшим — около 184 фунтов и размером с пляжный мяч. Но он пронесся по орбите, делая «бип-бип-бип» со скоростью 18 000 миль в час и обращаясь вокруг земного шара каждые девяносто две минуты. Месяц спустя Советский Союз запустил Спутник II. Он весил около 1120 фунтов и нес научные приборы для изучения атмосферы и космического пространства. В нём даже разместилась собака Лайка, к телу которой были пристегнуты медицинские инструменты.[1056]

Американцы отреагировали на эти драматические достижения с тревогой, близкой к панике. Казалось, что Советы намного опередили Соединенные Штаты в области ракетной техники. Вскоре они могли покорить космос, возможно, для создания опасных внеземных военных баз. Тем временем американские попытки догнать их казались смехотворными. 6 декабря испытание ракеты «Авангард», транслировавшееся по телевидению, привело к глубокому конфузу. Ракета поднялась на два фута от земли и разбилась. В прессе говорили о «Flopnik» и "Stay-putnik»[1057]. Г. Меннен Уильямс, демократический губернатор штата Мичиган, высмеял американские усилия:

О, маленький Спутник,

С московским гудком,

Ты говоришь миру,

Что это небо коммунистов,

А дядя Сэм спит.[1058]

Уильямс, по крайней мере, предложил легкий подход. Другие критики, особенно демократы, обрушились на администрацию за неспособность идти в ногу с врагом. Сенатор Генри Джексон из Вашингтона говорил о «позоре и опасности». Сенатор Стюарт Саймингтон из Миссури добавил: «Если наша оборонная политика не будет оперативно изменена, Советы перейдут от превосходства к превосходству. Если это произойдет, наше положение станет невозможным».[1059]

Ранее заказанный доклад группы Консультативного совета по науке, представленный в начале ноября в Совет национальной безопасности, казалось, подтверждал эти критические замечания. В нём были представлены мысли целого ряда ветеранов (и партийных) антикоммунистического истеблишмента, включая Роберта Ловетта, Джона Макклоя и Пола Нитце (который в 1950 году создал NSC–68, призывавший к значительному увеличению расходов на оборону). Отчет Гейтера, как назывался документ, был якобы засекречен, но его содержание быстро просочилось. В нём рекомендовалось колоссальное увеличение военных расходов на 44 миллиарда долларов, которое должно было быть достигнуто за счет дефицита средств в течение следующих пяти лет.[1060] В нём также содержалось требование ускорить разработку противорадиационных укрытий. Пресса восприняла доклад Гейтера как подтверждение уязвимости Америки и вины Эйзенхауэра.

Доклад Гейтера был лишь одним из целой серии выпадов «экспертов» по оборонным потребностям, которые были уверены, что Соединенные Штаты отстают от Советов. С начала 1958 года Фонд братьев Рокфеллеров выпустил серию критических материалов в том же духе.[1061] Некоторые из них исходили от плодовитого ума Генри Киссинджера, тридцатичетырехлетнего студента, изучавшего международные отношения. Его собственная книга «Ядерное оружие и внешняя политика», опубликованная в 1957 году, уже утверждала, что Соединенные Штаты нуждаются в гораздо более гибкой и дорогостоящей военной позиции. Эта книга стала большим хитом продаж.

Такие документы, как доклады Гейтера и Рокфеллера, сильно исказили современную картину террористического баланса. На самом деле, в то время — да и позже — не существовало такого понятия, как «ракетный разрыв», фраза, которой демократы и прочие бросались в адрес правительства США во время избирательных кампаний 1958 и 1960 годов. Запуски «Спутника» действительно продемонстрировали, что Советы имели преимущество в тяге — способности выводить спутники на орбиту. Но на самом деле Советы сильно отставали в производстве боеголовок и не развернули межконтинентальную баллистическую ракету (МБР) в годы правления Эйзенхауэра. В 1957 году Соединенные Штаты имели огромное преимущество над Советским Союзом в области разработки военных ракет и ядерного оружия, и они увеличили его во время второго срока Эйзенхауэра. В случае нападения России — что в сложившихся обстоятельствах было бы самоубийством для Кремля — Соединенные Штаты могли разрушить военную и промышленную мощь Советского Союза.[1062]

Кроме того, у Эйзенхауэра были веские основания быть уверенным в американском ядерном превосходстве. С 1956 года он пользовался экстраординарными разведданными, собранными самолетами U–2, которые представляли собой сверхзвуковые самолеты-разведчики, предназначенные для полетов на высоте до 80 000 футов (15 миль) и оснащенные удивительно мощными камерами. Фотографии могли запечатлеть газетные заголовки на высоте десяти миль. В 1956–57 годах данные, полученные в результате полетов U–2, неопровержимо доказали, что Советы сильно отстали в разработке МБР. Снимки позволяли последовательно изложить, что делают Советы, и тем самым предупредить Соединенные Штаты о подготовке Москвы к нападению, если таковая имела место.

Президент, уверенный в своей военной компетентности, внимательно изучил свидетельства U–2, поскольку очень гордился своим вниманием к американской безопасности, которую считал гораздо более важной, чем освоение космоса. По его словам, гораздо лучше иметь «одну хорошую ракету Redstone с ядерной боеголовкой, чем ракету, способную поразить Луну. У нас нет врагов на Луне». Не поддаваясь панике из-за Спутника, он настаивал на соблюдении доктрины «достаточности»: в отношениях с ядерными державами Соединенные Штаты должны поддерживать достаточную военную мощь, чтобы выдержать иностранное нападение, с ядерным оружием в руках для сокрушительной контратаки, но не вооружаться бесконечно. «Сколько раз, — нетерпеливо спрашивал он в 1958 году, — вы можете убить одного и того же человека?»[1063] Отвергнув фискальную экстравагантность доклада Гейтера, Эйзенхауэр продолжал настаивать на сдерживании расходов. В ноябре он сказал своему кабинету (который нуждался в бесконечных заверениях): «Послушайте, я хотел бы узнать, что находится на другой стороне Луны, но я не буду платить за то, чтобы узнать это в этом году».[1064] Под давлением общественности Эйзенхауэр все же немного прогнулся. В 1958 году он поддержал создание Национального агентства по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА), гражданской бюрократии, которая была создана для координации разработки ракет и освоения космоса в будущем.[1065] Он также рекомендовал оказывать федеральную помощь в продвижении американских знаний в области науки и иностранных языков. Результатом, одобренным Конгрессом в сентябре 1958 года, стал Закон о национальном оборонном образовании (NDEA). Это был исторический разрыв с практикой двадцатого века, когда расходы на образование возлагались в основном на штаты и местные органы власти. Однако, как следует из названия, NDEA был принят как оборонная мера, а не как одобрение более широкого принципа федеральной помощи школам и университетам. Лица, получившие деньги по этому закону, должны были подписать положение, подтверждающее лояльность Соединенным Штатам, и поклясться, что они никогда не занимались подрывной деятельностью.[1066]

Но в остальном Эйзенхауэр придерживался своего курса. В самом деле, у него возникла фундаментальная проблема: если он подробно расскажет о характере превосходства Америки в ракетах и ядерном оружии, пытаясь таким образом ослабить политическое давление внутри страны, ему придётся раскрыть, что Соединенные Штаты обладают суперразведывательными самолетами. Такое раскрытие, по его мнению, слишком многое выдало бы американской разведке. (Позже выяснилось, что Айку не стоило сильно беспокоиться по этому поводу: Советы знали о полетах в 1956 году, но не имели возможности сбивать их до этого момента). Полное раскрытие информации, понял Эйзенхауэр, равносильно признанию в шпионаже на высоком уровне. Хуже того, это публично поставило бы Хрущева в неловкое положение, подтолкнув его к увеличению расходов на оборону СССР. Поэтому президент рассказал не все. В частном порядке он успокаивал тех, кто был в курсе. Публично он пытался убедить нервничающее население (перед лицом яростных нападок партийцев), что он, военный эксперт, знает, что делает.

Как главнокомандующий Эйзенхауэр заслуживает в основном хороших оценок за то, как он справился с проблемой Спутника (и с оборонной политикой в целом во время своего второго срока). Сосредоточившись на разработке ракет, Эйзенхауэр обеспечил значительный рост воздушного и ядерного потенциала Америки по сравнению с Советским Союзом. Делая это незаметно, он, возможно, развеял советские опасения, тем самым не позволив Советам ускорить разработку собственных ракет.[1067] Отказавшись паниковать перед лицом Спутника и внутренней критики, он сохранил лимит расходов на оборону.[1068]

Однако в то время Спутник, вероятно, нанес ущерб политическому положению Эйзенхауэра. Запоздалые успехи американских ракет — 31 января 1958 года с мыса Канаверал Соединенные Штаты запустили свой первый спутник — не слишком успокоили сомневающихся американцев. Спутник, выведенный ракетой-носителем «Юпитер-С», весил всего тридцать один фунт. В октябре 1959 года Советский Союз высадил на Луну зонд и прислал фотографии тёмной стороны лунной поверхности. (В апреле 1961 года он вывел на орбиту первого человека, Юрия Гагарина.) Соединенные Штаты явно отставали в подобных усилиях, когда он покинул свой пост в январе 1961 года. Только 20 февраля 1962 года подполковник Джон Гленн стал первым американцем, побывавшим на орбите Земли.

Кризис со спутником, прежде всего, продемонстрировал непреходящую силу страхов холодной войны в конце 1950-х годов. Хотя Эйзенхауэр сделал все возможное, чтобы успокоить людей по поводу американской готовности, ему это удалось лишь наполовину. И это имело политическое значение. Американцы, возлагавшие большие надежды на свою способность «делать», любили думать, что они первые и лучшие в области научно-технических инноваций. Если они отставали, значит, кто-то оплошал. Отражая эти взгляды, такие разные по своей политике современники, как Честер Боулз, Дин Раск, лидер АФЛ Джордж Мени и Киссинджер, публично выражали сожаление по поводу отсутствия, по их словам, «национальной цели». (Что это такое, они затруднялись сказать, но очевидно, что обеспечить её должен был президент). Джордж Кеннан в 1959 году жаловался, что Соединенным Штатам необходимо большее «чувство национальной цели», если они надеются превзойти Советский Союз в борьбе за мировое лидерство. Генерал Максвелл Тейлор, начальник штаба армии в 1958–59 годах, требовал более гибкой военной позиции в книге «Неопределенная труба», которую он опубликовал в 1960 году. Комиссия по национальным целям, созданная самим Эйзенхауэром, предупредила его в 1960 году, что «нация находится в серьёзной опасности» и «ей угрожают правители одной трети человечества». Раздосадованный, президент опубликовал доклад «Цели для американцев» только после выборов 1960 года. Но утверждения о том, что нация страдает от «ракетного разрыва», тем не менее звучали на протяжении всей предвыборной кампании.[1069] Когда в 1961 году к власти пришло новое поколение, оно с усердием ускорило гонку вооружений.

И хотя Эйзенхауэр пытался умерить беспокойство по поводу Спутника и расходов на оборону, в остальном он проводил политику, которая поддерживала и в некоторых отношениях обостряла холодную войну во время его второго срока. В своей ближневосточной политике, использовании ЦРУ и, прежде всего, в отношениях с Кубой и Вьетнамом, ему удалось (при провокационной помощи Хрущева) оставить необычайно напряженную ситуацию в мире своим преемникам. Его внимание к проблемам Ближнего Востока усилилось в начале 1958 года после кровавого переворота, свергнувшего королевскую семью в Ираке. Близлежащие страны, включая Иорданию, Саудовскую Аравию и Ливан, стали беспокоиться, что регион может охватить национализм в стиле Насера. Эйзенхауэр охотно прислушался к их опасениям, поскольку его беспокоили советские шаги в этом регионе, а также потому, что он был полон решимости защитить западные нефтяные интересы. Он также приветствовал возможность предпринять решительные действия.

Все эти опасения привели его к решению — единственный раз за время восьмилетнего президентства — отправить американские войска в то, что может стать боевыми действиями за рубежом. 15 июля 1958 года морские пехотинцы высадились на пляжи Ливана. Двумя днями позже, что, очевидно, было скоординировано, британские десантники высадились в Иордании. К счастью для всех заинтересованных сторон, боевые действия оказались ненужными, и к концу октября морская пехота была выведена. Вторжение ничего не дало, поскольку Ливан не столкнулся с реальной угрозой. Стремясь продемонстрировать решимость Соединенных Штатов, Эйзенхауэр прибег к такой форме дипломатии, которая не сделала чести ни нации, ни его президентству.[1070]

Аналогичной критике можно подвергнуть и его постоянную опору на ЦРУ. Во время своего второго срока он предоставил ему ещё большую свободу действий, чем раньше, когда оно пособничало переворотам в Иране и Гватемале. В 1958 году ЦРУ безуспешно пыталось свергнуть правительство Индонезии, а в 1959 году помогло установить прозападное правительство в Лаосе. Эйзенхауэр знал о таких попытках и одобрял их. Чего он, по-видимому, не знал, но чему способствовала его некритичная поддержка агентства, так это того, что оперативники ЦРУ также вынашивали планы убийства конголезского лидера Патриса Лумумбы и нового главы Кубы в 1959 году Фиделя Кастро.[1071] ЦРУ превращалось в слона-изгоя.

В отношениях с Хрущевым после 1957 года Эйзенхауэр время от времени пытался наладить более дружественные отношения. Вряд ли это происходило потому, что он доверял Советам или считал, что примирение может привести к разрядке. Скорее, он становился все более уверенным, отчасти благодаря полетам U–2, что американское военное превосходство делает переговоры все более безопасным и желательным вариантом. В 1958 году Даллес, которого многие считают окончательным сторонником жесткой линии, добавил свой вес к такому подходу, призвав к сокращению расходов на оборону. «В области военного потенциала, — советовал Даллес, — достаточно».[1072]

Эйзенхауэр и Даллес особенно настаивали на советско-американском запрете на ядерные испытания в атмосфере. Их поддержка таких усилий отчасти опиралась на советы ученых, которые к 1958 году стали более уверенными в своей способности отличить далёкое ядерное испытание от сейсмического события. По их мнению, возможно, больше нет необходимости требовать частых проверок русских объектов на месте — требование, которое в прошлом пугало крайне скрытное советское руководство и помогало затормозить усилия по контролю над испытаниями. Руководители администрации также все больше беспокоились по поводу доказательств, связывающих атмосферные испытания с радиоактивными выпадениями на большие расстояния. Не желая рисковать, Соединенные Штаты провели ещё одну полную серию испытаний в октябре 1958 года, а затем, будучи уверенными в американском превосходстве, прекратили атмосферные испытания 31 октября. Через несколько дней Советский Союз (который провел свою серию испытаний в октябре) тоже прекратил их. Хотя обе стороны продолжали создавать бомбы, шансы на заключение какого-либо ядерного соглашения казались более многообещающими, чем когда-либо в истории холодной войны.[1073]

Так и случилось, обе стороны прекратили атмосферные испытания на следующие три года.[1074] Однако Эйзенхауэр потерпел неудачу в своём стремлении достичь соглашения и возглавил советско-американские отношения, которые сильно ухудшились к лету 1960 года. Это произошло в основном по вине Хрущева, который оказался непостоянным, конфронтационным, а иногда и грандиозным противником. В ноябре 1958 года советский лидер резко обострил напряженность в связи с Берлином, который оставался изолированным в рамках государства-сателлита коммунистической Восточной Германии. Если американские войска не покинут Западный Берлин к 27 мая 1959 года, предупредил Хрущев, Советский Союз подпишет договор с Восточной Германией, тем самым дав восточным немцам зелёный свет на отказ американским войскам в наземном доступе в Берлин. У Соединенных Штатов, не признавших Восточную Германию, не останется другого выхода, кроме как стрелять в город.

Первые месяцы 1959 года были трудными для выработки внешней политики в администрации Эйзенхауэра, поскольку Даллес находился в больнице с раком (он умер 24 мая). Однако Эйзенхауэр взял бразды правления в свои руки и дал понять, что Соединенные Штаты будут поддерживать Западный Берлин. Но он постарался не ставить Хрущева в неловкое положение, публично называя его блефом. Вместо этого он решил продолжать говорить о Берлине и о запрете на испытания. Когда критики потребовали от него увеличить расходы на оборону, чтобы подготовиться к кризису в Берлине, он рассердился и обвинил в этой шумихе эгоистические интересы. «Меня ужасно достали лоббисты из военного ведомства», — сказал он лидерам республиканцев. «Начинаешь понимать, что это не совсем оборона страны, а лишь дополнительные деньги для тех, кто и так жирный кот».[1075] Терпение Эйзенхауэра оправдалось, по крайней мере временно. Крайний срок заключения договора между Восточной Германией и Советским Союзом прошел без договоров, инцидентов и американских уступок. Хрущев ещё не раз поднимал этот вопрос, а в 1961 году возвел Берлинскую стену. Но на данный момент он отказался от своих требований. Переговоры даже привели к соглашению о том, что Хрущев и Эйзенхауэр обменяются визитами. В сентябре 1959 года Хрущев приехал в Соединенные Штаты с вихревым турне. Как всегда, он призывал к советско-американской дружбе, но при этом хвастался: «Мы вас похороним». В конце своего визита он провел три дня с Эйзенхауэром в Кэмп-Дэвиде, президентской резиденции в Мэриленде. Там он договорился о встрече на высшем уровне в Париже в мае 1960 года с Эйзенхауэром и лидерами Франции и Великобритании.

«Дух Кэмп-Дэвида» напомнил людям о «духе Женевы» и способствовал появлению большого количества журналистских разговоров о «мирном сосуществовании».

Так продолжалось до 1 мая 1960 года, когда разведывательный самолет U–2 пилота Фрэнсиса Гэри Пауэрса, летевший из Пакистана в Норвегию, был сбит советским ракетным огнём под Свердловском, в 1300 милях от русских границ. ЦРУ, которое отвечало за полеты, снабдило Пауэрса иглой со смертельным ядом кураре, чтобы он мог покончить с собой до того, как его схватят. Но Пауэрс спасся и выжил. Его самолет был найден, а сам он был схвачен и допрошен. Это произошло за шестнадцать дней до открытия конференции на высшем уровне в Париже.

Инцидент с U–2, как его называли, не обязательно должен был торпедировать конференцию. Хрущев, хотя и был разгневан и смущен полетами U–2, мог сразу же объявить, что Пауэрс захвачен, и тогда Эйзенхауэр мог бы ответить, что чрезмерная советская секретность сделала полеты необходимыми. Тогда он мог бы отменить их, по крайней мере на время. Однако Хрущев решил показать всему миру (возможно, в первую очередь китайцам, отношения с которыми стали опасными), что он жесткий. Поэтому он объявил лишь о том, что на советской территории был сбит американский самолет, ничего не сказав ни об U–2, ни о пилоте. Он надеялся, что Соединенные Штаты раскрутят целую сеть лжи, и тогда Советский Союз сможет унизить Эйзенхауэра и одержать большую пропагандистскую победу.

Уловка сработала. Американские официальные лица подтвердили лишь, что пропал самолет-разведчик погоды. Затем 7 мая Хрущев расставил ловушку, объявив, что Пауэрс схвачен, признался в содеянном и что самолет находится у русских чиновников, а также фотооборудование, доказывающее, что Пауэрс шпионил. Пауэрс, злорадствовал Хрущев, был вооружен бесшумным пистолетом. «Если этот пистолет предназначался для защиты от диких животных… тогда зачем глушитель? Чтобы вышибать людям мозги! Люди, которые снабдили его бесшумным пистолетом, молятся в церкви и называют нас безбожными атеистами!» Пауэрс также имел при себе двое золотых часов и семь женских золотых колец. «Как он мог использовать все это в верхних слоях атмосферы? Возможно, он должен был лететь ещё выше, на Марс, и намеревался соблазнить марсианских дам».[1076]

Эйзенхауэр мог бы тогда промолчать. Но его смущали слухи о том, что миссия была проведена без его разрешения, и он решил разобраться в этих слухах. На пресс-конференции 11 мая он заявил, что знает обо всём важном, что происходит в его администрации. Полет был необходим, добавил он, потому что «никто не хочет повторения Перл-Харбора». Чтобы предотвратить такое нападение, Соединенные Штаты должны были защитить себя и «свободный мир» с помощью шпионажа. Шпионская деятельность такого рода, заключил он, была «отвратительной, но жизненно важной необходимостью».[1077]

После этого Эйзенхауэр отправился в Париж с намерением провести саммит. Хрущев, однако, не был настроен решать такие вопросы, как Берлин, вероятно, потому, что сторонники жесткой линии у себя дома боролись с идеей компромисса. В первый день конференции он поднялся с красным лицом и гневом, чтобы потребовать от Эйзенхауэра осудить полеты U–2, отказаться от них в будущем и наказать виновных. Он также отозвал своё приглашение Эйзенхауэру посетить Советский Союз. Эйзенхауэр был разгневан, но сохранил самообладание. Он заявил, что полеты не будут возобновлены. Но он отказался выполнить другие требования Хрущева. Когда советский лидер вышел из комнаты, стало ясно, что саммит закончился, не успев начаться.

Наследие «дела U–2» было негативным для всех участников, кроме, возможно, Хрущева, который одержал пропагандистскую победу, которой, казалось, жаждал. Американские критики недоумевали, почему Эйзенхауэр разрешил такой полет накануне саммита (он должен был стать последним до его окончания), и были огорчены тем, что его уличили во лжи не только перед Хрущевым, но и перед американским народом. Этот фиаско разрушил все существовавшие надежды (не очень большие) на соглашение о запрещении испытаний и на некоторое понимание в отношении Берлина.[1078] Инцидент с U–2 унес «дух Кэмп-Дэвида» и положил начало ужесточению советско-американских отношений, которое усилилось в течение следующих двух лет.

Внешняя политика Эйзенхауэра после 1956 года оставила особенно напряженные и неразрешенные ситуации в двух других регионах мира. Один кризис, на Кубе, быстро нарастал после того, как Фидель Кастро устроил успешную революцию против коррумпированной проамериканской диктатуры и триумфально захватил власть в январе 1959 года. Поначалу Кастро казался многим американцам героем. Когда в апреле он приехал в Соединенные Штаты, его тепло приняли, и он провел три часа в беседе с вице-президентом Никсоном. Но вскоре отношения охладели. Кастро казнил противников и конфисковал иностранные инвестиции, в том числе 1 миллиард долларов, принадлежавших американцам. Беженцы бежали в Соединенные Штаты и рассказывали о зверствах Кастро. Кастро подписал долгосрочные торговые соглашения с Советским Союзом, осудил «империалистов-янки» и признал Китайскую Народную Республику. Казалось, что он вводит Кубу в коммунистический блок стран.[1079]

В 1960 году администрация Эйзенхауэра дала решительный отпор, сократив американскую экономическую помощь и в конечном итоге отказавшись принимать кубинский сахар, который был основой экономики острова. Было введено эмбарго на американский экспорт на Кубу. Администрация поощряла создание кубинского правительства в изгнании и уполномочила ЦРУ содействовать военизированной подготовке изгнанников в Гватемале. Они надеялись организовать вторжение на остров. Советский Союз отреагировал на эти события обещанием защищать Кубу от нападения Соединенных Штатов. В последние дни пребывания Эйзенхауэра у власти Соединенные Штаты разорвали дипломатические отношения с Кубой. В это время из Гватемалы готовились к нападению около 600 человек.

Администрация Эйзенхауэра вряд ли смогла бы сохранить теплые отношения с Кастро. Кубинский лидер, как и многие жители латиноамериканских стран, был глубоко возмущен экономической мощью Соединенных Штатов, гражданам которых принадлежало около 40 процентов кубинского сахара, 90 процентов богатств шахт и 80 процентов коммунальных услуг.[1080] Соединенные Штаты также контролировали часть кубинской территории — военно-морскую базу в Гуантанамо. Кастро, стремясь ограничить американскую власть на Кубе, а также способствовать социальной революции, не мог не вызвать враждебности. Тем не менее, далеко не секретная готовность администрации Эйзенхауэра рассмотреть возможность вторжения — Кастро был хорошо осведомлен о том, что происходит в Гватемале, — добавляла жару в топливо эмнити. Когда Эйзенхауэр покинул Белый дом, оставалось только кому-то разжечь огонь войны.

Наследие внешней политики Эйзенхауэра во Вьетнаме после 1956 года также было мрачным и долговременным. Поощрив лидера южан Нго Динь Дьема проигнорировать призыв Женевских соглашений к проведению национальных выборов в 1956 году, администрация Эйзенхауэра продолжила наращивать поддержку его все более коррумпированного и диктаторского режима. В период с 1955 по 1961 год общая сумма помощи составила около 1 миллиарда долларов, что сделало Южный Вьетнам пятым по величине получателем американской помощи в мире в этот период. К концу 1950-х годов в представительстве США в Сайгоне, столице Южного Вьетнама, работало 1500 человек; это было самое большое американское представительство в мире. Экономическая помощь помогала сдерживать инфляцию и восстанавливать южную экономику в таких городах, как Сайгон. Но она мало чем помогла деревням, где проживало более 90 процентов населения Южного Вьетнама. Большая часть помощи, действительно, была военной, предназначенной для защиты от вторжения Хо Ши Мина и его коммунистического режима в Северном Вьетнаме.[1081]

К 1957 году Дьем, который вел серьёзную борьбу с преступными элементами и различными коррумпированными религиозными сектами, добился некоторых обнадеживающих успехов. Но он также оказался все более упрямым и узколобым.[1082] Не желая вмешиваться в своё преувеличенное чувство судьбы, он отказался расширить круг своих сторонников за пределы собственной семьи. Взяв в качестве главного советника своего брата Нго Динь Нху, он ужесточил своё автократическое правление. Местные выборы, традиционные для страны, были отменены. Дьем заполнил деревенские и провинциальные офисы своими друзьями, многие из которых арестовывали местных авторитетов по сфабрикованным обвинениям и заставляли их платить взятки, чтобы получить свободу. Дьем и Нху закрывали недружественные газеты и сажали в тюрьму многие тысячи оппонентов. Противники Юга, чувствуя преследования, ответили возобновлением вооруженного сопротивления в 1957 году и началом кампании террора против сторонников Дьема в деревнях в 1958 году.

Хо Ши Мин также авторитарно правил на севере страны. По разным оценкам, с 1954 по 1960 год там было казнено от 3000 до 15 000 диссидентов. Хо был настолько занят централизацией своей власти, что ждал до января 1959 года, чтобы дать официальное разрешение на сопротивление вьетминов на Юге. После этого его помощь стала быстро расти. Север расширил маршруты проникновения через Лаос и Камбоджу и направил на Юг все большее число обученных агентов. По оценкам, в 1960 году эти агенты вместе с южными повстанцами убили около 2500 сторонников Дьема. В декабре 1960 года Север сыграл главную роль в официальном создании Национального фронта освобождения (FNL), политической ветви борьбы Юга против Дьема, и революционная активность ещё более усилилась. Дьем, окрестив ФНО вьетконговцами, не смог остановить их продвижение в сельской местности. К 1961 году начались полномасштабные военные действия, а режим Дьема становился все более шатким.[1083]

В ретроспективе очевидно, что администрация Эйзенхауэра серьёзно ошиблась, оказав столь значительную поддержку Дьему. Хо, в конце концов, был популярным освободителем, у которого были все основания ожидать, что он победит на национальных выборах в 1956 году и станет законным правителем объединенной нации. К концу 1950-х годов некоторые чиновники администрации признали растущую привлекательность Хо и призвали Дьема к реформам. Диктатор отказался, и тогда американцы, не имевшие на Юге жизнеспособных политических альтернатив, отреагировали. Помощь стала поступать все активнее, как и американские военные советники, которых к январю 1961 года насчитывалось около 1000 человек.[1084]

Хотя действия администрации Эйзенхауэра во Вьетнаме были ошибочными, их можно рассматривать в двух контекстах. Во-первых, Сайгон был далеко от Вашингтона. Вьетнам, несмотря на американскую помощь, не казался таким же стратегически важным, как Берлин, Куба, Ближний Восток или даже Лаос (который многие чиновники Госдепартамента в конце 1950-х годов считали более подверженным опасности развала). Предупреждения о проблемах во Вьетнаме были получены, но, по большей части, проигнорированы среди шума дипломатического трафика. Администрация просто не уделяла большого внимания Юго-Восточной Азии.

Во-вторых, что более важно, Хо Ши Мин был коммунистом. В поляризованной атмосфере холодной войны середины и конца 1950-х годов одного этого было достаточно, чтобы сделать его врагом в глазах американцев. Южный Вьетнам, считали чиновники администрации, должен был иметь поддержку, чтобы защитить его от автократического коммунистического правления Хо. Кроме того, если бы Вьетнам пал, это стало бы домино, которое угрожало крахом другим некоммунистическим правительствам в Юго-Восточной Азии. С этим анализом соглашались и другие американские лидеры, которые не оставляли без внимания Юго-Восточную Азию. Сенатор Джон Ф. Кеннеди, выступая в 1956 году перед Американскими друзьями Вьетнама, произнёс характерную антикоммунистическую риторику по этому вопросу. «Вьетнам, — сказал он, — представляет собой краеугольный камень свободного мира в Юго-Восточной Азии, краеугольный камень арки, палец в дамбе». Если «красная волна коммунизма» хлынет в Южный Вьетнам, под угрозой окажется большая часть Азии. «Южный Вьетнам, — сказал он, — это наше детище, мы не можем его бросить, мы не можем игнорировать его нужды».[1085]

ОКОЛО 16:00 1 февраля 1960 года четверо первокурсников из полностью чёрного колледжа Северной Каролины A&T в Гринсборо, Северная Каролина, вошли в местный универмаг Woolworth, чтобы устроить акцию протеста. Магазин был открыт для всех — чем больше посетителей, тем лучше. Но его стойка с обедом, как и в других местах на Юге, была открыта только для белых. Четверо молодых людей, Эзелл Блэр-младший, Дэвид Ричмонд, Франклин Маккейн и Джозеф Макнейл, решили провести сидячую забастовку у стойки, пока руководство не согласится на десегрегацию. Их смелый и мужественный поступок положил начало этапу прямых действий в движении за гражданские права в Соединенных Штатах. Протестующие не бездумно отнеслись к своему вызову. Они многое знали о бойкоте в Монтгомери и узнали о тактике сопротивления из брошюры на эту тему, распространенной CORE. Местный белый владелец магазина, член NAACP, призвал их бороться против расовой дискриминации. По понятным причинам они были напуганы. Когда они сели за стол, чернокожая посудомойка за прилавком, боясь потерять работу, громко обругала их за то, что они «глупые, невежественные… отъявленные негодяи, смутьяны». Позади них белый полицейский, растерянный и нервный, расхаживал взад-вперед и хлопал дубинкой по ладони. Их никто не обслуживал, а магазин закрылся на полчаса раньше, в 17:00. Когда они вернулись в кампус, то обнаружили, что стали местными героями. Так они и остались ими спустя десятилетия.[1086]

Из этих скромных начинаний возникла волна сидячих забастовок, которая изменила движение за гражданские права. В Гринсборо на второй день четверо стали двадцатью четырьмя. На четвертый день к ним присоединились белые женщины из местного женского колледжа при Университете Северной Каролины. К тому времени протестующие, в основном чернокожие студенты, начали устраивать забастовки в обеденных кассах в других частях штата. Через неделю движение перекинулось через границу в Хэмптон, штат Вирджиния, и Рок-Хилл, штат Южная Каролина. Неделю спустя пятьдесят четыре сидячие забастовки проходили в пятнадцати городах девяти штатов Юга.[1087] По тому, как искра протеста перескакивала с места на место, было очевидно, что недовольство чернокожих, которое почему-то не смогло разжечь другие сидячие забастовки в период с 1957 по 1959 год, взорвалось.

Сидячие забастовки 1960 года, как и движение за гражданские права в последующие годы, возникли благодаря коллективным усилиям местных активистов, не получивших признания: они возникли снизу вверх. Многие последующие лидеры, неизвестные в 1960 году, сразу же бросились в бой. Одним из них был Кливленд Селлерс, тогда шестнадцатилетний подросток из Дании, штат Южная Каролина. Он начал руководить протестами там. Другим была Руби Дорис Смит, которая присоединилась к демонстрациям в Атланте. В «нэшвиллскую группу» вошли такие известные впоследствии активисты, как Джон Льюис, Мэрион Бэрри, священники Джеймс Лоусон и К. Т. Вивиан, а также Дайана Нэш. Обученные гандистским принципам, они верили в развитие дисциплинированного «любимого сообщества». В «группу Атланты» входил Джулиан Бонд. Стоукли Кар-Майкл, студент Университета Говарда в Вашингтоне, отправился на юг, чтобы принять участие в работе. В Нью-Йорке Роберт Мозес, двадцатишестилетний школьный учитель, посмотрел газетные фотографии молодёжи Гринсборо и был вдохновлен их «угрюмым, сердитым, решительным» видом, который отличался от «оборонительного, сжимающегося» выражения лица, характерного для чернокожих на Юге. Мозес, ставший легендарным активистом, вскоре присоединился к студенческому движению.[1088]

В середине апреля Элла Бейкер, пятидесятипятилетний исполнительный директор Южной христианской лидерской конференции, решила, что настало время собрать вместе студентов-протестантов и разработать стратегии, которые выходили бы за рамки старомодных, по её мнению, подходов Мартина Лютера Кинга. Конференция, которую она созвала в колледже Шоу в Роли, превзошла все ожидания: более 300 студентов. Хотя большинство из них были из южных чёрных колледжей, среди присутствующих было девятнадцать белых студентов из северных колледжей. Кинг выступил перед студентами, но наибольший энтузиазм вызвал Лоусон, который участвовал в сидячих забастовках в Нэшвилле. Когда студенты разошлись, они создали новую организацию — Студенческий координационный комитет ненасилия, или SNCC. Барри стал его первым председателем.[1089]

Обращаясь к студентам на собрании, Бейкер призвала их бороться с расовой несправедливостью во всех сферах жизни, включая жилье, здравоохранение, голосование и трудоустройство. «Нынешние сидячие забастовки и другие демонстрации, — сказала она, — связаны с чем-то гораздо большим, чем гамбургер или даже кока-кола гигантских размеров».[1090] В то время, однако, в SNCC преобладали чернокожие студенты южных колледжей, таких как Морхаус и Фиск.

Будучи нацеленными на борьбу с узаконенным расизмом на Юге, они в 1960 году не слишком заботились о проблемах на Севере.[1091] Сосредоточившись на борьбе с «Джим Кроу» в Дикси, SNCC не сильно отличался от Кинга и других основных лидеров движения того времени.

Протестующие быстро натолкнулись на всевозможное сопротивление. Этого следовало ожидать, ведь подавляющее большинство белых на Глубоком Юге оставалось непримиримым противником десегрегации. На сегрегированных пляжах Билокси, штат Миссисипи, белый мужчина застрелил и ранил десять чернокожих. Даже на Верхнем Юге белые в целом отказывались от десегрегации (Гринсборо сдался только в июле, и к тому времени магазин Woolworth потерял примерно 200 000 долларов, или 20 процентов от предполагаемых продаж). Обычно они вызывали полицию, чтобы арестовать демонстрантов по таким обвинениям, как незаконное проникновение на территорию или нарушение общественного порядка. В 1960 году в тюрьму попали около 3000 протестующих.[1092]

Активисты также столкнулись с сопротивлением внутри чёрных общин, которые никогда не были монолитными. Во многом это сопротивление отражало разделение поколений, которое сохранилось и в последующие годы. NAACP, насчитывавшая на тот момент около 380 000 членов, оставалась крупнейшей организацией по защите гражданских прав в стране, и в ней доминировали лидеры старшего поколения, которые никогда не поддерживали стратегию сидячих забастовок. Местные отделения NAACP иногда помогали протестующим, предоставляя юридические услуги и деньги на залог, но делали это самостоятельно. Тургуд Маршалл назвал гандийскую тактику демонстрантов «сидеть в тюрьме» непрактичной и дорогостоящей и возмутил активистов из Нэшвилла, посоветовав им: «Если кто-то предлагает вам выйти, уходите».[1093] Президент Южного университета в Батон-Руж, чернокожего учебного заведения, отстранил от занятий восемнадцать лидеров сидячей забастовки и заставил всех студентов подать заявления об отчислении и повторном поступлении, чтобы он мог проверить их заявления и отсеять нарушителей порядка. Он сказал: «Подобно Линкольну, который стремился сохранить Союз, моя главная задача — спасти Южный университет».[1094]

Несмотря на это, сидячие забастовки быстро распространились не только по всем южным штатам, но и в Иллинойсе, Огайо и Неваде. По оценкам, в них приняли участие 70 000 демонстрантов. Протестующие выступали против сегрегации в столовых, парках, бассейнах, на пляжах, в ресторанах, церквях, библиотеках, на транспорте, в музеях и художественных галереях. Движение за права, которое так и не удалось остановить, вылилось в борьбу с дискриминацией при голосовании и в сфере занятости. Когда в сентябре кампусы вновь открылись, новый всплеск активизма показал, что движение за перемены не ослабевает, а становится неудержимым.

ОДНАКО ПОЛИТИКА, КАК ОБЫЧНО, сохранялась и на фоне этих потрясений. Сидячие забастовки так и не смогли пробудить совесть у подавляющего большинства белых американцев того времени. Большинство белых на Севере считали, что расизм — это проблема Юга, а большинство на Юге не желали смириться. Даже осенью 1960 года, когда участились сидячие забастовки, большинство кандидатов на выборах в национальные органы власти и органы власти штатов вели свои кампании так же, как и всегда, — мало говоря о расовых отношениях. Это в равной степени относилось и к основным кандидатам в президенты, вице-президенту Ричарду Никсону и сенатору Джону Ф. Кеннеди. Оба были завсегдатаями партии и центристами, которые уделяли относительно мало внимания гражданским правам в 1960 году. Главными вопросами в то время, как и на большинстве выборов с 1945 года, оставались экономика и холодная война.

Такого внимания следовало ожидать от Никсона, чьим главным крестовым походом в жизни до 1960 года была борьба с коммунизмом. Многие демократы, действительно, ненавидели его за эксцессы в этом деле с 1940-х годов. Никсон, повторяли они, выиграл место в конгрессе в 1946 году, ложно назвав своего оппонента, действующего президента Джерри Вурхиса, коммунистом. Баллотируясь в Сенат в 1950 году, он устроил «красную травлю» своему либеральному оппоненту, представителю Хелен Гэхаган Дуглас. На посту вице-президента он проявил себя как энергичный и неизменно пристрастный «воин холодной войны». Когда он баллотировался в 1960 году, ему было всего сорок семь лет.[1095]

Соратники-республиканцы восхищались упорством Никсона и его партийным духом. Но мало кому из них удавалось сблизиться с одним из самых закрытых политиков Америки. Современники отмечали неловкость Никсона на публике и его привычку постоянно испытывать себя, словно на дуэли, против людей, которых он считал смертельными врагами. Многие из этих врагов были хорошо связанными фигурами: Алгер Хисс, Ачесон, Стивенсон. Выросший в скромной, трудолюбивой калифорнийской семье, Никсон никогда не чувствовал себя уверенно в кругах восточного истеблишмента и с трудом скрывал свои обиды. Даже союзники по партии иногда находили его холодным и чрезмерно амбициозным. Другие глубоко не доверяли ему. «Купили бы вы подержанный автомобиль у этого человека?» — гласили оппозиционные плакаты с его изображением. Эйзенхауэр с сожалением отмечал, что у Никсона, похоже, не было друзей. Секретарь Айка, Энн Уитман, согласилась с этим. «Все, — признавалась она в своём дневнике, — доверяют и любят Айка». «Но вице-президент иногда кажется человеком, который скорее ведет себя как хороший человек, чем является им».[1096]

Тем, кто выступал против Никсона, особенно не нравился его стиль. Безвкусная привлекательность его речи о шашках в 1952 году потрясла их. «Никакого класса», — сказал Кеннеди. «Никакого стиля, вообще никакого стиля», — добавил редактор газеты Washington Post Бен Брэдли (друг и сторонник Кеннеди).[1097] Трудоемкие попытки Никсона в 1960 году изобразить из себя более добродушного человека особенно раздражали недоброжелателей, которые считали, что он по-прежнему фальшив. Стивенсон язвительно заметил, что Никсон «убрал свой нож и теперь принимает облик орлиного скаута». Один из редакторов добавил, что вопрос не в том, был ли Никсон «новым» или «старым», а в том, «есть ли что-то, что можно назвать „настоящим“ Никсоном, новым или старым».[1098]

Кеннеди, напротив, казалось, обещал перемены. Его сторонники превозносили его — часто с гиперболами — как выдающегося писателя, героя Второй мировой войны и факелоносца для нового поколения.[1099] В 1960 году Джеку было всего сорок три года, и он был самым молодым кандидатом в президенты от основной партии в истории Соединенных Штатов.[1100] Он считался красивым, обаятельным и, вместе со своей стильной молодой женой Жаклин («Джеки»), воплощением культурного космополитизма. Выпускник Гарварда, он окружил себя интеллектуалами, которые, казалось, были полны идей на будущее, а также политическими профессионалами, которые эффективно работали на избирательных участках. Кеннеди победил Хьюберта Хамфри и других в серии праймериз, получил номинацию от демократов в первом туре голосования, назначил Линдона Джонсона своим помощником и пообещал Соединенным Штатам новые рубежи.[1101]

В ходе кампании стало очевидно, что Кеннеди обладает сильными политическими активами, среди которых доступ к неограниченным деньгам его богатой семьи. Когда Хамфри проиграл праймериз в Западной Вирджинии, ключевой конкурс, он отказался от участия в кампании, жалуясь: «Миллион долларов не одолеть. Судя по тому, как Джек Кеннеди и его старик разбрасываются деньгами, жители Западной Вирджинии не будут нуждаться в государственной помощи в течение следующих пятнадцати лет».[1102] Тогдашние и более поздние противники Джека особенно не доверяли Джозефу Кеннеди, холодному и безжалостному патриарху семьи, который не останавливался практически ни перед чем, когда речь шла о политическом продвижении его сыновей.[1103]

Многим либералам тоже было трудно вызвать энтузиазм по отношению к Кеннеди. Элеонора Рузвельт и другие с горечью вспоминали, что Кеннеди отказался выступить против Маккарти и что он лишь формально поддерживал прогрессивные социальные идеи, включая гражданские права. (На самом деле Кеннеди не был трудолюбивым или особенно выдающимся сенатором).[1104] ADA пришлось преодолеть сильную оппозицию в своих рядах, прежде чем она согласилась поддержать его, и она никогда не поддерживала Джонсона. Многие либералы недоброжелательно отзывались об обоих кандидатах. Эрик Севарейд из CBS пожаловался, что они «опрятные, застегнутые на все пуговицы мужчины… полностью упакованные продукты. Обработанный политик наконец-то появился». Ричард Ровере написал в Harpers, что Кеннеди и Никсон «все больше и больше заимствуют платформы друг друга и берут на себя обязательства друг друга».[1105] Ровере и другие были правы в том, что кандидаты были упакованы — каждый потратил рекордные суммы на телевизионное освещение и рекламу — и что они лишь незначительно различались по вопросам. Кеннеди много говорил о медленном росте экономики после рецессии 1958 года и о часто заявляемом отсутствии «национальной цели», которое, как утверждали комментаторы, обнаружилось в последние годы.[1106] Он также поддержал партийные планы, предусматривающие федеральную помощь образованию, повышение минимальной заработной платы и государственное медицинское страхование пожилых людей. Поддержка такой политики помогла ему привлечь основные заинтересованные группы, в частности учителей и профсоюзы. Однако Никсон также обещал предпринять позитивные действия для улучшения экономического роста; по большинству внутренних вопросов он казался гораздо левее Эйзенхауэра. Никсон также настаивал на том, что он (в отличие от Айка) будет сильным и активным президентом. Кеннеди постоянно твердил о «ракетном разрыве», хотя высокопоставленные представители оборонного ведомства часто говорили ему, что такого разрыва не существует. Кеннеди также, казалось, поддерживал вторжение на Кубу антикастровских изгнанников. Эта популярная линия в частном порядке разозлила Никсона, который не осмелился раскрыть секреты о подготовке ЦРУ изгнанников в Гватемале. В общем, Никсон в этом вопросе звучал менее ястребино, чем Кеннеди. В целом, однако, оба мужчины были твёрдыми сторонниками «холодной войны».[1107]

Кеннеди, конечно же, победил на выборах, которые собрали рекордную для послевоенных президентских гонок явку (около 64 % избирателей, имеющих право голоса) и оказались самыми близкими к выборам столетия. Он получил 49,7 % голосов против 49,6 % у Никсона. Его преимущество в густонаселенных северных штатах обеспечило ему перевес в коллегии выборщиков — 303 против 219.[1108] Но перевес в несколько голосов в нескольких крупных штатах, в частности в Иллинойсе (где ему помогли махинации демократов в районе Чикаго), мог повернуть выборы в другую сторону. Результат был настолько близким, что некоторые советники Никсона призывали его оспорить его. Вице-президент, хотя и горько переживал поражение, решил не идти на поводу у раскольников (республиканцев также подозревали в подтасовке голосов) и признал своё поражение. Экспертам оставалось сделать вскрытие, чтобы объяснить, почему он проиграл.

Диагнозов было много, и ни один из них не мог объяснить всего. Некоторые приверженцы Никсона обвиняли Эйзенхауэра, который не пытался скрыть своего известного двойственного отношения к Никсону. На пресс-конференции в августе его попросили привести пример важной идеи Никсона, которая была принята администрацией. «Если вы дадите мне неделю, я смогу вспомнить одну», — ответил президент. «Я не помню».[1109] Президент сразу понял, как плохо это прозвучало, и извинился перед вице-президентом. Но ущерб был нанесен. Более того, Эйзенхауэр не вел активной предвыборной кампании до последней недели, и в этот момент он больше времени уделял восхвалению собственных достижений, чем восхвалению Никсона.

Другие аналитики склонны были винить самого Никсона. Как бы он ни старался, Никсон казался деревянным на публичных выступлениях, особенно в сравнении с явно более расслабленным и гораздо более симпатичным Кеннеди. Внешний вид имел значение. Это было особенно очевидно во время первых теледебатов — нового события в американской политической истории. Американцы, слушавшие радио, считали, что Никсон, обученный дебатам со школьной скамьи, «победил». Однако большинство миллионов людей, смотревших телевизор, предпочли Кеннеди. Никсон повредил колено во время предвыборной кампании и был простужен. Отказавшись от сильного макияжа, он выглядел изможденным и небритым, а его голос был хриплым. Кеннеди, напротив, приехал загорелым из Калифорнии и выглядел спокойным и контролируемым. Хотя дебаты, возможно, не изменили многих мнений — Никсон уже терял позиции в опросах и, возможно, отставал, — они подняли Кеннеди из его менее известного статуса претендента. Они привели в ужас многих в лагере Никсона и вызвали большой энтузиазм у сторонников Кеннеди, которые в дальнейшем боролись с энтузиазмом и большими надеждами.[1110]

Кеннеди действительно вдохновлял на подвиги, когда кампания близилась к завершению. На некоторых митингах группы людей, особенно женщины, преодолевали барьеры и бежали за его машиной. Это, по сообщению Newsweek, были «бегуны». Среди других поклонников Кеннеди были «прыгуны», которые прыгали вверх и вниз, когда проезжал его кортеж, «двойные прыгуны», женщины, которые прыгали вместе, держась за руки, и «сжиматели», женщины, которые скрещивали руки, обнимали себя и кричали: «Он посмотрел на меня! Он смотрел на меня!» Никсон обычно вызывал аплодисменты, но ничего похожего на бегунов, прыгунов и клатчеров.[1111]

Многие люди, познакомившиеся с Кеннеди, были почти так же ошеломлены. Они находили его лично очаровательным, магнетическим, даже зажигательным. Он был уравновешен, красив, по-юношески энергичен и мог буквально зажечь комнату. Интеллектуалы и журналисты благосклонно отзывались о его сухом остроумии, непочтительности и холодном, отстраненном интеллекте. Хейнс Джонсон, проницательный журналист, вспоминал, что Кеннеди был «самым соблазнительным человеком, которого я когда-либо встречал. Он излучал чувство яркой жизни и юмора, которое, казалось, естественно вытекало из него».[1112] Кеннеди было неловко долго предаваться высокопарным ораторским полетам. Однако, призывая к переменам, он апеллировал к идеалистическим надеждам людей. По любым стандартам он был самым харизматичным американским политиком послевоенной эпохи, особенно для женщин и молодых людей.[1113] Харизма, хотя и важная, была лишь частью причины узкой победы Кеннеди. Он также принял тактические решения, которые, по крайней мере, в ретроспективе кажутся политически дальновидными, поскольку они укрепили коалицию городских, этнических, чёрных и южных избирателей, которую Рузвельт создал в 1930-х годах и которая сохранилась для Трумэна в 1948 году. Одним из таких решений было его первое решение в качестве кандидата: назначить Джонсона своим помощником. Это решение поразило делегатов и репортеров. Джонсон, сам кандидат в президенты, нападал на Кеннеди как до, так и во время съезда. Как лидер большинства в Сенате он обладал гораздо большей властью, чем когда-либо в качестве вице-президента. Большинство советников Кеннеди, особенно его брат Бобби, который был менеджером его кампании, презирали Джонсона, которого они считали не только консерватором, но и дельцом на колесах. Но Кеннеди (и его отец) решили, что Джонсон нужен им для того, чтобы укрепить шансы демократов в Техасе, ключевом штате, и в других южных и западных регионах. И вот предложение было сделано.

Когда друзья Джонсона узнали об этом предложении, они решительно воспротивились. Но Джонсона это заинтересовало — и потому, что он искал новых вызовов, и потому, что для него было честью получить предложение. В частном порядке он согласился, и слух о сделке просочился наружу. В этот момент либералы запротестовали, и Бобби, ошибочно решив, что Джек пересматривает своё предложение, отправился в номер Джонсона. Там он намекнул, что Джонсону следует отказаться от участия в выборах вице-президента. Джонсон поднял трубку, чтобы узнать, чего на самом деле хочет Джек. Кеннеди заверил его, что выбор остается за ним, и сделка впоследствии прошла через съезд. Джонсон, необычайно чувствительный человек, так и не простил Бобби и не забыл об оскорблении. Однако в открытую он симулировал свой энтузиазм по отношению к Кеннеди. Его присутствие, возможно, защитило Кеннеди от перевеса на Юге.[1114]

Второе ключевое решение Кеннеди касалось его католицизма, что заставило многих протестантов, включая Нормана Винсента Пила, усомниться в том, что он должен быть президентом. (Ещё одним сомневающимся был Мартин Лютер Кинг-старший). Кеннеди встретил этот вопрос лицом к лицу, обратившись к протестантским священнослужителям в Хьюстоне, центре протестантских сил. Америка, сказал он, — это страна, где «отделение церкви от государства является абсолютным, где ни один католический прелат не будет указывать президенту, как ему действовать, и ни один протестантский священник не будет указывать своим прихожанам, за кого голосовать». Он добавил: «Я не являюсь католическим кандидатом в президенты… Я не выступаю от имени своей церкви по общественным вопросам, и церковь не выступает от моего имени».[1115] Позднее результаты выборов показали, что избиратели резко разделились по религиозному признаку и что католицизм Кеннеди скорее навредил ему, чем помог.[1116] Тем не менее, большинство современных наблюдателей согласились с тем, что речь Кеннеди в Хьюстоне позволила смягчить религиозную риторику на протяжении большей части кампании. Если бы он уклонился от ответа на этот вопрос, избиратели-протестанты могли бы обеспечить ему поражение.

Ещё одним шагом, который, похоже, помог ему в политическом плане, стали жесты, которые он и Бобби сделали в конце октября в отношении чернокожих, оказавшихся в затруднительном положении. Когда Кинга арестовали в Джорджии и приговорили к четырем месяцам тюрьмы за незначительное нарушение правил дорожного движения, Никсон попытался тихо вмешаться, но ничего не сказал публично. Однако один из помощников убедил Джека позвонить жене Кинга, Коретте, и выразить своё сочувствие. В то же время Бобби (без ведома Джека) телеграфировал судье и потребовал освободить Кинга. Судья согласился, и Кинг вышел из тюрьмы под залог. После этого Кинг полностью возложил на Джека ответственность за случившееся. Кинг-старший пришёл в себя и объявил: «У меня есть чемодан, полный голосов, и я собираюсь отнести их мистеру Кеннеди и бросить ему на колени».[1117] Эти усилия Бобби и Джека, возможно, убедили некоторых заблудших чернокожих, которые в 1956 году голосовали за республиканцев, вернуться в лагерь демократов.[1118] Какова бы ни была причина, в 1960 году около 70 процентов голосов чернокожих отдали демократы (по сравнению с 63 процентами в 1956 году), и это увеличение могло переломить ситуацию в пользу Кеннеди в нескольких северных штатах, где шла острая борьба, таких как Нью-Джерси, Мичиган и Иллинойс, а также в Техасе (все они были выиграны Эйзенхауэром в 1956 году).[1119] Позже Эйзенхауэр приписал поражение республиканцев «паре телефонных звонков» Джона и Роберта Кеннеди.[1120]

ТАКИМ ОБРАЗОМ, демократическая коалиция выжила. Этот центр, наряду с другими, похоже, устоял в 1960 году. Имело ли это значение?

Многие американцы позже вообразили, что так оно и было. Кеннеди, по их мнению, наметил ряд новых рубежей и отказался от закостенелой старой политики 1950-х годов. Однако трудно назвать много американцев сразу после выборов, которые ожидали, что произойдет что-то очень драматичное. Консерваторы правильно настаивали на том, что у Кеннеди не было народного мандата. Эйзенхауэр, который глубоко недолюбливал Кеннеди, также сомневался, что новая администрация сможет многое изменить. В своём прощальном обращении от 17 января 1961 года он предсказал, что «огромный военный институт и крупная оружейная промышленность» — военно-промышленный комплекс — могут продолжать отравлять международные отношения и доминировать во внутренней политике. Он настоятельно предупредил нацию быть начеку.

Либералы, конечно, были рады, что Никсон проиграл и что избиратели вернули демократам большинство на Капитолийском холме: 65 против 35 в Сенате и 263 против 174 в Палате представителей. Но и им было трудно истолковать выборы как триумф значительных перемен. На самом деле демократы потеряли двадцать мест в Палате представителей. Дело в том, что Кеннеди вел прагматичную, центристскую кампанию, в которой обещал вести холодную войну энергичнее, чем когда-либо. Несмотря на сидячие забастовки, моральные вопросы, такие как гражданские права, казались Кеннеди и его советникам в конце 1960 года не более насущными, чем они были для большинства белых американцев на протяжении всего второго срока Эйзенхауэра. Казалось, нет причин ожидать, что политический центр сильно сместится в ближайшие дни.

15. Поляризованные шестидесятые: Обзор

1960 год, пишет один историк, ознаменовал «окончательный конец Тёмных веков и начало более обнадеживающего и демократического периода», который продолжался до начала 1970-х годов. Другой историк называет 1960-е годы современным Великим пробуждением, которое зажгло «сгоревшее десятилетие» культурных перемен сродни бурным 1840-м годам. Уильям Брейден, современный обозреватель, назвал эту эпоху Эрой Водолея, которая возвестила о «новой американской идентичности — коллективной идентичности, которая будет более чёрной, более женственной, более восточной, более эмоциональной, более интуитивной, более буйной — и, возможно, даже лучше прежней».[1121]

Культурные консерваторы наблюдали за этими изменениями с отвращением. Социолог Дэниел Белл был потрясен молодыми людьми, которые пытались «перенести либеральный образ жизни в мир немедленного удовлетворения и эксгибиционистской демонстрации». «Контркультура», как её называли, «не создала ничего культурного и ничего не противопоставила». Позднее обозреватель Джордж Уилл назвал это десятилетие эпохой «интеллектуального мусора», «радикализма из песочницы» и «почти неослабевающего избытка». Брейден беспокоился, что американцы, формирующие «новую идентичность», могут ошибочно принимать «яркость, интенсивность, и актуальность за культурную чувствительность и ответственную мораль. Они не знают, что им нравится, но все, что нравится им или их эмоциям, должно быть искусством — или должно быть правильным, и, конечно, праведным».[1122]

Обе стороны этого до сих пор ожесточенного спора были правы, признавая, что необычайно бурные события потрясли американскую жизнь в 1960-е годы. Культурные и социальные изменения, казалось, стремительно ускорились в начале 1960-х годов, изменили государственную политику в середине 1960-х и поляризовали нацию в последние годы десятилетия. К тому времени направление активизма резко изменилось: быстро нарастала реакция против государственных программ и началась длительная эпоха политического консерватизма в Америке. Но бурные события десятилетия, тем не менее, нарушили многое из того, что американцы до этого времени считали само собой разумеющимся, включая пережитки того, что за неимением лучшего слова можно назвать «викторианским». После этого люди стали гораздо охотнее бросать вызов авторитетам. Как сказал проницательный ученый Моррис Дикштейн, «шестидесятые, вероятно, останутся постоянной точкой отсчета для нашего мышления и поведения, как это было в тридцатые годы».[1123]

Взгляд Дикштейна на шестидесятые годы имеет много положительных сторон. Признаки драматических перемен набирали силу уже в 1960 году, когда в феврале начались сидячие забастовки. В апреле появился SNCC. В мае правительство одобрило противозачаточные таблетки «Эновид». Студенты за демократическое общество (SDS), ставшие впоследствии самой известной из многих протестных групп «новых левых», появились на свет в июне. В 1961 году социальные изменения набрали новый импульс. Движение за гражданские права вступило в более кровавую стадию: расисты нападали на «всадников свободы», которые стремились к интеграции межштатных перевозок: с 1961 по 1965 год на Юге погибли двадцать шесть борцов за гражданские права. Как никакое другое событие начала 1960-х годов, революция за гражданские права дала толчок идеализму, эгалитаризму и сознанию прав, которые привели в движение многие другие группы и бросили вызов социальным отношениям в Соединенных Штатах.

Начало 1960-х годов ознаменовалось публикацией необычайно провокационных и влиятельных книг, которые ставили под сомнение общепринятые представления об американском обществе и культуре. В 1961 году Джейн Джейкобс выпустила книгу «Смерть и жизнь великих американских городов», в которой высмеивались грандиозные притязания градостроителей, а Джозеф Хеллер опубликовал «Уловку–22», неумелый, но уморительный и тревожный роман о бездарности военных во время Второй мировой войны. За следующие тридцать лет было продано около 10 миллионов экземпляров этой книги, которая особенно понравилась противникам войны во Вьетнаме. В 1962 году вышли две основополагающие книги. В книге Рейчел Карсон «Безмолвная весна» прозвучало красноречивое предупреждение против пестицидов и загрязнения окружающей среды. Получившая широкое признание, она дала толчок экологическому движению, которое к концу 1960-х годов набрало значительную силу. Книга Майкла Харрингтона «Другая Америка» значительно драматизировала проблему бедности в Соединенных Штатах, усиливая давление на правительство.[1124] В 1963 году пророческая книга Джеймса Болдуина «Огонь в следующий раз» предупредила американцев о вероятности жестокой расовой конфронтации. Книга Бетти Фридан «Фемининная мистика» также вышла в 1963 году. Эта книга, ставшая хитом продаж, помогла начать ренессанс феминизма.

Отражая антиэстаблишментский дух этих книг, группы протестующих начали привлекать внимание общественности в начале 1960-х годов. В Мичигане Том Хейден и другие молодые радикалы SDS в 1962 году составили «Порт-Хуронское заявление» — длинный, порой противоречивый, но часто цитируемый манифест активизма новых левых.[1125] В Миссисипи той же осенью Джеймс Мередит, ветеран военно-воздушных сил, стремился стать первым чернокожим студентом Университета Миссисипи. Когда сегрегационисты в ответ применили насилие, президенту Кеннеди пришлось ввести в действие армию. Также в 1962 году Сезар Чавес и его товарищи-мигранты организовали Национальную ассоциацию работников ферм, тем самым вдохновив их на усилия, которые привели к широко освещаемым забастовкам и бойкотам позднее в этом десятилетии.[1126] В начале 1963 года Мартин Лютер Кинг устроил драматическую акцию протеста против расовой дискриминации в Бирмингеме. Он вызвал насилие со стороны белых, всемирное телевизионное освещение и рост возмущения против расизма в США. В августе того же года Кинг и другие участники приняли участие в Марше на Вашингтон, собравшем около 250 000 протестующих.

Другие, не связанные между собой события усиливали общественное мнение — это было важно — о том, что в эти годы времена меняются с особой скоростью. В 1962 году Верховный суд шокировал консерваторов и других, постановив, что государственные школы Нью-Йорка не могут требовать от учеников читать в классе молитву, принятую Советом регентов штата.[1127] Ватиканский экуменический совет под реформаторским руководством папы Иоанна XXIII согласился разрешить использование вернакуляра в некоторых частях католической мессы. Традиционалисты были поражены и потрясены.[1128] Фолк-певец Боб Дилан, который в 1963 году пророчески написал песню «The Times They Are a-Changin’», в начале того же года выпустил песню «Blowin’ in the Wind». Версия песни Питера, Пола и Мэри, выпущенная на рынок в августе 1963 года, была продана тиражом 300 000 экземпляров за две недели и стала первой песней протеста, попавшей в хит-парад.[1129] Тимоти Лири и Ричард Алперт, помогавшие прославлять достоинства таких наркотиков, как ЛСД, были уволены со своих постов в Гарвардском университете весной того же года, но продолжали очаровывать аколитов, особенно среди молодёжи.

В начале 1964 года последовали и другие удары по привычному курению. В январе Генеральный хирург США опубликовал доклад видных ученых, предупреждающий о смертельной опасности табака.[1130] Это на время поколебало миллионы курящих американцев (более половины взрослых мужчин и более трети женщин).[1131] В том же месяце кинозрители начали стекаться на фильм Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав». В нём рассказывалось о безумном милитаристе Джеке Д. Риппере (Стерлинг Хейден), который отказался отменить безумный приказ о нападении, потому что был убежден, что «Международный коммунистический заговор» пытается «выкачать и обескровить все наши драгоценные телесные жидкости». Эффективнее, чем любой другой фильм той эпохи, высмеивал эксцессы холодной войны. Месяц спустя Beatles прибыли в США из Англии и сразу же стали сенсацией; рекордные 67 миллионов человек посмотрели их выступление на «Шоу Эда Салливана». В марте Малкольм Икс, харизматичный чёрный националист, порвал с «Нацией ислама», создал Организацию афро-американского единства и начал вербовать афроамериканцев в северных городах.

Молодёжь в то время казалась особенно беспокойной. Обретя уверенность в себе в 1964 году, когда затянувшееся движение за свободу слова в Калифорнийском университете в Беркли привлекло внимание всей страны, студенты-активисты — многие из них были ветеранами протестов за гражданские права на Юге — начали проводить демонстрации по самым разным причинам.[1132] Одни выступали против бедности и расовой дискриминации, другие (особенно после эскалации американского участия во Вьетнаме) — против американской внешней политики, третьи — против недостатков самих университетов. Далеко не во всех кампусах в 1960-е годы происходили значительные волнения. Но в большинстве элитных колледжей и университетов они имели место. Они привлекли многих самых способных и привилегированных молодых людей из огромной и ожидаемой когорты бэби-бума, которая тогда хлынула в кампусы. «Если ты не участвуешь в решении проблемы, — считали идеалисты, — ты участвуешь в проблеме». Их участие оживило политических и культурных левых в Соединенных Штатах.[1133]

Эти и другие события вряд ли можно назвать последовательным движением или даже четко прослеживаемой закономерностью. Но они накладывались одно на другое, и их широко освещало телевидение, которое к тому времени охватило практически всех американцев, и другие источники новостей, которые доходили до более высокообразованного населения.[1134] Именно в 1960-е годы телевидение стало играть важную роль в жизни Америки, способствуя формированию национальной культуры и в то же время обращая внимание на глубокие внутренние разногласия. Многие американцы в то время действительно чувствовали, что времена меняются, что новый, хотя и неопределенный Zeitgeist, или дух времени, находится в процессе перестройки общества и культуры. Этот неспокойный дух с особой настойчивостью противостоял политическому центру. В 1963 году активисты, требующие расовой справедливости, заставили президента Кеннеди выступить за принятие закона о гражданских правах. В течение полутора лет после убийства Кеннеди в ноябре 1963 года — шокирующего акта, который усилил давление, требующее перемен, — реформаторам в Конгрессе удалось принять целый ряд либеральных законов, включая «войну с бедностью», федеральную помощь образованию, Medicare для пожилых, Medicaid для бедных, реформу иммиграционного законодательства, создание Национальных фондов искусств и гуманитарных наук и два исторических закона о гражданских правах, которые ещё несколько лет назад казались бы почти немыслимыми.

В культурном плане центр тоже казался в некотором беспорядке, особенно после середины десятилетия. Большое количество людей, в большинстве своём молодых, начали находить общий язык в поисках избавления от того, что они считали вульгарностью, безликостью и общей скукой культуры среднего класса. Некоторые из этих бунтарей придерживались политических взглядов «Новых левых», но многие другие сопротивлялись не государственной политике, а культуре мейнстрима. Миллионы находили вдохновение у рок-музыкантов, особенно (как казалось) у тех, кто громко и гневно выступал против авторитаризма. Рок-концерт на ферме в Бетеле, штат Нью-Йорк, в 1969 году привлек около 400 000 человек, которые три дня радостно бродили под дождем, некоторые в разных стадиях раздевания и в наркотической дымке. Дорожные пробки и полицейские баррикады помешали многим тысячам других участников. «Вудсток» стал кульминационным событием «контркультурного» праздника 1960-х годов.[1135]

Все меньшее число молодых людей «выпадали» из основной американской жизни, чтобы присоединиться к контркультурным коммунам. Они составляли ничтожное меньшинство от общего числа населения (которое в течение десятилетия выросло, чуть медленнее, чем в 1950-е годы, со 180,7 до 204,9 миллиона человек), но они гордились тем, что бросали вызов общепринятым нормам. Многие открыто курили марихуану, некоторые экспериментировали с более тяжелыми наркотиками и занимались различными видами свободной любви. В период с 1965 по 1975 год, когда движение коммун пошло на убыль, в стране расцвело около 10 000 подобных экспериментов. Они стали объектом пристального, хотя иногда и ехидного внимания со стороны средств массовой информации, часто склонных к вуайеризму.[1136]

Нигде культурные изменения не проявились так ярко, как в сфере сексуальности среди молодёжи.[1137] Таблетки способствовали распространению уже набирающей силу сексуальной революции, но более широкие понятия о правах личности и «освобождении» внесли ещё больший вклад. Как и ранее, свою лепту внесли и представители потребительской культуры. В 1960 году в журнале Playboy появилась колонка «Советник Playboy», в которой читателям, ищущим новые и более изобретательные способы занятия сексом, предлагались откровенные рекомендации. (К началу 1970-х годов журнал регулярно выходил примерно для 20 процентов взрослых американских мужчин).[1138] В 1962 году Хелен Герли Браун написала книгу «Секс и одинокая девушка», призывающую к сексуальному освобождению женщин, которую она позже представила в журнале Cosmopolitan. В 1968 году на Бродвее был поставлен рок-мюзикл «Волосы», в котором присутствовала обнаженная натура. Актерам доплачивали за обнажение. Пьеса стала хитом в Нью-Йорке и во многих гастрольных спектаклях.

К тому времени многие университетские правила приличия рушились, часто без борьбы со стороны властей. Действительно, сексуальная революция приняла беспрецедентно открытый и вызывающий тон, особенно среди женщин, все большее число которых восставало против «женской мистики» почтения и домашнего уюта.[1139] Некоторые из них щеголяли мини-юбками — новым стилем, пришедшим в Соединенные Штаты из Франции в 1965 году, — и бросали вызов старшим, открыто живя с мужчинами в неженатом состоянии. Середина 1960-х годов, говорится в одном из исследований сексуального поведения, представляла собой «возможно, величайшую трансформацию в сексуальной жизни [Соединенных Штатов], которую когда-либо наблюдали».[1140]

Оптимистичный и реформистский Zeitgeist, характерный для начала 1960-х годов, быстро ослабел после середины десятилетия.[1141] Всего через пять дней после подписания в августе 1965 года Закона об избирательных правах чернокожие начали бунтовать в районе Уоттс в Лос-Анджелесе. К 1966 году межрасовое движение за гражданские права сильно раскололось по расовому признаку, а сторонники «чёрной силы», среди прочих, отказались от ненасилия. Волны беспорядков захлестнули центральные города в период с 1966 по 1968 год. Американское участие во вьетнамской войне, которое сильно обострилось в 1965–1968 годах, вызвало гневные столкновения и демонстрации в кампусах колледжей, на призывных пунктах, на массовых митингах в Вашингтоне и других местах. В 1967–1970 годах ряд университетских городков был охвачен протестами и в разное время закрывался. Латиноамериканцы, коренные американцы и феминистки дополнили атмосферу беспорядков демонстрациями в поддержку своих целей. В июне 1969 года гомосексуалисты в гостинице «Стоунволл» в Гринвич-Виллидж дали отпор преследованиям полиции, что привело к пятидневным беспорядкам, в которых приняли участие сотни людей, и вызвало рост группового сознания среди геев.[1142]

Конфронтация, насилие и социальные беспорядки действительно казались почти вездесущими в Америке в середине и конце 1960-х годов. В 1965 году протестующие в Беркли провозгласили «движение грязной речи», вырожденную форму демонстраций за свободу слова годом ранее, тем самым ускорив тенденцию к открытому выражению сквернословия в американской жизни. Голливуд выпустил «Бонни и Клайд» в 1967 году и «Дикую банду» в 1969-м — фильмы, в которых упивались хореографией убийств. Рок-музыканты отказались от текстов Дилана и Джоан Баэз в пользу «кислотного рока». Телевизионные шоу демонстрировали все больше и больше графического насилия. SDS распалась, и несколько её отколовшихся групп стали практиковать насильственную революцию. Более тревожными, чем эти разрозненные явления, были более широкие и, очевидно, связанные между собой социальные показатели: уровень насильственных преступлений, наркомании и потребления алкоголя, особенно среди молодёжи, резко вырос после 1963 года.[1143] Также выросли показатели разводов и незаконнорожденных, которые оставались стабильными с конца 1940-х годов.[1144] После 1964 года начали падать баллы по схоластическим тестам способностей. Больше всего шокировало то, что в 1968 году были убиты Мартин Лютер Кинг и Роберт Кеннеди. В декабре 1969 года, чтобы завершить десятилетие на особо нецивилизованной ноте, группа Ангелов Ада, выступавшая в качестве охраны на концерте Rolling Stones в Альтамонте, Калифорния, жестоко избила бильярдными киями нескольких зрителей, растоптала обкуренную и голую девушку, пытавшуюся забраться на сцену, и зарезала до смерти девятнадцатилетнего чернокожего юношу. Артисты с беспокойством смотрели на происходящее, но продолжали играть, а камеры, снимавшие коммерческий фильм о Stones, продолжали снимать. Большинство поклонников рок-музыки в огромной 500-тысячной аудитории, казалось, даже не подозревали о случившемся.[1145]

КАК БЫ ДРАМАТИЧНЫ ни были эти изменения в 1960-х годах, они представляли собой лишь наиболее широко отмеченные аспекты все более поляризованной эпохи. Подавляющее большинство американцев не имели никакого отношения к бунтарям из университетских городков, контркультурщикам или антивоенным протестующим. Они прекрасно знали о происходящих событиях — телевидение уделяло им особое внимание, — но вели привычный образ жизни.[1146] Как и в 1940-х и 1950-х годах, они превозносили традиционные ценности и институты, такие как трудовая этика и моногамный брак.[1147] Несмотря на то, что все большее число женщин выходило на оплачиваемую работу, изменяя тем самым динамику семейной жизни (и способствуя спаду беби-бума), большинство из них продолжали делать это, чтобы увеличить семейные ресурсы: зарабатывание денег для дома, а не глубокая неудовлетворенность жизнью в двухдетной нуклеарной семье, в значительной степени объясняли их поведение.[1148] Феминистский активизм, хотя и стал гораздо более заметным, чем в 1940–1950-е годы, все ещё охватывал лишь меньшинство американских женщин, большинство из которых были молодыми, белыми, хорошо образованными и принадлежали к среднему классу.

Как и в 1950-е годы, миллионы американцев, стремящихся вверх по карьерной лестнице, радовались постоянно растущей способности процветающей экономики привносить в их жизнь материальный комфорт. 1960-е годы стали самым продолжительным периодом непрерывного экономического роста в истории Соединенных Штатов. Доход на душу населения (в постоянных долларах 1958 года) вырос с 2157 долларов в 1960 году до 3050 долларов в 1970 году — беспрецедентный десятилетний рост на 41 процент. Цены оставались стабильными до конца 1960-х годов. Хотя безработица среди 16–19-летних резко возросла, общий уровень безработицы оставался низким, упав до 3,5 % в 1969 году.[1149] Уровень бедности, измеряемый правительством, быстро сократился: с 22 процентов населения в 1960 году до 12 процентов в 1969 году.[1150]

К этому времени 1950-е годы, ставшие в то время самым большим бумом, казались современникам, которые их помнили, уже почти выцветшими. Многие из отраслей, которые способствовали этому буму, например электроника, в 1960-е годы переживали ещё более фантастический рост. Хорошо устроенные деловые люди и профессионалы стали ожидать удивительно комфортного мира, в котором были высокоскоростные авиаперелёты, операции с кредитными картами и щедрые счета расходов. Архитекторы и строители процветали не только за счет обслуживания бурно растущих пригородов, но и за счет проектирования и строительства гнезд высотных зданий в деловых центрах городов. Именно в 1960-х годах, в самое блестящее время, груды стекла и стали буквально устремились в небо в городской Америке.

Поразительное изобилие 1960-х годов во многом способствовало грандиозным ожиданиям, которые достигли своего пика в середине десятилетия. Миллионы американцев среднего класса — особенно молодые бэби-бумеры — уже испытали на себе растущий уровень благосостояния в 1950-е годы. Не затронутые ни Депрессией, ни Второй мировой войной, бумеры взрослели в совершенно ином мире, чем предыдущие, более обездоленные поколения. Более того, молодёжь и средний класс стали гораздо более многочисленными, а значит, более самосознательными и уверенными в себе. Число людей в возрасте от 15 до 24 лет выросло с 24 миллионов в 1960 году до 35,3 миллиона в 1970 году, то есть на 47 процентов. К тому времени они составляли 17,5 % населения, что стало послевоенным рекордом.[1151] Все большая часть молодых людей поступала в колледжи и университеты, которые в 1960-е годы также переживали невиданный бум. Многие считали, что у них есть знаний и ресурсов для создания прогрессивного, передового общества, какого ещё не было в истории человечества. Некоторые причисляли себя к «новому классу» — экспертам во всём, от инженерии до социальных наук и разработки политики. Их преисполненная уверенности в своих силах уверенность в том, что все получится, стимулировала грандиозные ожидания относительно способности правительства решать социальные проблемы. Даже больше, чем в 1950-е годы, казалось, что пределов не существует.

По мере расширения этих ожиданий миллионы американцев стали не только предвкушать все больший социальный и технологический прогресс, но и верить, что у них есть «права» на всевозможные блага, включая глубокое психологическое удовлетворение. Они воображали, часто нарциссически, что могут достичь большого личностного «роста» и «самоактуализации».[1152] То, что предыдущие поколения считали привилегиями, многие в этом поколении стали воспринимать как права. В личной жизни это означало быстрое удовлетворение; в вопросах политики — избавление от зла. Казалось, в это протеиновое время истории возможно все. Люди уверенно говорили о победе в «войнах» против современных проблем, начиная с бедности, рака и заканчивая беспорядками во Вьетнаме. Некоторые считали, что смогут побороть не только извечные беды человеческой жизни — болезнь и инвалидность, но и две другие: Недовольство и Неудовлетворенность.[1153]

Эти грандиозные ожидания также влияли на поведение групп. Правительство, утверждали многие группы, должно действовать, чтобы гарантировать их «права». Последовавшая за этим революция прав затронула не только устоявшиеся группы давления — профсоюзы, корпорации, фермерские организации, чернокожих, — но и другие, включая коренных и испаноязычных американцев («красная сила» и «коричневая сила») и феминисток, которые в 1966 году сформировали Национальную организацию женщин. Спортсмены тоже организовывались: в 1966 году возникла Ассоциация игроков Главной бейсбольной лиги.[1154] Группы «общественного интереса» стали требовать принятия законов по защите окружающей среды и улучшению качества жизни по множеству других направлений. Пожилые американцы, в том числе боевики, ставшие известными как «Серые пантеры», создали особенно мощные лобби. Даже бедные люди объединились, создав в конце 1960-х годов Национальную организацию по защите прав на социальное обеспечение и гневно осуждая Конгресс, когда он не выполнял их требования. Распространение этих самосознательных групп, некоторые из которых (например, анклавы «только для пожилых») практически исключали других, к началу 1970-х годов усилило ощущение того, что Соединенные Штаты становятся одновременно обществом претендентов и все более откровенно балканизированной культурой.

Зачастую утопические ожидания, стимулированные революцией прав, разбились об эти и другие силы к концу 1960-х годов. Большая часть раздражения, охватившего впоследствии американскую жизнь, была вызвана все более резкими противоречиями между грандиозными ожиданиями и более прозаическими реалиями американской неоднородности, в частности барьерами, воздвигнутыми классовыми, региональными, гендерными и расовыми различиями. Ещё большее недовольство вызвало недовольство «простых» людей особыми притязаниями — многие из которых были действительно грандиозными — групп интересов. В конце концов, всему есть предел. Эти противоречия доминировали в американской жизни на протяжении десятилетий после 1960-х годов.

Тем не менее, глубина этих разногласий не была полностью ясна до конца 1960-х годов, поскольку до этого прогресс казался непрерывным и бесконечным. Научные и технологические «прорывы» появлялись регулярно. В 1961 году компания Haloid Xerox Corporation, основанная в 1959 году, превратилась в Xerox Corporation и изменила способы ведения бизнеса в учреждениях. Так же как и большие компьютеры-мейнфреймы. Кондиционеры получили широкое распространение и способствовали огромному экономическому росту на Юге и Юго-Западе. Телевидение, оснащенное видеопленкой, начало творить чудеса в освещении новостей и спорта: «Широкий мир спорта» впервые появился в 1961 году, а мгновенный повтор — в 1963-м. В 1961 году доктор Дж. Вернон Лак-старший стал первым хирургом, успешно прикрепившим отрезанную конечность строителя, чья рука была искалечена в результате аварии на автостраде. Шесть лет спустя южноафриканский хирург, доктор Кристиан Барнард, возглавил команду, которая провела первую в мире успешную пересадку человеческого сердца. А космическая программа, запущенная президентом Кеннеди в 1961 году, поразила воображение миллионов. 20 июля 1969 года астронавт Нил Армстронг стал первым человеком, ступившим на Луну. Американцы были в восторге, услышав его слова: «Это один маленький шаг для человека, один гигантский скачок для человечества». Президент Ричард Никсон, выступая от имени многих, похвастался, что полет на Луну стал «величайшей неделей в истории мира со времен Сотворения мира».[1155]

В 1960-е годы американцы могли с уверенностью говорить о преемственности многих традиционных направлений популярной культуры. Большой спорт собирал все большую аудиторию, как вживую, так и по телевизору. Винс Ломбарди, тренер могущественной футбольной команды Green Bay Packers, воспевал добродетели трудолюбия и дисциплины и стал чем-то вроде культовой фигуры среди американцев, провозглашавших традиционные ценности. Победа, говорил он, не главное, а единственное. Телевидение также продолжало показывать привычные программы в прайм-тайм наряду с более жестокими. Среди них были такие стойкие многолетники, как «Шоу Лоренса Уэлка», «Шоу Люси» и «Сегодня вечером» (которое Джонни Карсон возглавил в 1962 году и оставался в нём на протяжении тридцати лет).[1156] «Приключения Оззи и Харриет», начавшиеся в 1952 году, продолжались до 1966 года, «Гансмок» — с 1955 по 1975 год. Такие ситкомы, как «Беверли Хиллбиллиз» и «Петтикоут Джанкшн», сохраняли солидную аудиторию на протяжении почти всего десятилетия.

Продолжающаяся популярность других форм популярной культуры также свидетельствует об устойчивости вкусов мейнстрима. Миллионы людей не проявляли особого интереса к року, наслаждаясь популярными песнями Генри Манчини «Moon River» (1961) и «Days of Wine and Roses» (1962).[1157] В 1965 году зрители пришли на «Звуки музыки», счастливый, сентиментальный фильм о поющей семье фон Трапп. Фильм заработал более 100 миллионов долларов за свой первый прокат и обогнал «Унесенных ветром», став самым продаваемым фильмом всех времен.[1158] Четыре года спустя компания Walt Disney выпустила фильм «Жучок любви», который стал самым кассовым фильмом года и привлек гораздо больше зрителей, чем такие контркультурные фильмы, как «Беспечный ездок» и «Ресторан Алиса». Хотя цифры посещаемости и продаж ни в коем случае не рассказывают всей истории о вкусах населения, они указывают на очевидную преемственность: миллионы людей по-прежнему требовали не вызывающих опасений «семейных» развлечений. Сенсационные публикации в СМИ, посвященные культурной «революции» 1960-х годов, создают ложное впечатление о десятилетии: в шестидесятые годы в популярной культуре наблюдалась значительная преемственность.

Устоявшиеся американские взгляды на мировую политику также очень медленно менялись в 1960-е годы. Хотя эксцессы маккартизма пошли на убыль, яростный антикоммунизм все ещё процветал на большинстве уровней американской политики и культуры. Книга Робина Мура «Зелёные береты», воспевающая подвиги здоровенного «нордического типа» во главе американского спецназа, разошлась тиражом 1,2 миллиона экземпляров за два месяца после выхода в свет в конце 1965 года. Когда в 1968 году вышла киноверсия с Джоном Уэйном в главной роли, она очень хорошо пошла в прокате. Фильм «Паттон», в котором (по некоторой иронии судьбы) рассказывалось о военных подвигах «крови и кишок» Джорджа К. Паттона, стал лучшей картиной года в 1970 году.[1159]

Отношение населения к войне во Вьетнаме особенно ярко продемонстрировало устойчивую силу патриотического, антикоммунистического мнения. Война вызвала самые масштабные протесты в американской истории: по меньшей мере 600 000 человек присоединились к демонстрациям «моратория» в Вашингтоне в конце 1969 года. Но антивоенные демонстрации разозлили миллионы других американцев, многие из которых были представителями рабочего класса, не обязательно выступавшими за войну, но глубоко возмущенными тем, что многие из молодых протестующих высмеивали американские институты и избегали военной службы. «Вот эти дети, богатые дети, которые могли поступить в колледж, не должны были воевать», — возмущался один строитель. «Они говорят вам, что ваш сын погиб напрасно. Это заставляет тебя чувствовать, что вся твоя жизнь — дерьмо, просто ничто».[1160] Антивоенные протесты особенно возмущали «холодных воинов», которые руководили внешней политикой в Вашингтоне, и до 1970 года они имели лишь ограниченное влияние на избирательную политику: все три основных кандидата в президенты, участвовавшие в выборах 1968 года, выступали против выхода Америки из войны. Значительное сокращение американских наземных сил произошло только в 1969–70 годах, и к этому времени реалисты, выступающие за сокращение потерь, начали эффективно, но очень недружно объединяться с моральными противниками войны. К тому времени для всех, кроме меньшинства, было очевидно, что у Соединенных Штатов мало шансов на победу.

В 1960-е годы политические настроения демонстрировали и другие двусмысленности. В то время как современная пресса, особенно средства массовой информации, уделяла внимание подъему студенческих и антивоенных левых, консервативные активисты также мобилизовывались. В 1960 году была основана правоцентристская организация «Молодые американцы за свободу». В 1960-е годы она привлекла столько же членов, сколько и SDS, созданная в том же году. «Неоконсервативные» интеллектуалы, перегруппировавшиеся для критики либеральных программ начала 1960-х, к 1970 году собирали все большие аудитории. В то же время, после серьёзных поражений в начале 1960-х годов, партия GOP перестроилась; в 1966 году она одержала впечатляющие победы, а в 1968 году вновь заняла президентское кресло. С тех пор консерваторы часто контролируют национальную политику, особенно президентство.

Окончательная, прочная преемственность: Америка оставалась одной из самых религиозных культур в западном мире. Эта религиозность принимала самые разнообразные формы. Религиозные лидеры и прихожане продолжали вносить свой вклад в движение за гражданские права. Норман Винсент Пил, по-прежнему проповедующий позитивное мышление, процветал и пользовался большой популярностью. Так же как и Билли Грэм, чьи евангелические крестовые походы собирали миллионы людей в США и других странах мира. Хотя посещаемость церквей в Соединенных Штатах несколько снизилась по сравнению с пиком 1950-х годов, она оставалась высокой. По оценкам, в 1968 году 43 процента американцев регулярно посещали богослужения, в то время как в Англии и Франции этот показатель составлял 10–15 процентов.[1161]

Менее заметные в то время, но очевидные впоследствии, фундаменталисты разных убеждений становились все более многочисленными и готовились к выступлениям. Некоторые из них были сверхпатриотичны и политически реакционны; другие с трудом сдерживали свой гнев на Верховный суд и элиту — правительственную, корпоративную, образовательную, научную, — которая, по их мнению, разрушает нацию. В то время как лидеры фундаменталистов были белыми и представителями высшего среднего класса, среди их последователей было много бедных и представителей рабочего класса.[1162] Появление в 1970 году книги Хэла Линдсея «Поздняя великая планета Земля» свидетельствует о глубине фундаменталистских настроений в стране. Это был домилленаристский трактат, предвещавший ядерный апокалипсис, вызванный антихристом, после которого Иисус Христос вернётся на землю и спасет человечество. Книга стала самым продаваемым нехудожественным изданием 1970-х годов и к 1990 году разошлась тиражом более 28 миллионов экземпляров.

Эти сложные тенденции — как изменения, так и преемственность — указывают на то, что 1960-е годы были эпохой все более открытой поляризации и фрагментации.[1163] Десятилетие, повторимся, принесло беспрецедентное изобилие и эскалацию ожиданий, и оно оставило долгосрочное наследие, особенно в сфере расовых отношений и в личном поведении — гораздо более свободном и антиавторитарном — многих молодых людей. Однако наряду с этими изменениями сохранялись и укоренившиеся старые ценности, которыми дорожило то, что Ричард Никсон и другие называли «молчаливым большинством». Конфликт между старыми и новыми нравами, открыто оспариваемый на все более широкой и сенсационной сцене средств массовой информации, резко обнажил уже существующий раскол в нации, особенно по возрастному, расовому, гендерному и социально-классовому признакам. Центр, который более или менее сохранялся в конце 1950-х годов, в 1960-е годы треснул, обнажив вопиющую, часто неапологетичную поляризацию, которая казалась современникам удивительной.[1164]

16. Новый рубеж в доме

День инаугурации, 20 января 1961 года, был холодным и ярким, солнце блестяще отражалось от свежевыпавшего снега в Вашингтоне. Блики не позволили стареющему поэту Роберту Фросту, которого пригласили выступить на церемонии, прочитать стихотворение, которое он сочинил по этому случаю. Вместо этого он произнёс его по памяти. Но это была единственная заминка в незабываемом дне. Тысячи людей, собравшихся в Капитолии, и миллионы тех, кто смотрел церемонию по телевидению, были очарованы образом молодого, энергичного и красноречивого Кеннеди, который провозгласил свою решимость продвигать американские идеалы по всему миру. Взывая к идеализму и преданности американского народа, он сказал: «Не спрашивайте, что ваша страна может сделать для вас; спросите, что вы можете сделать для своей страны… Спросите не о том, что Америка сделает для вас, а о том, что мы вместе можем сделать для свободы человека».[1165]

Критики сочли ораторское искусство Кеннеди напыщенным. Однако реакция населения была в целом восторженной, и многие люди никогда не забывали о его призыве к действию. Более того, Кеннеди, казалось, был готов выполнить свои обещания. Хотя его избранники на высшие посты вряд ли были известны как реформаторы — министр обороны Роберт Макнамара, советник по национальной безопасности Макджордж Банди и министр финансов Дуглас Диллон были республиканцами, — он продемонстрировал, что собрал команду высокообразованных и активных советников. Многие из них были учеными — «лучшие и самые умные» — из Гарварда и других элитных институтов. Дин Раск, его государственный секретарь, был стипендиатом Родса. Восхваляя блестящую работу своей команды, Кеннеди редко упускал шанс подчеркнуть разницу между своим президентством и президентством якобы уставшей администрации Эйзенхауэра.

Административный стиль Кеннеди действительно отличался от стиля Эйзенхауэра. Если Айк опирался на иерархическую систему, которую он знал как армейский офицер, то Кеннеди искал идеи у целого корпуса свободолюбивых советников. Главным из них был его брат Роберт, которого он осмелился назначить генеральным прокурором. Макнамара, сверхэффективный и доминирующий администратор, которого Кеннеди взял с поста президента Ford Motor Company, был ещё одним. В качестве советников в Белом доме ему помогали Артур Шлезингер-младший, профессор истории Гарвардского университета, и Теодор «Тед» Соренсен, артистичный молодой либерал.[1166] Соренсен помог написать многие из главных речей Кеннеди, включая инаугурационную речь. В политических вопросах Кеннеди во многом опирался на умелых стратегов — критики называли их ирландской мафией, — таких как Кеннет О’Доннелл и Лоуренс О’Брайен. Многие другие американцы, в большинстве своём молодые и идеалистически настроенные, съехались в Вашингтон, чтобы занять менее значимые посты в постоянно растущей федеральной бюрократии и провозгласить новые смелые идеи относительно города. Старожилы с нежностью сравнивали атмосферу с первыми днями «Нового курса».

Некоторые современники, в том числе и демократы, были потрясены тем, что, по их мнению, было расплывчатым административным стилем новой администрации. «У них самая проклятая кучка мальчишек-коммандос, которых ты когда-либо видел», — сказал Адлай Стивенсон своему другу.[1167] И вскоре обнаружились серьёзные недостатки. В апреле администрация Кеннеди опрометчиво ввязалась в катастрофическую попытку свергнуть Фиделя Кастро на Кубе. Но даже этот провал не оказал заметного влияния на необычайную популярность молодого президента. Кеннеди, действительно, с небывалым успехом обратился к средствам массовой информации. Он стал первым президентом, разрешившим транслировать свои пресс-конференции по телевидению. К маю 1961 года около трех четвертей американцев посмотрели хотя бы одну из них. Из них 91 процент зрителей заявили, что у них сложилось благоприятное впечатление о его выступлении, и только 4 процента ответили отрицательно.[1168]

Неудачи также не смогли разрушить особую и, по-видимому, заразительную уверенность, которую поддерживали Кеннеди и его советники. Многие из них, как и сам Кеннеди, повзрослели во время Второй мировой войны, в дни борьбы и самопожертвования, которые, как предполагалось, придали им «твердость» — любимое слово людей Кеннеди — для преодоления новых рубежей 1960-х годов. Необычайно уверенные в себе, они даже в юности прекрасно осознавали своё место в истории. Кеннеди любили цитировать слова Шекспира из «Генриха V»:

Нас… будут помнить;

Нас, немногих, нас, счастливых, нас, группу братьев…

И джентльмены в Англии, ныне лежащие в постели,

Будут считать себя проклятыми, что их здесь не было.

Отчасти благодаря этому Кеннеди удалось придать особую ауру американскому президентству. Трумэн и Эйзенхауэр, конечно, руководили значительным ростом размера и власти исполнительной власти. Необычайно телегеничный Кеннеди значительно ускорил эти тенденции, привлекая внимание общественности к пышности и обставленности должности. Кеннеди и его элегантная жена Джеки пригласили в Белый дом целый парад знаменитых артистов, музыкантов и писателей. Тщательно организованные государственные обеды для высокопоставленных гостей получили широкую огласку. Джеки с гордостью демонстрировала, как она заново обставила президентский дом. Многие репортеры, сами молодые и либеральные, обращали внимание на высокую культуру и вкус, которые Кеннеди, казалось, привнесли в правительство. В стране простых людей воцарилась атмосфера королевской власти.

Американцы стали все чаще слышать о «потрясающей» ответственности Овального кабинета, которую теперь регулярно с большой буквы описывали доверчивые журналисты, описывая происходящее там принятие высоких решений, и, не оставлявшие сомнений в том, что от действий американского президента зависят судьбы мира. Популярный отчет Теодора Уайта о выборах 1960 года «Создание президента, 1960» (1961) не только подчеркивал гениальность Кеннеди и его советников, но и с благоговением говорил о «тишине, совершенно личной тишине», которая окружала президентскую деятельность. Эта тишина, добавлял он, «была самой глубокой в Овальном кабинете Западного крыла Белого дома, где президент, сколько бы ни было его советников, должен сидеть один».[1169]

Торжество американского президентства и, как следствие, потенциала федерального правительства, очень воодушевило современных сторонников сильного руководства Белого дома. Сам Кеннеди оставался лично очень популярным на протяжении всего своего президентства. Наряду с бурно развивающейся экономикой, которая после 1962 года казалась способной практически на все, возросшая мистика президентства стимулировала все большие ожидания среди либералов и других людей, которые воображали, что правительство способно найти большие ответы на большие проблемы. Революция народных ожиданий — центральная динамика 1960-х — в значительной степени была обязана прославлению президентского активизма, которое Кеннеди успешно пытался разжечь.

ВЫСОКИЕ ОЖИДАНИЯ рано охватили современников, которые жаждали нового рубежа в области внутренней политики. Журнал Newsweek предсказал после выборов, что Кеннеди может надеяться на «долгий и плодотворный „медовый месяц“ с новым демократическим 87-м Конгрессом». Если Кеннеди «сразу же приступит к работе с широкой новой законодательной программой», — добавлял Newsweek, — «он найдёт Конгресс настолько восприимчивым, что его рекорд вполне может приблизиться к знаменитым „Ста дням Франклина Д. Рузвельта“».[1170] Далее журнал перечислял причины, по которым Кеннеди мог добиться успеха, среди которых главной была поддержка со стороны таких влиятельных демократических лидеров, как спикер Палаты представителей Рэйберн и вице-президент Джонсон, которому предстояло возглавить Сенат, в котором он доминировал в качестве лидера большинства с 1955 года. Многие внутренние программы, украшавшие внутреннюю повестку дня демократов, такие как закон о помощи «депрессивным районам», федеральная помощь образованию и жилью, повышение минимальной заработной платы с 1 до 1,25 доллара в час, имели широкую поддержку среди либералов в Конгрессе. Казалось, что создание федеральной системы медицинского страхования в той или иной форме возможно.

В течение следующих трех лет реформаторы добились нескольких успехов. Целенаправленно работая в 1961 году, Кеннеди добился расширения Комитета по правилам Палаты представителей — узкого места, которое долгое время блокировало усилия либералов, а Рэйберн затем провел повышение минимальной заработной платы.[1171] Конгресс также принял закон, обеспечивающий скромное государственное финансирование подготовки рабочей силы и депрессивных районов, в частности Аппалачей. В 1962 году он одобрил важные (хотя и малозаметные) поправки к правилам продажи лекарств; они требовали, чтобы новые лекарства проверялись на эффективность и безопасность, прежде чем их можно было одобрить к применению.

Кеннеди также предпринял несколько шагов, которые впоследствии способствовали продвижению интересов женщин. В 1961 году он назначил Элеонору Рузвельт главой президентской комиссии по положению женщин. Её доклад в 1963 году, в некотором смысле далёкий от феминистского, выступал за специальное обучение молодых женщин для подготовки их к браку и провозглашал, что материнство — главная роль американской женщины. Доминировали сторонники защитного трудового законодательства для женщин, комиссия также выступала против Поправки о равных правах.[1172] В то же время президент назначал на высокие федеральные посты меньше женщин, чем его предшественники: он стал единственным президентом со времен Гувера, в кабинете которого никогда не было женщины.[1173] Тем не менее, комиссия добилась некоторых изменений. Она призвала федеральные власти выступить против дискриминации по половому признаку и подтвердила, что женщины, как и мужчины, имеют право на оплачиваемую работу. Она также стимулировала создание аналогичных комиссий на уровне штатов. Отчасти благодаря этой комиссии Кеннеди издал указ о прекращении дискриминации по признаку пола на федеральной гражданской службе. В 1963 году он подписал Закон о равной оплате труда, который гарантировал женщинам равную оплату за равный труд. Хотя этот закон исключал работников, не подпадающих под действие Закона о справедливых трудовых стандартах, и не содержал положений о принудительном исполнении, он имел определенный эффект. В течение следующих десяти лет 171 000 служащих получили по этому закону компенсацию в размере 84 миллионов долларов.[1174] Самое важное, что комиссия Кеннеди побудила женщин-активисток как на уровне штатов, так и на федеральном уровне к созданию сетей и серьёзному разговору о преодолении давних разногласий в своих рядах. Таким образом, Кеннеди непреднамеренно вызвал ожидания, которые способствовали гораздо более осознанному феминистскому движению после 1964 года.

Кеннеди, у которого была психически больная сестра, также более активно, чем предшественники-президенты, продвигал дело охраны психического здоровья. В 1963 году Конгресс принял закон о психиатрических учреждениях и общественных центрах психического здоровья, финансировавший местные центры психического здоровья, которые должны были предоставлять целый ряд амбулаторных услуг, включая консультации по вопросам брака, помощь правонарушителям, программы для немолодых матерей и алкоголиков. Закон был призван частично избавить психически больных людей от крупных государственных больниц, которые сторонники закона считали «змеиными ямами» с бессердечным и бесчеловечным обращением. Благодаря последующему финансированию этих усилий по деинституционализации население психиатрических больниц сократилось с 475 000 в 1965 году до 193 000 в 1975 году. В то же время население, все больше озабоченное своим психологическим благополучием, стало активно пользоваться услугами психиатрических клиник (в шесть раз за период с 1955 по 1980 год).[1175] Новый президент проявил особый интерес к мерам, направленным на стимулирование экономического роста. Некоторые из них были направлены на то, чтобы успокоить руководителей корпораций, большинство из которых на протяжении многих лет поддерживали республиканцев. В 1962 году Кеннеди добился принятия закона, который ускорял амортизационные отчисления и предоставлял предприятиям налоговые льготы на инвестиции в определенные виды оборудования.[1176] Этот закон, вероятно, способствовал росту корпоративных инвестиций и росту экономики. Кеннеди также стремился исправить политические отношения с бизнесом, которые были испорчены после того, как ранее в 1962 году он попытался остановить ведущие сталелитейные компании от инфляционного повышения цен. После того как компании временно отступили, он сказал: «Мой отец всегда говорил мне, что все бизнесмены — сукины дети, но я никогда не верил в это до сих пор». Разгневанные руководители корпораций в ответ на это стали носить на лацканах пуговицы S.O.B. («Сыновья бизнеса»).[1177]

В 1962 году Кеннеди начал внимательно прислушиваться к кейнсианским экономистам, в частности к Уолтеру Хеллеру, профессору Университета Миннесоты, которого он назначил главой Совета экономических консультантов. Хеллер, как и многие другие экономисты в начале 1960-х годов, был преисполнен самоуверенности в отношении своей дисциплины. «Наша статистическая сеть, — утверждал он, — теперь расставлена шире и быстрее приносит улов. Прогнозированию способствуют не только более совершенные компьютерные методы, но и улучшенные опросы потребителей и инвестиционных намерений».[1178] Энтузиазм Хеллера блестяще отражал быстро растущую уверенность либералов, особенно в области социальных наук, в способности «экспертов» управлять американским обществом. Эта уверенность в себе, ещё более усилившаяся в середине 1960-х годов, возбуждала и заряжала энергией либеральный активизм того времени.

Хотя Кеннеди пришлось потрудиться, чтобы понять теоретические аргументы Хеллера и других экономистов, он добился значительного прогресса и к 1962 году был готов действовать в соответствии с советами Хеллера. По политическим и гуманитарным причинам он хотел сократить безработицу и ускорить экономический рост. Он также пришёл к выводу, что умеренно высокий дефицит федерального бюджета, который предвидел Хеллер, можно рискнуть, не вызывая серьёзной инфляции; Эйзенхауэр, в конце концов, (непреднамеренно) создал значительный дефицит в годы рецессии между 1958 и 1960 годами. А снижение налогов всегда пользовалось успехом у Конгресса и общественности. Поэтому в конце 1962 года он публично выступил за одну из главных целей Эллера: снижение подоходного и корпоративного налогов. Утверждалось, что такое снижение высвободит средства для инвестиций и тем самым будет способствовать экономическому росту.[1179]

Приняв такую позицию, Кеннеди разочаровал многих либералов, которые считали снижение налогов благом для бизнеса и верхних слоев населения. Вместо этого они призывали к налоговой реформе, увеличению социальных расходов и инвестиций в общественные работы. Гарвардский экономист Джон Кеннет Гэлбрейт назвал снижение налогов «реакционным кейнсианством», а заявление Кеннеди — «самой республиканской речью со времен Мак-Кинли».[1180] Тем не менее, президент примирил некоторых реформаторов, приняв, пусть и с осторожностью, главную кейнсианскую идею о том, что компенсационная фискальная политика, включая краткосрочные бюджетные дефициты, может стимулировать экономический рост. Ни один президент до него не осмеливался публично занять такую позицию.[1181] В этом смысле его стремление к снижению налогов, которое в конечном итоге было принято в 1964 году, оставило важное наследие в разработке политики.

Несмотря на эти разнообразные законодательные инициативы, послужной список Кеннеди в сфере внутренней политики вряд ли можно назвать звездным по трем причинам. Первая — это его собственное неубедительное лидерство в этой области. Как и в начале своей карьеры, Кеннеди был холодным и бесстрастным политиком, когда занимался внутренними вопросами. Он отождествлял себя с умеренными, а не с либералами, которых он презрительно называл «прихлебателями». Он также презирал лидеров конгресса, отказываясь лично ухаживать за ними. Прежде всего, его мало волновали внутренние проблемы. Он сказал Соренсену, усердно работавшему над инаугурационным обращением: «Давайте вообще откажемся от внутренних вопросов». Соренсен так и сделал, и обращение сосредоточилось почти исключительно на иностранных делах — главной заботе Кеннеди. В других случаях Кеннеди не пытался скрыть свои приоритеты. «Внешние дела, — заметил он однажды Никсону, — это единственный важный вопрос, которым должен заниматься президент, не так ли? … Я имею в виду, кому какое дело, что минимальная зарплата составляет 1,15 или 1,25 доллара, по сравнению с чем-то вроде Кубы?»[1182]

Во-вторых, на Капитолийском холме Кеннеди столкнулся с таким составом, который, как он ожидал, провалит большинство крупных либеральных инициатив. Консервативные демократы, многие из которых были выходцами с Юга, продолжали, как и в 1938 году, доминировать в ключевых комитетах и создавать неформальные, но эффективные коалиции с консервативными республиканцами. Джонсон пытался преодолеть эту коалицию, но в качестве вице-президента он был гораздо слабее на Холме, чем в бытность лидером большинства в Сенате. Конгресс отклонил или отказался принимать меры по ряду предложений Кеннеди, включая медицинское страхование пожилых людей и создание Департамента городского хозяйства.

Когда либералы призывали Кеннеди бороться за свои программы, он напомнил им об отсутствии у него мандата в 1960 году и о политических реалиях на Капитолийском холме. Ссылаясь на Томаса Джефферсона, он сказал: «Великие нововведения не должны навязываться слабым большинством». Президент также ненавидел проигрывать, поскольку понимал, что президентский престиж отчасти зависит от сохранения ауры эффективности. Нужно было беречь свои ресурсы для крупных сражений. «Нет смысла устраивать ад, а потом не добиваться успеха», — говорил он. «Нет смысла ставить президентский пост на кон в каком-то вопросе, а потом терпеть поражение».[1183]

Кеннеди также не удалось добиться решения другого ключевого вопроса либеральной повестки дня — о федеральной помощи образованию. Хотя он поддержал эту идею, он столкнулся с жесткой оппозицией со стороны южан, таких как Говард Смит из Вирджинии, глава комитета по правилам Палаты представителей. Смит заявил, что законопроект об образовании направлен на «помощь NAACP и завершение подчинения Юга».[1184] Религиозные конфликты ещё больше навредили законопроекту. Будучи римским католиком, Кеннеди был политически чувствителен к обвинениям в том, что он тайно поддерживает федеральную поддержку церковно-приходских школ. Когда он отказался одобрить такую помощь, либеральные католики в Конгрессе, включая Джона Маккормака из Массачусетса (который позже сменил Рэйберна на посту спикера Палаты представителей), отказались от участия в общем деле. Законопроект не смог пройти комитет по правилам. Судьба законопроекта о школьной помощи, как и судьба большинства важных мер на Холме, отразила сохраняющуюся власть особых интересов в американской политике, в данном случае организованных протестантских и католических церквей. Она также выявила сохраняющиеся разногласия в американском обществе: различия по региональному признаку, среди прочего, часто перечеркивали более очевидные расколы «либералы» и «консерваторы» и значительно усложняли процесс выработки политики.

В-третьих, программы Кеннеди отражали более широкие ограничения либеральнодемократической политики. Многие из его усилий проявились в политике групп интересов, которая помогала влиятельным лобби гораздо больше, чем бедным и бесправным. Принятый в 1961 году Всеобъемлющий закон о жилищном строительстве, предлагавший федеральную поддержку для обновления городов, больше помогал застройщикам, строительным профсоюзам и демократическим активистам в городах, чем улучшал жилье для бедных. Закон о развитии и обучении трудовых ресурсов 1962 года сохранил некоторую поддержку Конгресса в течение следующих шести лет, но этот закон в основном субсидировал чиновников и частные интересы, которые обеспечивали обучение. Он оказал лишь незначительное влияние на уровень безработицы. Закон о развитии территорий, принятый в 1961 году, направил федеральные деньги в Аппалачи и другие «депрессивные районы», но также не оказал значительного влияния, отчасти потому, что плохо финансировался. Хуже того, оппоненты стали воспринимать его как закон о «свиных бочках» для ключевых демократических округов Конгресса. В 1963 году Конгресс отказался пополнить кредитный фонд ARA, а в 1965 году программа была упразднена.[1185]

Другие либеральные усилия были благими, но в чем-то ошибочными. Например, закон о психическом здоровье помог многим не очень больным людям, которым было разрешено покинуть психиатрические больницы и перебраться в больницы общего профиля, дома престарелых или общественные учреждения. Но многих тяжело и хронически больных психических пациентов он бросил на произвол судьбы в общинах, у которых не было ни желания, ни денег, ни медицинских знаний, чтобы заботиться о них. Со временем деинституционализация усугубила социальные проблемы, включая долгосрочную наркозависимость и бездомность.[1186]

Снижение налогов особенно ярко продемонстрировало ограничения внутренней политики в стиле Кеннеди. После окончательного утверждения в 1964 году оно ознаменовало собой значительные изменения в федеральной налоговой политике. Верхняя предельная налоговая ставка для физических лиц была снижена с 91 до 70 процентов; налоговая ставка для самой низкой группы снизилась с 20 до 14 процентов. Ставки налога на прибыль корпораций снизились с 52 до 48 процентов. По оценкам, в 1964 году закон позволил налогоплательщикам сэкономить 9,1 миллиарда долларов.[1187] Хеллер и другие были в восторге, приписывая этому закону необычайный экономический рост и процветание, характерные для середины 1960-х годов. Снижение налогов, повторяли они, подтвердило их утверждение о том, что знания в области социальных наук могут точно регулировать государственную политику.

Однако на самом деле снижение налогов, как утверждали Гэлбрейт и другие, помогло в основном обеспеченным людям. Более того, оно, вероятно, имело мало общего с тем большим процветанием, которое возникло к 1965 году. Американская экономика уже в 1962 году начала восстанавливаться после в основном циклического спада. Центральное место в этом подъеме, помимо циклических факторов, занимали крупные и уже существовавшие события, включая низкую стоимость энергоносителей, таких как нефть, продолжающиеся технологические инновации, расширение мировой торговли и повышение производительности труда. Определенные секторы американской экономики выиграли от быстрого увеличения военных расходов в годы правления Кеннеди. Во многих областях это увеличение способствовало росту экономики больше, чем снижение налогов.[1188]

Немного несправедливо выделять Кеннеди в связи с ограниченностью предположений либералов о социально-экономической политике. Будучи беспартийным демократом, он во многом следовал советам других, доминировавших в северно-городском крыле его партии. Более того, Кеннеди, естественно, стремился продвигать популярные программы, такие как снижение налогов, которые помогли бы ему получить больший политический мандат на выборах 1964 года. Тем не менее, факт остается фактом: он лишь урывками уделял внимание внутренним делам, а его администрация, ущемленная Конгрессом, не добилась ничего значимого в области социального законодательства. В этом отношении, как и в других, его деятельность напоминала деятельность его предшественников, Эйзенхауэра и Трумэна. Новых рубежей не было.

ГЛАВНЫМ ИСПЫТАНИЕМ внутренней политики для Кеннеди — как и для американских институтов в целом в то время — стали расовые отношения. Его судьба сложилась так, что он вступил в должность, когда все больше чернокожих теряли терпение от затянувшихся юридических стратегий и переходили к прямым действиям. Белые, в основном идеалистически настроенные студенты с Севера, начали присоединяться к ним в скромных, но растущих количествах. Хотя активисты движения за гражданские права по-прежнему в значительной степени полагались на сидячие забастовки и бойкоты, они разрабатывали более широкую программу действий, чем десегрегация столовых и других заведений. Некоторые из них задумались об улучшении условий жизни чернокожих на Севере. Однако в начале 1960-х годов они продолжали уделять основное внимание способам расширения прав и возможностей чернокожей бедноты на Юге.[1189] Задавленные своими оппонентами, они были очень, очень злы. «Быть негром в этой стране и быть относительно сознательным, — утверждал Джеймс Болдуин в 1961 году, — значит все время быть в ярости».[1190]

Активисты, многие из которых были связаны с CORE, решили активизировать борьбу с расизмом всего через несколько месяцев после вступления Кеннеди в должность. Новый президент, по их мнению, проявит больше сочувствия к их чаяниям, чем Эйзенхауэр. Их стратегия заключалась в том, чтобы отправиться в «поездку свободы» по глубокому Югу. Они садились на межштатные автобусы и пытались десегрегировать автобусные терминалы везде, где останавливались автобусы. Теперь на их стороне был закон, поскольку в декабре 1960 года Верховный суд постановил, что сегрегация на межштатных автобусных терминалах противоречит конституции.[1191]

Всадники, включая лидера CORE Джеймса Фармера, полностью ожидали, что белые отреагируют жестоко.[1192] Поэтому они предупредили о своих планах президента, генерального прокурора Роберта Кеннеди и директора ФБР Гувера. Роберт позже сказал, что ничего не знал о поездке, которая началась с того, что семь чернокожих и шесть белых забрались в два автобуса в Вашингтоне и поехали через Верхний Юг по пути в Алабаму, Миссисипи и Новый Орлеан. В Рок-Хилле, Южная Каролина, Джона Льюиса, одного из ведущих активистов, ударили дубинкой и сбили с ног, когда он попытался войти в комнату отдыха для белых. Когда велосипедисты добрались до Аннистона, штат Алабама, толпа проколола шины одного из автобусов, разбила окна, бросила зажигательное устройство и напала на велосипедистов, когда они убегали от дыма. В этот момент Кеннеди и многие другие люди в стране восприняли происходящее как должное. Начался новый драматический этап движения за гражданские права.

Другой автобус отправился в Бирмингем, где кланщик, который был платным информатором ФБР, в начале недели сообщил Гуверу, что ККК заключил сделку с комиссаром общественной безопасности Бирмингема Юджином «Быком» Коннором, которая позволит Клану в течение пятнадцати минут напасть на велосипедистов, прежде чем полиция Коннора вмешается. Гувер, хотя номинально находился под контролем генерального прокурора Кеннеди, не проинформировал своего шефа, и гонщики не имели федеральной защиты, когда выходили из автобуса. Там их жестоко избили тридцать с лишним клансменов, вооруженных бейсбольными битами, дубинками и велосипедными цепями. Один из нападавших, шестидесятиоднолетний старик, навсегда лишился мозга. После этого избитые путешественники прервали поездку и были доставлены на самолете в Новый Орлеан.

Как это часто случалось во время движения за гражданские права, непримиримость белых укрепила решимость активистов. Новые всадники, возглавляемые Льюисом, Дайаной Нэш и другими работниками SNCC из Нэшвилла, перенесли кампанию в Алабаму и Миссисипи. Вернулись и работники CORE. Некоторые из «всадников свободы», включая Льюиса и помощника Кеннеди Джона Зигенталера, подверглись жестокому нападению в Монтгомери.[1193] Другие всадники, включая Фармера, были арестованы в Джексоне, штат Миссисипи, осуждены за нарушение общественного порядка, оштрафованы на 200 долларов каждый и (когда они отказались платить штрафы или вносить залог) отправлены в тюрьму на тридцать девять дней, прежде чем их выпустили под залог. Многие из этих активистов были отправлены в отделение строгого режима государственной тюрьмы в Парчмане, где охранники безуспешно пытались разбить их единство, обливая их водой из пожарных шлангов, закрывая окна камер днём, чтобы усилить и без того свирепую жару, и обдувая их холодным воздухом из вытяжных вентиляторов по ночам.[1194]

Сегрегационистские чиновники Юга, такие как неустойчивый губернатор Миссисипи Росс Барнетт, надеялись, что подобные жесткие меры остановят движения за свободу. Но активисты продолжали прибывать: к концу лета только в Джексоне было арестовано 328 человек. Две трети из них были студентами колледжа, три четверти — мужчинами; более половины — чернокожими.[1195] Поездки за свободу закончились только в сентябре, когда Комиссия по межгосударственной торговле (ICC), действуя по просьбе Роберта Кеннеди, запретила межгосударственным автобусным и железнодорожным компаниям использовать сегрегированные помещения. Это была затяжная и жестокая борьба.

В то время как «Поездки за свободой» привлекали внимание всей страны, борцы за гражданские права были заняты в других частях Юга. В процессе работы они столкнулись с некоторыми проблемами в своих рядах. Внутридвиженческие противоречия, особенно поколенческие и классовые, отчетливо проявились в Миссисипи, где Роберт Мозес и другие начали крайне опасную деятельность в августе 1961 года. Там, где расизм разгорался с такой силой, как нигде в стране, многие молодые чернокожие в возрасте от десяти до двадцати лет уже присоединились к массовым миграциям на Север, чаще всего в предполагаемую землю обетованную — Чикаго.[1196] Их отъезд привел к растущему разрыву между поколениями, что вынудило борцов за гражданские права проводить вербовку среди пожилых фермеров, молодых подростков и их родителей. Эти люди отличались от преимущественно городских, среднего возраста, представителей среднего класса, таких как проповедники, носильщики и преподаватели, которые традиционно составляли костяк NAACP. Эти лидеры, в свою очередь, много рисковали в течение своей жизни, чтобы поддержать преимущественно юридическую борьбу с дискриминацией, которую поддерживала NAACP. Они часто не хотели принимать воинственную тактику, которой придерживалось новое и молодое поколение борцов за гражданские права.[1197]

Проблемы с объединением местных чернокожих стали особенно заметны в Маккомбе, городе на юго-западе Миссисипи, где сегрегационисты полностью контролировали ситуацию. Чтобы поколебать их власть, лидеры SNCC во главе с Мэрионом Бэрри выступали за проведение кампаний «прямого действия», таких как сидячие забастовки в аптеках и других сегрегированных заведениях. Мозес поддерживал такие акции, но ему также хотелось объединиться с местными лидерами NAACP, которых он считал жизненно важными для успеха долгосрочных перемен на уровне общины. Большинство из этих лидеров хотели сосредоточиться на регистрации избирателей — традиционной цели NAACP. Поддерживая этот акцент, Мозес отмечал, что прямые действия, такие как сидячая забастовка, часто были «одноразовыми, а не тем, что движение могло бы поддерживать».[1198]

К концу 1961 года опасения Мозеса по поводу сидячих забастовок оказались пророческими. Белые власти Маккомба отреагировали на сидячие забастовки SNCC арестом и заключением в тюрьму демонстрантов, которые оставались в заключении тридцать четыре дня, прежде чем были освобождены под залог, внесенный Южной христианской конференцией лидерства и NAACP. Двое из освобожденных попытались вернуться в свою полностью чёрную школу, но их не пустил чернокожий директор. Этот поступок разъярил многих их одноклассников, более 100 из которых осмелились пройти маршем по городу, неся транспаранты и распевая «We Shall Overcome». Невероятные белые окружили их и жестоко напали на недавно прибывшего сотрудника SNCC Боба Зеллнера, единственного белого человека в марше. Затем полиция арестовала организаторов SNCC и 116 студентов, некоторые из которых попали в тюрьму более чем на месяц. Тем временем директор школы исключил всех участников марша из школы, потребовав от них обещания не участвовать в будущих демонстрациях в качестве платы за зачисление. Большинство отказалось.

Как и опасался Мозес, сидячие забастовки ещё больше разделили местных чернокожих, некоторые из которых обвинили его и других работников SNCC в случившемся. Многие родители афроамериканцев с самого начала относились к сидячим забастовкам прохладно. Другие были потрясены тем, что «чужаки» из SNCC поощряют марш школьников, большинству из которых не исполнилось восемнадцати лет, и обвиняли SNCC, когда их детям запрещали посещать школу. К концу года, когда Мозеса наконец выпустили из тюрьмы, деятельность SNCC в Маккомбе практически сошла на нет и не возобновлялась до лета 1964 года.[1199] Насилие со стороны белых ещё больше усугубило поражение деятельности по защите гражданских прав в этом районе. В округе Либерти Э. Х. Херст, член законодательного собрания штата, застрелил Герберта Ли, чернокожего фермера и отца девяти детей, который был настолько смел, что ездил на машине Мозеса по округу, чтобы связаться с потенциальными избирателями. Свидетель-афроамериканец Луис Аллен заявил присяжным коронера, что Хёрст действовал в порядке самообороны, и Хёрста быстро оправдали. Затем Аллен заявил Мозесу, что белые принудили его к лжесвидетельству — Хёрст, по его словам, хладнокровно застрелил Ли, — и что он скажет об этом публично, если ему предложат защиту. Мозес позвонил в Министерство юстиции в Вашингтоне и потребовал, чтобы правительство предоставило ему защиту. Министерство юстиции ответило, что не может этого сделать и что Хёрст будет признан невиновным, что бы оно ни сделало. Аллен, опасаясь за свою жизнь, остался при своём мнении. Через полтора года он попал в засаду, получил пулю в лицо и был убит. Никому не было предъявлено обвинение в убийстве.[1200]

Напряженность внутри движения подпортила репутацию даже Кингу, который уделял большое внимание протестам прямого действия в Олбани, штат Джорджия, в период с октября 1961 по август 1962 года. Движение в Олбани, как его называли, было одним из самых неудачных среди всех мероприятий по защите гражданских прав в начале 1960-х годов. Местные власти, возглавляемые начальником полиции Лори Притчеттом, умело обуздали белых экстремистов и избежали эксцессов. Кинга дважды сажали в тюрьму, но каждый раз выпускали под залог, не добившись ничего существенного. Арестованный и посаженный в тюрьму в третий раз, он предстал перед судьей, который вынес ему условный приговор. После этого Кинг покинул город, так и не сумев отменить сегрегацию в городе.

Судьба «Движения Олбани» вывела на чистую воду уже назревавшие претензии активистов к Кингу. Многие молодые боевики, высоко оценивая его огромный вклад в дело, были раздражены его стилем проповедника. Кинг, — усмехались они, — был «де Лоудом».[1201] Другие говорили, что ему следовало бы чаще рисковать тюрьмой, что он совершал ключевые тактические ошибки, что SCLC была неорганизованной. Местные чернокожие в Олбани и других местах иногда ворчали, что он был прежде всего звездой СМИ, который врывался в их общины, возбуждал местных белых, добивался лишь символических уступок (если они вообще были), а затем уезжал, оставляя их на произвол судьбы перед лицом гневного возмездия белого общества.

Борьба в таких местах, как Олбани, обострила и другие внутренние разногласия. Некоторые из них носили организационный характер, натравливая SCLC и NAACP друг на друга. Кинг, например, рассчитывал, что Фонд правовой защиты и образования NAACP покроет его растущие расходы. Тургуд Маршалл, возглавлявший этот фонд, горько жаловался: «С группой Мартина Лютера Кинга он только и делал, что сваливал на нас всю свою юридическую работу, включая счета».[1202] И SCLC, и NAACP, кроме того, конфликтовали с CORE и SNCC. Как и в прошлом, NAACP привлекала в основном пожилых чернокожих из среднего класса, которые верили в эффективность судебных разбирательств. Но судебные разбирательства требовали времени, а многие молодые борцы за гражданские права не хотели ждать. Будучи приверженцами прямого действия, они шли вперёд, иногда импульсивно, не слушая старших. Часто они предпочитали сесть в тюрьму, а не платить штрафы, и тогда они тоже обращались в NAACP. Рой Уилкинс, глава NAACP, жаловался, что работники SNCC в Олбани «ни от кого не принимают приказов. Они действуют в своеобразном вакууме: парад, протест, сидячая забастовка… Когда заголовки уходят, вопросы все равно приходится решать в суде».[1203]

ЧТО КЕННЕДИ И ЕГО БРАТ, занимающий ключевой пост генерального прокурора, будут делать с революцией в области гражданских прав в Америке?

И тогда, и позже они утверждали, что сделали многое, чтобы помочь продвижению по мирному пути. В 1961 году администрация создала Комитет по равным возможностям трудоустройства. Возглавляемый вице-президентом Джонсоном, он активно занимался проверкой дискриминационных практик. Кроме того, администрация стремилась нанимать больше чернокожих в федеральные органы власти: в январе 1961 года из 950 адвокатов Министерства юстиции только десять были чернокожими, а из 3660 сотрудников дипломатической службы — только пятнадцать.[1204] Он выдвинул пять чернокожих на должности федеральных судей. Одним из них был Маршалл, который был назначен в Апелляционный суд. В ответ на «поездки за свободой» она оказала давление на МТП, чтобы тот издал своё постановление против сегрегированных помещений в межштатных поездках. Особый интерес он проявлял к акциям по защите избирательных прав — они были менее склонны к насилию на Юге, чем демонстрации. К маю 1963 года Департамент юстиции участвовал в борьбе за избирательные права в 145 южных округах. Это было почти на 500 % больше, чем в тридцати округах, затронутых этой проблемой, когда администрация Эйзенхауэра покинула свой пост в 1961 году.[1205] Однако в большинстве своём Джон и Роберт Кеннеди осторожно подходили к вопросу о гражданских правах, особенно в 1961–62 годах. Их осторожность объяснялась прежде всего политическими соображениями. Несмотря на растущую волну протеста, гражданские права в то время все ещё не привлекали большого общественного внимания и не пользовались горячей поддержкой населения. Кеннеди, внимательно прислушивавшийся к общественному пульсу, не видел политической выгоды в том, чтобы добиваться принятия мер, особенно от Конгресса, который наверняка проявит непокорность. Если бы он слишком настойчиво добивался гражданских прав, то рисковал потерять поддержку южан, которую надеялся получить на выборах 1962 и 1964 годов. Кеннеди особенно беспокоили южане в Конгрессе, в частности такие силы, как сенатор Джеймс Истленд из Миссисипи, который возглавлял важный судебный комитет. Идя навстречу Истленду, Кеннеди выдвинул четырех ярых сторонников сегрегации на должности федеральных окружных судей на глубоком Юге. Один из них, Уильям Гарольд Кокс, однажды назвал чернокожих людей в своём зале суда «ниггерами» и сравнил их с шимпанзе.[1206]

Политические соображения также заставили Кеннеди отступить от предвыборных обещаний. Хотя платформа Демократической партии в 1960 году указывала на поддержку законопроекта о гражданских правах, Кеннеди отказался представлять его в 1961 или 1962 годах. Расстроенный лоббист NAACP Кларенс Митчелл заметил, что «Новый рубеж выглядит как ранчо для чуваков с сенатором Истлендом в качестве главного менеджера».[1207] Кеннеди также отказался от предвыборного обещания издать указ, запрещающий расовую дискриминацию в жилищном строительстве, поддерживаемом федеральными властями. Такой указ, провозгласил он, не требовал никаких действий со стороны Конгресса, только «росчерк пера». Поскольку 1961 и 1962 годы прошли без такого указа, недовольные активисты организовали кампанию «Чернила для Джека» и отправили в Белый дом тысячи перьевых ручек. Их кампания не принесла пользы. Кеннеди подождал до выборов 1962 года, чтобы издать приказ, который он тщательно оформил. Эффект от него был незначительным.[1208]

Личные пристрастия усиливали осторожность Кеннеди. В отношении гражданских прав, как и в отношении других внутренних вопросов, президент и генеральный прокурор оставались холодными и отстраненными. Хотя они абстрактно верили в цель улучшения гражданских прав, они не испытывали страстной привязанности к этому делу. Отношение президента стало очевидным в первую неделю его пребывания в должности, когда чернокожие африканские дипломаты пожаловались, что рестораны на дорогах в Вашингтон отказываются их обслуживать. «Разве вы не можете сказать им, чтобы они этого не делали?» — спросил он своего начальника протокола Энджера Биддла Дьюка. Дьюк попытался объяснить, как он пытался просветить менеджеров. Но Кеннеди прервал его. «Я не об этом говорю. Разве вы не можете сказать этим африканским послам, чтобы они не ездили по 40-му шоссе? Это адская дорога… Скажите этим послам, что я бы и не подумал ехать из Нью-Йорка в Вашингтон. Пусть летят!»[1209]

Президент Кеннеди особенно беспокоился о том, что расовые волнения в Соединенных Штатах могут испортить имидж страны за рубежом и сорвать достижение внешнеполитических целей, которые его действительно волновали. В то время, когда начались акции свободы, он был сосредоточен не на расовых отношениях, а на предстоящей встрече на высшем уровне с Хрущевым в Вене. После того как участников акции арестовали и избили, он был обеспокоен и разгневан. «Скажите [гонщикам], чтобы они прекратили это», — сказал он своему помощнику по гражданским правам Харрису Уоффорду. «Остановите их!» Когда всадники не унимались, Кеннеди публично призвали к периоду «охлаждения». Роберт взорвался, сказав Уоффорду, что чернокожие совершенно не понимают необходимости национального единства накануне саммита. Фармер ответил, что чернокожие «остывают уже 150 лет. Если мы будем охлаждаться и дальше, то окажемся в глубокой заморозке».[1210]

Кеннеди столкнулись с особыми дилеммами из-за роли шефа ФБР Гувера, как всегда искусного и хорошо связанного бюрократа. Гувер питал непреодолимую ненависть к Мартину Лютеру Кингу, которого он считал «„оборванным котом“ с навязчивыми дегенеративными сексуальными желаниями». Кроме того, он был убежден, что один из советников Кинга, нью-йоркский адвокат Стэнли Левисон, был коммунистом. Обеспокоенный подобными слухами, Роберт отправил помощников, чтобы те призвали Кинга разорвать отношения с Левисоном. (Кинг этого не сделал.) В начале 1962 года Роберт Кеннеди разрешил ФБР прослушивать офис Левисона и прослушивать его домашний телефон. В октябре он пошёл ещё дальше, дав Гуверу добро на прослушивание телефонов Кинга в Атланте и Нью-Йорке.[1211]

Хотя прослушки оставались на телефонах Кинга до конца президентского срока Кеннеди (и после него), они не раскрыли ничего существенного. Кинг, как выяснилось, любил вечеринки и непристойные шутки и, судя по всему, часто вступал во внебрачную связь. Эти открытия, если бы они были обнародованы, могли бы повредить репутации Кинга. Однако никаких доказательств того, что Левисон поддерживал связи с коммунистами после того, как он сблизился с Кингом в 1956 году, не было. Тем не менее Кеннеди продолжали санкционировать навязчивые и вуайеристские усилия Гувера.[1212]

Почему они так поступили, остается спорным. Но очевидно, что они боялись бросить вызов Гуверу, у которого были влиятельные связи на Капитолийском холме и который распространял слухи о Кинге по всему Вашингтону. Кроме того, Гувер слишком много знал о безрассудной и безответственной сексуальной жизни самого президента Кеннеди. В марте 1962 года он, очевидно, предупредил Кеннеди, что Джудит Кэмпбелл, с которой Кеннеди спал с начала 1960 года (и чьи семьдесят с лишним звонков в Белый дом с января 1961 года были зарегистрированы и доведены до сведения ФБР), также была любовницей мафиозного гангстера Сэма Джанканы. Джанкана, в свою очередь, работал с ЦРУ над заговорами с целью убийства Кастро. Документальное подтверждение существования такой сети сильно снижало шансы на судебное преследование Джанканы и связанных с ним гангстеров. (Роберт, будучи генеральным прокурором, тем не менее, сделал это). Президент Кеннеди также подверг себя шантажу и позору. Он быстро разорвал отношения с Кэмпбелл; насколько известно, последний телефонный разговор с ней в Белом доме состоялся в тот же день. Учитывая, что Гувер располагал такой порочащей информацией, Кеннеди было нелегко отклонить его просьбу о прослушивании Кинга.[1213]

По всем этим причинам Кеннеди продолжали предоставлять Гуверу и ФБР широкую свободу действий при разрешении расовых конфликтов на Юге. Это вредило движению, поскольку Гувер не только ненавидел Кинга, он также боялся и ненавидел активистов движения за гражданские права. Все ещё одержимый идеей коммунизма, он был уверен, что красные доминируют в движении за гражданские права, и собрал огромное досье на сторонников левых взглядов, таких как композитор Леонард Бернстайн и многие другие.[1214] ФБР нанимало мало чернокожих агентов, и ни один из них не занимался вопросами гражданских прав на Юге. Оно не предоставляло людям движения никакой защиты от насилия белых, а иногда (как в Бирмингеме) сознательно потворствовало ему. Ничто так не возмущало борцов за гражданские права, как неспособность администрации Кеннеди, на которую активисты возлагали большие надежды, использовать федеральные силы, чтобы защитить их от нападений.

Вместо этого братья Кеннеди полагались на заключение сделок с южными политиками. Роберт Кеннеди провел много часов в телефонных переговорах с чиновниками-сегрегационистами, такими как Барнетт и Истленд из Миссисипи, которые в конце концов согласились, чтобы «всадники свободы» в Джексоне были арестованы мирно. Отстаивая этот подход, администрация выдвигала конституционные аргументы, в частности, своё изложение «федерализма». В изложении помощника генерального прокурора Берка Маршалла федерализм в стиле Кеннеди утверждал, что ответственность за поддержание порядка и защиту граждан от противоправных действий лежит на местных властях, а не на национальном правительстве. Только когда местные власти полностью теряют контроль над ситуацией, федеральное правительство должно рассматривать возможность применения собственной силы. «У нас нет национальной полиции», — пояснил Маршалл. «Федеральная система не может заменить неспособность местных правоохранительных органов нести ответственность. Просто образовался вакуум, который можно заполнить лишь изредка, с огромным трудом и совершенно неудовлетворительным образом».[1215]

Жестокая конфронтация в Университете Миссисипи в сентябре 1962 года показала опасность такого подхода. Эти беспорядки последовали за попытками Джеймса Мередита, поддержанного федеральными судами, поступить в университет в качестве первого чернокожего студента. Однако Барнетт, выступая против зачисления Мередита, опирался на давно дискредитированные заявления о правах штатов. Он также разжег расистский ажиотаж среди студентов и жителей штата. «Ни одна школа в Миссисипи не будет интегрирована, пока я ваш губернатор», — заявил он. Он потребовал отставки любого чиновника штата, «который не готов претерпеть тюремное заключение за это праведное дело… Мы не будем пить из чаши геноцида».[1216]

Кеннеди, как и в прошлом, надеялись предотвратить возможность насилия, ведя тайные переговоры с Истлендом и Барнеттом.[1217] Накануне приезда Мередит они думали, что им удалось заключить сделку. Барнетт, по их мнению, будет поддерживать порядок в кампусе. Поэтому федеральное присутствие можно было ограничить 500 маршалами. Армия останется наготове в Мемфисе, расположенном в шестидесяти пяти милях. Но к 7:30 вечера 30 сентября, за день до того, как Мередит должна была поступить в университет, враждебная толпа (численность которой достигла 3000 человек) студентов и посторонних собралась в кампусе и начала бросать кирпичи и бутылки с зажигательной смесью в маршалов. Восемь человек были ранены, после чего маршалы применили слезоточивый газ. Дорожный патруль Миссисипи, который должен был сдерживать толпу, вместо этого отступил; Барнетт нарушил своё слово. Толпа превратилась в толпу. В темноте раздались выстрелы, ранившие маршалов и случайных прохожих. Сделка между Кеннеди и Барнеттом закончилась беспорядками.

К 10 часам вечера маршалы были осаждены, и Роберт Кеннеди отправил в Мемфис сообщение о прибытии первых 5000 солдат. Но целый ряд проволочек помешал вмешательству, и люди прибыли только в 2:15 ночи, почти через семь часов после начала беспорядков. К тому времени у маршалов уже не было слезоточивого газа, а двое прохожих были убиты и 160 ранены, двадцать восемь — выстрелами. После этого войска восстановили порядок, и Мередит был принят в университет. Он выдержал год в университете и закончил его (под охраной федеральных охранников) в 1963 году.

Беспорядки в «Оле Мисс» в то время мало что изменили в повседневной жизни широких масс чернокожего населения США. Мередит был измученным, мужественным символом. Это противостояние также не сильно изменило стратегию братьев Кеннеди. Как и прежде, они питали иллюзии, что национальная администрация сможет держать дистанцию. Но становилось все более очевидным, что заключение сделок и «федерализм» — слабые тростинки, на которые можно опереться. Как долго федеральное правительство может полагаться на других в поддержании мира?

НЕ ОЧЕНЬ ДОЛГО, потому что в 1963 году Мартин Лютер Кинг решил добиться отмены «Джима Кроу». Тщательно подготовившись, он решил устроить массовые демонстрации в Бирмингеме. Этот город был известен как, пожалуй, самый систематически сегрегированный на Юге. Пятьдесят или более взрывов домов и зданий чернокожих по расовым мотивам отравили послевоенные расовые отношения. Чернокожие занимали лишь второстепенные должности, даже в процветающей сталелитейной промышленности города. Обеденные прилавки и все общественные заведения были сегрегированы. Питьевые фонтанчики были предназначены только для белых. Город даже закрыл свои парки и игровые площадки, вместо того чтобы подчиниться федеральному приказу об их интеграции. В городе запретили выступления Метрополитен-оперы, потому что труппа отказалась выступать перед сегрегированной аудиторией. Комиссар по общественной безопасности Коннор и его люди регулярно терроризировали чернокожих жителей города. Это была одна из главных причин, почему Кинг выбрал именно этот город для своей главной акции. Он ожидал, что Коннор отреагирует слишком бурно и привлечет внимание всей страны к движению за гражданские права.[1218]

Когда в апреле 1963 года Кинг и его коалиция борцов за гражданские права начали бойкоты, сидячие забастовки и демонстрации, Коннор и другие официальные лица поначалу пытались действовать сдержанно. Кинг был арестован за нарушение постановления суда штата о запрете демонстраций и провел неделю в тюрьме, где написал «Письмо из Бирмингемской тюрьмы», широко читаемое изложение его приверженности расовой справедливости и ненасилию. Демонстрации продолжались, но городские власти арестовали сотни протестующих и угрожали исчерпать имеющиеся у Кинга добровольцы. Тогда Кинг отправил около 1000 детей из штаб-квартиры своей церкви на демонстрационный марш в центр города. Силы Коннора схватили более 900 из них, которые оказались в тюрьме. На следующий день Коннор приказал новой группе детей не выходить из церкви. Когда некоторые из них вышли, Коннор и его силы потеряли голову. Пожарные включили шланги высокого давления, вода из которых сбивала демонстрантов на тротуар и била их о стены зданий. Некоторые лежали, истекая кровью и теряя сознание. Полицейские набрасывались на демонстрантов и избивали их ночными палками. Другие полицейские держали на длинных поводках собак, которые, казалось, наслаждались зрелищем того, как собаки огрызаются и кусают демонстрантов, когда те отступают от натиска.[1219]

Насилие взбудоражило Коннора, который в итоге бросил в тюрьму более 2000 детей. Когда один из его офицеров сдерживал группу белых людей, он обратился к нему: «Пусть эти люди подойдут к углу, сержант. Я хочу, чтобы они увидели, как работают собаки. Посмотрите, как бегают эти черномазые». Через несколько дней, когда демонстрации продолжались, струя воды попала на преподобного Фреда Шаттлсворта, одного из главных помощников Кинга, впечатала его в стену церкви и оставила без сознания. Когда его увезла машина скорой помощи, Коннор ликовал: «Хотел бы я, чтобы его увезли на катафалке».[1220]

Действия Коннора оказались более чем терпимы для демонстрантов. В ответ некоторые из них стали бросать в полицейских камни и бутылки. Один размахивал ножом в сторону полицейского. Это был первый случай, когда значительное число чернокожих нарушило мандат ненасилия. С другой стороны насилие стало гораздо сильнее. Противники протестов взорвали бирмингемский дом брата Кинга. Ещё одна бомба взорвалась в мотеле Бирмингема, где, как предполагалось, остановился Кинг. Эти взрывы вывели чернокожих на улицы, где они стали бросать камни. Полиция в ответ беспорядочно избивала чернокожих. Как признавали многие наблюдатели в то время, ненасилие теряло свою силу как идеология, заряжающая энергией. Началась новая, более кровавая фаза движения за гражданские права.

Бирмингемская борьба стала поворотной и в других отношениях. Это была первая продолжительная демонстрация, которую транслировали по телевидению в прямом эфире на всю страну. Как никакое другое событие того времени, она заставила американцев обратить на себя внимание. Многие, кто видел жестокость Коннора и его сил, особенно по отношению к женщинам и детям, начали выступать против расовой дискриминации, писать возмущенные письма в редакцию и оказывать давление на своих представителей в Конгрессе. Все больше людей, чем когда-либо прежде, отправлялись на юг, чтобы принять участие в волне новых демонстраций и бойкотов. Бирмингем во многом пробудил доселе пассивных людей на Севере.

Чёрное население тоже было взбудоражено этими событиями. Благодаря чрезмерной реакции Коннора белые умеренные в Бирмингеме поняли, что им придётся пойти на некоторые уступки. Уступив, они пообещали десегрегировать общественные заведения питания и нанять чернокожих продавцов. Однако другие отвратительные практики «Джима Кроу» сохранились, и чернокожие вышли из борьбы ещё более озлобленными, чем прежде. Джеймс Болдуин, опубликовавший в начале года книгу «Огонь в следующий раз», уже пришёл к выводу, что десегрегация мало что изменит в систематически расистском обществе. «Неужели я хочу попасть в горящий дом?» — спрашивал он.[1221] Воинствующие борцы за гражданские права на Юге, большинство из которых все ещё оставались верны CORE и SNCC, все больше критиковали приверженность Кинга ненасилию, и они возобновили протесты по всей стране. Позднее было подсчитано, что в течение следующих семи месяцев в демонстрациях приняли участие более 100 000 человек. Не менее 15 000 были арестованы.[1222]

Кеннеди тоже отошел от центра. Борьба в Бирмингеме расстроила его по нескольким причинам. Он был возмущен жестокостью, отмечая, что ему стало «плохо», когда он увидел фотографию полицейской собаки, набросившейся на негритянку. Его беспокоила широкая огласка, особенно телевизионная. Это прогремело на весь мир и повредило имиджу Америки. Как могли Соединенные Штаты утверждать, что возглавляют «свободный мир», когда попирали права собственного народа? Кеннеди также опасался новых волн насилия, если он ничего не предпримет. Прежде всего его беспокоило, что он — и правительство — может потерять контроль над динамикой протеста. Кеннеди говорил людям, что хочет «вести за собой», а не быть «поглощённым» происходящим.[1223]

По всем этим причинам Кеннеди дал помощникам добро на подготовку законопроекта о гражданских правах. Когда губернатор Алабамы Джордж Уоллес, демагог-сегрегационист, вступивший в должность в начале того же года, подражая Барнетту, попытался в июне запретить двум чернокожим студентам посещать университет штата, Кеннеди вышел в эфир, чтобы заявить о своей поддержке этого закона.[1224] При этом он придал своему выступлению непривычную страстность. «Суть вопроса, — сказал он:

заключается в том, должны ли все американцы иметь равные права и равные возможности… Если американец из-за своей тёмной кожи не может пообедать в ресторане, открытом для публики, если он не может отправить своих детей в лучшую государственную школу, если он не может голосовать за представляющих его государственных чиновников, если, короче говоря, он не может наслаждаться полной и свободной жизнью, к которой все мы стремимся, то кто из нас будет доволен тем, что цвет его кожи изменится и встанет на его место?»[1225]

Участие Кеннеди стало важным поворотным моментом в истории движения за гражданские права.[1226] Но та ночь в Миссисипи была омрачена. Среди многих американцев, узнавших о его послании, был Медгар Эверс, активист NAACP, который посвятил большую часть своей жизни деятельности по защите гражданских прав в Миссисипи. Он задержался на собрании NAACP в Джексоне и вернулся к жене и трем детям вскоре после полуночи. Когда он выходил из машины, снайпер выстрелил ему в спину из мощной винтовки. Эверс, пошатываясь, добрался до двери кухни, где его ждала семья, и упал в лужу крови. Он умер по дороге в больницу.[1227]

Мученическая смерть Эверса грозила разрушить надежды Кеннеди на мирное, законодательное решение расового конфликта. В Джексоне бунт удалось предотвратить с трудом. Кроме того, многие активисты отвергли законопроект Кеннеди как слишком незначительный и запоздалый. В то время этот законопроект был направлен на пресечение расовой дискриминации в сфере общественного жилья, что было одной из главных целей движения. Но он был составлен осторожно, чтобы заручиться поддержкой умеренных членов Конгресса, особенно республиканцев, без голосов которых законопроект был обречен. Он разрешал Министерству юстиции вести судебные процессы в поддержку недискриминационных общественных заведений только в том случае, если отдельные лица готовы инициировать такие иски. Слабый раздел об избирательных правах исключал выборы на уровне штата и на местном уровне. Разделы, касающиеся школ, касались только сегрегации де-юре, игнорируя широко распространенную сегрегацию де-факто на Севере. Законопроект не предлагал ответов на проблемы жестокости полиции и расовой дискриминации в сфере занятости.[1228]

Умеренные лидеры движения за гражданские права, тем не менее, были воодушевлены тем, что Кеннеди, наконец, поддержал законопроект о гражданских правах. Возможно, у него появятся зубы. Во главе с А. Филипом Рэндольфом и Байярдом Растином, давними активистами, они решили организовать Марш на Вашингтон за рабочие места и свободу, чтобы оказать давление в пользу законодательства и рабочих мест для чернокожих. По первоначальному плану марш, назначенный на 28 августа, должен был включать в себя длительную сидячую забастовку тысяч демонстрантов в Капитолии до тех пор, пока Конгресс не примет удовлетворительный закон.

Подобная демонстрация сильно встревожила Кеннеди и его помощников, которые приложили немало усилий, чтобы смягчить планы. Их усилия принесли результаты: они убедили Кинга, Роя Уилкинса из NAACP и главу Городской лиги Уитни Янга согласиться на изменения. К августу эти сторонники, поддержанные многими белыми либералами, представителями профсоюзов и церковными лидерами, сумели выработать соглашение, по которому марш ограничивался одним днём. Участникам разрешалось пройти от монумента Вашингтона до Мемориала Линкольна, где выступление с речью завершало мероприятие. Кроме того, было решено, что на Капитолийском холме не будет сидячей забастовки и что организаторы сделают все возможное, чтобы на митинге присутствовало значительное количество белых. Участники марша должны были одеться в респектабельную одежду. В день марша вашингтонские винные магазины будут закрыты — это положение основывалось на предположении, что чернокожие в противном случае будут пьянствовать и устраивать беспорядки. Хотя многие из этих положений оскорбили лидеров SNCC, включая их председателя Джона Льюиса, они согласились принять участие, надеясь, что марш даст им возможность высказать свои взгляды.[1229]

Давление администрации с целью умерить протест продолжалось вплоть до самого марша 28 августа.[1230] Когда помощники Кеннеди и другие ораторы увидели черновик пламенной речи, которую собирался произнести Льюис, они заставили его смягчить её. В последнюю минуту другие чернокожие лидеры, почувствовав давление, заставили Льюиса немного сбавить тон. Помощники Кеннеди были готовы отключить систему оповещения на случай, если все пойдёт не так. Малкольм Икс позже заметил: «Не было ни одного простого логистического аспекта, который бы не контролировался», и назвал марш «Farce on Washington».[1231]

Однако подавляющее большинство надеющейся и не склонной к насилию толпы не знало о гневных переговорах, которые велись рядом с трибуной. Это была действительно большая толпа, по оценкам, около 250 000 человек — самая большая на тот момент для политического собрания в Соединенных Штатах. Из них около 50 000 были белыми. Среди участников марша было много знаменитостей и исполнителей, в том числе Джоан Баэз, Джош Уайт, Одетта, Боб Дилан, Питер, Пол и Мэри. Мариан Андерсон и Махалия Джексон трогательно пели во время официальной программы в Мемориале Линкольна. Но именно Кинг произнёс самую запоминающуюся речь. Закончив подготовленную речь, он, казалось, был готов сесть, когда Махалия Джексон окликнула его сзади: «Расскажи им о своей мечте, Мартин! Расскажи им о мечте!» Кинг согласился, изложив свою мечту (о которой он рассказывал и раньше) в той раскатистой манере, которая сделала его таким сильным оратором:

У меня есть мечта, что однажды эта нация восстанет и воплотит в жизнь истинный смысл своего кредо: «Мы считаем эти истины самоочевидными — все люди созданы равными».

У меня есть мечта, что однажды на красных холмах Джорджии сыновья бывших рабов и сыновья бывших рабовладельцев смогут сесть вместе за стол братства.

У меня есть мечта, что однажды даже штат Миссисипи, штат-пустыня, пышущий несправедливостью народа, пышущий жаром угнетения, превратится в оазис свободы и справедливости.

У меня есть мечта, чтобы мои четверо маленьких детей однажды жили в стране, где их будут судить не по цвету кожи, а по содержанию характера…

Когда многие из собравшихся плакали, Кинг завершил выступление знаменитой речью:

Когда мы позволим свободе звенеть, когда мы позволим ей звенеть из каждой деревни и каждого хутора, из каждого штата и каждого города, мы сможем ускорить тот день, когда все дети Божьи, чёрные и белые, евреи и язычники, протестанты и католики, смогут соединить руки и спеть словами старого негритянского спиричуэлса: «Наконец-то свободен! Наконец-то свободны! Слава всемогущему Богу, наконец-то мы свободны!»[1232]

Отчасти благодаря речи Кинга Марш на Вашингтон был отмечен либералами того времени как грандиозное проявление эгалитарного, межрасового и ненасильственного духа. Так оно и было. Но Льюис и другие активисты не могли забыть, как на них давили, заставляя согласиться на однодневное мероприятие. А чернокожие люди по всей стране, как бы ни были они тронуты этим мероприятием, ничего существенного от него не получили. Как и прежде, они ежедневно сталкивались с неприятными напоминаниями о своём второсортном статусе.

Марш также не смог изменить мнения на Капитолийском холме. Хьюберт Хамфри, один из ведущих либералов, с горечью констатировал, что марш не повлиял ни на одно голосование по медленно продвигающемуся законопроекту о гражданских правах. Джозеф Раух, ведущий либеральный лоббист, позже добавил: «Марш был прекрасным выражением всего лучшего, что есть в Америке. Но я считаю нереальным предположить, что он имел какое-то отношение к принятию законопроекта о гражданских правах, потому что три месяца спустя, когда Кеннеди был убит, он был абсолютно заблокирован».[1233]

Раух оказался прав, поскольку в течение следующих нескольких месяцев мера по защите гражданских прав медленно продвигалась в Конгрессе. Возобновившееся насилие тем временем запятнало Юг; в сентябре в церкви Бирмингема взорвалась бомба, убив четырех чернокожих девочек и едва не вызвав бунт.[1234] К концу октября в законопроект был добавлен новый слабый раздел, предусматривающий создание Комиссии по равным возможностям в сфере занятости, которая должна была обладать полномочиями по проведению расследований. Но законопроект завис в Палате представителей и в конце ноября не смог выйти из враждебного Комитета по правилам конгрессмена Смита. Хотя ожидалось, что законопроект пройдет Палату представителей, он наверняка столкнется с филибастером в Сенате. Перспективы принятия законопроекта казались весьма отдалёнными, а о взволнованной риторике Мартина Лютера Кинга 28 августа на Холме, казалось, почти забыли.

Тупик, в который зашел законопроект, послужил хорошим символом более значительных успехов Кеннеди в области внутренней политики в период с 1961 по конец 1963 года. Действительно, его перспективы в Конгрессе (где демократы потеряли пять мест в Палате представителей в 1962 году) в 1963 году выглядели не лучше, чем ранее. 12 ноября 1963 года газета «Нью-Йорк таймс» отметила: «Редко когда на Капитолийском холме царила такая атмосфера уныния и такое ощущение беспомощности в борьбе с ней. Это была одна из наименее продуктивных сессий Конгресса на памяти большинства его членов». Это было мрачное, но точное описание перспектив внутренних перемен в то время. Кеннеди возбудил либеральные надежды, но не смог преодолеть давно укоренившуюся власть консервативной коалиции в Конгрессе. Новые рубежи все ещё оставались на расстоянии.

17. Кеннеди и мир

В сентябре 1960 года Кеннеди произнёс одну из своих самых антикоммунистических предвыборных речей в Солт-Лейк-Сити. Она хорошо отразила зажигательную риторику эпохи холодной войны и подвела итог широко распространенному американскому взгляду на мир. «Враг, — сказал он, — это сама коммунистическая система — несокрушимая, ненасытная, все более настойчивая в своём стремлении к мировому господству… Это не только борьба за господство оружия. Это также борьба за господство между двумя конфликтующими идеологиями: свобода под Богом против безжалостной, безбожной тирании».[1235] Кеннеди часто говорил в этом ключе (хотя обычно без религиозного акцента), описывая биполярный мир добра и зла. Его предупреждения о «ракетном разрыве» усиливали эту манихейскую перспективу. Его драматическая инаугурационная речь, хотя и содержала примирительные пассажи о переговорах, больше всего запомнилась часто цитируемыми строками «Мы заплатим любую цену, понесем любое бремя, справимся с любыми трудностями, поддержим любого друга, выступим против любого врага, чтобы обеспечить выживание и успех свободы». В этом выступлении ещё раз подчеркивается мрачное отношение к холодной войне, а также его решимость сделать все возможное, чтобы остановить продвижение коммунизма.

Некоторые из алармистских заявлений Кеннеди отражали политические расчеты. Будучи беспартийным кандидатом в президенты, он критиковал достижения Эйзенхауэра, хотя и признавал, что Айк, как и большинство американских политических лидеров, был таким же «холодным воином», как и он сам. Тем самым Кеннеди (как и Айк) упустил шанс поговорить с общественностью о здравом смысле. Действительно, Кеннеди, который заботился прежде всего о внешней политике, был лучше информирован о ней, чем о многих внутренних делах. Он знал, что Советский Союз и Китайская Народная Республика ожесточенно противостоят друг другу, что ни одна из коммунистических держав не готова к войне и не стремится к ней, и что беспокойные порывы национализма и антиколониализма в Азии и Африке представляют, возможно, большую угрозу для мировой стабильности, чем международный коммунизм. Чтобы направить эти стремления в нужное русло и использовать энергию идеалистически настроенных американских добровольцев, он создал Корпус мира, который занимался содействием экономическому развитию во всём мире.

Несмотря на свою риторику, Кеннеди также понимал, что ракетного разрыва не существует. Министр обороны Роберт Макнамара откровенно признал это перед Конгрессом в начале 1961 года. Кеннеди был достаточно реалистом, чтобы понять, что Соединенные Штаты не могут и не должны пытаться переделать мир. Он надеялся реализовать чуть менее амбициозную программу: сдержать коммунизм и сформировать баланс сил, более благоприятный, чем прежде, для Соединенных Штатов и их союзников.[1236]

Однако рассматривать высказывания Кеннеди в контексте не значит утверждать, что внешняя политика при нём лишь повторяла политику Эйзенхауэра и Трумэна. Напротив, личный подход Кеннеди к внешним делам в сочетании с силами, в основном не поддающимися его контролю, способствовал в первые два года его правления эскалации напряженности в отношениях с Советским Союзом. Это были самые пугающие годы холодной войны.[1237]

Три внешние силы ограничивали свободу действий Кеннеди во внешней политике и ещё больше ужесточили холодную войну в начале 1960-х годов. Одной из них была сохраняющаяся мощь того, что Эйзенхауэр в своём прощальном обращении назвал военно-промышленным комплексом. Поставщики вооружений и военные руководители, с удовольствием подкрепляя разговоры о ракетном разрыве, усилили свои требования о все более значительных расходах на оборону. Особенно сильное влияние они сохранили в Конгрессе. Айку, который большую часть своей жизни был военным офицером, удалось противостоять некоторым из этих требований. Его преемник не имел такого престижа или пристрастия.

Вторым внешним фактором был накал антикоммунистического общественного мнения в Соединенных Штатах. В этом мнении не было ничего нового, но приход к власти на Кубе Фиделя Кастро и наглость Хрущева после «дела У–2» ещё больше подогрели его. Так же как и риторика, подобная той, что произнёс Кеннеди в Солт-Лейк-Сити. Газетные и журнальные публикации нагнетали страх в первые месяцы пребывания Кеннеди у власти. В январе Time опубликовал большой материал, в котором утверждалось, что «глубинный конфликт между Западом и коммунизмом» разгорается на трех фронтах — на Кубе, в Лаосе и в Конго. За ним последовал Newsweek со специальным разделом 23 января. «По всему неспокойному миру от Берлина до Лаоса, — говорилось в начале статьи, — кипит коммунистическая угроза, и нигде она не выглядит так зловеще, как на Кубе». В конце статьи предупреждалось: «Самая большая проблема, которая стоит перед Джоном Кеннеди, и ключ к большинству других его проблем — как противостоять агрессивной мощи коммунистического блока».[1238]

Третьей внешней силой стало провокационное поведение Хрущева. 6 января советский лидер произнёс особо воинственную речь, которая была опубликована за два дня до инаугурации Кеннеди. Среди прочего в ней СССР обещал поддерживать «национально-освободительные войны». Эксперты в Кремле сообщили Кеннеди, что Хрущев и раньше говорил подобное, но президент отреагировал резко, велев всем своим помощникам внимательно изучить обращение. «Читайте, отмечайте, изучайте и внутренне переваривайте его», — настаивал он.

В данном случае Кеннеди переборщил, но у него было достаточно причин беспокоиться о своём противнике. Хрущев из кожи вон лез, чтобы похвастаться советскими достижениями, такими как исторический полет советского космонавта Юрия Гагарина на орбиту 12 апреля. Он был груб с Кеннеди, когда два лидера встретились в Вене в июне, и в течение последующих двух лет он разглагольствовал о советской мощи.[1239] Почему Хрущев повел себя так вызывающе, до сих пор неясно; Советский Союз оставался чрезвычайно скрытным. Возможно, он хотел произвести впечатление на Китай своей способностью противостоять противникам, возможно, он чувствовал давление со стороны военных лидеров внутри страны, возможно, он считал молодого Кеннеди слабым. В любом случае поведение СССР в период с 1961 по 1963 год выглядело необычайно жестким. Оно вызвало у Кеннеди и его советников глубокое беспокойство и укрепило их собственную жесткость.[1240]

Ни одному президенту, столкнувшемуся с такими внешними обстоятельствами, не было бы легко вести вдумчивые переговоры с Советским Союзом. Тем не менее, Кеннеди принёс с собой предположения и взгляды, которые ещё больше усилили напряженность холодной войны. Одним из них была его вера в оборонную политику «гибкого реагирования», как её стали называть. Как и многие американцы, Кеннеди долгое время осуждал чрезмерную, по его мнению, зависимость администрации Эйзенхауэра от ядерного оружия. Он неоднократно заявлял, что оно малопригодно в региональных конфликтах. Соединенные Штаты должны наращивать обычные силы, чтобы иметь возможность гибко реагировать на обстоятельства. Как он выразился в июле 1961 года, «мы намерены иметь более широкий выбор, чем унижение или тотальная война».[1241]

Призывая к увеличению расходов на обычные вооружения, Кеннеди не проявил тех фискальных соображений, которые двигали Эйзенхауэром. Это было одним из главных различий между внешней политикой демократов-либералов и республиканцев-консерваторов, начиная с 1953 года. Вместо этого Кеннеди прислушивался к мнению представителей истеблишмента, таких как Пол Нитце, который возглавлял предъинаугурационную целевую группу по национальной безопасности. Нитце, который в 1950 году был движущей силой ястребиного NSC–68, снова утверждал, что Соединенные Штаты могут легко позволить себе увеличить расходы на оборону и остро нуждаются в этом. Экономические советники, включая Уолтера Хеллера, соглашались с ним и утверждали, что такие расходы будут стимулировать экономику. Это было военное кейнсианство. «Любое усиление этих [оборонных] программ, которое считается желательным ради него самого, — говорилось в преднаугурационном докладе целевой группы по экономике, — может только помочь, а не помешать здоровью нашей экономики в ближайший период».[1242]

Поддержка Кеннеди в вопросе увеличения расходов на оборону во многом зависела от человека, который с самого начала стал одним из самых ценных его советников, — министра обороны Макнамары. Будучи в высшей степени артистичным и чрезвычайно хорошо подготовленным представителем, Макнамара успокоил членов Конгресса, изложив им реорганизацию того, как Пентагон отныне будет вести свои дела. Его реорганизация, включавшая в себя систему планирования-программирования-бюджетирования, или PPBS, обещала сократить межведомственные препирательства, сговоры на торгах и расточительство. Как оказалось, военно-промышленные связи настолько укоренились, что даже Макнамара и его громкие помощники, применяя современные методы управления и компьютеризации, не смогли радикально изменить ситуацию в Пентагоне. Тем не менее в 1961 году он казался ослепительно компетентным новым лицом.[1243]

Конгресс, приветствуя возможность способствовать росту бизнеса и занятости, с радостью одобрил новую оборонную политику. В течение следующих трех лет расходы на оборону выросли на 13 %, с 47,4 миллиарда долларов в 1961 финансовом году до 53,6 миллиарда долларов в 1964 году. Несмотря на критику Кеннеди за чрезмерную зависимость от ядерного оружия, большая часть этих расходов пошла на пополнение и без того мощного ядерного арсенала страны, включая строительство десяти дополнительных подводных лодок Polaris (всего 29) и 400 дополнительных ракет Minuteman (всего 800).[1244] Признав, что ракетного разрыва не существует, администрация не собиралась рисковать.

На самом деле рост не был огромным во всех отношениях. Численность военного персонала росла лишь постепенно, с 2,5 миллиона человек в 1960 году до 2,7 миллиона человек в 1964 году. Отчасти потому, что ВНП в этот период быстро рос, процент его расходов на оборону фактически немного снизился — с 9,1 процента ВНП в 1961 финансовом году до 8,5 процента в 1964 финансовом году. Тем не менее, рост был значительным по сравнению с последними двумя годами правления Эйзенхауэра. Кроме того, Кеннеди, очевидно, придавал очень большое значение обороне. Он уделял особое внимание развитию «противоповстанческих» сил, таких как «зелёные береты». Некоторое время он с гордостью демонстрировал зелёный берет на своём рабочем столе.[1245]

Сторонники Кеннеди, естественно, приветствовали эти изменения как повышение способности нации реагировать новыми и гибкими способами. В определенной степени это было правдой. Без ресурсов, выделенных Силам специального назначения, как их называли, администрация могла бы действовать более осторожно в таких местах, как Вьетнам. Однако в то же время Кеннеди был склонен иногда злорадствовать по поводу американской готовности. Когда в октябре 1961 года он в беспрецедентных подробностях сообщил, что Соединенные Штаты имеют огромный запас ядерного превосходства над Советским Союзом, он, возможно, вызвал глубокое смущение Хрущева у себя дома. Это могло усилить и без того глубокие советские опасения в отношении Запада.[1246] Оказал ли Кеннеди такое влияние на Советы, доказать невозможно.

Тем не менее не приходится сомневаться, что Кеннеди наложил отпечаток личного, активного стиля на внешнюю политику своей администрации. Хотя он опирался на Макнамару, своего брата Роберта и некоторых других, он ясно давал понять, что командует сам. Ему не нравились «мальчики в полосатых штанишках» в Госдепартаменте — он считал, что они болтают и тасуют бумаги, — и он приходил в отчаяние от непостижимости Дина Раска, своего верного, но безвкусного госсекретаря, похожего на Будду. Раск, — рассказывал он Теодору Уайту, — «никогда не дает мне ничего пожевать, никогда не ставит на кон. Никогда не знаешь, о чём он думает».[1247] Кеннеди предпочитал решительных, жестких советников, и у него было мало времени для сомневающихся. Как жаловался в то время Честер Боулз, все более разочаровывающийся в Кеннеди заместитель государственного секретаря, люди из ближнего круга Кеннеди были «полны воинственности». Они «как бы искали возможность доказать свою силу».[1248]

Страсть Кеннеди к решительным действиям во внешней политике имела разные источники. Одним из них могла быть его крошечная победа в 1960 году: смелые действия могли сплотить патриотов и расширить базу его политической поддержки. В таком настроении он объявил в мае 1961 года о поддержке так называемой программы «Аполлон», которая должна была сделать Соединенные Штаты первыми, кто отправит человека на Луну. Эти масштабные усилия обошлись примерно в 25–35 миллиардов долларов, прежде чем Нил Армстронг и двое других достигли Луны в 1969 году, и они принесли относительно мало научных знаний. Но, как и предполагал Кеннеди, она получила значительную поддержку со стороны гордых и патриотичных американцев.[1249] Другой источник смелости Кеннеди — конституционный: как главнокомандующий Кеннеди обладал гораздо большей свободой действий, чем во внутренних делах, и по темпераменту был склонен её использовать. Третьим источником был его постоянный страх и неуверенность в отношении Хрущева, чье провокационное поведение пробуждало в нём инстинкт соперничества. Наконец, Кеннеди, как и другие послевоенные президенты, прошедшие испытание Второй мировой войной, прислушался к урокам истории. Проявлять нерешительность, как западные страны поступали с Гитлером в 1930-е годы, означало поощрять агрессивное поведение. Только твёрдое и непоколебимое руководство могло сохранить столь важный «авторитет» Соединенных Штатов, защитника «свободного мира».

Активность президента во внешней политике отличалась особой жесткостью. По мнению критиков, как тогда, так и позже, в нём присутствовал потенциально опасный мачизм. Некоторые считали, что этот мачизм был вызван его воспитанием в семье, где царила жестокая конкуренция. Роберт тоже проявлял его. Другие объясняли это его потребностью доказать, что он, самый молодой избранный президент в истории Америки, достоин своего поста. Какими бы ни были источники, Кеннеди проявлял сильное желание продемонстрировать свою силу. Встретить кризис и победить — значит продемонстрировать свою силу и утвердить свою мужественность. Готовясь в мае к встрече на высшем уровне с Хрущевым, он сказал: «Я должен показать ему, что мы можем быть такими же жесткими, как он…Я должен сесть и дать ему понять, с кем он имеет дело».[1250]

НИЧТО НЕ ОБНАЖИЛО эти тенденции более ярко, чем попытка Кеннеди свергнуть Фиделя Кастро. План, который он и его ретивые советники в конечном итоге осуществили, — вторжение в Залив Свиней на южном побережье Кубы — состоялся 17 апреля, менее чем через три месяца после дня инаугурации. Вторжение стало одной из самых провальных военных авантюр в современной американской истории.

У Кеннеди были простые мотивы для одобрения атаки. Как и Эйзенхауэра, который в январе разорвал дипломатические отношения с Кубой, его возмущали непостоянство Кастро, его яростная антиамериканская риторика и его растущее сближение с Советским Союзом. Близкие к Кеннеди люди, в частности его отец и сенатор Джордж Сматерс из Флориды, призывали его избавиться от Кастро, пока Советский Союз не создал виртуальный сателлит у побережья Флориды. Колумнисты и редакционные писатели ещё больше раздували из мухи слона. Кроме того, Айк дал разрешение на подготовку нападающих. Для Кеннеди, активиста по темпераменту, было очень заманчиво их задействовать.[1251]

Пока советники планировали нападение на Кубу, некоторые правительственные чиновники высказывали сомнения. Среди них были такие либералы, как Артур Шлезингер-младший и Адлай Стивенсон, которого Кеннеди назначил послом Соединенных Штатов в ООН. Ещё одним сомневающимся был Боулз, который писал Раску: «Тайная операция плохо служит нашим национальным интересам… Это… было бы актом войны». Комендант корпуса морской пехоты Дэвид Шоуп прозорливо предупреждал, что Куба — большой остров (800 миль в длину), который будет очень трудно завоевать. Шлезингер напрямую передал свои сомнения Кеннеди. Так же поступил и Дж. Уильям Фулбрайт, председатель сенатского комитета по международным отношениям, который настаивал на том, что американское вторжение нарушит устав Организации американских государств (OAS). «Оказывать этой деятельности даже скрытую поддержку», — сказал он, — «это созвучно с лицемерием и цинизмом, за которые Соединенные Штаты постоянно осуждают Советский Союз».[1252] Куба, по словам Фулбрайта, была «занозой в плоти, но не кинжалом в сердце».[1253]

Однако большинство членов высшего командования Кеннеди были не в настроении слушать сомневающихся. Они были энергичны, самоуверенны и стремились проявить себя. Кроме того, свободный административный стиль Кеннеди устранил институциональные механизмы контроля, которые могли бы сдержать импульсивность. Макнамара одобрил план нападения, как и Роберт Кеннеди. Хотя у Объединенного комитета начальников штабов были оговорки, особенно в отношении варианта высадки в заливе Свиней, они не выступали против этой затеи. ЦРУ возглавило энтузиастов. Директор ЦРУ Аллен Даллес и его человек номер два Ричард Бисселл были уверены, что их планы по убийству Кастро могут быть приурочены и скоординированы с вторжением изгнанников из Центральной Америки. Соединенные Штаты окажут военно-морскую и воздушную поддержку, но сделают это тайно. Изгнанники высадятся на берег, после чего на Кубе поднимутся антикастровские повстанцы, которые, как предполагалось, должны были с нетерпением ждать своего часа, и свергнут диктатора с поста.

Что Кеннеди знал о планах покушения, остается неясным. Хотя критики предполагают, что Джудит Кэмпбелл служила курьером, который информировал его о заговорах, не существует никаких документальных свидетельств, связывающих его с планированием или знанием о таких заговорах до вторжения. С другой стороны, сомнительно, что ЦРУ решилось бы на убийство главы государства в одиночку. Для советников президента, включая Даллеса и Бисселла, также не было секретом, что Кеннеди хотел смерти Кастро. Ничто из того, что сделал или сказал президент, не удержало их от призывов к решительным действиям.[1254] Операция началась 15 апреля с воздушного удара американских самолетов, базировавшихся в Никарагуа. Они были перекрашены, чтобы выглядеть так, будто это кубинские самолеты, украденные изгнанниками. Тем временем эсминцы Соединенных Штатов сопровождали флот вторжения, а реактивные самолеты ВМС США сопровождали американские бомбардировщики на расстоянии до пяти миль от места высадки. Согласно первоначальному плану, самолеты должны были нанести второй воздушный удар в момент вторжения, обеспечив тем самым важное прикрытие для десантной операции. Первыми на берег должны были высадиться американские лягушатники, замаскированные под кубинцев. Кеннеди и ЦРУ полагали, что подобные уловки позволят скрыть факт американского участия.

Большинство вещей, которые могли пойти не так, как хотелось бы. Первый авиаудар вывел из строя лишь несколько самолетов Кастро и дал ему понять, что нападение неизбежно. Действительно, широко разрекламированная деятельность кубинских изгнанников как в Центральной Америке, так и во Флориде уже давала понять, что Кеннеди собирается что-то предпринять. Новости пестрели предсказаниями о грядущем вторжении. Пьер Сэлинджер, пресс-секретарь Кеннеди, позже заметил, что вторжение было «наименее секретной военной операцией в истории». Он добавил: «Единственная информация, которой не было у Кастро… это точное время и место вторжения». Кеннеди, отметил Сэлинджер, был расстроен отсутствием секретности. «Я не могу поверить в то, что читаю», — жаловался он. «Все, что ему [Кастро] нужно сделать, — это прочитать наши газеты. Для него все готово».[1255]

Несмотря на эти потенциально катастрофические события, президент решил действовать. Однако он изменил прежние планы, отказавшись санкционировать второй воздушный удар, сопровождающий вторжение. Он опасался, что некоторые самолеты, участвовавшие в таком ударе, могут быть сбиты, и тем самым будет раскрыто участие Соединенных Штатов. Итак, 17 апреля захватчики, бригада численностью 1400 человек, начали высадку в заливе Свиней. Только 135 из них были солдатами по профессии. Радиостанция на пляже, находящаяся под наблюдением ЦРУ, сообщила о нападении. Коралловые рифы, также непредвиденные, потопили некоторые десантные корабли. Десант парашютистов приземлился недостаточно близко, чтобы отрезать главную дорогу к пляжу. Истребители Кастро, вооруженные ракетами, обрушились на корабли и десантные суда. Через двадцать четыре часа на поле боя появились пятьдесят четыре танка советского производства. Кастро отправился в этот район и лично возглавил контратаку.

Ещё задолго до этого было очевидно, что затея обречена. Залив Свиней, как признавали некоторые военные советники, оказался неудачным выбором места, поскольку это была болотистая местность, из которой солдаты, попав в ловушку, не могли выбраться или найти убежище. Вместо этого бригада была прижата к берегу и оказалась под огнём противника. Отчаявшись, они запросили поддержку с воздуха у истребителей авианосца «Эссекс», находившегося в десяти милях от берега. Но Кеннеди снова отказал, и захватчики вскоре сдались. В общей сложности погибли 114 членов бригады. В плен попали 1189 изгнанников.

Обвинения последовали незамедлительно и из всех источников. Скрытность никого не обманула: Кастро, Хрущев и другие мировые лидеры с самого начала поняли, что Соединенные Штаты спланировали и поддержали операцию, и обрушились на президента. Многие критики на родине обвиняли его в том, что он отказался обеспечить воздушное прикрытие. Генерал Лайман Лемнитцер, председатель Объединенного комитета начальников штабов, позже назвал это решение «абсолютно предосудительным, почти преступным». Эйзенхауэр, как сообщалось, в частном порядке назвал военные действия «профилем в тишине и нерешительности». Позже он встретился с Кеннеди и отчитал его за то, что тот не использовал самолеты.[1256] Многие, кто подчеркивал потенциал воздушной поддержки, по-прежнему были убеждены, что она обеспечила бы успех высадки, после чего коренное население, выступающее против Кастро, поднялось бы, чтобы уничтожить его правительство.

Сторонники этого курса действий отражали веру в потенциал воздушной мощи, которая одушевляла большую часть американской мысли в послевоенное время: снова и снова предполагалось — часто ошибочно — что воздушная мощь является ключом к военному успеху. В отношении фиаско в Заливе Свиней они были правы в том, что неспособность обеспечить поддержку с воздуха обрекла захватчиков на провал, независимо от их шансов закрепиться в этом месте. Критики также правильно заметили, что ни один президент не стал бы подвергать американских солдат (в отличие от кубинских изгнанников) разрушительному огню противника, не поддержав их всем, что у него было. Неудивительно, что Кеннеди и его советники чувствовали себя виноватыми, когда атака закончилась.

Но очевидно, что вторжение на Кубу страдало от многих более глубоких недостатков общей стратегии и замысла. Залив Свиней как место для вторжения был выбран неудачно. У военных руководителей были сомнения по поводу этого выбора и других вопросов, но в своём рвении выполнить миссию они в основном оставались при своём мнении. ЦРУ привнесло в проект бунтарскую, «посильную» приверженность, не проинформировав других о возможных проблемах. Его надежды на убийство Кастро оказались несбыточными. Опасаясь утечек, ЦРУ также плохо координировало вторжение с агентами антикастровского подполья на Кубе. В этом, как и в других случаях, военные лидеры, а также американские спецслужбы плохо служили Белому дому.

Кеннеди и его советники сильно недооценили военный потенциал Кастро. Когда первый авиаудар не смог сбить его самолеты, Кастро защитил их от дальнейших атак, рассредоточив их. Поэтому маловероятно, что второй удар обеспечил бы захватчикам полный контроль над воздушным пространством. Если бы это и произошло, у кубинского лидера были другие военные средства, в частности армия численностью 25 000 человек и резервные силы ополчения численностью 200 000 человек. Они могли бы легко одолеть крошечную бригаду в 1400 человек. Позднее авторы пришли к выводу, что для того, чтобы вторжение имело шансы на победу, потребовалось бы не менее 10 000 человек и открытые военные обязательства со стороны Соединенных Штатов. А для «триумфа», скорее всего, потребовалась бы длительная военная оккупация острова — вероятность, которую Кеннеди и его советники не продумали.[1257]

Американские планировщики в итоге не смогли распознать политическую поддержку, которой Кастро пользовался на родине. Свергнув в 1959 году ненавистную диктатуру, он оставался популярным среди многих своих соотечественников. Кубинцы в районе залива Свиней, где Кастро построил школы и больницы, были особенно преданы ему. Многие кубинцы, не любившие Кастро, тем не менее возмущались нападками со стороны властных янки на севере и поддерживали его. ЦРУ, ожидая, что после высадки на остров начнётся восстание против Кастро, грубо ошиблось в оценке политической ситуации на острове. (Даллес и Бисселл также ошиблись в отношении Кеннеди: они думали, что если после высадки на берег начнутся волнения, Кеннеди направит американские войска на спасение авантюры). Это был не первый и не последний случай, когда лидеры Соединенных Штатов в послевоенное время переоценили потенциал американской военной мощи или недооценили силу национализма и патриотического пыла за рубежом.

Наследие катастрофы в заливе Свиней было неоднозначным. Кеннеди, получив ожог, признал, что в стране преобладал процесс нерефлексивного «группового мышления». Постепенно он предпринял шаги по развитию процесса принятия решений, который включал большее число советников, не являющихся военными и не входящих в ЦРУ, и требовал более широких дебатов перед началом действий. Кеннеди также стремился содействовать социальным и экономическим реформам в Латинской Америке. Альянс за прогресс, обещанный во время предвыборной кампании, был создан для финансирования таких реформ. Однако он так и не получил много денег, и, как и другие спонсируемые Кеннеди предприятия по оказанию внешней помощи, такие как Агентство по международному развитию (AID), он все чаще тратился на военную помощь, а не на социальные изменения. В Латинской Америке, как и в других странах так называемого третьего мира, администрация Кеннеди стремилась в основном к сдерживанию коммунизма, а не к продвижению социальных реформ.[1258]

Неудача на Кубе также заставила Кеннеди дважды подумать об американском военном вмешательстве в Лаосе, где, как считалось, коммунисты были на грани захвата власти. Через три дня после вторжения в Залив Свиней он сказал Никсону: «Я не вижу, как мы можем предпринять какие-либо шаги в Лаосе, который находится за тысячи миль, если мы не предпримем шаги на Кубе, которая находится всего в девяноста милях». В сентябре он сказал Соренсену: «Слава Богу, что „Залив свиней“ случился тогда, когда он случился. Иначе мы были бы сейчас в Лаосе — и это было бы в сто раз хуже». Роберт Кеннеди позже размышлял: «Я думаю, мы бы ввели войска в Лаос — большое количество американских войск в Лаосе, — если бы не Куба».[1259] Вместо того чтобы придерживаться такого курса, администрация Кеннеди обратилась к переговорам. В 1962 году на конференции четырнадцати стран было выработано временное соглашение.

В отношениях с русскими в месяцы после вторжения Кеннеди был одновременно терпелив и твёрд. На саммите в Вене в июне Хрущев снова, как и в 1959–60 годах, пригрозил подписать отдельный мирный договор с Восточной Германией. Такой договор позволил бы Восточной Германии остановить вызывающий серьёзную тревогу отток беженцев в Западную Германию. Он также побудил бы восточных немцев (которых Соединенные Штаты не признавали) перекрыть Западу доступ в Берлин. Кеннеди, как и Эйзенхауэр, отказался уступать или даже вести переговоры. «Это будет холодная зима», — сказал он Хрущеву. Затем он попросил Конгресс ещё раз увеличить расходы на оборону, мобилизовал 120 000 резервистов и призвал к масштабной программе строительства противорадиационных укрытий.

В ответ на это Хрущев распорядился увеличить военные расходы внутри страны, а в августе построил стену, разделяющую две Берлины и две Германии. Это провокационное решение вызвало один из самых острых моментов холодной войны. Ястребы в Соединенных Штатах призывали Кеннеди бросить вызов Советам, остановив строительство стены. Американские и советские танки и солдаты угрожающе противостояли друг другу на границах. Кеннеди, однако, не стал реагировать слишком остро. Он признал, что СССР имеет право перекрывать свои зоны, и позволил строительству продолжаться. Отправив через Восточную Германию в Западный Берлин символические силы в количестве 1500 военнослужащих, он дал понять, что Соединенные Штаты будут поддерживать осажденный город. После этого Хрущев отказался от своих требований о заключении отдельного договора.[1260] В летней войне нервов за Берлин администрация Кеннеди действовала более стабильно и профессионально, чем в апреле за Кубу.

В целом, однако, администрация, похоже, не извлекла особых уроков из своего опыта 1961 года, особенно в том, что касалось Кубы. Кеннеди по-прежнему был увлечен спецназом и тайными усилиями ЦРУ по подрыву недружественных правительств за рубежом. К 1962 году Кеннеди освободил от должности Даллеса и Бисселла, но одобрил финансируемую ЦРУ программу борьбы с повстанцами в Лаосе. Она включала в себя вербовку 36 000 представителей племени мео (позже названных хмонгами), а также тысяч тайских «добровольцев». ЦРУ руководило партизанскими рейдами против Китая и Северного Вьетнама. Air-America, авиакомпания, принадлежащая ЦРУ, участвовала в бомбардировочных рейдах в Лаосе. Эта тайная война в Лаосе продолжалась долгие годы, пока не была раскрыта в 1970-х годах. К тому времени она обходилась только ЦРУ в 20–30 миллионов долларов в год.[1261]

Кеннеди казался одержимым Кастро. Операция «Мангуст», совершенно секретная, координируемая ЦРУ программа, была разработана с целью нанести ущерб режиму Кастро. «Моя идея, — сказал Роберт Кеннеди в ноябре 1961 года, — состоит в том, чтобы взбудоражить обстановку на острове шпионажем, саботажем, всеобщими беспорядками». Операция «Мангуст» пыталась сделать все это и даже больше. Её агенты пытались загрязнить экспортируемый кубинский сахар и взорвать бомбы на кубинских заводах, а также спонсировали военизированные рейды на остров. По оценкам, с ноября 1961 года до смерти Кеннеди два года спустя «Мангуст» разработал не менее тридцати трех планов покушения на Кастро.[1262]

КОНФРОНТАЦИИ В ЗАЛИВЕ СВИНЕЙ И БЕРЛИНЕ поселили глубокую неуверенность в себе как у Кеннеди, так и у Хрущева. Вскоре оба мужчины стали вести себя так, словно их личное мужское достоинство было поставлено на карту. Эмоциональность в стиле «мано а мано» придала советско-американским отношениям в 1962 году неустойчивость, которая не оправдала заслуг ни одного из них как дипломата и спровоцировала самый пугающий военный кризис в мировой истории.[1263]

Хрущев продолжал действовать в особенно конфронтационной манере, возобновив в сентябре 1961 года атмосферные атомные испытания. (Кеннеди сделал то же самое семь месяцев спустя.) Советский лидер обратил особое внимание на Кубу, которая, по его мнению, снова готовилась к нападению Кеннеди. Начиная с 1961 года Советский Союз направлял на остров все большее число военных, а летом 1962 года начал вооружать Кубу ракетами. Однако это было не оборонительное оружие, а наступательные ракеты средней дальности, призванные увеличить военный потенциал и дипломатическую мощь Советов в условиях холодной войны. Дальность их действия составляла 1100 миль, что было вполне достаточно для поражения крупных населенных пунктов Соединенных Штатов.[1264]

К середине октября 1962 года Советы почти завершили свою работу. Как выяснилось позднее, им оставалось около недели, чтобы ввести в строй свои пусковые площадки под Сан-Кристобалем. Более поздние разоблачения также показали, что у Советов было в готовности девять тактических ракет с ядерными боеголовками. Их радиус действия составлял около тридцати миль, и они могли нанести ущерб американским самолетам или захватчикам. На острове находилось около 42 000 советских военных — в два раза больше, чем предполагала американская разведка в то время. Их командир, а не кубинцы (или военное начальство в Москве), имел право запускать ракеты.[1265]

К счастью для Соединенных Штатов, в 1962 году ЦРУ стало все больше подозревать русско-кубинскую активность. В сентябре Кеннеди публично и в частном порядке предупредил Хрущева, чтобы тот не размещал советские ракеты на кубинской земле. Хрущев отрицал, что делает что-либо подобное, но 15 октября фотографии с разведывательных самолетов U–2 показали, что на Кубе полным ходом идет строительство ракетных площадок. Хотя на снимках не было видно ни пусковых установок для тактических ракет, ни ядерных боеголовок для ракет средней дальности, они показали двадцать четыре пусковые установки для ракет средней дальности. Доказательства были убедительными. Теперь миру грозил «ракетный кризис», самое страшное противостояние времен холодной войны.

Размышления Кеннеди и «Исполнительного комитета» Совета национальной безопасности, созданного им для урегулирования конфронтации, впоследствии вызвали множество похвал за то, что президент хладнокровно и мужественно справился с «кризисом». В течение следующих тринадцати дней высокопоставленные чиновники, главными из которых были Макнамара, Раск, Роберт Кеннеди и советник по национальной безопасности Макджордж Банди, обсуждали варианты действий до глубокой ночи. Надеясь избежать группового мышления, которое пропитало фиаско в Заливе Свиней, члены «Экс-Кома» обращались за советом к разным источникам, включая «воинов холодной войны», таких как Дин Ачесон, примирителей, таких как Стивенсон, а также военных и лидеров Конгресса. Они были основательно напуганы. Дальнейшие разведывательные полеты дали понять, что работы на объектах ведутся быстро. Времени оставалось мало. Если члены Ex-Comm просчитаются, они рискуют национальной безопасностью и многим другим. 20 октября, как раз перед тем, как администрация решала, что делать, Кеннеди позвонил жене и детям в Вашингтон, чтобы они в случае необходимости могли присоединиться к нему в подземном убежище.[1266]

К тому времени в тревожных дискуссиях преобладали довольно четко сформулированные, но все ещё меняющиеся мнения. Стивенсон, наиболее примирительный советник, призывал к демилитаризации Кубы (включая американскую базу в Гуантанамо) и к обещанию Америки убрать наступательные ракеты «Юпитер», которые она разместила в Турции, союзнике по НАТО. По его словам, эти ракеты были бесполезны разве что в качестве первого удара и вызывали у Советов такое же раздражение, как кубинские ракеты у Соединенных Штатов. Другие умеренные указывали на то, что каждая из сторон уже обладает потенциалом с помощью МБР для нанесения страшного ущерба другой стороне. Почему Америка должна рисковать ядерной войной, чтобы остановить строительство объектов на Кубе?

Другие, более воинственные, советники призывали к гораздо более жестким ответным мерам со стороны Америки в том или ином виде. Фулбрайт, придерживавшийся в этом вопросе жестких взглядов, рекомендовал вторжение на Кубу. Банди, Ачесон, вице-президент Джонсон и другие требовали нанести авиаудары по ракетным объектам. Этот вариант казался особенно популярным во время первых обсуждений в Ex-Comm. Разбив объекты, можно было быстро устранить угрозу, не подвергая американцев (кроме пилотов) серьёзной опасности. Если будет сочтено необходимым, может последовать американское вторжение. Президент и его брат отказывались следовать советам Стивенсона, которые они недоброжелательно клеймили как «мягкие» и умиротворяющие. Отчасти причиной их отказа было глубокое недоверие к Хрущеву. Они были рассержены тем, что хрущевские эмиссары лгали им и продолжали лгать даже тогда, когда Москва руководила завершением строительства объектов на Кубе. Кроме того, они были крайне чувствительны к обвинениям республиканцев (в то время приближались выборы в Конгресс) в том, что администрация проявляла вялость в отношениях с Кубой, «задним двором» Америки. По политическим причинам, считали они, президент ни в коем случае не должен выглядеть слабым. Кроме того, Кеннеди отказался принять аргумент, что новые объекты мало что добавляют к советской мощи. Размещение ракет дало бы Хрущеву больше рычагов влияния и политического престижа в других странах мира, например, в Берлине. Это нанесло бы ущерб американскому авторитету, который, как всегда, был главной заботой американских лидеров в послевоенное время. По мере того как Исполком продолжал свои дебаты, становилось ясно, что президент полон решимости не отступать перед тем, что он считал провокационным и безрассудным поведением противника. Ракеты должны быть уничтожены.

Кеннеди и Роберт, однако, также выступили против воздушных ударов. Некоторые члены Ex-Comm, включая Раска и заместителя госсекретаря Джорджа Болла, не одобряли саму идею таких атак. «Курс действий, при котором мы наносим удар без предупреждения, — заявил Болл 18 октября, — напоминает Перл-Харбор. Такого поведения можно ожидать от Советского Союза. Это не то поведение, которого можно ожидать от Соединенных Штатов». Раск добавил: «Бремя ношения клейма Каина на своём челе до конца жизни — это то, что мы все должны нести». Роберт Кеннеди согласился: «Мы пятнадцать лет говорили о первом ударе, утверждая, что никогда не сделаем этого. Мы никогда не сделаем этого против маленькой страны. Я думаю, что это чертовски тяжелое бремя». Нанесение такого удара, добавил он, сделало бы его брата «Тодзио 1960-х годов».[1267]

Аналогия с японским милитаризмом привела в ярость таких ястребов, как Ачесон, но Роберт упорствовал, указывая, что удары могут привести к гибели многих людей, включая русских и кубинских гражданских лиц, на земле. Советы вполне могут нанести ответный удар, возможно, по Берлину. Кроме того, американские военные лидеры дали дельный практический совет. Никто не мог быть уверен, указывали они, что удары выведут из строя все, что есть у Советов на Кубе. Если некоторые ракеты уцелеют после ударов, Советы могут обстрелять ими Соединенные Штаты. Соединенные Штаты будут вынуждены принять ответные меры, возможно, с применением собственного ядерного оружия, а возможно, и с вторжением на Кубу.

По этим причинам администрация почти в последний момент решила не начинать воздушные удары. Вместо этого Кеннеди остановился на среднем варианте: военно-морские силы США введут «карантин», запрещающий дальнейшие поставки советского военного оборудования на Кубу. Корабли, нарушающие карантин, будут обстреливаться в случае необходимости. В крайнем случае можно было бы нанести и воздушные удары.[1268] 22 октября, через неделю после того, как доказательства, полученные с помощью U–2, достигли Белого дома, Кеннеди проинформировал об этом Хрущева, как через дипломатическую связь, так и через драматическое выступление по телевидению в прайм-тайм часом позже, в котором мир узнал о некоторых закулисных действиях высокопоставленных американских чиновников на предыдущей неделе. Он также предостерег от советского возмездия. Любая ракета, выпущенная по Западному полушарию, Берлину или любому другому месту, сказал Кеннеди, вызовет «полный ответный удар» со стороны Советского Союза. С американскими союзниками по НАТО, а также со странами Организации американских государств были проведены предварительные консультации, и они с тревогой поддержали решительную, но пугающую позицию Кеннеди.

Беспрецедентный страх сбил американский самолет U–2 над Кубой, и напряжение охватило людей по всему миру сразу после этого объявления. Билли Грэм в Аргентине проповедовал о «конце света». Советские подводные лодки были замечены в водах Карибского бассейна. Советские грузовые суда, предположительно доставлявшие военное оборудование на Кубу, приближались к острову. К острову приближались и другие суда с советскими товарами. Что, если они нарушат карантин и будут атакованы американскими военными кораблями? О возможных ответных шагах Советов, включая агрессивные действия в Берлине или — в худшем случае — посылку МБР против Соединенных Штатов, было слишком страшно даже думать.

Члены Ex-Comm, как и миллионы других людей, нервно ждали, что произойдет на следующее утро, когда советские корабли должны будут решить, что делать. Напряжение казалось почти невыносимым. Затем наступило облегчение. В последний момент некоторые советские грузовые суда медленно развернулись. Другие, не перевозившие боеприпасов, согласились на остановку и досмотр в открытом море. Раск подтолкнул Банди: «Мы с ним глаза в глаза, а тот только моргнул».[1269] Это был прекрасный момент для уставших и осажденных советников и для стремящихся к миру людей во всём мире.

Конфликт на Кубе. 1961–1962 гг.

Однако кризис был далёк от завершения. Строительство на объектах продолжалось, и очень скоро ракеты могли быть введены в строй. Фотографии U–2 показывали, что на кубинских аэродромах разгружаются и готовятся к сборке части советских бомбардировщиков. Кеннеди настоял на том, чтобы ракеты были убраны, а объекты проинспектированы. 26 октября Хрущев вроде бы согласился. Взамен, по его словам, Соединенные Штаты должны прекратить карантин и пообещать не вторгаться на остров. Пока американские официальные лица 27 октября раздумывали, соглашаться ли на это соглашение, пришла вторая советская нота. В ней было добавлено требование, чтобы Соединенные Штаты убрали ракеты «Юпитер» в Турции — действие, которое, предположительно, требовало одобрения НАТО. Эта эскалация советских требований привела американских лидеров в замешательство и антагонизм.

Когда в тот же день ракета класса «земля-воздух» сбила американский самолет U–2 над Кубой, в результате чего погиб пилот, Объединенный комитет начальников штабов гневно отреагировал и призвал к немедленному воздушному удару по Кубе. Большинство членов Ex-Comm поддержали их рекомендацию… В этот ужасающий момент все снова столкнулись лицом к лицу, прежде чем сам Кеннеди приказал самолетам задержаться ещё хотя бы на один день.

В этот момент Роберт Кеннеди, опираясь на предложения других, предложил выход из тупика: принять соглашение, предложенное в первой советской ноте, и действовать так, как будто вторая нота никогда не была получена. Президенту Кеннеди эта идея понравилась, и он сообщил Хрущеву, что примет первое предложение. Вновь прибегнув к открытой дипломатии, президент обнародовал свою позицию. Как в частном порядке, так и публично он сделал особый акцент на одном аспекте договоренности: строительство на объектах должно быть немедленно прекращено.[1270]

Однако Кеннеди не сообщил общественности о тихих переговорах, которые он также одобрил. Объявляя всему миру о своей жесткой позиции, он разрешил своему брату поговорить с глазу на глаз с Анатолием Добрыниным, советским послом в Вашингтоне. Роберт сказал Добрынину, что Москва должна к следующему дню взять на себя обязательство убрать ракеты, в обмен на что Соединенные Штаты позже уберут свои ракеты из Турции и Италии. Кеннеди планировал сделать это в любом случае, признавая, что ракеты «Поларис», запускаемые с подводных лодок, делают «Юпитеры» устаревшими. В то же время Кеннеди тихо разработал запасной план, согласно которому Соединенные Штаты, действуя через ООН, поддержали бы удаление своих ракет из Турции в обмен на удаление Россией своих ракет на Кубе.

Хрущев так обрадовался, получив американскую ноту, что встал рано утром 28 октября и лично продиктовал своё согласие с ней. Кеннеди был в восторге. «Я отрезал ему яйца», — сказал он в приватной беседе. Но Кастро был возмущен как тем, что Хрущев уступил, так и тем, что с ним самим не посоветовались. (Он впервые услышал эту новость по радио). Кастро бил ногами по стене, разбил зеркало и осудил Хрущева как «сукина сына… ублюдка… засранца» и человека, у которого «нет мускулов».[1271]

Другие заинтересованные стороны были не менее возмущены этим соглашением. Когда антикастровские кубинские изгнанники во Флориде узнали о нём, они были возмущены тем, что Кеннеди принял во внимание обещание не вторгаться на остров. Кеннеди, по их словам, согласился на «ещё один залив Свиней для нас… Мы теперь как венгры». Позже в тот же день, когда Кеннеди встретился с американскими военными лидерами, чтобы поблагодарить их за совет, он был ошеломлен их реакцией. «Нас провели», — сказал один из них. Глава SAC Кертис ЛеМей ударил кулаком по столу. «Это величайшее поражение в нашей истории, господин президент… Мы должны вторгнуться сегодня». Макнамара, присутствовавший при этом, вспоминал, что Кеннеди «был совершенно потрясен. Он заикался в ответ».[1272]

Однако на этом этапе противники урегулирования мало что могли сделать: Кеннеди и Хрущев высказались. В течение следующих нескольких недель два лидера добились того, что большая часть соглашения вступила в силу. Разведка U–2 показала, что Советский Союз вывозит с Кубы пусковые установки и ракеты. Соединенные Штаты прекратили карантин и ограничили вылазки эмигрантов на Кубу. К апрелю 1963 года ракеты «Юпитер» были вывезены из Турции и Италии и заменены ракетами «Поларис» на подводных лодках.

Оценивая действия Кеннеди по преодолению ракетного кризиса, многие ставят ему очень высокие оценки. Некоторые, например Макнамара, утверждали в то время, что предварительное наращивание администрацией сил обороны, подготовка к «гибкому реагированию» были как прозорливыми, так и критически важными для способности Америки справиться с ситуацией. «Линия эсминцев в карантине или подразделение хорошо вооруженных людей на границе, — заявил он, — могут быть более полезны для нашей реальной безопасности, чем увеличение количества потрясающего оружия сверх наших реальных потребностей».[1273] Другие поклонники Кеннеди восхваляли его как хладнокровного и собранного кризис-менеджера и превозносили значительно улучшенный процесс принятия решений, осуществляемый Ex-Comm. Советники Кеннеди вышли из своего испытания с большой гордостью и уверенностью в своих силах справиться с кризисами в будущем.

Те, кто положительно оценивает действия Кеннеди, склонны обвинять Хрущева как настоящего злодея. Безусловно, они правы. Советский лидер поступил опрометчиво, создав ракеты на Кубе, и усугубил своё безрассудство, солгав об этом даже после того, как стало ясно, что Кеннеди знал, что он лжет. Когда Кеннеди воспротивился, Хрущев благоразумно отказался от обмена ядерными ударами. Но и тогда советский лидер поступил безрассудно, предоставив советским командирам на Кубе право самостоятельно запускать ракеты. Один из командиров совершенно удивил Москву, сделав именно это, сбив американский самолет U–2. К счастью, Кеннеди, действуя благоразумно, не поддался на уговоры своих военных советников и отказался санкционировать ответный удар. Если бы он это сделал, Соединенные Штаты, вероятно, убили бы русских и запустили бы серию ответных действий, которые могли бы спровоцировать ядерную войну.

Самой страшной ошибкой Хрущева было то, что он начал что-то настолько безрассудное, что его нельзя было осуществить, если бы это было оспорено. Когда он повернул корабли назад, он принял на себя всемирный общественный позор. Не только Кастро, но и Красный Китай высмеивали его действия. Критики внутри страны становились все более беспокойными, и в конце концов в октябре 1964 года он был отстранен от власти (и заменен руководством, которое было настроено на ещё более быстрое расширение советских вооруженных сил). Его неправильное управление ракетным кризисом почти наверняка способствовало его отстранению от власти и помогло привести к дальнейшей эскалации гонки вооружений.

Сторонники Кеннеди также утверждают, что он действовал с достойным восхищения сочетанием твердости и мудрости. Если сравнивать его с некоторыми «ястребами» из Экс-Кома, то это правда. Отдать приказ о вторжении или воздушном ударе означало бы навлечь на себя ядерную катастрофу. Если же его сравнивают со Стивенсоном, то похвала не столь очевидна, поскольку Стивенсон не зря подчеркивал, что ракеты на Кубе не давали Советам нового военного потенциала: их МБР уже могли поражать американские цели. Обнаружив ракеты, Соединенные Штаты могли бы спокойно заключить сделку. Но Кеннеди был прав, полагая, что молчаливое согласие Соединенных Штатов на советские ракеты на Кубе — которые непременно должны были стать достоянием общественности — изменило бы международное восприятие советской силы и дипломатической смелости, тем самым подорвав авторитет Америки в мире.[1274] Попустительство могло также подтолкнуть Хрущева к дальнейшим вольностям. Наконец, это вызвало бы серьёзные политические упреки в Соединенных Штатах. По всем этим причинам Кеннеди чувствовал, что должен занять твёрдую позицию. Когда он устоял и заставил Советы отступить, американцы отреагировали с огромным облегчением и восторженными похвалами. Журналист Ричард Ровере заметил в New Yorker, что Кеннеди одержал «возможно, величайшую личную дипломатическую победу среди всех президентов в нашей истории».[1275]

И все же последнее слово остается за критиками деятельности президента. С полным основанием они поднимают вопросы о действиях и бездействии, которые задолго до самого кризиса. Если бы после вторжения в Залив Свиней не последовала операция «Мангуст» и другие крайне угрожающие антикастровские действия, кубинцы, возможно, не стали бы так рьяно искать советской военной помощи. Если бы он уделял больше внимания сбору разведывательной информации, то, возможно, немного раньше узнал бы о значительном наращивании советских сил на острове. Если бы он специально предупредил Советы до сентября 1962 года (возможно, после фиаско в заливе Свиней), чтобы они не привозили на Кубу наступательные ракеты, они, возможно, не осмелились бы этого сделать. Многие из этих американских действий (и бездействий) убедили Кастро и Хрущева в том, что скоро произойдет ещё одно вторжение — на этот раз открыто американское. Это, в свою очередь, их встревожило. Администрация слишком мало задумывалась о том, как американские действия, некоторые из которых (например, «Мангуст») были действительно враждебными, воспринимались недружественными правительствами.[1276]

Кеннеди также можно упрекнуть за его действия в октябре 1962 года. Возмущенный ложью Хрущева, он по понятным причинам стремился одержать дипломатическую победу и при этом унизить советского лидера. Он решил сделать это публично. Если бы он в частном порядке показал советским официальным лицам фотографии с U–2 и попытался договориться — возможно, (как он в итоге и сделал), обменяв ракеты на Кубе на ракеты в Турции, — ему удалось бы добиться напряженного, но не пугающего мир дипломатического урегулирования. В качестве альтернативы он мог бы пригрозить занять такую же жесткую позицию, но сделать это с помощью более тихой дипломатии, что позволило бы Хрущеву отступить в частном порядке. Вместо этого Кеннеди посчитал, что должен встретиться с противником лицом к лицу, если надеется избежать повторных вызовов в будущем, и прибег к помощи телевидения. Это был неуловимый и провокационный подход, который требовал от противника не только уступить, но и принять публичное унижение. Ничто не может быть более рискованным в дипломатии с высокими ставками. Сам Кеннеди заметил: «Если Хрущев захочет ткнуть меня носом в грязь, все будет кончено».[1277]

Сторонники Кеннеди сильно преувеличивают, когда описывают процесс принятия решения, как это делали многие, как холодное и мастерское проявление лучших и самых ярких качеств американского чиновничества. Позже Шлезингер утверждал, что ответ Кеннеди продемонстрировал «сочетание жесткости и сдержанности, воли, нервов и мудрости, настолько блестяще контролируемое, настолько безупречно выверенное, что оно ошеломило весь мир».[1278] Напротив, члены Экскомитета работали неистово и не высыпались. Понятно, что некоторые выходили из себя. Учитывая давление обстоятельств, это были предсказуемые реакции, но они показывают, что Кеннеди и его советники столкнулись с непредвиденной ситуацией, которая требовала импровизации. То, что последовало за этим, не всегда было очень крутым.

Это также не свидетельствовало о высоком мастерстве. Такого мастерства было нелегко достичь в сложных, быстро меняющихся ситуациях, когда значительная часть ключевой информации либо не была известна, либо понималась неправильно. Советники Ex-Comm, например, не понимали, что у Советов на Кубе 42 000 человек, что у Советов может быть тактическое ядерное оружие, готовое открыть огонь по захватчикам, или что решения о пуске ракет могут приниматься советскими командирами на Кубе, а не в Москве. К счастью, люди из Ex-Comm решили отказаться от вторжения или воздушных ударов, которые могли бы вызвать потрясающие контрсилы. Но они сделали это только в последнюю минуту и на основании ошибочных разведданных. Одним словом, им не только повезло, но и хватило ума.

Кеннеди, тем временем, недооценил военный потенциал противника. Ошибочно полагая, что Соединенные Штаты полностью контролируют воздушное пространство, он не давал летать самолетам U–2S и потерял один из них в критический момент переговорного процесса. Только сдержанность президента в тот момент предотвратила серьёзную эскалацию. Тем временем оперативники «Мангуста» продолжали строить отдельные заговоры; недоступные для ЦРУ во время кризиса, они сумели взорвать кубинскую фабрику 8 ноября. Что бы подумал противник, если бы агентам «Мангуста» удалось сделать это в разгар кризиса в конце октября? Подобные загадки говорят о том, как необычайно трудно лицам, принимающим решения — будь то американские или советские — «управлять» крупным кризисом в ядерный век. Чиновники, как тогда, так и позже считавшие, что им это удастся, предавались самодовольному выдаванию желаемого за действительное.[1279]

Вторичные размышления о кризисе постепенно отрезвили и Кеннеди, и Хрущева, которые согласились создать «горячую линию» в 1963 году, чтобы уменьшить вероятность ядерной катастрофы. В июне 1963 года Соединенные Штаты, Советский Союз и Великобритания договорились об ограниченном запрете на ядерные испытания в атмосфере, космосе и под водой. В сентябре Сенат ратифицировал его 80 против 19, а в октябре он был подписан. Договор не сильно повлиял на снижение напряженности, так как подземные испытания продолжались. Расходы на бомбардировщики с ядерными боеголовками, ракеты «Поларис» и «Минитмены» увеличились. Другие потенциально важные ядерные державы, такие как Франция и Китай, отказались присоединиться к договору. Тем не менее, соглашение означало некоторую оттепель в глубокой заморозке советско-американских отношений. В широко известной речи в Американском университете 11 июня Кеннеди зашел так далеко, что предложил переоценить предположения времен холодной войны. «В конечном счете, — сказал он на сайте, — наша самая общая связь заключается в том, что все мы населяем эту маленькую планету. Мы все дышим одним и тем же воздухом. Мы все заботимся о будущем наших детей. И все мы смертны».[1280]

Однако договоренности, достигнутые Кеннеди и Хрущевым по Кубе в конце октября 1962 года, были грубыми и предварительными, и серьёзные разногласия сохранялись даже тогда, когда Кеннеди говорил об общей гуманности. Американским войскам пришлось оставаться в состоянии повышенной боевой готовности до 20 ноября, когда Кастро неохотно согласился на возвращение трех советских бомбардировщиков дальнего действия в Советский Союз. После этого и в дальнейшем большинство из 42 000 советских солдат и техников оставались на Кубе. Кастро никогда не допускал инспекторов на место, тем самым способствуя распространению упорных слухов о сохранении секретных объектов. Он стремился распространить свою революцию в других частях Западного полушария, в частности в Венесуэле, где в ноябре 1963 года был раскрыт заговор, вдохновленный Кубой. В конечном итоге Советы возобновили наращивание военного присутствия на Кубе, установив наступательные истребители-бомбардировщики и начав строительство базы подводных лодок.[1281]

Политика Соединенных Штатов в отношении Кубы оставалась столь же провокационной. Кеннеди отказался изложить своё обещание о невмешательстве в письменном виде, потребовав, чтобы Куба сначала согласилась на проведение инспекций и прекратила «агрессивные действия против любой из стран Западного полушария».[1282] Эта настойчивость оставляла ему — и последующим президентам — возможность начать вторжение. Как бы подтверждая эту возможность, администрация Кеннеди в июне 1963 года возобновила операцию «Мангуст». Только в сентябре 1970 года, во время президентства Никсона, лидеры Соединенных Штатов и Советского Союза (опять же в обход Кастро) достигли полуофициального понимания урегулирования 1962 года. Тогда Никсон заявил, что США не будут вторгаться на Кубу, а Леонид Брежнев, советский лидер, согласился с тем, что Россия прекратит разработку наступательных вооружений на острове. Однако даже такое понимание было тайным обменом между лидерами, а не официальным соглашением. Многие официальные лица в американском правительстве узнали о нём лишь несколько лет спустя. Куба оставалась одним из очагов холодной войны.[1283]

ПО СРАВНЕНИЮ с драматическими противостояниями вокруг Кубы, события во Вьетнаме в период пребывания Кеннеди у власти не привлекли особого внимания общественности. Тем не менее, они имели огромное значение. Когда Кеннеди вошёл в Белый дом, во Вьетнаме находилось около 1000 американских военных советников. В октябре 1963 года их было уже 16 732. Им было разрешено отправиться с боевыми заданиями против сил Национального фронта освобождения и использовать напалм и Agent Orange, мощный и токсичный дефолиант, чтобы уничтожить оппозицию. 1 ноября 1963 года президент Южного Вьетнама Нго Динь Дьем и его брат Нго Динь Нху были убиты в результате переворота. Хотя Кеннеди не ожидал их убийства, он фактически поощрял эту попытку. В результате убийств правительство Южного Вьетнама оказалось ещё более дезорганизованным и деморализованным, чем при Дьеме. Такова была ситуация к концу правления Кеннеди три недели спустя.[1284]

Расширение американских обязательств во Вьетнаме соответствовало общему взгляду Кеннеди на внешнюю и оборонную политику, являясь проверкой его обещания, данного в день инаугурации, «заплатить любую цену» и «нести любое бремя», чтобы «обеспечить выживание… …свободы». Как и большинство американских политических лидеров того времени, он был убежден, что за освободительной войной Хо Ши Мина стоят Советский Союз и Китай. Он также считал, что Дьем, ярый антикоммунист, держит в руках ключ к тому, чтобы остановить победу врага в Южном Вьетнаме. Спецназ, такой как «Зелёные береты», по его мнению, обеспечивал гибкое реагирование, необходимое для помощи Дьему в борьбе с вражескими партизанами. Главный военный советник Кеннеди, генерал Максвелл Тейлор, считал Вьетнам «лабораторией» для развития американской армии. Уолт Ростоу, игравший важную роль в выработке политики, был столь же прямолинеен. По его мнению, Соединенные Штаты должны активно использовать свои силы специального назначения. «Как говорил Кнут Рокне, мы не будем беречь их для выпускного бала».[1285]

Подобные убеждения не заставили Кеннеди с головой погрузиться в эскалацию военных действий. Напротив, Кеннеди противился идее отправки американских солдат в бой. После «Залива свиней» он стал более осторожным в отношении потенциально дорогостоящих военных авантюр, предпочитая в соседнем Лаосе переговоры и тайные операции. Во Вьетнаме он довольствовался отправкой 400 спецназовцев.[1286]

Кеннеди продолжал сопротивляться советам «ястребов» и позже в 1961 году. В октябре Тейлор и Ростоу возглавили миссию во Вьетнам и вернулись, чтобы призвать к отправке туда 8000 американских солдат — «оперативной группы материально-технического обеспечения», состоящей из инженеров, медиков и небольшого количества боевой пехоты для поддержки. Тейлор объяснил, что эти люди будут служить «видимым символом серьезности американских намерений» и резервными силами на случай внезапного ухудшения военной ситуации.[1287] Другие советники, однако, подвергли критике некоторые аспекты доклада Ростоу-Тейлора. Заместитель государственного секретаря Боулз предупредил, что создание таких сил приведет к тому, что Соединенные Штаты «на полном ходу бросятся в тупик». Кеннеди разрывался. С одной стороны, он по-прежнему очень нервничал по поводу непредсказуемого Хрущева. «Этот сукин сын, — говорил он, — не будет обращать внимания на слова. Он должен видеть, как вы двигаетесь». Как всегда, он беспокоился о сохранении авторитета Америки в мире. С другой стороны, Кеннеди уделил лишь беглое внимание Юго-Восточной Азии, и он по-прежнему опасался сильного американского вмешательства. Он отмечал: «Войска пройдут маршем, оркестры заиграют, толпы будут ликовать, а через четыре дня все забудут. Потом нам скажут, что нужно послать ещё больше войск. Это все равно что принять алкоголь. Эффект проходит, и приходится пить снова».[1288] Выступая против ввода боевых войск, в ноябре 1961 года он согласился на направление большего числа военных советников. К концу года в Южном Вьетнаме их было 3205.[1289] Однако при этом Кеннеди вряд ли отказался от Дьема. Помимо увеличения числа советников, Кеннеди принял в ноябре и другие ключевые решения, которые определили курс его администрации на оставшуюся часть срока. Прежде всего, он отверг рекомендации Боулза и специального советника Аверелла Гарримана о том, что Соединенные Штаты должны добиваться прекращения огня во Вьетнаме, за которым со временем последует соглашение на основе переговоров, ведущее к выборам, которые воссоединят нацию. Это был курс, аналогичный тому, который Гарриман в то время разрабатывал для Лаоса. Учитывая степень американской поддержки Дьема с середины 1950-х годов, такую политику было бы трудно продать американской общественности. Более того, Дьем и Хо Ши Мин находились на пути столкновения и горячо воспротивились бы этому. В любом случае, Кеннеди едва ли рассматривал такой вариант. Вместо этого он занялся продвижением Дьема как некоммунистического лидера суверенного Южного Вьетнама, хотя и признавал — и это было невозможно не признать, — что Дьем с годами становился все более деспотичным и коррумпированным. «Дьем есть Дьем, — размышлял Кеннеди, — и это лучшее, что у нас есть».[1290]

Кеннеди отверг другие варианты, предложенные ему в ноябре 1961 года. Один из них, на котором настаивал лидер сенатского большинства Майк Мэнсфилд из Монтаны, заключался в том, чтобы Дьем использовал американскую помощь и ноу-хау для продвижения социальных реформ, особенно в деревнях, где борьба с FNL была проиграна. Если Дьем отказывался это делать, его следовало прервать. Раск, один из самых ярых сторонников обуздания коммунизма в Азии, время от времени, казалось, симпатизировал этому варианту. Дьем, жаловался он, был «восточным деспотом». Соединенные Штаты должны были занять жесткую позицию по отношению к нему, иначе их поддержка была бы напрасной.[1291] Подобные советы имели смысл для Кеннеди и для многих других, кто в течение многих лет пытался выработать последовательную политику в отношении Вьетнама. Но воплотить его в жизнь было чрезвычайно трудно. Во-первых, Дьем продолжал пользоваться значительной политической поддержкой в Соединенных Штатах, особенно со стороны консервативных католиков и решительных «холодных воинов». На протяжении всего своего президентства Кеннеди сильно беспокоился о политических последствиях «мягкой» позиции во Вьетнаме. Помня, что «воины холодной войны» (в том числе и он сам) обвиняли Трумэна в «потере» Китая, он решил, что не войдёт в историю как президент, «потерявший» Вьетнам. С другой стороны, во многом благодаря решениям, принятым администрацией Эйзенхауэра, правительство в Южном Вьетнаме возглавлял Дьем. Если он отказывался поддержать крупные реформы, что оставалось делать Соединенным Штатам? Ответ заключался в том, что они не могли сделать очень многого, за исключением, возможно, поиска более уступчивого, но столь же антикоммунистического преемника. На самом деле, Кеннеди столкнулся с более сложной ситуацией, чем та, с которой столкнулся Эйзенхауэр: в конце 1950-х годов Дьем сохранял некоторое правдоподобие как лидер, но в начале 1960-х годов он стал быстро терять его. Это поставило Кеннеди перед серьёзной дилеммой. Он мог угрожать и угрожал отрезать Дьема от власти, но это в основном приводило к ухудшению отношений, не сильно меняя упрямый курс самого Дьема.

После конца 1961 года советники Кеннеди сосредоточились на двух направлениях: борьбе с повстанцами и программе «стратегических деревень». Противодействие повстанцам предполагало использование американских военных советников для помощи вооруженным силам Дьема в борьбе с противником. Однако южновьетнамские военачальники не проявляли особого интереса к боевым действиям. Многие из них вместо этого занимались вымогательством и другими формами коррупции. Соединенные Штаты присылали все больше и больше военных советников: к декабрю 1962 года их было уже 9000, а также 300 с лишним военных самолетов, 120 вертолетов и другое тяжелое вооружение. Но Кеннеди был занят другими проблемами и не уделял этой работе особого внимания. Его политические советники также не уделяли этому внимания, оставив решение вопросов в основном на усмотрение генерала Пола Харкинса, американского командующего во Вьетнаме. Харкинс пытался (к декабрю 1963 года в ходе операции погибло около 100 американцев), но не смог переломить ситуацию. В ходе миссий «Поиск и уничтожение» погибло множество жителей деревень. Использование напалма опустошило часть сельской местности. Борьба с повстанцами становилась все более непопулярной среди южновьетнамцев в сельских районах, где в конце 1962 года FNL стремительно наступал.[1292]

Программа «Стратегические деревни» была направлена на создание очагов силы в этих сельских районах. Американские и южновьетнамские власти должны были сотрудничать в развитии гражданских программ, укреплений и радиосвязи в ключевых деревнях и между ними. Рвы и бамбук должны были защитить деревни от врага. Но программа требовала выкорчевывания и перемещения людей из деревень, чтобы они были в безопасности в населенных пунктах. Кроме того, оказалось невозможным, даже когда жителям было велено иметь при себе удостоверения личности, предотвратить проникновение диверсионных сил в деревни. Самое главное, программа стратегических деревень не способствовала ни земельной реформе, ни демократическим практикам. Хотя многие сельские жители не доверяли FNL, который часто проявлял жестокость, у них не было причин поддерживать коррумпированное и диктаторское правительство Дьема в Сайгоне. Большинство из них, вероятно, прежде всего хотели, чтобы их оставили в покое.[1293]

Политическая ситуация в Южном Вьетнаме начала серьёзно ухудшаться в 1963 году. Дьем стал все больше полагаться на Нху, которого один из ведущих ученых назвал «хрупким и зловещим человеком, склонным к паранойе и мании величия», и на жену Нху, «красивую, амбициозную и с кислым языком».[1294] Дьем и Нху, которые были католиками, особенно раздражали южных буддистов, один из которых, Куанг Дуе, 11 июня предпринял экстраординарный шаг — публично сожгли себя в знак протеста в Сайгоне. Фотографии сожжения Куанг Дуе потрясли весь мир, в том числе и Кеннеди.[1295] Другие буддисты последовали этому примеру в течение лета, а мадам Ню бесцеремонно отнеслась к этим акциям как к «барбекю». Она предложила снабдить спичками и бензином тех буддистов, которые хотели сжечь себя. Дьем и Нху посадили в тюрьму сотни протестующих и устроили облавы в буддийских пагодах. В августе они устроили масштабную чистку противников и арестовали 1400 человек.

На следующий день после этих арестов Генри Кэбот Лодж-младший прибыл в Сайгон в качестве нового американского посла в Южном Вьетнаме. Лодж был республиканцем, соперником Кеннеди по выборам в Сенат в 1952 году и помощником Никсона в 1960 году. Его назначение символизировало стремление Кеннеди найти двухпартийный политический консенсус, чтобы укрепить свою шаткую политику в Юго-Восточной Азии. Понимая, что в Сайгоне царит деморализованное настроение, Лодж не верил в способность Дьема управлять страной. Более того, Вашингтон дал ему понять, что переворот, если он, скорее всего, удастся, будет приемлемым. Администрация Кеннеди ещё больше выразила своё недовольство Дьемом и желание добиться его смещения, сократив в октябре помощь. Сотрудники ЦРУ установили тесные контакты с генералами, выступавшими против Дьема.[1296]

С момента прибытия Лоджа в августе и до переворота 1 ноября произошло значительное и часто обескураживающее увеличение объема дипломатического кабельного трафика. Впервые Кеннеди стал активно участвовать в происходящем во Вьетнаме. Тем не менее, его главные советники, такие как Макнамара, Раск и Банди, не были уверены, что делать. Харкинс, как оказалось, выступал против отстранения Дьема, а Лодж — за это. Не имея четких инструкций, Лодж обладал значительной свободой действий и давал заговорщикам против Дьема — некоторые из них были в контакте с ЦРУ — все основания полагать, что Соединенные Штаты не будут препятствовать перевороту. Когда 1 ноября он разразился, Кеннеди и другие вашингтонские чиновники с нетерпением следили за развитием событий. Ни они, ни Лодж не настаивали на том, чтобы Дьема и его брата пощадили, но когда Кеннеди услышал, что они убиты, он вскочил на ноги и в ужасе бросился вон из комнаты. Шлезингер вспоминал: «Я не видел его таким подавленным со времен залива Свиней. Несомненно, он понял, что Вьетнам был его большим провалом во внешней политике и что он никогда не уделял ему должного внимания».[1297]

НЕ МНОГИЕ СЕРЬЁЗНЫЕ УЧЕНЫЕ не согласятся с такой оценкой «провала», который отчасти был вызван невниманием к серьёзной проблеме, требовавшей тщательного президентского вмешательства. С самого начала многие из его военных и разведывательных советников, включая сотрудников ЦРУ, неоднократно предупреждали, что Соединенным Штатам придётся взять на себя крупные военные обязательства, как минимум 200 000 американцев, если они надеются иметь хорошие шансы на победу во Вьетнаме. Но Кеннеди не прислушался. Отмахнувшись от подобных советов (ЦРУ, в конце концов, и раньше ошибалось), он продолжал надеяться, что южновьетнамцы при поддержке американских спецназовцев и «советников» смогут одержать победу. К 1963 году эта идея была весьма сомнительной, но, кроме смещения Дьема, Кеннеди никогда не пересматривал ситуацию, и у него не было продуманных долгосрочных планов. Неудача Кеннеди была вызвана также ошибочными предположениями относительно «холодной войны», которая затронула Юго-Восточную Азию. Подобно Раску и другим высшим советникам, Кеннеди горячо верил в теорию домино. Действительно, он воспринимал возникающие постколониальные страны мира как новое и жизненно важное поле битвы в холодной войне. Если Соединенные Штаты будут действовать нерешительно в Юго-Восточной Азии, считал он, это послужит сигналом слабости для Москвы в вопросе о том, как она будет реагировать на повстанческие движения в других странах мира. Кроме того, Раск был убежден, что происходящее во Вьетнаме — часть большого коммунистического заговора. Придерживаясь таких убеждений, Кеннеди не стал действовать в соответствии с тем, что на самом деле знал: к 1961 году Советы и китайцы были настроены друг против друга. Он также не прислушался к тому, что говорили некоторые советники (меньшинство, конечно): борьба во Вьетнаме была гражданской войной, а не проектом мирового коммунизма.

Хотя трудно найти убежденных защитников политики Кеннеди во Вьетнаме, некоторые авторы пытаются объяснить её в контексте. Они повторяют, что более ранние решения Эйзенхауэра уже привели к тому, что Соединенные Штаты стали поддерживать Дьема, что антикоммунистическое давление внутри США ограничивало свободу действий президента, и что Кеннеди удалось, несмотря на это давление, запретить прямое использование американских боевых войск. Они подчеркивают все более обоснованную оценку Кеннеди ситуации в последние месяцы его правления. «Если правительство [Южного Вьетнама] не приложит больше усилий, — сказал Кеннеди в сентябре в интервью телеканалу CBS, — я не думаю, что войну там можно выиграть. В конечном счете, это их война. Именно им придётся её выиграть или проиграть». Исходя из этой оценки, как утверждается, Кеннеди в октябре приказал вернуть в Соединенные Штаты 1000 советников к концу года. Это решение, как утверждается далее, должно было подготовить почву для отзыва всех советников в определенный момент, возможно, после президентских выборов 1964 года.[1298]

Никто не может с уверенностью сказать, как бы Кеннеди справился в 1964 или 1965 году с ситуацией во Вьетнаме, которая оставалась изменчивой и непредсказуемой. Возможно, он бы сократил свои потери. В частном порядке Кеннеди выражал большие сомнения по поводу эскалации американского участия, чем осмеливался заявлять публично. Несколько раз он напоминал ястребиным советникам, что генерал МакАртур, отнюдь не голубь, предупреждал об издержках Америки, пытающейся вести сухопутную войну в Азии. Также представляется возможным, что Кеннеди пересмотрел бы свой курс после выборов 1964 года. В 1963 году он сказал своему другу Чарльзу Бартлетту: «У нас нет ни малейшего шанса остаться во Вьетнаме. Мы не можем рассчитывать на победу там. Но я не могу отдать коммунистам такой кусок территории, а потом заставить народ переизбрать меня».[1299] Возможно, если бы Кеннеди дожил до победы на выборах 1964 года, он решился бы противостоять страстям холодной войны и вывести Соединенные Штаты из Вьетнама.

Однако доказательства такого сценария весьма скудны. Некоторые из тех, кто цитирует интервью Кеннеди на CBS, не обращают внимания на то, что он добавил: «Я не согласен с теми, кто говорит, что мы должны вывести войска. Это было бы большой ошибкой… Это очень важная борьба, несмотря на то, что она находится далеко. Мы предприняли эти усилия, чтобы защитить Европу. Теперь Европа в безопасности. Мы также должны участвовать — нам это может не нравиться — в защите Азии». Сторонники Кеннеди также не обращают внимания на то, что американские советники, выводимые из Вьетнама в конце 1963 года, в основном входили в состав строительного батальона, который уже закончил свою работу. Их возвращали домой на Рождество и планировали заменить другими. Большинство главных советников Кеннеди по Вьетнаму тогда и позже были уверены, что Кеннеди никогда не собирался «выводить» американских советников и военную помощь до того, как убедится, что южные вьетнамцы смогут надежно защитить себя. Раск позже сказал: «У меня были сотни разговоров с Джоном Кеннеди о Вьетнаме, и ни разу он не сказал ничего подобного [о выводе войск]». В речи Кеннеди, подготовленной для выступления в Далласе 22 ноября 1963 года, содержалось напоминание о Вьетнаме: «Мы не смеем уставать от задачи».

Ошибочная политика Кеннеди во Вьетнаме не полностью отражает его общий послужной список в области иностранных дел. Оценка этого послужного списка показывает, что он был менее жестким сторонником «холодной войны», чем можно было предположить по некоторым его высказываниям, например, по его речи в 1960 году в Солт-Лейк-Сити. Кроме того, она показывает, что по мере накопления опыта он становился все более искушенным и осторожным. Перед лицом зачастую серьёзного внутреннего давления он действовал благоразумно в отношении Лаоса, а также Конго и Индонезии, где его советники также помогали в урегулировании. Корпус мира, несмотря на ограниченную эффективность в решении огромных социально-экономических проблем слаборазвитых стран, заслужил достойную оценку за свои усилия. Также как и договор об ограниченном запрещении испытаний и растущее понимание Кеннеди после ракетного кризиса необходимости переговоров с Советами. К моменту его ухода с поста президента между двумя странами установилась непростая, но многообещающая разрядка. Прежде всего, Кеннеди аплодировали за поддержку Берлина и поддержание западной обороны в Европе.

Однако на фоне этих достижений можно перечислить тревожные провалы и заблуждения, которые терзали Кеннеди и его советников. Хотя он знал, что ракетного разрыва не существует, он охотно увеличивал расходы на оборону и способствовал эскалации гонки вооружений. Несмотря на фиаско в заливе Свиней, он упорно продолжал реализовывать планы по преследованию и запугиванию Кастро, тем самым подчеркивая провокационное поведение Хрущева. Игнорируя доказательства обратного, он придерживался клише — особенно на публике — таких как теория домино и существование монолитного «международного» коммунизма. Он продолжал превозносить способность сил специального назначения и в целом военных действий решать более глубокие социальные и политические проблемы. Во многих случаях, как, например, в его политике в отношении Вьетнама, он оказался неспособен отделить хорошую информацию от плохой и разработать долгосрочные планы. Вопреки утверждениям его аколитов, он не очень-то вырос в процессе работы.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ СООБРАЖЕНИЯ не давали Кеннеди покоя. Будучи избранным с минимальным перевесом, он не переставал строить планы на 1964 год. Именно поэтому 21 ноября 1963 года он отправился в Техас. Вместе с ним отправилась его жена Джеки — впервые после кампании 1960 года она отправилась с ним в такую явно политическую поездку. Кеннеди надеялся примирить враждующих демократов в штате и повысить свои политические шансы.

Сама мысль о такой поездке раздражала Кеннеди. Он был недоволен вице-президентом Джонсоном, который не смог уладить вражду в Техасе и настаивал на его поездке. Джонсон, как он знал, заставит его приехать на своё ранчо и надеть «одну из этих больших ковбойских шляп». Кеннеди также ожидал противодействия со стороны правых активистов, ведь в Техасе, как и на большей части Юга, бушевали люди, которые презирали его за законопроект о гражданских правах и за мягкость, как им казалось, во внешней политике. За месяц до этого Стивенсона ударили и оплевали в Далласе. Когда 22 ноября Кеннеди прибыл в Даллас, объявление в утренней газете спрашивало, почему он позволил «посадить в тюрьму тысячи кубинцев и продавать пшеницу, чтобы тех [русских], кто убивал Соединенные Штаты во Вьетнаме. Почему вы отменили доктрину Монро в пользу духа Москвы? … Мистер Кеннеди, МЫ ТРЕБУЕМ ответов на эти вопросы, и мы хотим получить их сейчас». Кеннеди заметил Джеки: «Сегодня мы отправляемся в страну орехов».[1300]

Подобная враждебность часто заставляла Кеннеди размышлять о том, как легко было бы какому-нибудь сумасшедшему достать винтовку и убить его. Но он редко принимал серьёзные меры предосторожности, не сделал он этого и 22 ноября. Готовясь к десятимильному кортежу по центру Далласа, он и Джеки сели в открытый автомобиль вместе с губернатором Техаса Джоном Коннелли и его женой Нелли. Джеки надела белые перчатки и держала в руках букет красных роз. Когда они проезжали мимо Техасского хранилища школьных книг около 12:30 дня, раздались выстрелы. Один из выстрелов ранил Коннелли, а два попали Кеннеди в голову и шею. Кровь забрызгала Джеки и машину, которая помчалась в больницу. Спасать президента было уже поздно: по прибытии в отделение скорой помощи он был признан клинически мертвым. Время смерти было определено примерно в 13:00.[1301]

Менее чем через полтора часа после выстрела полиция Далласа арестовала Ли Харви Освальда, двадцатичетырехлетнего комплектовщика заказов в книгохранилище, и предъявила ему обвинение в убийстве офицера далласской полиции Дж. Д. Типпитта, который пытался задержать его на улице по подозрению в убийстве.[1302] Спустя девять часов Освальду было предъявлено обвинение в убийстве Кеннеди. Он решительно отверг все обвинения. Два дня спустя Джек Руби, владелец стрип-шопа, хорошо известный полиции, подошел к Освальду, когда предполагаемого убийцу переводили в другое место. Руби достал спрятанный пистолет и убил Освальда на месте. Он объяснил, что действовал из чувства скорби по президенту.

Убийство Освальда стимулировало и без того бурные спекуляции на тему убийства. Действительно ли это сделал Освальд? Если да, то действовал ли он в одиночку? Кто и зачем его подговорил? Был ли Руби послан, чтобы заставить его замолчать? С годами эти спекуляции разрастались и, казалось, никогда не прекратятся: в начале 1992 года в списке бестселлеров New York Times было четыре книги, посвященные событиям в Далласе в тот незабываемый день. Большая часть этих спекуляций была сосредоточена на предполагаемых заговорах, которые, по мнению миллионов американцев, привели к убийству. Многие не могли поверить в сообщение о том, что одна пуля успела пройти и через Кеннеди, и через Коннелли. Другие, согласившись с утверждениями нескольких очевидцев, были уверены, что убийц было больше одного и что было сделано более трех выстрелов.

Чтобы подорвать эти и другие теории, Джонсон, теперь уже президент, назначил комиссию, которая должна была предложить официальный правительственный отчет об убийстве. Её возглавил председатель Верховного суда Уоррен, а среди её известных членов были Ричард Рассел из Джорджии, влиятельный член Сената, конгрессмен Джеральд Форд из Мичигана, ведущий республиканец Палаты представителей, и Аллен Даллес, бывший глава ЦРУ. В сентябре 1964 года сотрудники комиссии пришли к выводу, что Освальд совершил преступление в одиночку, произведя три выстрела с шестого этажа здания депозитария, после чего он выбежал на улицу, был задержан Типпиттом и убил его тоже.

Общие выводы доклада Уоррена, как его называли, удовлетворили большинство ученых. Они сошлись во мнении, что Освальд был одиночкой, пережившим глубокую тревожную службу в морской пехоте, после чего тридцать два месяца прожил в Советском Союзе. Там он был глубоко несчастен, одно время перерезал себе вены, и за ним, очевидно, следили русские чиновники, сомневавшиеся в его эмоциональной стабильности. Вернувшись в Соединенные Штаты в начале 1963 года, он оставался марксистом, причисляя себя к добродетелям режима Кастро на Кубе. В какой-то момент он попытался совершить неудачное покушение на генерала Эдвина Уокера, лидера правых, жившего в Далласе. Освальд также временно переехал из Далласа в Новый Орлеан, где открыл отделение организации «Справедливая игра для Кубы». Не найдя желающих, он, озлобленный, вернулся в Даллас. Там, по мнению комиссии, он решил убить президента. Комиссия отметила, что отпечаток ладони Освальда был обнаружен на прикладе винтовки, оставленной в депозитарии, из которой был произведен роковой выстрел.[1303]

Поскольку Руби убил Освальда, невозможно узнать, почему Освальд сделал то, что сделал. Но неудовлетворительно останавливаться на очевидном: он был крайне неуравновешенным. Освальд был политизированным молодым человеком, чьи действия отражали сверххолодный контекст холодной войны начала 1960-х годов. Это было время, когда санкционированные правительством убийства, будь то ЦРУ или советский КГБ, были открыто обсуждаемым и, очевидно, жизнеспособным вариантом проведения внешней политики. Кастро, действительно, часто (и точно) утверждал, что ЦРУ пыталось убить его. Находясь в Новом Орлеане, Освальд прочитал в газетах рассказ об одной из диатриб Кастро против США и, видимо, убедил себя в том, что кубинский лидер желает смерти Кеннеди. Короче говоря, убийство Кеннеди было не только преступлением неуравновешенного человека, но и политизированным актом, одним из самых ужасных в истории холодной войны.[1304]

Доклад Уоррена очень порадовал президента Джонсона, которому особенно хотелось развеять слухи о том, что Советы участвовали в заговоре с целью убийства его предшественника. Он знал, что такой вывод вызовет огромное и опасное давление со стороны общественности. Он также стремился пресечь другие теории заговора. Поэтому Джонсон приветствовал публикацию доклада. Так же поступили и практически все остальные комментаторы в средствах массовой информации. Обеспокоенные хрупкостью американских институтов после потрясения, они очень хотели думать, что только социопат мог совершить подобное.

Однако доклад не положил конец теориям о заговоре. Отчасти это объясняется тем, что члены комиссии предвзято отнеслись к делу. Хотя сотрудники комиссии опросили около 500 человек (объем отчета составил 888 страниц), в её работе были недостатки. Более того, часть доказательств была запечатана на семьдесят пять лет, что усилило подозрения в том, что есть что скрывать. Как стало ясно из последующих разоблачений, ключевые источники не раскрыли комиссии всего, что им было известно. ЦРУ, например, скрывало свою причастность к мафии и заговорам с целью убийства Кастро. ФБР уклонилось от ответа, чтобы скрыть свою неспособность тщательно следить за Освальдом, который, как было известно, был опасен. Сами члены комиссии, такие как Рассел, Форд и Даллес, не сообщили сотрудникам, которые писали отчет, о «Мангусте» и более широкой напряженности в кубинско-американских отношениях, которая могла бы быть весьма уместной для объяснения поведения Освальда. Роберт Кеннеди, курировавший «Мангуст» с ноября 1961 года, также держал в секрете от комиссии его гнусные делишки. Эти люди убеждали себя, что такая деятельность не имеет отношения к убийству. Раскрыть их комиссии, по их мнению, означало скомпрометировать деятельность ЦРУ.

В 1964 году эти секреты, явно актуальные в ретроспективе, вряд ли вызывали подозрения у любителей теории заговора. Скорее, сомневающиеся в то время склонны были представлять себе другие сценарии. Некоторые теоретики, в основном правые, считали, что комиссия не смогла проследить зацепки, которые могли бы вывести на Кастро, Советский Союз или обоих. Другие обвиняли мафию, с которой и Освальд, и (особенно) Руби имели теневые связи. Гангстеры, по их словам, были в ярости на Кеннеди за то, что тот не избавился от Кастро (который закрыл их казино на Кубе), и на Роберта Кеннеди за преследование лидеров мафии и некоторых их друзей, таких как лидер тимстеров Джимми Хоффа.

Многие приверженцы теорий заговора ощущали глубокую личную утрату. Идеализируя Кеннеди, они не могли поверить в то, что один безумный человек смог убить президента. Для великих событий нужны великие причины или заговоры. Не доверяя правительственным чиновникам и отчетам истеблишмента, они придумывали сложные реконструкции с участием очень важных персон. Одни указывали на шефа ФБР Гувера, который, как известно, недолюбливал Кеннеди. Другие утверждали, что ЦРУ организовало убийство, опасаясь, что Кеннеди поддастся коммунистам и расчленит само агентство. Несколько человек считали, что Джонсон, чиновники Пентагона или другие «воины холодной войны» заказали убийство президента, чтобы помешать Соединенным Штатам вывести войска из Вьетнама и ликвидировать военно-промышленный комплекс.[1305]

Сомнения в «Докладе Уоррена» были настолько настойчивы, что в 1976 году специальный комитет Палаты представителей приступил к его изучению. Проработав более двух лет и потратив около 5 миллионов долларов, в 1979 году он сообщил, что Освальд застрелил Кеннеди и что ни Советский Союз, ни Куба, ни какое-либо правительственное учреждение США не были причастны к этому убийству. Большинство ученых приняли эту точку зрения, которая повторяла основные выводы комиссии Уоррена. Однако комитет поставил под сомнение выводы комиссии, заявив, что существует «высокая вероятность» того, что второй стрелок стрелял в Кеннеди и промахнулся. Комитет не назвал имя этого стрелка, но предположил, что за этим заговором могла стоять мафия. Доказательства этой догадки, позже оспоренные другими экспертами, оказались неубедительными. Комитет закрыл некоторые из своих наиболее секретных записей до 2029 года, тем самым ещё больше подогревая безудержные спекуляции, которые продолжались вокруг этого дела.

Хотя эти теории заговора привлекли множество приверженцев в конце 1960-х и в 1970-е годы, когда усилилось недоверие к правительству, они были заметны даже сразу после убийства. До публикации отчета Уоррена 52 процента американцев заявили в ходе опроса, что считают, что имел место некий заговор.[1306] Для многих американцев того времени убийство стало сокрушительным событием, которое раз и навсегда разрушило их веру в будущее. «Для меня, — вспоминал один студент-радикал, — убийство сделало все остальные действия неважными и тривиальными; оно заменило время паранойей, добро — злом, относительную простоту — непостижимостью, а идеал — грязью».[1307] Позднее проницательный историк добавил, что Соединенные Штаты «перестали быть местом бесконечного прогресса и постоянно расширяющихся обещаний. Вместо этого появились подозрения о тёмных и далеко идущих заговорах».[1308] Вера в заговор отражала широко распространенные тогда и позже чувства, особенно среди людей, которые хотели думать, что Кеннеди — молодой, красивый, энергичный, героический — был последней надеждой на Новый рубеж. Что-то яркое и незаменимое ушло из их жизни, и они жаждали объяснений.

Убийство, наконец, сделало из Кеннеди мученика. Будучи президентом, он пользовался значительной политической популярностью. Но им никогда так не восхищались, как после его смерти, когда в опросах общественного мнения (но не среди историков) он часто ставился выше Вашингтона, Линкольна и Рузвельта как «великий» американский президент.[1309] Отчасти это преклонение было вызвано мученичеством, вызванным убийством; Линкольн тоже стал легендой после того, как в него выстрелили. Часть этого также зависела от реакции Джеки и от необычайной силы телевидения, чтобы драматизировать трехдневные церемонии после убийства, к организации которых она приложила большую руку. Миллионы американцев прильнули к телевизорам, чтобы посмотреть, как Джеки, одетая во все чёрное, идет рядом с гробом своего покойного мужа, который везли на лошади без седока в вашингтонский собор Святого Матфея на похоронную службу. Дети Кеннеди, пятилетняя Кэролайн и трехлетний Джон, были рядом с ней. После службы Джон встал по стойке смирно, как это делали солдаты, и отдал честь гробу. Затем запряженная лошадьми процессия с величественной медлительностью двинулась через Вашингтон на Арлингтонское национальное кладбище в Вирджинии. Там Кеннеди упокоили, а на его могиле установили вечный огонь с видом на город.

Пять дней спустя Джеки позвала журналиста-историка Теодора Уайта в дом Кеннеди в Хайанниспорте, где рассказала ему историю, которую Уайт поместил в журнале Life 6 декабря. Люди должны понять, сказала она, что в детстве Джек был болезненным и часами читал о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. В последние дни своей жизни он горячо откликнулся на бродвейский мюзикл Лернера и Лоуи «Камелот», который сентиментализировал те чудесные дни рыцарства и героизма. По ночам в своей спальне перед сном он включал запись из «Камелота», и ему особенно нравились строки

Не стоит забывать,

что когда-то существовало место,

на один короткий сияющий миг

известное как Камелот.

В статье Уайта, которую прочли миллионы людей, Джеки добавила, что администрация Кеннеди была Камелотом, «волшебным моментом в истории Америки, когда галантные мужчины танцевали с прекрасными женщинами, когда совершались великие дела, когда художники, писатели и поэты встречались в Белом доме, а варвары за стенами были сдержаны». Но «такого больше никогда не будет… Никогда больше не будет другого Камелота».[1310]

Если бы Кеннеди был жив и читал это, он бы, вероятно, высмеял его. И справедливо, ведь это было мифотворчество в божественных пропорциях. Тем не менее она явно пришлась по душе миллионам людей, потрясенных убийством и искавших способы утвердить смысл жизни Кеннеди. Пытаясь справиться с будущим, они, конечно же, были мрачны. Они также жаждали воздвигнуть монументы в память о нём.

18. Линдон Джонсон и американский либерализм

Через пять дней после убийства Кеннеди Линдон Джонсон отправился на Капитолийский холм, чтобы выступить перед Конгрессом. Миллионы американцев по всей стране с тревогой наблюдали за происходящим. Новый президент, высокий и степенный мужчина, говорил медленно и четко. «Все, что у меня есть, — сказал он, — я бы с радостью отдал за то, чтобы не стоять здесь сегодня». Затем он перешел к своей главной теме: он завершит то, что начал Кеннеди: «Джон Ф. Кеннеди продолжает жить… Нет достаточно печальных слов, чтобы выразить наше чувство утраты. Нет достаточно сильных слов, чтобы выразить нашу решимость продолжить начатое им движение Америки вперёд».[1311]

Кеннеди, напомнил Джонсон своей аудитории, провозгласил на инаугурации в 1961 году: «Давайте начнём». Теперь, сказал Джонсон, «давайте продолжим». Сосредоточившись на внутренних проблемах (чего не сделал Кеннеди), Джонсон перечислил некоторые из «мечтаний», которые, по его словам, преследовал Кеннеди: «образование для всех наших детей», «рабочие места для всех, кто их ищет», «забота о наших пожилых людях» и, прежде всего, «равные права для всех американцев, независимо от их расы и цвета кожи». Джонсон сделал акцент на вопросе гражданских прав. «Ни один мемориал, ни одна оратория или надгробная речь не могли бы более красноречиво почтить память президента Кеннеди, чем скорейшее принятие закона о гражданских правах, за который он так долго боролся. Мы достаточно долго говорили о равных правах в этой стране. Мы говорим уже сто лет или даже больше. Настало время написать следующую главу и записать её в книгах закона».

Это была торжественная, но бодрящая речь. Когда Джонсон закончил, его аудитория, жаждавшая лидерства после убийства, вскочила на ноги и восторженно зааплодировала. Опросы общественного мнения показали, что Джонсон также произвел впечатление на американский народ. В отличие от Трумэна, который пошатнулся после вступления в должность в 1945 году, Джонсон, помощник конгрессмена в 1931 году, конгрессмен в 1937 году, сенатор в 1949 году, лидер большинства в Сенате с 1955 по 1960 год, вице-президент с 1961 года, выглядел знающим и уверенным. Пятидесятипятилетний техасец говорил как президент.

Джонсону и его либеральным союзникам, однако, приходилось справляться с целым рядом серьёзных проблем, самой крупной из которых была война во Вьетнаме. Дома ему пришлось руководить разрешением основных тенденций американской жизни, усилившихся в последние годы: необычайной моральной силы эгалитарных идей, питаемых движением за гражданские права, и быстро растущих народных ожиданий, многие из которых были вызваны обещаниями Кеннеди. Взаимосвязанные, эти динамики достигли пика в середине 1960-х годов. Они породили ещё более грандиозные ожидания — требования, по сути, правительственных пособий, — которые одновременно и возбуждали, и вызывали разногласия. Джонсону, мастеру по созданию коалиций на Капитолийском холме, выпала необычная судьба иметь дело с силами, которые шли к раздроблению Соединенных Штатов.[1312]

ДЖОНСОН РОДИЛСЯ и вырос в холмистой местности на юге центрального Техаса, сын грубоватого отца, который с трудом зарабатывал на жизнь и был популистски настроенным законодателем штата, и волевой матери, которая стремилась к более благородному образу жизни. Напряженные отношения сказывались на их браке и, как полагают биографы, наложили отпечаток на юного Линдона, их старшего сына. Люди, которые помнят его мальчиком и юношей, описывают его как во многом сына отца: грубый, буйный, немного дикий. Однако они помнят его и как трепетно относящегося к своей матери, которая сурово пресекала любые проявления привязанности, когда была недовольна им. Так же как он стремился завоевать любовь своих очень разных родителей, Джонсон всегда отчаянно хотел, чтобы люди полюбили его. Он также стал искусным примирителем — замечательный навык для тех, кто надеется продвинуться в политике. Всю свою жизнь он долго и упорно трудился, чтобы сблизить людей.[1313]

Однако люди, близкие к Джонсону, также чувствовали, что его воспитание оставляло его неуверенным в себе, когда он пробивался вверх по политической лестнице. В отличие от Рузвельта, своего образца для подражания, он не имел патрицианского происхождения. В отличие от Кеннеди, с которым его часто нелестно сравнивали, он не обладал унаследованным богатством и хорошей внешностью. (Многие современники высмеивали его большие уши, которые торчали из головы). Вместо этого Джонсону приходилось бороться на каждом шагу, едва проиграв сенаторские праймериз в 1941 году (его соперник, вероятно, украл их у него) и едва выиграв в 1948 году (он, конечно, украл их). После этой победы противники прозвали его «Линдоном с обвалом». После переизбрания в 1954 году у него наконец-то появилась надежная политическая база, которую он использовал для участия в президентской гонке в 1960 году. Но к тому времени он приобрел репутацию самовозвеличивающегося колесного дельца.

В Соединенных Штатах по-прежнему сильна региональная идентификация, и Джонсон чувствовал себя особенно неуверенно из-за этого аспекта своего происхождения. Среди его южных и западных коллег на Капитолийском холме это был политический актив, который он использовал в полной мере. Став богатым, он приобрел скотоводческое ранчо, которым очень гордился. Он наслаждался возможностью надеть сапоги и ковбойскую шляпу, погрузить гостей в свой кадиллак и провезти их, перепуганных, на скорости девяносто миль в час по своим дальним владениям. Но многие жители восточных стран, особенно образованные люди, восхищавшиеся стильным Кеннеди, считали Джонсона практически карикатурой на все то, что ассоциировалось у них с Техасом. Многие, отмечая его блестящие костюмы с широкими лацканами и зачесанные назад волосы, сравнивали его с речным картежником. Эти мнения уязвили Джонсона, гордого и тщеславного человека. Он считал, что, что бы он ни делал, восточный истеблишмент будет презирать его.

В сознании Джонсона и многих его поклонников этот истеблишмент имел широкий охват. По их мнению, он состоял из репортеров и обозревателей восточных медиаимперий, таких как Washington Post и New York Times, и их аколитов, высокообразованных эстетов и снобов из дорогих восточных школ и университетов. Times, — жаловался Джонсон в 1967 году, — «играет главную роль в том, что люди предубеждены против [меня]. Редакторы не хотят использовать слово „президент Джонсон“ ни в одном хорошем слове. Фанатизм [по отношению к техасцам] рождается в некоторых сотрудниках „Нью-Йорк таймс“».[1314] Джонсон особенно отождествлял поклонников Кеннеди с истеблишментом. Сбитый с толку преклонением перед Кеннеди при его жизни, Джонсон стал возмущаться, когда «люди Кеннеди» не перешли на его сторону после 1963 года. «Это было самое проклятое», — сказал он позже своему биографу. «Он [Кеннеди] не сказал ни одного важного слова в Сенате и ничего не сделал. Но каким-то образом… ему удалось создать образ себя как блестящего интеллектуала, молодого лидера, который изменит лицо страны. Я признаю, что у него было хорошее чувство юмора, что он ужасно хорошо смотрелся на чертовом телеэкране и вообще был довольно приличным человеком, но его растущее влияние на американский народ было для меня загадкой».[1315]

Если бы Джонсон был более рефлексивным человеком, он мог бы понять, почему многие американцы не смогли его полюбить. Ведь Джонсон был во многих отношениях несимпатичен. Истории о его непомерном тщеславии многочисленны. Будучи сенатором, он предлагал отдать теленка со своего ранчо родителям, которые назовут своих детей в его честь. Став президентом, он приказал фотографам Белого дома записывать его передвижения для потомков. По одной из оценок, он сделал 500 000 своих фотографий. Джонсон с удовольствием изучал эти снимки и регулярно дарил их гостям и высокопоставленным лицам. Джонсон также сделал себе пластиковые бюсты, которые, как известно, он ласково поглаживал, общаясь с людьми в Белом доме. Нанося визит Папе Римскому, он получил в подарок картину XIV века. В ответ он удивил понтифика, подарив ему свой бюст.[1316] В шутках, большинство из которых были недобрыми, Джонсон уподоблял себя Аврааму Линкольну, Рузвельту, а чаще всего — Иисусу или Богу.

Тщеславие Джонсона, вероятно, служило компенсацией неуверенности в себе, которая казалась главной в его характере. Возможно, его стремление к доминированию имело схожие корни. Каковы бы ни были источники, его потребность в полной лояльности среди сотрудников была легендарной. Сотрудники понимали, что они не только должны работать долгие часы; они также должны почитать его и подчиняться его властной воле. Когда Джонсон стал президентом, он продиктовал дресс-код для своих помощников. Он настаивал на том, чтобы они были доступны в любое время дня и ночи. Чтобы быть уверенным в том, что можно связаться с Джозефом Калифано, одним из самых доверенных советников, Джонсон установил телефон рядом с унитазом в ванной комнате кабинета Калифано. Хуже всего для сотрудника было, когда его вызывали на совещание в ванную Джонсона, когда президент сидел на унитазе.[1317]

Джонсон требовал от окружающих не только лояльности, но и раболепия. Унизить и даже напугать других — значит повысить своё самоощущение. Он объяснил одному из помощников: «Запомните вот что: В Белом доме есть только два вида людей. Есть слоны и есть писаки. И я — единственный слон». Разочарованный пресс-секретарь Джордж Риди позже заметил, что Джонсон «как человек был жалкой личностью — хулиганом, садистом, бездельником и эгоистом… Его отступления от цивилизованного поведения были преднамеренными и обычно имели целью подчинить кого-то другого своей воле. Он совершал отвратительные поступки, потому что понимал, что другие люди должны притворяться, что они не возражают. Это был его метод подчинить их своим желаниям».[1318]

Как такой человек смог подняться так высоко в американской политике к 1960 году? Одной из причин было желание. Начиная с 1931 года, когда он впервые приехал в Вашингтон в качестве двадцатитрехлетнего секретаря конгресса, Джонсон был одержим амбициями. Он работал необычайно долго и доводил себя до изнеможения во время многих своих кампаний. Баллотируясь в Палату представителей на внеочередных выборах в 1937 году, он похудел на сорок два килограмма за сорок дней. Добиваясь места в Сенате одиннадцать лет спустя, он сбросил около тридцати килограммов, прежде чем с визгом победить на праймериз. Он всегда небрежно относился к своему здоровью, отказывался от еды, много курил и бездумно пил. В 1955 году, когда ему было всего сорок семь лет, он перенес тяжелый сердечный приступ и отказался от сигарет. Он оставался целеустремленным и неугомонным, не в силах довольствоваться тем, чего добился в жизни.

Устремленный в будущее, Джонсон всегда проявлял проницательное политическое чутье. В молодости он добился внимания Рузвельта, который в 1935 году назначил его директором Национальной молодежной администрации (ЫУА) в Техасе. Джонсону тогда было всего двадцать шесть лет. Оказавшись в Палате представителей, он быстро подружился с Сэмом Рэйберном, влиятельным техасцем, который стал спикером в 1940 году и занимал этот пост (за исключением четырех лет правления партии) до своей смерти в 1961 году. Рэйберн, пожизненный холостяк, относился к Джонсону почти как к сыну. Когда в 1949 году Джонсон перешел в Сенат, он стал протеже Ричарда Рассела из Джорджии, лидера южного демократического блока в верхней палате и одного из самых влиятельных людей в американском правительстве. Тщательно налаженные связи помогли Джонсону подняться с поразительной быстротой. Когда в 1953 году он стал лидером демократов в Сенате, ему было всего сорок пять лет — самый молодой человек в современной американской истории, занимавший такой пост.

Способность Джонсона манипулировать политической системой, хотя и не имела себе равных, лишь отчасти объясняла его продвижение. Не менее важным было его огромное мастерство убеждения и создания коалиций, особенно в Сенате, где в 1950-х годах он создал свою национальную репутацию. Джонсон сделал своим делом знание всего, что мог, о личных недостатках и политических потребностях своих коллег, которых он усердно завлекал любезностями и мелкими одолжениями. Он знал, когда нужно льстить, когда торговаться, когда угрожать. Он усердно знакомился с деталями законодательства и тщательно считал носы, прежде чем идти на риск. Приняв решение, он рассчитывал на победу и, как правило, выигрывал.[1319]

Коллеги на Холме, сопротивлявшиеся Джонсону, часто получали то, что современники с трепетом называли «лечением». Это был Джонсон-убедитель в своей самой убедительной форме. Сенатор Джордж Смэттерс из Флориды описывал «Лечение» как «великую всепоглощающую грозу, которая поглощает вас, смыкаясь вокруг вас». Это могло длиться как несколько минут, так и несколько часов. Как описывают журналисты Роуланд Эванс и Роберт Новак, Джонсон «придвигался вплотную, его лицо находилось в считанных миллиметрах от цели, глаза расширялись и сужались, брови поднимались и опускались. Из его карманов сыпались вырезки, записки, статистика. Мимикрия, юмор и гениальная аналогия превращали „Лечение“ в почти гипнотический опыт и делали цель ошеломленной и беспомощной».[1320]

Либералы, наблюдавшие за Джонсоном в эти годы в Сенате, не поддавались на уговоры. Большинство из них продолжали считать его ловким и корыстным политическим оператором, который занимался подтасовкой голосов, чтобы попасть в Сенат. Некоторые из его помощников, такие как правая рука Бобби Бейкер, казались ещё более скользкими. Либералы также отказывались приписывать ему истинные инстинкты реформ. Отмечая его дружбу с консервативными южанами, такими как Рассел, и его нежелание критиковать Эйзенхауэра, они далее осуждали его за поддержку техасских нефтяных интересов, прохладное отношение к организованному труду и, как они полагали, его двойственное отношение к гражданским правам.

У либералов было достаточно оснований сомневаться в том, что Джонсон претендует на роль одного из них. Особенно до 1954 года он чувствовал, что должен действовать осторожно, чтобы не обидеть политически влиятельных консервативных бизнесменов в Техасе. Однако Джонсон был более либерален, чем представляли себе многие современники. Хотя он был одержим стремлением к самосовершенствованию, он также надеялся добиться социальной справедливости. В 1930-х годах, будучи директором NYA в Техасе, он эффективно работал над тем, чтобы направить федеральную помощь молодым людям, на которых было направлено законодательство; ни один другой директор штата не был столь энергичен и успешен, как Джонсон. Он решительно поддерживал и другие социальные программы «Нового курса», особенно электрификацию сельских районов и государственное жилье. Когда он баллотировался в Палату представителей в 1937 году, он был единственным претендентом, с энтузиазмом поддержавшим противоречивый план Рузвельта по комплектованию Верховного суда. И тогда, и позже Рузвельт оставался его кумиром.[1321]

Вера Джонсона в либерализм «хлеба и зрелищ», выдвинутый «Новым курсом», отражала его региональные интересы. Он настаивал на том, что федеральная помощь — это ключ к преодолению изоляции и нищеты Юга, самого бедного региона страны. Будучи президентом, он позаботился о том, чтобы направить как можно больше федеральных денег на Юг и Запад, помогая тем самым втянуть «Солнечный пояс», как его стали называть, в основное русло американской экономики. Но вера Джонсона в государство как благодетеля социальноэкономического прогресса выходила за рамки регионального партикуляризма. В этом убеждении, составляющем суть его политической философии, он был очень близок к либералам своего поколения.

ПОДГОТАВЛИВАЯ свои внутренние программы в конце 1963 года, Джонсон знал — и все знали — что он обладает огромным преимуществом, которого либеральные предшественники были лишены с конца 1930-х годов: национальное настроение настолько жаждало сильного президентского лидерства, что даже Конгресс и группы интересов вынуждены были прислушаться. Ряд событий способствовал такому настроению. Экспансивная риторика Кеннеди о Новом рубеже, хотя и игнорировавшаяся на Холме при его жизни, поддерживала либеральную повестку дня. Стремительный рост экономики с 1962 года оказал огромную помощь: казалось, нация может позволить себе дорогостоящие федеральные программы. А оптимистично настроенные либеральные бюрократы, такие как Уолтер Хеллер из Совета экономических консультантов, были уверены, что знания в области социальных наук и компьютеризация дают правительству инструменты для изменения мира.

Однако подобные силы меркли по сравнению с последствиями убийства Кеннеди. Это воздействие, конечно, не было одинаковым для всех. Некоторые считали, что над страной нависли зловещие силы: реформы в таком сатанинском обществе бесполезны. Консерваторы цеплялись за исторически сильные сомнения в способности правительства улучшить рынок. Группы особых интересов продолжали сопротивляться изменениям, которые, казалось, угрожали им. Миллионы американцев, как всегда, оставались апатичными или аполитичными. Тем не менее, убийство Кеннеди затронуло многих людей так, как не задевало их раньше. Можно ли искупить убийство столь молодого и многообещающего лидера? Должна ли его жизнь быть потрачена впустую? Ощутимая народная тоска по решительному политическому лидерству казалась повсеместной.

Джонсон предоставил его. В последующие месяцы после смерти Кеннеди его уверенность в том, что он, как и Рузвельт, сможет разработать государственные программы на благо общества и обеспечить прогресс «свободного мира», почти не ослабевала. Он также был уверен, что у Соединенных Штатов более чем достаточно ресурсов для достижения этих целей. По сути, он олицетворял собой рост грандиозных ожиданий, который захватил многих либералов в 1960-х годах. «Меня тошнит от всех людей, которые говорят о том, чего мы не можем сделать», — сказал он одному из помощников в 1964 году. «Черт возьми, мы самая богатая страна в мире, самая могущественная. Мы можем все это сделать».[1322]

Продвигая такой экспансивный либерализм, ЛБДж (так его называли многие) уделял беспрецедентное внимание Капитолийскому холму. «Есть только один способ, — объяснял он позже, — которым президент может иметь дело с Конгрессом, и это — постоянно, непрерывно и без перерыва. Если это действительно сработает, отношения между президентом и Конгрессом должны быть почти кровосмесительными… Он должен выстроить систему, которая тянется от колыбели до могилы, от момента внесения законопроекта до момента его официального принятия в качестве закона страны». Он добавил: «Мера должна быть отправлена на Холм в самый подходящий момент… Сроки крайне важны. Момент — это не таинственная госпожа. Это управляемый факт политической жизни, который не зависит ни от чего более экзотического, чем подготовка».[1323]

Джонсон так усердно работал над удовлетворением чувств конгресса, как ни один президент в современной американской истории. Снова и снова, в любое время суток, он брал телефонную трубку, чтобы позвонить и польстить законодателям, среди которых были и молодые люди, никогда прежде не получавшие известий из Белого дома. Не оставляя ничего на волю случая, он настоял на том, чтобы его политические помощники постоянно находились на холме. Со свойственной ему грубостью он говорил им: «Вы должны научиться ездить на Конгрессе, как на женщине». Он сказал Калифано, чтобы тот никогда не принимал голос конгрессмена как должное. «Никогда не думайте о таких вещах. Знайте, знайте, знайте! Вы должны знать, что он у вас есть, и есть только один способ узнать это». Джонсон поднял правую руку, сжал её в кулак и посмотрел на неё. «И тогда ты понимаешь, что его член у тебя вот здесь». Затем ЛБДж открыл ящик стола, разжал кулак, как будто что-то уронил, захлопнул ящик и улыбнулся.[1324]

Одним из первых важных шагов Джонсона после возобновления работы Конгресса в начале 1964 года стало принятие закона о снижении налогов, который поддерживал Кеннеди. Его версия уже прошла через Палату представителей, но в Сенате законопроект-компаньон застопорился из-за решительных фискальных консерваторов, которые требовали, чтобы администрация также согласилась сократить расходы в следующем финансовом году. Хеллер и другие либералы сопротивлялись этому давлению и добивались принятия бюджета, в котором расходы составят 101,5 миллиарда долларов. Джонсон вышел из тупика, встав на сторону консерваторов. «Если вы не сократите бюджет до 100 миллиардов, — сказал он Хеллеру, — вы не прольете ни капли».[1325]

Консерваторы в Конгрессе, довольные уступкой Джонсона, вскоре одобрили законопроект. Он предусматривал сокращение расходов на общую сумму 10 миллиардов долларов в течение следующих двух лет, и Джонсон подписал его в феврале. Как и предсказывали многие либералы, закон в основном помог людям с высокими доходами и корпорациям. Лазейки в законе сохранялись, не оспариваемые ни либералами, ни консерваторами в Конгрессе, в течение многих последующих лет. Тем не менее, сговорчивая позиция Джонсона в отношении налогов помогла создать закон, который до смерти Кеннеди казался сильно заторможенным. Таким образом, его гибкость укрепила его репутацию законодательного лидера. Кроме того, закон обещал принести пользу большому количеству людей, что порадовало членов Конгресса в год выборов. Некоторые экономисты, в том числе и Хеллер, надеялись, что снижение налогов действительно стимулирует экономику и тем самым продемонстрирует достоинства кейнсианских идей.

Следующее крупное мероприятие Джонсона было направлено на достижение цели, о которой он громогласно объявил в своём послании «О положении дел в стране» в январе: «Эта администрация, сегодня, здесь и сейчас, объявляет безоговорочную войну бедности в Америке».[1326] Эту идею он тоже частично перенял у Кеннеди, чьи экономические советники разрабатывали планы борьбы с бедностью в последние недели его жизни. Хеллеру удалось встретиться с Джонсоном вечером 23 ноября, через день после убийства, и в общих чертах упомянуть о том, о чём думал Кеннеди и его советники. «Это моя программа», — ответил Джонсон. «Двигайтесь на полной скорости вперёд».[1327]

Хеллер, воодушевленный, приступил к работе. Так же поступили и другие представители правительственной бюрократии, которые уже работали над смежными проблемами. Среди них были чиновники президентского комитета по борьбе с преступностью среди несовершеннолетних, который Кеннеди создал в мае 1961 года. Изучая программы в разных городах, комитет особенно привлек внимание к «Мобилизации молодёжи», экспериментальной программе в Нижнем Ист-Сайде в Нью-Йорке. Теоретики программы MFY, как её называли, считали, что социальные проблемы, такие как преступность, возникают в основном из-за ограниченных экономических «возможностей», и что решение проблемы заключается в общественном планировании, направленном на расширение таких возможностей.[1328] Впечатленная, администрация Кеннеди в мае 1962 года выделила MFY грант в размере 2,1 миллиона долларов.[1329] Эта идея, что бедные люди нуждаются в помощи и руководстве правительства для расширения возможностей, легла в основу последующих либеральных усилий по борьбе с бедностью в 1960-х годах.

Книга Майкла Харрингтона «Другая Америка», опубликованная в конце 1962 года, придала дополнительные силы либералам, которые хотели бороться с бедностью. Харрингтон утверждал, что от 40 до 50 миллионов американцев, или до 25 процентов населения, испытывают острую нужду. Книга привлекла широкое внимание, особенно после того, как в январе 1963 года Дуайт Макдональд опубликовал в New Yorker длинную хвалебную рецензию. Кеннеди, очевидно, прочитал статью. Хотя Харрингтон не оказал большого влияния на детали последующей политики — он был гораздо левее либералов из администрации — его книга во многом способствовала включению этой темы в национальную политическую повестку дня. Бедность, годами остававшаяся «невидимой» (по выражению Харрингтона), теперь была «открыта заново».[1330]

Тем временем правительственные чиновники оттачивали свои аналитические навыки, чтобы разработать концепцию «черты бедности». В 1964 году эта черта оценивалась примерно в 3130 долларов для семьи из четырех человек и чуть более 1500 долларов для одинокого человека.[1331] По этому стандарту 40,3 миллиона человек были «бедными», то есть около 21 процента населения, составлявшего 192 миллиона человек.[1332] Кроме того, некоторые группы населения оказались за чертой бедности, в том числе более половины чернокожих американцев, почти половина людей, живущих в семьях, возглавляемых женщинами, и треть людей старше 65 лет.

Когда о бедности заговорили в новостях, Джонсон ухватился за возможность решить эту проблему. Он помнил, какую пользу принесла НЙА и другие социальные программы «Нового курса» в 1930-х годах, и хотел стать президентом, который завершит начатое Рузвельтом. Не менее важно, что он разделял современное либеральное мнение о том, что Соединенные Штаты, богатая и ресурсная страна, могут позволить себе что-то сделать. Джонсон также безоговорочно верил в другую либеральную веру: что правительство способно улучшить положение своих граждан. Короче говоря, Джонсона побуждало бороться с бедностью не обострение социальной проблемы — в 1950-е годы бедных среди американцев было все больше, — а вера в то, что правительство может, и должно вступить в борьбу. Эти оптимистические ожидания, а не отчаяние, лежали в основе американского либерализма шестидесятых годов.

Политические мотивы ещё больше повлияли на энтузиазм Джонсона в отношении войны с бедностью. Ему не терпелось использовать идеи Кеннеди и добиться принятия какого-нибудь закона, чтобы продемонстрировать свои навыки работы с Конгрессом. Особенно ему хотелось, чтобы в предстоящей президентской кампании можно было указать на серьёзные достижения. В феврале он назначил Р. Сарджента Шрайвера, шурина Кеннеди, который уже возглавлял Корпус мира, ответственным за разработку законопроекта. Шрайвера, как и Джонсона, меньше интересовали детали законодательства, чем результаты на Холме, и он создал солянку из предположительно популярных рецептов против бедности. Среди них были программы по улучшению образования для дошкольников и взрослых, по расширению профессиональной подготовки и по созданию отечественной версии Корпуса мира, который отправлял бы добровольцев-идеалистов в районы, охваченные бедностью.[1333]

Ни Шрайвер, ни Джонсон не ставили своей целью увеличить государственные расходы на общественную помощь. Обоим была ненавистна сама идея долгосрочной зависимости от социального обеспечения и дорогостоящих государственных расходов на общественную помощь. Действительно, слово «социальное обеспечение» оставалось грязным словом в лексиконе как либералов, так и консерваторов в Соединенных Штатах. Вместо этого Джонсон надеялся, что «война» с бедностью обеспечит «возможности», необходимые для того, чтобы помочь людям помочь себе самим. Таким образом, социальное обеспечение, ставшее ненужным, исчезнет. Шрайвер неоднократно заявляла, что цель состоит в том, чтобы предложить «руку вверх, а не руку наружу», открыть «двери» для возможностей, а не установить финансируемые из федерального бюджета «этажи» для доходов. Джонсон также дал понять, что не будет повышать налоги — в конце концов, он только что подписал соглашение о снижении налогов — ради масштабной программы государственной занятости. Пообещав консерваторам контролировать расходы, он намеревался придерживаться этой линии. Таким образом, война с бедностью с самого начала имела ограниченную огневую мощь. Она должна была опираться главным образом на образовательные программы и профессиональную подготовку, в основном для молодёжи, чтобы повысить её квалификацию и обеспечить ей равенство возможностей. Расширение возможностей было глубоко американской идеей, уходящей корнями в традицию, восходящую к Томасу Джефферсону и Декларации независимости.[1334]

Законопроект о бедности, который Шрайвер и другие разработали весной 1964 года, также включал в себя идею «общественных действий». Те, кто придумал эту фразу, не дали ей точного определения. Без особых раздумий они надеялись, что программы борьбы с бедностью будут способствовать развитию сообщества — ещё одна заветная американская вера — и что местные лидеры будут вовлечены на определенном уровне в разработку и проведение войны. Только позже, когда война с бедностью началась, стало ясно, что программы действий сообществ, или ПДСС, станут сердцем усилий.[1335]

Некоторые из разработчиков законопроекта в начале 1964 года пошли дальше и представили, что бедные люди сами должны играть важную роль в развитии общественных действий. В той формулировке, которая появилась в законе, бедные должны были принимать «максимально возможное участие». Что означала эта фраза, так и не стало ясно, и она не привлекла особого внимания во время дебатов в Конгрессе по поводу законопроекта. Лишь позднее несколько радикалов и активистов попытались присвоить «максимально возможное участие» себе. При этом они вступили в резкий конфликт с местными властями, в том числе с политиками-демократами, у которых были другие идеи по поводу денег. «Общественные действия» и «максимально возможное участие» стали боевыми словами, которые разделили Демократическую партию. Таковы некоторые из долгосрочных последствий законопроекта, который, как ожидал Джонсон, принесёт ему похвалу и благодарность.[1336]

Это, конечно, были непредвиденные последствия. Ни Джонсон, ни Шрайвер не предвидели их весной 1964 года. Тем не менее, их можно упрекнуть в поспешности. Торопясь начать войну, они не дождались результатов исследований, которые могли бы рассказать им больше о природе бедности, имеющей сложные структурные корни, которые едва ли учитывались в их законопроекте. Большинство бедных людей в США — как и в любой другой промышленно развитой стране — нуждались в большем, чем образование, профессиональная подготовка или привлечение внутренних работников Корпуса мира. Миллионы людей были слишком стары, слишком больны или слишком инвалидны, чтобы получить большую пользу от таких усилий. Матери-одиночки с маленькими детьми сталкивались с многочисленными проблемами, включая необходимость в дорогостоящих детских садах. Чернокожие, мексикано-американцы и другие меньшинства сталкивались с широко распространенной дискриминацией при получении жилья и работы. Безработица, неполная занятость и низкая заработная плата поразили миллионы людей, занятых в сфере труда. Рабочие ферм и мигранты уже давно были одними из самых бедных людей; в 1960 году около 50 % американцев, живущих на фермах, были бедными по определению правительства. Юг, преимущественно сельский регион, в то время и позже страдал от самого высокого уровня бедности в стране.[1337]

Радикалы, такие как Харрингтон, понимали и подчеркивали глубину этих структурных корней бедности. «Вся невидимая земля другой Америки», — писал он, — «[превратилась] в гетто, современную ферму для бедняков, отверженных обществом и экономикой». Харрингтон пошёл дальше в своём осуждении американского общества, утверждая, что многие бедняки Америки живут в «отдельной культуре, другой нации, со своим собственным образом жизни». В заключение он сказал: «Самым важным аналитическим моментом в этом описании „другой Америки“ является тот факт, что бедность в Америке формирует культуру, образ жизни и чувства, которые делают её единым целым».[1338]

Харрингтон использовал концепцию «культуры бедности», чтобы подчеркнуть серьезность проблемы и заставить политиков действовать. Консерваторы, однако, максимально использовали эту идею в последующих дебатах о природе бедности. Если бедность коренится в самой культуре многих американцев с низкими доходами, говорили они, то политикам глупо думать, что они могут что-то с этим сделать.[1339] Либеральные усилия, как следовало из этого, в лучшем случае были пустой тратой денег налогоплательщиков. В худшем случае они контрпродуктивны, поскольку поощряют «недостойных» людей — «пьяниц», «тунеядцев», «матерей на пособии» — полагаться на государство. Консерваторы также настаивали на том, что большинство «бедных» людей справляются со своими проблемами. Быть «бедным» в 1960-е годы, говорили они с некоторой долей язвительности, означало жить гораздо комфортнее, чем «бедные» люди жили в 1930-е годы или на рубеже веков.[1340]

Некоторые из этих консервативных аргументов было трудно опровергнуть. В 1960-х годах большинство людей, которых правительство определяло как бедных, имели центральное отопление, водопровод и телевидение. У многих были автомобили. В большинстве стран мира они считались бы обеспеченными. Но, сравнивая уровень жизни 1960-х годов с прошлым, консерваторы не поняли, что растущие ожидания стали затрагивать как бедных, так и более обеспеченных людей. Телевидение усилило эти ожидания, заполнив экран программами и рекламными роликами, рекламирующими богатое общество. Люди с низким уровнем дохода, осознавая, чего им не хватает, развивали все более острое чувство относительной обездоленности. По мере того как в последующие несколько лет их ожидания усиливались — отчасти из-за шумихи, вызванной самой «войной» с бедностью, — это чувство усиливалось. Оно легло в основу многих острых социальных конфликтов, возникших в конце десятилетия.[1341]

Консервативные аргументы о «культуре бедности» также оказались несостоятельными. Конечно, в Соединенных Штатах сохранялись устойчивые субкультуры, наиболее очевидные среди расовых меньшинств. Представления о культурном «консенсусе», широко распространенные в 1950-е годы, казались все более ошибочными в 1960-е годы, когда чернокожие и другие этнические группы, осознающие себя таковыми, вновь заявили о своих культурных корнях. В некоторых из этих групп, таких как чернокожие, мексикано-американцы и коренные американцы, уровень бедности был гораздо выше, чем у белых. Но большинство людей с низкими доходами, в том числе и чернокожие, продолжали придерживаться основных культурных ценностей, таких как благословение демократии, упорный труд, долгосрочный брак и семейная жизнь. Они не были изолированы в своей собственной «культуре», защищенной от проколов или неполноценной. Зачастую они отличались друг от друга не по культуре, а по классовому положению. Им не хватало денег. Не имея денег, они не имели власти и чувствовали себя ущемленными. Кроме того, многие институты казались им далёкими или неважными. Трудовые союзы, которые в 1930–1940-х годах помогали продвигаться вверх по карьерной лестнице, сейчас ослабли и не предлагали практически никакой помощи. Многие американцы с низкими доходами, живя в таком мире, стали злиться и обижаться. Другие оставались апатичными, подтверждая тем самым негативные стереотипы о себе. Подобные чувства обнажали классовое и расовое разделение, которое вызывало сожаление у радикалов вроде Харрингтона.

Однако Джонсон, Шрайвер и другие участники войны с бедностью не были радикалами. Они были оптимистами, отражавшими уверенность современной американской либеральной мысли. В отличие от радикалов, они считали, что большинству бедных людей нужна лишь помощь, чтобы подняться в жизни. В отличие от консерваторов, они верили, что правительство может и должно протянуть эту руку помощи. В основном не осознавая растущего чувства относительной обездоленности, они мало задумывались над идеей (которая была политически нереалистичной) перераспределения богатства или доходов. Их мало волновало неравенство. Вместо этого они сосредоточились на программах по расширению возможностей — политически привлекательной цели — и с нетерпением ждали действий Конгресса.

Когда Шрайвер и его советники отправили свою работу на Холм, республиканцы и многие консерваторы-демократы выступили против неё. Лидер республиканцев в Сенате Эверетт Дирксен из Иллинойса назвал эту идею «величайшим надувательством со времен хлеба и цирков во времена древнеримской империи, когда пала республика».[1342] Но исход законодательного процесса никогда не вызывал сомнений, поскольку Джонсон вместе с Шрайвер работал над тем, чтобы обеспечить более чем достаточное количество лояльных демократов и несколько либеральных республиканцев для принятия законопроекта. В августе они приняли законопроект с большим перевесом голосов (226 против 185 в Палате представителей и 61 против 35 в Сенате). В окончательный вариант законопроекта вошло большинство различных идей и программ, появившихся ранее в этом году: кредиты для малого бизнеса и развития сельских районов, финансирование программы Work-Study для студентов колледжей, а также идея создания внутреннего корпуса миротворцев под названием Volunteers in Service to America, или VISTA. Законопроект также разрешал создание центров Job Corps для обучения рабочим специальностям и Neighborhood Youth Corps для создания низкооплачиваемых рабочих мест для молодёжи, в основном в центральных районах городов. Наконец, он призывал к разработке программ действий на уровне общин, которые должны были разрабатываться местными лидерами совместно с Вашингтоном. В законе, подчеркивающем нацеленность на предоставление возможностей, было создано Управление по экономическим возможностям (OEO).[1343]

К всеобщему удивлению, Шривер стал главой OEO, после чего быстро приступил к созданию необходимой бюрократии и ускорению потока денег перед выборами. Шривер искренне верил в способность государственных программ помогать нуждающимся и был агрессивным администратором. Особенно хорошо он проявил себя на Капитолийском холме, где в последующие несколько лет проводил большую часть своего времени, пытаясь обеспечить постоянную поддержку «войны». Кроме того, некоторые из инициатив, выдвинутых программами общественных действий, финансируемыми OEO, со временем получили довольно значительную поддержку, в частности, программы Head Start и Follow Through, направленные на улучшение образовательных возможностей детей из бедных семей.[1344] Другая инициатива CAP, Neighborhood Legal Services, вызывала гораздо больше споров, но смогла предложить остро необходимые юридические консультации получателям социального обеспечения и другим людям. Эти усилия вернули проблему бедности, которой долгое время не уделялось должного внимания, в повестку дня национальной политики.

Однако OEO с самого начала плохо финансировалось. В 1964 году Конгресс выделил на эти цели не более 800 миллионов долларов. Это составляло менее 1 процента федерального бюджета. Учитывая, что в то время по меньшей мере 35 миллионов человек официально считались бедными, это составляло чуть больше 200 долларов на одного бедняка в год. И очень мало денег шло непосредственно бедным. Вместо этого большинство долларов OEO покрывало зарплаты и расходы администраторов, специалистов и государственных подрядчиков, предоставлявших такие услуги, как Head Start или обучение рабочим специальностям. Некоторые из этих чиновников были чернокожими, которые впервые получили достаточно надежную работу в правительстве; для них война с бедностью была настоящим шансом. Но мало кто из них был беден. Не только радикалы вроде Харрингтона, но и многие либералы сожалели о мизерном характере программы. В лучшем случае это была стычка, а не война.[1345]

Если бы в 1964 году Соединенные Штаты столкнулись с депрессией, на Капитолийском холме могли бы принять более крупные суммы на «войну» с бедностью. В середине 1930-х годов Конгресс на короткое время выделил 3 миллиарда долларов в год на помощь и общественную занятость, что составляло более трети федерального бюджета. Но 1964 год обещал большой и продолжительный экономический рост, и мало кто настаивал на увеличении расходов на помощь бедным. Напротив, большинство американцев придерживались исторически сложившихся и в основном консервативных взглядов на эту тему: за исключением особых «категорий» «заслуживающих внимания бедных» — инвалидов, вдов с детьми, пожилых людей без социального страхования — нуждающиеся, как правило, должны заботиться о себе сами. Перед лицом столь широко распространенной веры в индивидуализм в 1964 году было немыслимо, что Конгресс сделает гораздо больше, чем он сделал.

Нехватка денег, конечно, была недостатком, если человек стремился действительно вести войну. Но низкий уровень финансирования не был, как позже утверждали некоторые наблюдатели, исключительно виной фискально осторожного Конгресса или последующего роста военных расходов, который угрожал росту внутренних программ. Напротив, сам Джонсон никогда не стремился к большему, чем получал. Это происходило не только потому, что он сосредоточился на предоставлении возможностей, а не на подачках. Но и потому, что он искренне надеялся сдержать расходы. Ему это удалось: с 1964 по 1965 год ему удалось немного сократить федеральные расходы — со 118,5 до 118,2 миллиарда долларов, а годовой дефицит — с 5,9 до 1,4 миллиарда долларов. Расходы федерального правительства в процентах от валового внутреннего продукта в начале 1960-х годов немного снизились — с 18,3 % в 1960 году до 17,6 % в 1965 году, а затем снова выросли до 19,9 % в 1970 году.[1346] Консерваторы, ругавшие ЛБДж (и в целом либералов 1960-х годов) за то, что они «бросали деньги на решение проблем», несколько искажали реалии государственной фискальной политики. Действительно, увеличение федеральных расходов на внутренние цели, хотя и было значительным к 1968 году, вряд ли можно было назвать пышным. Только в предположительно более консервативные 1970-е и 1980-е годы государственные расходы на внутренние программы — особенно на здравоохранение и социальное обеспечение — резко возросли и привели к огромному дефициту. Некоторое увеличение расходов было связано с ростом (в основном непредвиденным) программ в годы правления Джонсона, но значительная их часть также была обусловлена принятием законов в начале 1970-х годов.[1347]

Отсутствие денег также не было единственным недостатком. Как уже говорилось, программы типа OEO не смогли решить проблемы бедных. Возьмем, к примеру, обучение работе. Некоторым слушателям удалось найти работу, но далеко не очевидно, что обучение изменило их жизнь к лучшему. В какой-то степени Job Corps и другие программы по трудоустройству «обделили» людей с высокой мобильностью, которые в любом случае нашли бы работу. Более того, некоторые из тех, кто нашел работу, заменили других работников, что свело на нет все чистые выгоды. В остальном OEO не предприняло никаких усилий в краткосрочной перспективе — например, не предоставило государственных рабочих мест — для борьбы с неполной занятостью и безработицей. Оно ничего не сделало для уменьшения неравенства. Если бы больше федеральных денег было направлено на обучение рабочим специальностям или на образовательные программы, такие как Head Start, то это повысило бы жизненные шансы некоторых бедных американцев, но, возможно, не очень многих. В краткосрочной перспективе, не имея ни работы, ни социального обеспечения, они оставались бедными.[1348]

Подобные недостатки могли бы не иметь большого значения, если бы на кону стоял миллиард или около того долларов в год. И действительно, они не имели значения осенью 1964 года, когда Шрайвер с воодушевлением принялся за осуществление своих планов. В то время существование войны с бедностью укрепило репутацию Джонсона среди либералов как человека, который заботится о несчастных и может заставить Конгресс выполнить его просьбу. Политическое время, которым ЛБДж оправданно гордился, было удачным, поскольку он готовился к президентской кампании.

Но в долгосрочной перспективе недостатки имели значение — даже в 1965 году. Отчасти это произошло потому, что Джонсон и его помощники сильно преувеличивали свои усилия, тем самым порождая нереалистичные ожидания как среди либеральных наблюдателей, так и среди самих бедных. Борьба с бедностью превозносилась как центральный элемент либеральной программы ЛБДж. Это должна была быть «безоговорочная война». По словам Шрайвер, бедность может быть уничтожена (при достаточном финансировании) в течение десяти лет. Подобные предсказания были понятным и в какой-то степени простительным аспектом политического маркетинга. Но учитывая упрямство бедности во всех человеческих обществах, они были поразительны. Когда предсказания не оправдались, растущее разочарование и цинизм подорвали либеральные предпосылки, хотя ожидания сохранились.[1349]

ПРОХОЖДЕНИЕ ЗАКОНА о снижении налогов и война с бедностью помогли Джонсону зарекомендовать себя в качестве опытного и успешного лидера Конгресса. Но законопроект о гражданских правах, внесенный Кеннеди в июне 1963 года, стал главным испытанием президентских способностей ЛБДж. Борьба Джонсона за его принятие поглотила большую часть его времени и сил в течение первых шести месяцев 1964 года.

Несколько соображений заставили Джонсона броситься в это дело. Прежде всего, он верил в него. Выросший в Техасе, он на собственном опыте убедился в жестокости расовой дискриминации и сочувствовал её жертвам. Будучи конгрессменом, он боролся за то, чтобы федеральные сельскохозяйственные программы одинаково относились к чёрным и белым. Майло Перкинс, в то время высокопоставленный чиновник Администрации безопасности фермерских хозяйств, вспоминал, что Джонсон «был первым человеком в Конгрессе с Юга, который встал на защиту негритянского фермера». Когда в 1937 году Конгресс утвердил ассигнования на государственное жилье, Джонсон убедил чиновников Управления жилищного строительства США выбрать Остин в качестве одного из первых трех городов страны, которые получат финансирование. Затем он заставил город «встать на защиту негров и мексиканцев» и выделить для них 100 из 186 единиц жилья.[1350] Хотя в качестве сенатора он двигался осторожно, чтобы не обидеть белых сторонников, он оставался значительно левее большинства южных политиков того времени. Когда он выделил законопроект Кеннеди о гражданских правах в своей речи перед Конгрессом через пять дней после убийства, он дал понять, что был искренен и решителен.

Новый президент также понимал, что для того, чтобы законопроект стал законом, необходимо приложить огромные усилия. Мера Кеннеди наверняка пройдет Палату представителей в той или иной форме в 1964 году, но чтобы сохранить авторитет среди либералов, многие из которых глубоко ему не доверяли, ЛБДж должен был провести сильный законопроект через горнило Сената. Джонсон вспоминал: «Если бы я не вышел вперёд в этом вопросе, [либералы] бы меня достали… Я должен был подготовить законопроект о гражданских правах, который был бы даже сильнее, чем тот, который они получили бы, если бы Кеннеди был жив. Без этого я был бы мертв, даже не успев начать».[1351]

Как и ожидалось, в начале февраля Палата представителей одобрила законопроект с комфортным перевесом в 290 голосов против 130, оставив Сенат решать его судьбу. Когда Джонсон узнал о голосовании, он не стал терять времени. «Ну что, ребята», — позвонил он помощникам, праздновавшим в коридоре Палаты представителей. «Отправляйтесь в Сенат. Займитесь делом. Мы победили в Палате представителей, но впереди нас ждет большая работа».[1352] Джонсон и его помощники знали, что южные сенаторы во главе с Расселом из Джорджии попытаются зарубить законопроект на корню. Принятие законопроекта зависело от его способности заставить Сенат проголосовать за «завязывание» — единственный способ прекратить бесконечные разговоры. Согласно правилам того времени, для принятия решения о заговоре требовались голоса двух третей членов Сената.

Ключом к получению двух третей голосов был лидер меньшинства GOP Дирксен из Иллинойса, чья окончательная позиция по законопроекту определяла позицию многих из тридцати двух других республиканцев (треть палаты) в Сенате. Но Дирксен, яркий и красноречивый консерватор, был в раздумьях. С одной стороны, он вроде бы выступал за принятие какого-то законопроекта. С другой стороны, он (как и многие другие республиканцы) хотел смягчить его часть. Некоторые стремились выхолостить законопроект. Хотя Джонсон был готов рассмотреть скромные изменения, он знал, что либералы требуют жесткого законопроекта, подобного тому, что прошел в Палате представителей. В течение следующих нескольких месяцев он часами обхаживал Дирксена, друга и бывшего коллегу, иногда приглашая его в Белый дом, обмениваясь с ним историями и выпивая с ним до ночи.[1353]

Джонсон возил своих сотрудников, задерживая их допоздна. Он регулярно расспрашивал Ларри О’Брайена, своего связного в Конгрессе, о том, что именно говорили те или иные сенаторы в тот день, и вел длинные счетные листы с именами сенаторов и колонками «ДА», «НЕТ» и «НЕ РЕШИЛСЯ». Как позже рассказывал Калифано, «Джонсон поглощал эти листы с подсчетами, водя большим пальцем от строки к строке, как бейсбольный фанатик, просматривающий результаты игр своей родной команды. Никогда не было слишком поздно сделать ещё один звонок или провести ещё одно собрание, чтобы закрепить неопределенность в голосовании».[1354]

В этой работе у Джонсона было много полезных союзников. Среди них были либеральные лидеры профсоюзов, такие как Уолтер Ройтер, а также такие активисты, как Кларенс Митчелл, главный лоббист NAACP. Другие лидеры движения за гражданские права из SNCC, CORE и SCLC тоже помогали. Церковные лидеры оказывали давление на протяжении всей борьбы, в какой-то момент они организовали молитвенное бдение — «принуждение со стороны людей в одежде», как говорили некоторые наблюдатели, — у Мемориала Линкольна.[1355] На холме Джонсон в значительной степени опирался на сенатора Хьюберта Хамфри из Миннесоты, который стал лидером в голосовании по законопроекту. Давний поборник гражданских прав, Хамфри надеялся стать помощником ЛБДж в избирательной кампании 1964 года. Как и Джонсон, он активно лоббировал неопределившихся сенаторов. Позже он шутил: «Я ухаживал за Дирксеном почти так же настойчиво, как за [моей женой] Мюриэл».[1356]

Филибустер[1357] длился три месяца — рекордный срок, и за это время противники законопроекта становились все более категоричными. Сенатор Барри Голдуотер из Аризоны предсказал, что законопроект «потребует создания федеральной полиции гигантских размеров».[1358] В конце концов Дирксен добился некоторых уступок, в том числе одной, которая ограничивала санкции против школьной сегрегации практикой де-юре на Юге. Затем он объявил на сайте, что его и большинство других республиканцев устраивает законопроект в том виде, в котором он был принят Палатой представителей. Они проголосовали за голосование по вопросу об ограничении голосования, которое было одобрено 10 июня с перевесом в 71 голос против 29. Противниками были двадцать один южанин, три демократа с Юга и пять республиканцев, включая Голдуотера. Позднее законопроект был принят 73 голосами против 27. Джонсон подписал Закон о гражданских правах 1964 года 2 июля.[1359]

Закон содержал ряд сильных положений. Он запрещал расовую дискриминацию в частных общественных заведениях, таких как театры, кинотеатры, рестораны, автозаправочные станции и гостиницы, и уполномочивал генерального прокурора ликвидировать расовую сегрегацию де-юре в государственных школах, больницах, игровых площадках, библиотеках, музеях и других общественных местах. В законе говорилось, что школам, как и другим учреждениям, получающим федеральную помощь, грозит потеря федеральных средств, если они продолжат дискриминацию. Он также уполномочивал генерального прокурора подавать иски от имени родителей, жалующихся на дискриминацию в школах, и заявлял, что правительство возьмет на себя их судебные издержки.

Закон также включал раздел Title VII, запрещающий дискриминацию при найме на работу и содержащий категорию пола в дополнение к таким категориям, как раса, цвет кожи, религия и национальное происхождение. Изначально включение пола в число категорий было делом рук председателя комитета по правилам Палаты представителей Говарда Смита из Вирджинии. Его мотивом было желание победить законодательство о гражданских правах, против которого он решительно выступал. По его мнению, если поправка пройдет, либералы, выступающие за принятие защитных законов для женщин, будут вынуждены выступить против всего законопроекта, и тогда он провалится. Но Смит просчитался, поскольку либералы подавляющим большинством проголосовали за окончательный вариант законопроекта на заседании Палаты представителей. Раздел VII остался в законопроекте, который отправился в Сенат, и остался невредимым в законе, который Джонсон утвердил в июле. Как и положение о создании Комиссии по равным возможностям в сфере занятости (EEOC). Таков был процесс, в результате которого раздел VII и EEOC, ставшие впоследствии ключом к неожиданному и беспрецедентному федеральному принуждению к гендерному равенству, стали законом страны.[1360]

Разумеется, ни один закон не может сотворить чудеса в одночасье, и Закон о гражданских правах 1964 года не стал исключением. По-прежнему необходимо было защищать избирательные права. Многие работодатели и профсоюзы уклонялись от соблюдения требований, запрещающих дискриминацию при приёме на работу. Де-факто расовая дискриминация оставалась широко распространенной на Севере, особенно в сфере жилья и школьного образования. Многие школьные округа, в основном на Глубоком Юге, продолжали прибегать к тем или иным уловкам, чтобы избежать десегрегации в системе государственного образования. Вплоть до 1969 года, когда суды пошли на хитрость, в этой всегда деликатной сфере расовых отношений не было достигнуто никакого прогресса. Наконец, закон не претендовал на то, чтобы хоть как-то улучшить ужасающее экономическое положение чернокожего населения США. Как и война с бедностью, он был либеральной, а не радикальной мерой. Он был направлен на достижение юридического, а не социального равенства.[1361]

Закон о гражданских правах был, тем не менее, значительным законодательным актом, далеко не последним в истории американских расовых отношений. Быстро получив поддержку Верховного суда, администрация Джонсона стала энергично претворять его в жизнь. Это потребовало значительного расширения сферы действия закона, поскольку его положения затрагивали многие тысячи больниц, школьных округов, колледжей и университетов.[1362] Хотя многие лидеры южан сопротивлялись, большинство аспектов правоприменения со временем оказались эффективными, и казавшиеся неприступными барьеры «Джима Кроу» наконец начали рушиться. Чернокожие люди наконец-то смогли получить равный доступ к тысячам мест, которые раньше были для них недоступны. Немногие законы имели столь драматический и душераздирающий эффект.

Оглядываясь назад, можно сказать, что комментарий Дирксена, сделанный в то время, лучше всего объясняет, почему был принят Закон о гражданских правах 1964 года. Цитируя слова Виктора Гюго, Дирксен сказал: «Ни одна армия не может противостоять силе идеи, время которой пришло». Он добавил: «В истории человечества есть неумолимая моральная сила, которая двигает нас вперёд».[1363] Разумеется, он имел в виду, что к 1964 году борьба за гражданские права приобрела такой импульс и моральную силу, которым не могли противостоять даже правила филибастера в Сенате. Этот импульс, в свою очередь, был обусловлен тысячами героических усилий активистов движения за гражданские права в предшествующие годы. Он шёл снизу вверх, от низов, а не от стратегий высокопоставленных лиц в Вашингтоне.

Это было правдой, но также правдой было и то, что Джонсон доминировал на вашингтонской сцене. Конечно, некоторые либералы все ещё не доверяли ему, как и чернокожие лидеры, которые верно подозревали, что он, как и Кеннеди, использует ФБР для шпионажа за борцами за гражданские права. Но большинство лоббистов гражданских прав на холме признавали его роль звезды. Байярд Растин позже сказал, что Джонсон и его помощники сделали «больше… чем любая другая группа, любая другая администрация… Я думаю, что Джонсон был лучшим из всех, кто у нас когда-либо был». Митчелл добавил, что ЛБДж «внес больший вклад в обеспечение достойного и обнадеживающего статуса негров в Соединенных Штатах, чем любой другой президент, включая Линкольна, Рузвельта и Кеннеди».[1364] Это были уместные отзывы о президентском лидерстве необычайно высокого уровня.

ПОКА ДЖОНСОН уверенно управлял государственным кораблем в Вашингтоне, социальные и идеологические силы в других частях страны начинали давить на мейнстрим американской политики. Эти силы исходили как от правых, так и от левых. Как и многое другое в 1960-е годы, ими двигали императивы класса, региона и расы.

Две растущие политические фигуры особенно встревожили либералов в 1964 году. Первым, кто стал представлять угрозу амбициям Джонсона, был губернатор Алабамы Джордж Уоллес. В начале своей политической карьеры Уоллес обращался в основном к белым представителям рабочего класса, уделяя относительно мало внимания расовым вопросам. И тогда, и позже он считал себя скорее экономическим популистом — выразителем интересов простых людей, чем представителем правых.[1365] Однако в 1958 году он проиграл первичный конкурс на пост губернатора Джону Паттерсону, который, по мнению Уоллеса, разжег негрофобию, чтобы победить его. Уоллес был в ярости. «Джон Паттерсон перехитрил меня», — плакал он после праймериз. «И парни, я не собираюсь снова быть переигранным».[1366] Он и не собирался. Победив в 1962 году, он воскликнул на своей инаугурации в 1963 году: «Из этой колыбели Конфедерации, из этого самого сердца великого англосаксонского Юга… Я говорю: сегрегация сейчас! Сегрегация завтра! Сегрегация навсегда!» Будучи губернатором, он продолжал придерживаться либеральных взглядов в вопросах экономики и образования, но для многих белых южан он стал героем, когда в 1963 году «встал у дверей школы», чтобы заблокировать приём двух чернокожих в Алабамский университет по решению суда.

Уоллес был необычайно сильным оратором. Бывший боксер «Золотых перчаток» в полусреднем весе, он был вспыльчивым и боевым. Он передавал страсть и язык тела, которые наэлектризовывали толпы, пришедшие послушать его. Заряженный, с горящими от напряжения глазами, он, казалось, едва мог контролировать себя. Джонсон называл его «маленьким беглым ублюдком и почти самым опасным человеком на свете».[1367] Его привлекательность выходила за рамки расовых вопросов, какими бы важными они ни были. Снова и снова Уоллес выступал как защитник простого человека. Он нападал на интеллектуалов, доброхотов, федеральных бюрократов, радикалов, коммунистов, атеистов, либералов, борцов за гражданские права, студенческих протестующих — на мягкую и изнеженную элиту, которая угрожала трудолюбивым людям. Его призыв, в чем-то напоминающий маккартистский, с неожиданной глубиной проникал в классовые и региональные противоречия американской жизни.

Амбиции его также были безграничны. Поэтому весной 1964 года он решил принять участие в президентских праймериз демократов. Его целью, по его словам, было поднять тревогу против законопроекта о гражданских правах, который в то время затягивал рассмотрение в Сенате. Но он также планировал вынести своё более масштабное послание на национальную сцену. Результаты ошеломили либералов. Хотя у Уоллеса было мало денег и не было реальной организации, он привлекал большие и восторженные толпы, особенно в районах проживания белого рабочего класса, где его гневные нападки на далёких правительственных бюрократов вызывали горячую поддержку. В апреле Уоллес набрал 34 процента голосов на праймериз в Висконсине, обычно либеральном штате. Позже весной он набрал 30 % голосов в Индиане и 43 % в Мэриленде. «Если бы не голос блока черномазых, — сказал он о Мэриленде, — мы бы выиграли все».[1368] Уоллес понимал, что у него нет шансов победить на президентских выборах, но тем не менее нервировал политических противников. В июне он объявил, что будет баллотироваться как независимый кандидат от третьей партии. К началу июля ему удалось попасть в избирательные бюллетени в шестнадцати штатах. Ходили разговоры, что он может получить достаточно голосов выборщиков на Юге, чтобы лишить Джонсона полной победы и тем самым заставить Палату представителей решать этот вопрос.

Пока Уоллес поднимался к национальной известности, консервативные республиканцы развивали удивительно хорошо организованные усилия в пользу гораздо более идеологически чистой правой политической фигуры, Голдуотера из Аризоны. Голдуотер был приветливым человеком, у которого было много друзей на Холме. Высокий, подтянутый и красивый, он был терпим в личных отношениях. Он состоял в NAACP. С момента своего приезда в Вашингтон в 1953 году он был одним из самых последовательных сенаторов правого толка. Современники называли его консерватором, а сам он в 1960 году написал популярную книгу о своих убеждениях под названием «Совесть консерватора» (The Conscience of a Conservative). Однако на самом деле Голдвотер был политическим реакционером, выступавшим практически против всех попыток федерального правительства вмешиваться во внутреннюю социальную политику, включая законодательство о гражданских правах. Градуированный федеральный подоходный налог, по его мнению, ущемлял свободу личности — его высшую ценность. Ярый антикоммунист, он, казалось, был готов применить военную силу для разрешения заокеанских споров. Откровенная критика Голдуотером политики Джонсона в 1964 году привлекла к нему горячую, хорошо финансируемую поддержку консерваторов и реакционеров, в большинстве своём представителей высшего среднего класса, которые решили сделать его кандидатом в президенты от GOP в 1964 году. Диффузно, поскольку Голдуотер не очень-то хотел становиться президентом, он согласился выдвинуть свою кандидатуру.

В начале 1964 года казалось, что Голдуотер потерпит неудачу в этой попытке. Опросы показывали, что он не пользуется особой популярностью даже среди республиканцев. Эксперты правильно заметили, что он слишком далеко ушёл вправо, чтобы привлечь умеренных избирателей. Но успехи Уоллеса на праймериз обнажили гнев многих американцев против либеральной политики и придали силы правым элементам в рядах GOP. Кроме того, у главного претендента Голдуотера на номинацию были свои политические проблемы. Это был губернатор Нью-Йорка Нельсон Рокфеллер, либерал, который практически не пользовался поддержкой в консервативном крыле партии. Двумя годами ранее, когда казалось, что ему обеспечена номинация 1964 года, Рокфеллер оставил свою многолетнюю жену и женился на гораздо более молодой женщине. Этот поступок сильно подорвал его шансы в 1964 году.

Когда Голдуотер с небольшим отрывом победил Рокфеллера на праймериз в Калифорнии в июне, стало ясно, что номинация принадлежит ему. Месяц спустя, в середине июля, он получил этот мандат на шумном съезде GOP в Сан-Франциско, который обнажил горькие чувства, раздиравшие партию. Делегаты от Голдуотера так громко освистывали Рокфеллера, что его не было слышно. Голдуотер был так зол на отказ, который он получил от умеренных и либералов, что назвал конгрессмена Уильяма Миллера из Нью-Йорка своим кандидатом. Миллер был почти совсем неизвестен, но был почти таким же реакционером, как и сам Голдуотер. В конце своей речи Голдуотер выступил в защиту ультраправых организаций, таких как Общество Джона Берча. «Позвольте мне напомнить вам, — насмехался он над своими оппонентами, — что экстремизм в защите свободы не является пороком… и что умеренность в стремлении к справедливости не является добродетелью».[1369]

Выдвижение Голдуотера, ликовали либералы, было лучшим, что могло случиться с Демократической партией. Его ревностные сторонники, однако, были счастливы и полны надежд. Консерваторы Юга полагали, что он может победить Джонсона в регионе, и убедили Уоллеса снять свою кандидатуру. Уоллес так и поступил, оставив для GOP хороший шанс — впервые со времен Реконструкции — одержать крупный триумф в Дикси. Политические обозреватели готовились к тому, что кампания будет сосредоточена на политике региона и расы.

КОГДА РЕСПУБЛИКАНЦЫ выдвинули Голдуотера и Миллера, Джонсон и его советники сосредоточились на том, чтобы собрать всех, кроме правых, в большую и радостную коалицию, которая принесёт ему ошеломляющую победу. Он организовал съезд демократов в Атлантик-Сити в конце августа, который прошел по его сценарию, включая выбор Хамфри в качестве своего кандидата. Однако ещё до его окончания расовые столкновения обнажили трещины в американском обществе, которые, хотя и были в конечном счете безобидны для ЛБДж в 1964 году, впоследствии расширились, разнеся его партию и изменив характер американской политики.

Некоторые из этих трещин уже обнажились с появлением яростных антибелых активистов, связанных с «Нацией ислама». Чёрные мусульмане, как их называли, образовались в 1930-х годах. Отвергая христианство как религию рабовладельцев, они также отвергали расовую интеграцию и призывали чернокожих отделиться и создать свои собственные общины. Члены организации должны были самосовершенствоваться, отказываясь от выпивки, наркотиков, табака, азартных игр, сквернословия и внебрачного секса. Мужчины должны были носить белые рубашки и костюмы, женщины — длинные платья, покрывать голову и не краситься. Глубоко отчужденные от белых, мусульмане не принимали ни межрасовое движение за гражданские права, ни «коррумпированное» и «злое» белое общество. Они сами были расистами, воспринимая белых как «дьяволов», которые были обесцвечены в годы после сотворения мира, и предвидя судный день, когда Аллах победит белых и отомстит чёрным через расовое разделение. Их идеи опирались на популярные среди чернокожих версии апокалиптической религии святости, а также на исторически устойчивые традиции чёрного национализма.[1370]

Хотя мусульмане пользовались растущей популярностью, в основном среди наиболее обездоленных людей в гетто крупных северных городов, таких как Чикаго, Детройт и Нью-Йорк, они приобрели относительно небольшое количество полноправных новообращенных. По оценкам, в начале 1960-х годов насчитывалось от 5000 до 15 000 активных мусульман, 50 000 верующих и значительно большая группа сочувствующих.[1371] Когда Малкольм Икс, один из самых популярных мусульманских лидеров, назвал убийство Кеннеди случаем, когда «цыплята вернулись домой, чтобы прогневаться», он вызвал горькие эмоции. Элайджа Мухаммад, лидер «Нации ислама», отругал Малкольма за его невежливые высказывания, тем самым обострив раскол, который уже усилился между этими двумя людьми. В марте 1964 года Малкольм Икс отделился от «Нации» и возглавил свою собственную группу, Организацию афро-американского единства.

Взлет Малкольма Икса (урожденного Малкольма Литтла; буква «Икс» обозначала африканскую фамилию, утраченную во время рабства) за оставшиеся одиннадцать месяцев его жизни был впечатляющим.[1372] За это время он совершил две поездки в Африку, углубленно изучая учения ислама. Постепенно он отказался от самых крайних форм антибелого расизма, которых придерживались чёрные мусульмане, склонившись (или так казалось) к более светской, квазисоциалистической платформе, которая предусматривала некоторое приспособление к бедным и рабочим белым. В то же время он оставался чёрным националистом и настаивал на том, что чёрные должны помогать себе сами, применяя насилие, если их будут провоцировать, если они надеются выжить в условиях пороков белой цивилизации. «Не может быть революции без кровопролития», — провозглашал он.[1373] Он отверг лидеров движения за гражданские права как лакеев белого истеблишмента: Кинг был «предателем», «чурбаном» и «дураком». (Кинг ответил, что Малкольм — «вспыльчивый радикал с опасной эмоциональной привлекательностью»). Малкольм обладал необычайным самообладанием, был артистичен, быстро соображал и часто шутил. Он говорил смело и с контролируемым, но очевидным страстным гневом. В 1964 году он привлек к себе растущее внимание и поддержку городских чернокожих.

Что мог бы сделать Малкольм Икс, если бы остался жив — враги из «Нации ислама» убили его в Нью-Йорке в феврале 1965 года, — сказать невозможно.[1374] Большинство политически активных чернокожих американцев в то время оставались приверженцами учения Кинга или лидеров других организаций по защите гражданских прав. Эти лидеры считали Малкольма Икса диким и непрактичным оппортунистом, жаждущим личной славы. Осмелился бы он говорить так смело, если бы ему пришлось жить и работать на Юге, где активисты буквально рисковали своими жизнями? Чего, спрашивали они, он на самом деле добился, кроме того, что разжег недовольство в городах и тем самым разрушил видение межрасового прогресса? «Что он вообще сделал?» спрашивал Тургуд Маршалл много лет спустя. «Назовите хоть одно конкретное дело, которое он сделал».[1375] Другие критики задавались вопросом, как чернокожие, составляющие в основном бедные и относительно бесправные 11 % населения, могут надеяться на продвижение в американской жизни, если они отвергают белых людей и белые институты.[1376]

Это хорошие вопросы, и они свидетельствуют о том, что в 1964 году Малкольм Икс был далеко не той вдохновляющей фигурой, которой он стал впоследствии, приняв мученическую смерть, для большого числа чернокожих в Соединенных Штатах. Тем не менее, Малкольм начал вселять гордость во все большее число афроамериканцев, некоторые из которых в ярости граничили с бунтом. 18 июля 1964 года в Гарлеме вспыхнули беспорядки. Длившиеся неделю, они сопровождались драками между чернокожими и полицией, а также поджогами, грабежами и нападениями на белых. Когда беспорядки утихли, на севере штата в Рочестере вспыхнули другие волнения. Кинг, Рэндольф, Уилкинс и другие чернокожие лидеры призывали к миру, но в августе беспорядки потрясли Патерсон, Элизабет, Нью-Джерси и Филадельфию. По сравнению с другими городскими беспорядками в американской истории и с беспорядками более позднего десятилетия эти беспорядки были относительно незначительными, и в сентябре они прекратились. Но они показали приближение «огня следующего раза», о котором Болдуин пророчествовал в 1963 году. Казалось, что принятое Джонсоном законодательство о гражданских правах, в первую очередь касающееся юридических прав чернокожих на Юге, практически не помогло унять ярость чернокожих в гетто.

Расовая конфронтация на Юге в большей степени угрожала надеждам президента на спокойную и успешную кампанию 1964 года. Миссисипи, как это часто бывало в истории движения за гражданские права, оказался главной ареной конфликта. Там CORE, SCLC, NAACP и SNCC ранее создали Совет объединенных организаций (COFO), целью которого была мобилизация чернокожего населения, особенно для получения права голоса. Роберт Мозес, все ещё рискуя жизнью в штате, выступал в качестве программного директора этих усилий, которые активизировались в 1963 году. В то время ему помогала группа из восьмидесяти белых студентов, большинство из которых учились в Йеле и Стэнфорде. Их набрал Аллард Лоуэнштейн, тридцатитрехлетний белый активист из Нью-Йорка, который был глубоко вовлечен в движение. В октябре 1963 года они поддержали активиста NAACP Аарона Генри и капеллана колледжа Тугалу Эда Кинга, белого мужчину, в качестве кандидатов на пост губернатора и лейтенанта губернатора от партии свободы.[1377]

Мозес и другие, воодушевленные этими усилиями, начали планировать то, что стало известно как «Лето свободы» в Миссисипи, кампанию 1964 года по регистрации чернокожих избирателей и созданию «школ свободы» для чернокожих детей.[1378] В поисках добровольцев они приняли более 900 человек, в основном белых студентов колледжей, которые могли взять хотя бы часть летнего отпуска. Большинство из них прошли недельную или двухнедельную подготовку, прежде чем отправиться в Миссисипи в конце июня. Когда они готовились к поездке, ветераны движения предупредили их, что администрация Джонсона выступает против этой затеи и не предоставит им никакой федеральной защиты. ЛБДж опасался насилия, которое, в свою очередь, повредит единству Демократической партии в предстоящей кампании. Когда добровольцы прибыли в штат Магнолия, они столкнулись с огромной опасностью, не надеясь на поддержку со стороны правительства.

То, чего многие опасались, вскоре произошло. 21 июня двое белых активистов, Майкл Швернер и Эндрю Гудман, и один чёрный активист, Джеймс Чейни, исчезли недалеко от Филадельфии, штат Миссисипи. Когда в начале августа их тела были найдены погребенными в земляной плотине, выяснилось, что Швернер и Гудман были убиты пулями 38-го калибра через голову по одному разу. В Чейни стреляли три раза.[1379] Улики свидетельствовали о причастности заместителя шерифа округа Нешоба Сесила Прайса, который задержал трех молодых людей и передал их толпе, возглавляемой Кланом, которая убила их в бандитском стиле. Три года спустя полностью белое жюри присяжных признало Прайса и ещё шестерых человек, включая лидера местного Клана Сэма Бауэрса, виновными в «нарушении гражданских прав» Швернера, Чейни и Гудмана.[1380]

Террор в Миссисипи напугал добровольцев и возмутил людей во всём мире. Лидеры COFO тоже были в гневе — отчасти на себя за упущения в собственных процедурах предосторожности, а в гораздо большей степени на администрацию Джонсона за то, что она не обеспечила защиту. ФБР, действительно, прибыло на место происшествия только через двадцать часов после исчезновения трех человек и взяло на себя руководство поисками только через три дня. Позже, летом, Гувер, реагируя на критику, увеличил свои силы в штате, и один из его информаторов сделал возможным обнаружение тел и последующее преследование убийц. Однако лидеры и волонтеры COFO по-прежнему были в ярости на администрацию. Насилие и кровопролитие ещё больше омрачили усилия того рокового лета. С июня по конец августа противники COFO сожгли или взорвали тридцать пять домов, церквей и других зданий в Миссисипи. В тридцать пять добровольцев стреляли (трое были ранены), восемьдесят были избиты, а ещё трое убиты. Белые власти произвели более 1000 арестов работников COFO и их союзников. Кливленд Селлерс, лидер COFO, вспоминал: «Это был самый длинный кошмар, который я когда-либо переживал, эти три месяца».[1381]

Большая часть работы тем летом проходила в «Школах свободы», где тысячи бедных, преимущественно сельских чернокожих детей и их родителей участвовали в эксперименте, обещавшем многое в их жизни. Но наиболее широко освещаемой деятельностью было обеспечение равных прав для чернокожих в политике штата и страны, и COFO предприняла масштабные усилия по расширению списков своей Демократической партии свободы Миссисипи (MFDP). Проводя упорядоченный демократический процесс, они в итоге выбрали тридцать четыре делегата и тридцать четыре заместителя, чтобы представлять штат на Демократической национальной конвенции в конце августа в Атлантик-Сити. Четверо из делегатов, включая Эда Кинга, были белыми. Примерно три четверти из них были мелкими фермерами.[1382]

Таким образом, была развязана весьма спорная борьба между Джонсоном и его союзниками-либералами, с одной стороны, и воинствующими борцами за гражданские права — с другой. Делегаты Партии свободы не предполагали, что так будет. Заявив о своей лояльности президенту и либеральным идеалам Демократической партии, они рассчитывали, что их хорошо примут на съезде, где доминировал Джонсон. Конкурирующая белая делегация, выбранная завсегдатаями партии, напротив, осудила закон о гражданских правах и прямо выступила против партийной платформы. Ожидалось, что большинство этих белых поддержат Голдуотера осенью. Но Джонсон, сначала надеясь выработать компромисс, обнаружил, что белые миссисипцы покинут съезд, если MFDP получит хоть какое-то одобрение. Несколько других южных делегаций пригрозили присоединиться к ним. Если это произойдет, Джонсону грозили серьёзные последствия на выборах в Дикси.

Джонсон, контролировавший каждую деталь своего выдвижения, предвидел разногласия и подбросил информаторов ФБР, чтобы получить сведения о выскочках, которые вскоре должны были прибыть на съезд.[1383] Кроме того, он опирался на комитет по проверке полномочий съезда, который рассматривал претензии соперников, чтобы тот не голосовал за вынесение этого подстрекательского вопроса на обсуждение съезда. Тем не менее он надеялся, что давление и убеждение помогут делегатам MFDP прозреть. Некоторые из самых известных либералов страны, включая Ройтера и Хамфри, осаждали лидеров MFDP мольбами и обещаниями. Известные на всю страну чернокожие лидеры — Растин, Кинг, лидер CORE Джеймс Фармер — также, казалось, были готовы принять компромисс. Это позволило бы делегатам MFDP получить два места с правом голоса, а остальных — без права голоса, с почетным статусом. Джонсон также указал, хотя и в общих чертах, что правила съезда будут изменены таким образом, чтобы расовая дискриминация не определяла выбор делегатов в 1968 году. Комитет по проверке полномочий выполнил просьбу ЛБДж и рекомендовал сделку.[1384]

Однако пряники не смогли сдвинуть с места делегатов от Партии свободы, в основном потому, что они мало что предлагали. По словам ЛБДж, в состав двух делегатов должны входить белый и чёрный, а именно Эд Кинг и Аарон Генри. Они должны были быть посажены не как делегаты от Миссисипи — это означало бы признать легитимность их претензий на то, чтобы представлять штат, — а как делегаты «на свободе». Джонсон также сообщил, что один из самых ярых делегатов от Партии свободы, Фанни Лу Хамер, не должена быть допущена к голосованию на съезде.

Уже в Атлантик-Сити Хамер привлекла к себе необычайное внимание делегатов и репортеров. Красноречивая представительница того, каково это — быть чёрным и бедным в Миссисипи, Хамер была двадцатым ребёнком в семье обедневших, едва грамотных издольщиков. В 1962 году, когда она осмелилась зарегистрироваться для голосования, её выгнали с земли, на которой она восемнадцать лет работала в поле. Позже она была жестоко избита за то, что призывала других чернокожих зарегистрироваться. Из этих испытаний она вышла сильной и бескомпромиссной защитницей равных прав.[1385] Когда 22 августа она предстала перед мандатной комиссией, то в наглядных подробностях описала зрителям и телезрителям, что с ней произошло в тот раз:

Меня отвезли в окружную тюрьму… Вскоре в мою камеру, где содержались два негра, пришли трое белых мужчин. Дорожный патруль штата приказал первому негру взять блэкджек… И я легла на лицо. Первый негр начал бить, и меня били до тех пор, пока он не выдохся… Дорожный патруль штата приказал второму негру взять блэкджек. Второй негр начал бить, и я начала работать ногами, а дорожный патрульный приказал первому негру, который бил, встать на мои ноги и не давать мне работать ногами. Я начала кричать, и один белый встал и начал бить меня по голове и говорить, чтобы я «заткнулась». Один белый мужчина — моё платье было высоко задрано — подошел и стянул моё платье вниз, а потом снова задрал его. Все это из-за того, что мы хотим зарегистрироваться, стать гражданами первого сорта, и если Демократическая партия свободы сейчас не сидит, я сомневаюсь в Америке.[1386]

Когда Джонсон увидел эти показания по телевизору, он быстро созвал президентскую пресс-конференцию в надежде, что телеканалы осветят их и вытеснят Хамера и других из эфира. Они поступили так, как он и предполагал, предварительно показав, в частности, Риту Швернер, чей муж был убит в июне. Джонсон думал, что заставил замолчать «эту неграмотную женщину», как он называл Хамера. Но последнее слово осталось за MFDP, и вечером того же дня телеканалы повторно показали слушания в прайм-тайм, включая все мощные показания Хамер. Позже, когда её попросили поддержать компромисс Джонсона, она фыркнула: «Мы проделали весь этот путь не ради двух мест». Вскоре после этого делегаты Партии свободы решительно отвергли компромисс.

В краткосрочной перспективе Джонсон оказался победителем в этой борьбе, а лоялисты Партии свободы — проигравшими. Он был выдвинут путем аккламации, как и Хамфри, его верный помощник. Более того, он был убежден, что большинство белых американцев — большинство избирателей — одобряют его попытки избежать отождествления с крайностями. «Вот здесь, — говорил он, — кроется причина, по которой я собираюсь одержать столь крупную победу. Спросите избирателя, который относит себя к либералам, кем он меня считает, и он скажет, что либералом. Вы спросите избирателя, который называет себя консерватором, кем он меня считает, и он скажет, что я консерватор… Все они думают, что я на их стороне». И это, как он сказал позже, было «тем местом, где традиционно находится большинство голосов».[1387]

Однако в долгосрочной перспективе либеральная позиция Джонсона по гражданским правам не могла удовлетворить боевиков с обоих концов спектра. Учитывая поляризацию эмоций по поводу расы к 1964 году, это было уже невозможно. Разгневанные белые делегаты из Миссисипи в ярости отвергли его попытки пойти на компромисс и покинули съезд. Некоторые алабамцы также покинули съезд. Для них и для многих других южан политиками выбора стали Голдуотер и Уоллес, а не Джонсон. Результаты выборов в ноябре подтвердили, что большинство белых избирателей на Глубоком Юге оставались непримиримыми бунтарями в вопросах расы.

Ни одна группа не была так разгневана, как MFDP и другие борцы за гражданские права. Давно с подозрением относившиеся к таким либералам, как Кеннеди и Джонсон, они считали битву в Атлантик-Сити последней каплей. Многие из них больше никогда не доверяли белым людям. Почти все они отказывались слушать уговоры либералов и правительственных бюрократов, как им казалось. Когда эмиссары LBJ попытались объяснить Хамеру, что её отказ от компромисса может стоить Хамфри вице-президентства, она уставилась на них с недоверием. «Вы хотите сказать мне, — спросила она Хамфри, — что ваша должность для вас важнее, чем жизни четырехсот тысяч чернокожих?» Когда Хамфри попытался что-то ответить, она ушла в слезах. Встретившись с ним позже, она сказала ему: «Сенатор Хамфри, я молилась о вас. Вы хороший человек, и вы знаете, что правильно. Проблема в том, что вы боитесь делать то, что знаете».[1388] Ни один обмен мнениями не отразил лучше ту пропасть, которая к тому времени разделяла чёрных боевиков и белых либералов в Америке.

ПО СРАВНЕНИЮ С БЕСПОРЯДКАМИ в городах и волнениями в Атлантик-Сити, последовавшая за ними избирательная кампания была относительно спокойной. Голдуотер отказался вести демагогическую кампанию, сосредоточенную на расовом вопросе. Его позиция, в конце концов, уже была вполне пригодна для успеха на глубоком Юге. Вместо этого он попытался донести свою идеологическую оппозицию Большому правительству в том виде, в котором оно возникло в Соединенных Штатах в рамках Нового курса, Справедливого курса и «Нового курса с десятицентовым магазином» администрации Эйзенхауэра. «Социализм через велфаризм», — утверждал он, — был самой большой угрозой свободе.[1389]

Однако ни один кандидат в президенты в современной американской истории, не оказался более невежливым. Однажды он сказал обозревателю Джозефу Алсопу: «Знаете, у меня нет первоклассного мозга». С политической точки зрения, это стало очевидно в ходе предвыборной кампании, во время которой Голдуотер из кожи вон лез, чтобы предложить избирателям то, что он называл «выбором, а не эхом». При этом он делал резкие заявления, которые оттолкнули миллионы избирателей. Он отправился в Аппалачи, чтобы осудить войну с бедностью, и на Юг, чтобы призвать к продаже частным интересам Tennessee Valley Authority, которая была очень популярна в этом районе. Пожилым людям он говорил, что хочет отменить социальное обеспечение, а фермерам — что выступает против поддержки высоких цен. «Моя цель, — настаивал он, — не принимать законы, а отменять их».[1390]

Некоторые из его заявлений были настолько бескомпромиссными, что он сам себя высмеивал. «Ребёнок не имеет права на образование», — провозглашал он. «В большинстве случаев он прекрасно обходится без него». По его словам, американские ракеты настолько хороши, что «мы можем запустить одну в мужской туалет в Кремле». Раздражённый тем, что он считал высокомерием либерального истеблишмента Восточного побережья, он заметил: «Иногда я думаю, что этой стране было бы лучше, если бы мы просто отпилили Восточное побережье и пустили его по морю». Демократы не преминули воспользоваться девизом его сторонников: «В глубине души ты знаешь, что он прав». «В глубине души, — говорили они, — вы знаете, что он чокнутый».

Воинственные заявления Голдуотера о внешней политике делали его особенно уязвимым для критики. «Наша стратегия, — говорил он, — должна быть в первую очередь наступательной… Мы сами должны быть готовы к проведению военных операций против уязвимых коммунистических режимов». Когда в начале года его спросили, что он будет делать во Вьетнаме, он ответил, что будет бомбить пути снабжения на севере. А что бы он сделал с тропами, спрятанными в джунглях? Голдуотер ответил, что «дефолиация лесов с помощью атомного оружия малой мощности вполне может быть осуществлена. Когда вы удаляете листву, вы удаляете и укрытие». Хотя Голдуотер пытался уточнить и опровергнуть эти высказывания — он имел в виду тактическое оружие, а не атомные бомбы, — он был последователен в одном: дайте генералам свободу действий, и они принесут победу.[1391]

Если бы американцы знали, что Джонсон и его советники думали о Вьетнаме в то время, Голдуотер не казался бы экстремалом. Ведь боевые действия во Вьетнаме шли настолько плохо для сил Дьема, что руководители администрации разрабатывали планы по усилению роли Америки. К лету 1964 года они в частном порядке решили, что рано или поздно Соединенным Штатам придётся сбросить бомбы на Север, и в августе они манипулировали военно-морскими столкновениями в Тонкинском заливе у побережья Вьетнама, что дало им разрешение Конгресса на эскалацию, если придёт время.[1392]

Получив право на военные действия в будущем, Джонсон во время предвыборной кампании выступал как кандидат мира. Он осудил республиканских ораторов, включая Голдуотера, которые говорили о бомбардировках Севера, и заявил: «Я хочу быть очень осторожным и осмотрительным и использовать их [бомбы] только в крайнем случае, когда я начну сбрасывать бомбы, которые могут вовлечь американских мальчиков в войну в Азии с 700 миллионами китайцев». Он добавил:

Я не думал, что мы готовы к тому, чтобы американские мальчики воевали за азиатских мальчиков. Я пытался сделать так, чтобы мальчики во Вьетнаме сами участвовали в боевых действиях с помощью наших советов и нашего оборудования. Именно этого курса мы и придерживаемся. Поэтому на данном этапе мы не собираемся идти на север и сбрасывать бомбы, и мы не собираемся идти на юг и бежать, оставив все на откуп коммунистам.[1393]

С самого начала кампании опросы показывали, что Джонсон имеет большой перевес. Но ему было не просто победить, ему нужно было доминировать. Не желая рисковать, он санкционировал беспрецедентно жесткую и негативную серию телевизионных роликов. В одном из них большая пила разрезала деревянную карту Соединенных Штатов, а диктор цитировал высказывание Голдуотера о Восточном побережье. В другом ролике изображена пара рук, разрывающих карточку социального страхования.[1394] Самый противоречивый ролик характеризовал Голдуотера как маньяка, чья внешняя политика разрушит мир. В нём была показана маленькая девочка, которая отрывала лепестки от маргаритки и считала: «Один, два, … пять…». Затем девочка испуганно поднимала глаза, и кадр застывал на её взгляде, пока она не растворялась в грибовидном облаке, а экран становился чёрным. Пока она распадалась, мужской голос громко, словно на испытательном полигоне, произносил: «Десять, девять…» Последовал взрыв, после чего раздался голос Джонсона. «Ставки таковы: создать мир, в котором смогут жить все дети Божьи, или уйти во тьму. Мы должны либо любить друг друга, либо умереть». Ролик завершался знакомым сообщением: «Голосуйте за президента Джонсона 3 ноября. Ставки слишком высоки, чтобы вы могли остаться дома». Ролик «Маргаритка», как его называли, вызвал шквал протеста, который завалил телефонный коммутатор Белого дома звонками. Смутившись, Джонсон снял ролик после одного показа. Но телевизионные новостные программы неоднократно показывали его в течение следующих нескольких недель. Позднее было подсчитано, что 40 миллионов американцев видели его в то или иное время.[1395]

Голдуотер и его штаб ответили своими негативными высказываниями. Действительно, в 1964 году борьба была особенно ожесточенной. Более позднее исследование кампаний с 1964 по 1988 год показало, что в 1964 году рекордно высокие 40 процентов телевизионной рекламы содержали негативные личные выпады в адрес оппозиции.[1396] Но ролики Голдуотера были гораздо менее негативными, и они привлекли меньше внимания. Вместо этого большая часть бюджета GOP ушла на освещение речей и заявлений. Они продолжали демонстрировать бескомпромиссные и зачастую реакционные взгляды Голдуотера, в основном по внутренним вопросам. Согласно опросам, они никак не повысили его шансы в ноябре.

НЕКОТОРЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ выборов 1964 года сигнализировали о грядущей опасности для Демократической партии. В основном благодаря яростной поддержке Джонсоном закона о гражданских правах многие южные белые показали, что больше не хотят иметь с ним ничего общего. Во многом по этой причине в ноябре он проиграл штаты Миссисипи, Алабама, Южная Каролина, Луизиана и Джорджия, а также Аризону Голдуотера. Он с небольшим отрывом победил во Флориде. Большинство белых избирателей в Арканзасе, Теннесси, Северной Каролине и Вирджинии отвергли президента.[1397]

Начиная с 1964 года, рост численности партии GOP на Юге и Юго-Западе стал одной из важнейших долгосрочных тенденций в послевоенной американской политике. В дальнейшем республиканцы были весьма конкурентоспособны на президентских выборах в этих регионах. Причин упадка Демократической партии на Юге и Юго-Западе было много, но главной из них, как признавал сам Джонсон, было его открытое одобрение гражданских прав в 1964 году. «Я думаю, — сказал он Калифано, подписывая закон о гражданских правах, — мы передали Юг республиканской партии на всю вашу и мою жизнь».[1398]

В 1964 году, однако, мало кто обращал внимание на трудности демократов на Юге. Вместо этого они сосредоточились на поразительном национальном триумфе Эл Би Джея. Избиратели отдали Джонсону 43,1 миллиона голосов против 27,2 миллиона у Голдуотера. Это составило 61,2 процента от общего числа голосов — необычайно высокий результат. Одержав победу во всех штатах, кроме шести, ЛБДж победил в коллегии выборщиков со счетом 486 против 52. Кандидаты от демократов в Конгресс шли за ним по пятам. Они должны были контролировать Палату представителей с перевесом в 295 голосов против 140, а Сенат — с перевесом в 68 голосов против 32, то есть на тридцать семь и один голос соответственно.

Несмотря на эти цифры, некоторые наблюдатели сомневались, что мандат Джонсона продержится долго. Многие, кто голосовал за него, делали это из отвращения к Голдуотеру, а не из поддержки президента или его программ. ЛБДж никогда не вызывал глубокой привязанности у избирателей. Тем не менее, не было никаких сомнений в том, что в конце 1964 года Джонсон сидел высоко в седле. Начиная с его успокаивающего присутствия в тревожные дни после убийства, он казался целеустремленным и эффективным в течение года пребывания у власти. Он проявил большое мастерство в общении с Конгрессом, добившись от него одобрения очевидно выгодного снижения налогов и «войны» с бедностью. Он провел исторический закон о гражданских правах, руководил годом быстрого экономического роста и поддерживал мир. В 1965 году, когда его ждал сильно демократический Конгресс, он был готов повести нацию к новым и беспрецедентным триумфам. Либерализм, который он отстаивал, переживал прилив.

19. Великое общество и подъем правосознания

Уезжая с инаугурационного бала в январе 1965 года, Джонсон предупредил своих помощников: «Не засиживайтесь допоздна. Предстоит ещё много работы. Мы на пути к Великому обществу».[1399]

И само словосочетание «Великое общество», и планирование его создания относятся к маю 1964 года, когда Джонсон выступил перед выпускниками Мичиганского университета. «У нас есть возможность, — провозгласил он, — двигаться не только в сторону богатого общества и общества власти, но и вверх, к Великому обществу». Именно там «город человека служит не только потребностям тела и коммерции, но и стремлению к красоте и жажде общения… Это место, где люди больше заботятся о качестве своих целей, чем о количестве своих товаров».[1400]

Некоторые из мероприятий Джонсона, в частности война с бедностью, уже готовились к реализации программы «Великое общество». Летом того же года он создал первую из 135 «целевых групп» для изучения широкого круга социальных проблем.[1401] После выборов Джонсон устремился вперёд со всей своей легендарной энергией, поскольку был уверен, что его мандат не продержится на Капитолийском холме. «В первый год ты должен выложиться на полную», — сказал он одному из помощников. «Неважно, с каким большинством ты придёшь. У тебя есть всего один год, когда к тебе будут относиться правильно, и прежде чем они начнут беспокоиться о себе».[1402]

Добиваясь принятия мер со стороны конгресса, Джонсон добился очень большого авторитета в своих руках. Сразу после выборов он резко сократил численность Демократического национального комитета, даже убрал междугородние телефонные линии из его офисов. Он приказал помощникам и главам кабинетов министров ничего не говорить СМИ о стратегиях — все сообщения должны были исходить из Белого дома.[1403] Его стремление к личному контролю было направлено, помимо прочего, на устранение утечек и обуздание неуправляемой федеральной бюрократии. Это ускорило долгосрочную послевоенную тенденцию к ослаблению партийных организаций в Америке и сосредоточению принятия решений в Белом доме.[1404] Она также отражала все более властную и диссимулирующую манеру поведения, которая огорчала его друзей и возмущала других. Весной 1965 года журналисты начали писать о «разрыве доверия», исходящем из Овального кабинета.

В 1965 году, однако, императивность Джонсона не повредила его эффективности как лидера внутренней политики. Никогда ещё глава государства не казался настолько контролирующим ситуацию. С января по август Джонсон направил на Капитолийский холм шестьдесят пять отдельных посланий, и никогда не останавливался на достигнутом. Большая часть его просьб была направлена на то, чтобы выйти за рамки хлебного либерализма Нового курса и создать Великое общество, которое было бы качественно лучше и гарантировало бы «права» и государственные пособия. И Конгресс выполнил его просьбу, приняв самое значительное внутреннее законодательство со времен первого срока Рузвельта и ускорив процесс осознания людьми своих прав. Комитет конгресса GOP ворчал, что это был «Конгресс с тремя „Б“ — запуганный, задуренный и с промытыми мозгами». Журналист Джеймс Рестон удивлялся, что ЛБДж «добился в Конгрессе всего, кроме упразднения Республиканской партии, а этого он ещё не пробовал».[1405]

ПОДОБНЫЕ КОММЕНТАРИИ отражают тенденцию политических обозревателей персонифицировать процесс формирования политики. Согласно такому анализу, законодательство принимается — или внешняя политика реализуется — тогда и если президент поднимается над посредственностью, чтобы оставить свой след в жизни нации. В качестве объяснения успешного внутреннего лидерства Джонсона в 1965 году это полезно до определенного момента. На той исторической сессии ЛБДж продемонстрировал многие из тех черт, которые делают действия конгресса эффективными: заблаговременная подготовка, продуманный выбор времени, удивительное внимание к деталям, непоколебимая целеустремленность и «Лечение». За всем этим стояло его вдохновляющее либералов видение Великого общества, которое должно было создать более широкие возможности и пособия для обездоленных.

Однако другие, более широкие преимущества в значительной степени способствовали его сильному лидерству. Главным из них, как он хорошо понимал, был характер Конгресса в 1965 году. Здесь катастрофически неполиткорректная кампания Голдуотера в 1964 году имела значительные последствия. Новый состав Конгресса был не только более демократичным, чем когда-либо с 1938 года; в нём также было шестьдесят пять новичков, большинство из которых были молодыми либералами, прибывшими в Вашингтон с готовностью и желанием следовать за своими партийными лидерами. Они, лидер большинства Майк Мэнсфилд из Монтаны в Сенате и спикер Джон Маккормак из Массачусетса и лидер большинства Карл Альберт из Оклахомы в Палате представителей, были в основном преданы ЛБДж.[1406] Слабая, но обычно грозная коалиция консерваторов, доминировавшая на Капитолийском холме с конца 1930-х годов, в 1965 году была настолько слаба, что любой достаточно компетентный либеральный президент справился бы с ней.

Группы давления, всегда занимавшие центральное место в процессе работы Конгресса, ещё больше помогали президенту. Трудовые профсоюзы все больше расходились во мнениях по расовым вопросам и внешней политике и не всегда были надежными союзниками администрации, но они оставались самым сильным лобби в поддержку некоторых либеральных мер ЛБДж.[1407] Хорошо организованная Национальная ассоциация образования (NEA) упорно добивалась федеральной помощи школам. Кроме того, в 1965 году стали появляться либеральные «группы общественных интересов». Многие из активистов, возглавлявших эти группы, получили вдохновение в годы правления Кеннеди. Они были молоды, энергичны, политически независимы, с подозрением относились к тому, что они называли «политикой как обычно», и к «старой усталой бюрократии» Вашингтона. Их лоббирование не всегда было самым активным. Но к 1965 году они обнародовали целый ряд программ, включая меры по очистке окружающей среды, улучшению медицинского обслуживания, реформе школ и борьбе с излишествами, которые они считали излишествами большого бизнеса. Они хотели выйти за рамки «хлебного» либерализма 1930-х годов и улучшить качество жизни. Их более агрессивное участие в национальных делах расширило характер политики групп давления в Соединенных Штатах.[1408]

Решения Верховного суда в начале 1960-х годов дали ещё один толчок развитию правосознания к 1965 году. Начиная с 1962 года суд принял ряд знаковых решений, которые привели в восторг многих американцев слева и разозлили большинство справа. В том же году он вынес первое из ряда решений, которые заставили штаты перерисовать линии избирательных округов с большим весом населения в сельской местности — как на уровне штата, так и на уровне конгресса, — чтобы дать городским и пригородным избирателям представительство, соответствующее их росту численности.[1409] К 1965 году штаты начали спешно принимать меры, чтобы таким образом (как надеялись реформаторы) уменьшить власть сельских консерваторов в законодательных органах и в Конгрессе. В деле «Энгель против Витале», также вынесенном в 1962 году, суд признал неконституционным — нарушением принципа отделения церкви от государства — требование государственных школ Нью-Йорка, чтобы дети читали неконфессиональную молитву Совета регентов штата. Годом позже суд вынес решение против практики ежедневного чтения Библии в государственных школах.[1410]

Это лишь некоторые из многих решений, направленных на расширение гражданских свобод в начале 1960-х годов. В деле Гидеон против Уэйнрайта (1963 г.) и Эскобедо против Иллинойса (1964 г.) суд расширил конституционные права предполагаемых преступников.[1411] В деле «Якобеллис против Огайо» (1964) он усложнил применение законов против порнографии; отныне, по мнению суда, прокуроры должны доказывать, что такие материалы «совершенно не имеют искупительной социальной значимости».[1412] В разгар сессии Конгресса 1965 года Суд постановил, 7:2, что закон штата Коннектикут 1879 года, запрещающий не только продажу, но и использование (как женатыми, так и неженатыми людьми) противозачаточных средств, нарушает конституционное право людей на частную жизнь.[1413]

В деле New York Times v. Sullivan (1964) суд единогласно отменил решение суда Алабамы, признавшего «Таймс» и четырех чернокожих священнослужителей виновными в клевете из-за объявления, содержащего фактические ошибки, которое священнослужители поместили в газете, чтобы поддержать судебную борьбу, которую в то время вел Мартин Лютер Кинг. Признание газеты виновной, постановил суд, должно было препятствовать обсуждению общественных проблем. «Ошибочные высказывания неизбежны в свободных дебатах», — заявили судьи, — «и должны быть защищены, чтобы свобода выражения мнений получила „передышку“, которая необходима ей для выживания». В заключение суд постановил, что общественные деятели и чиновники могут взыскать ущерб за клеветнические заявления в новостных СМИ только в том случае, если они смогут доказать, что заявления были опубликованы в результате «действительного злого умысла». Гражданские либертарианцы приветствовали это решение, которое имело большое значение в последующие годы, как громкую защиту свободы Первой поправки.[1414]

В другой серии дел суд провозгласил своё неизменное неприятие расовой дискриминации. В деле Garner v. Louisiana (1961) он поддержал конституционные права протестующих на проведение мирных акций; в деле Edwards v. South Carolina (1963) он постановил, что штаты не могут законно арестовывать демонстрантов за гражданские права, которые мирно протестовали на территории здания штата; в деле Shuttlesworth v. City ofBirmingham (1963) он постановил, что постановления Джима Кроу в городе не могут быть исполнены; в деле Heart of Atlanta Motel v. United States (1964) он единогласно поддержал разделы Закона о гражданских правах 1964 года, касающиеся общественных мест; и в деле Griffin v. County School Board of Prince Edward County (1964) он отменил дискриминационные уловки сторонников школьной сегрегации в округе Принс-Эдвард, штат Вирджиния.[1415] В 1964 году он начал судебное наступление на расистские законы штатов, отменив закон Флориды, запрещавший сожительство белых и чёрных в штате, а в 1965 году, опять же во время сессии Конгресса, он отменил закон Миссисипи, дискриминировавший чёрных, желающих голосовать.[1416]

Многие из этих решений вызвали громкие и резкие споры. Консерваторы и полицейские чиновники с горечью жаловались, что суд потворствует преступникам. Представители южан сопротивлялись решениям, касающимся расы и гражданских прав. Решение по делу Джейкобеллиса и другие постановления, касающиеся порнографии, вызвали недоверчивую реакцию людей из разных политических кругов. Дело о контроле над рождаемостью в Коннектикуте оказалось слишком сложным даже для судьи Хьюго Блэка, одного из самых ярых защитников гражданских свобод в Суде. Он решительно высказал своё несогласие, заявив, что не существует конституционного обоснования идеи о том, что люди имеют право на «частную жизнь». Судьи Феликс Франкфуртер (покинувший Суд в 1962 году) и Джон Маршалл Харлан не согласились с решениями большинства по вопросу о перераспределении. Их аргументы, как и аргументы многих более поздних критиков активистского Суда Уоррена, основывались на их убеждении в необходимости судебной сдержанности. Франкфуртер в 1962 году жаловался, что Суд вступает в «политическую чащу». Он должен стремиться к «полной отстраненности» и воздерживаться от «политических пут». Харлан добавил, что Суд «не является панацеей от всех пятен на общественном благосостоянии, и не следует думать, что этот суд, созданный как судебный орган, является всеобщим пристанищем для движения за реформы».[1417]

Ни одно решение не вызывало более длительных споров, чем те, что касались религии. Кардинал Ричард Кушинг из Бостона воскликнул: «Коммунисты наслаждаются своим днём». Богослов Рейнхольд Нибур заметил, что решение по делу Энгеля «практически подавляет всю религию, особенно в государственных школах». Энгель и другие дела со временем сделали больше, чем что-либо другое, чтобы пробудить религиозных правых от их политического квиетизма. Другие американцы тоже считали, что судьи сошли с ума.[1418]

Однако либералы были воодушевлены решением суда. Наконец-то, говорили они, судьи истолковывают закон таким образом, чтобы распространить Билль о правах и Четырнадцатую поправку на всех американцев, даже на чернокожих, неверующих, евреев и преступников. Как изменился конституционный подход к гражданским правам и гражданским свободам со времен маккартизма десятилетием ранее! Более того, суд не прогнулся под критикой; в последующие несколько лет он придерживался своего либерального курса. Сторонники «Великого общества» радовались, что либеральные программы 1960-х годов, в отличие от программ 1930-х годов, были защищены от судебных нападок. Либералы контролировали все три ветви американского правительства.

Решения Суда Уоррена отразили и ускорили одну из главных тенденций эпохи: рост правосознания. К 1965 году оно стало казаться всепобеждающим, поскольку уже тогда моральная сила движения за гражданские права придавала ему особую остроту. Этому способствовал все более заразительный оптимизм либеральных социологов, которые были уверены, что экономика, переживавшая бум в середине 1960-х годов, может позволить себе поддерживать крупные политические инициативы. Либеральные политики, столь же оптимистично настроенные, были уверены, что государство сможет найти политические решения социальных и экономических проблем. Опросы общественного мнения говорили о том, что американский народ беспрецедентно верит в политиков и в государство.[1419] Сочетание этих идей и предположений способствовало все более мощному и в конечном итоге почти непреодолимому стремлению к расширению индивидуальных прав в Соединенных Штатах. Это стремление исходило как снизу вверх — от простых людей, требующих справедливости, так и сверху вниз. Революция прав была близка.[1420]

СРЕДИ МНОЖЕСТВА либеральных законов Конгресса 1965 года были и такие, которые в другие, менее активные сессии, привлекли бы к себе большое внимание. В их число входило множество мер, означающих начало развивающегося экологического движения: законодательство о чистом воздухе, создание парков и национальных зон дикой природы, закон о контроле за распространением рекламы на билбордах на межштатных автомагистралях.[1421] Конгресс также одобрил Закон о высшем образовании, предусматривающий гарантированные государственные займы для студентов, и значительно расширил существующие программы «работа-студия». Это расширило возможности студентов, особенно из малообеспеченных семей.[1422] Либералы создали Национальный фонд искусств и Национальный фонд гуманитарных наук, тем самым впервые со времен Нового курса существенно вовлекая федеральное правительство в развитие культурной жизни. Конгресс рассматривал законы, направленные на повышение безопасности на шахтах и защиту потребителей. Он также увеличил финансирование войны с бедностью, хотя и на скромном уровне — около 1,5 миллиарда долларов на следующий финансовый год.[1423]

Эти и другие меры, однако, казались относительно незначительными в 1965 году по сравнению с «большой четверкой», которая была принята к концу сессии: федеральная помощь начальному и среднему образованию, Medicare и Medicaid, иммиграционная реформа и закон о гражданских правах, гарантирующий избирательные права. Эти четыре закона, важные по любым стандартам законодательства о реформах двадцатого века, уже давно находились в повестке дня либеральных групп. Они наглядно продемонстрировали сильные и слабые стороны «Великого общества», Линдона Джонсона как политического лидера и современного американского либерализма.

Улучшение начального и среднего образования занимало одно из первых мест среди целей либералов в послевоенное время. Некоторые из этих сторонников сосредоточились на необходимости повышения зарплаты учителей. Другие, особенно когда бэби-бумеры достигли школьного возраста, требовали больше средств на школьные материалы и строительство. Эти цели доминировали в дебатах с 1940-х годов, когда консерваторы проигнорировали предложения Трумэна, и до 1961 года, когда консерваторы и католики победили предложения Кеннеди. До 1965 года сложная смесь особых интересов — религиозных, расовых, региональных — объединяла консерваторов, чтобы помешать всем крупным усилиям по оказанию федеральной помощи.

Три изменения в этой смеси способствовали принятию помощи в 1965 году. Одно из них связано с расовой принадлежностью. Городские либералы, возглавляемые Адамом Клейтоном Пауэллом-младшим из Гарлема, в прошлом выступали против законопроектов о федеральной помощи, которые могли бы помочь сегрегированным школам. Но Закон о гражданских правах 1964 года, который предусматривал отказ в федеральной помощи таким школам, разрешил эти разногласия. Либералы, больше не беспокоясь о том, что помощь будет способствовать сегрегации, с большей готовностью, чем когда-либо, поддержали общую помощь школам. Второй вопрос касался помощи церковно-приходским школам. Джонсон, протестант, не был столь политически уязвим среди протестантов, как Кеннеди в этом вопросе, и он решил удовлетворить как Национальную ассоциацию образования, представляющую государственные школы, так и Национальную конференцию католического благосостояния, наиболее активно выступающую за церковно-приходские школы. Для этого он разработал законопроект, согласно которому образовательные программы, финансируемые из федерального бюджета, предоставлялись бы не приходским школам, а непосредственно учащимся приходских школ. Государственные школы должны были сделать эти программы доступными для таких учеников с помощью таких методов, как двойное обучение, общественное телевидение и совместное использование оборудования.[1424]

Джонсон также ввел третий и самый важный новый элемент: акцент на бедности. Опираясь на выборочные воспоминания о собственной жизни, он подчеркнул преимущества образования для бедных людей. «Компенсационное образование», которое должно было распространяться на детей из малообеспеченных семей, значительно расширило бы его войну с бедностью. Законопроект, который он поддержал, провозглашал этот принцип и в то же время предлагал политически привлекательную формулу распределения помощи. Он предлагал федеральные деньги 90 процентам школьных округов страны и заверял лоббистов NEA, что местные школьные администрации будут иметь свободу действий в определении того, как расходовать деньги.[1425]

Благодаря этим изменениям стало ясно, что помощь начальному и среднему образованию будет оказана. В Палате представителей законопроект о выделении 1 миллиарда долларов в следующем году был одобрен 263 голосами против 153, причём все пятьдесят шесть демократов-первокурсников, не являющихся южанами, голосовавших по этому законопроекту, высказались «за». В Сенате только восемнадцать проголосовали против. Джонсон подписал законопроект в апреле на месте однокомнатной школы, где много лет назад он учился азбуке. «Как сын фермера-арендатора, — сказал он, преувеличивая лишения своего прошлого, — я знаю, что образование — это единственный верный залог спасения от бедности».[1426]

Принятие закона резко повысило роль федерального правительства в финансировании школ. Деньги, действительно, привлекли членов Конгресса, которые утвердили значительные суммы на компенсационное образование в течение следующих нескольких лет. Федеральные расходы на школы выросли к 1968 году примерно до $4,2 млрд, что более чем в десять раз превышает сумму, потраченную десятью годами ранее ($375 млн). Доля федерального бюджета в общих расходах на образование за тот же период выросла с менее чем 3 процентов до примерно 10 процентов.[1427] В последующие годы она продолжала расти, что привело к историческому изменению характера финансовой поддержки школ в США.

Однако к тому времени принципы федеральной помощи, заложенные в законопроектах Джонсона об образовании, подверглись резкому сомнению. Консерваторы с самого начала настаивали на том, что спад детского бума в конце 1950-х годов в сочетании с быстрым ростом строительства школ уже ослабил тот «кризис», который существовал в начальных школах. К началу 1960-х годов, отмечал Голдуотер, количество учеников на класс и на одного учителя сократилось по сравнению с началом 1950-х годов. Кроме того, учителя стали получать более качественную подготовку. Консерваторы добавили, что, хотя некоторые районы нуждаются в помощи, нет необходимости в лавине федеральных денег. Большинство местных районов вполне справлялись с демографическими изменениями.[1428]

Другие, менее пристрастные критики обратили внимание на то, как закон применялся на практике. Поток федеральных денег после 1965 года действительно способствовал некоторому увеличению равенства в общих расходах на образование в расчете на одного ученика в Соединенных Штатах. Бедные штаты, такие как Миссисипи, получили поддержку. Но многие местные школьные администрации умудрялись обходить рекомендации по расходованию этих денег, используя их для покрытия рутинных административных расходов и накладных расходов, которые практически ничего не давали бедным. К началу 1970-х годов стало открытым секретом, что большая часть федеральных денег на образование, предназначенных для бедных, не достигает цели.[1429]

Ещё большие сомнения вызывала сама философия компенсирующего образования в том виде, в котором оно было создано в 1965 году. Хотя целевая группа Джонсона по образованию провела добросовестную работу, она не в полной мере рассмотрела последствия главной социально-экономической тенденции послевоенной эпохи: молодые люди стали дольше оставаться в школах. Многие из этих учеников были дочерьми и сыновьями родителей с относительно низким уровнем образования. Другие были чернокожими, переехавшими с Юга, где образовательные учреждения были просто ужасными. Как обучать эти массы лишённых образования молодых людей — загадка, и исследований, которые помогли бы её разгадать, было мало. Сторонники компенсирующего образования в 1965 году решили, что увеличение финансирования — это выход, но ни они, ни учителя, похоже, не смогли использовать его очень эффективно. Деньги на компенсационное образование — это не то же самое, что деньги на хорошее образование. А это, по словам историка образования Дайаны Равич, как минимум, означало использование денег и накопление опыта для обеспечения «интенсивного, индивидуального обучения в благоприятной, поддерживающей среде».[1430]

В 1966 году появилось масштабное исследование американских школ «Равенство образовательных возможностей», проведенное по заказу Управления образования. Доклад, названный «Отчет Коулмана» в честь социолога Джеймса Коулмана, главного исследователя, ставил под сомнение, что увеличение расходов на школы в расчете на одного ученика существенно влияет на измеримые образовательные достижения отдельных учеников. Ключом к таким достижениям, говорится в докладе, является происхождение семей учеников, атмосфера в их кварталах и академическое рвение их одноклассников. По этим причинам десегрегация тоже может помочь. Эти выводы, конечно, не означают, что уровень расходов не имеет значения. Родители, конечно, понимали, что для хороших школ нужны деньги, и переезжали в районы, которые щедро финансировали образование. Их стремление к хорошим школам во многом способствовало ускорению процесса субурбанизации. Однако в отчете говорилось, что доллары могут помочь только в одном случае и что после этого не будет сильной корреляции между расходами на одного ученика и его успеваемостью. Начиная с 1964 года средние баллы по Схоластическим тестам способностей неуклонно снижались, а расходы на одного ученика неуклонно росли.[1431]

Сложные причины объясняют столь жалобное падение баллов, в том числе тот факт, что в тестах участвовал больший процент бедных и плохо подготовленных учеников, что привело к снижению средних показателей. По мнению других, к падению показателей добавилось бездумное поглощение телевизором. Тем не менее вера в расходы на компенсационное образование, которая так волновала Джонсона и других, со временем утратила свой огонь. К началу 1970-х годов ряд критиков реформ пришли к другому выводу: если правительство надеется улучшить успеваемость и жизненные шансы «обездоленных» детей, оно должно проводить политику, направленную на уменьшение неравенства, создаваемого различиями в социально-экономическом классе. В контексте американских реформаторских идей разговор о классе был радикальным, а не либеральным понятием, и у него не было политических перспектив.[1432]

Вторая из «большой четверки» реформ 1965 года — Medicare и Medicaid — также стала результатом долгой и сложной серии послевоенных законодательных баталий, обострившихся в конце 1950-х и начале 1960-х годов. Начиная с Рузвельта, давление врачей в Американской медицинской ассоциации и других лобби сдерживало серьёзные изменения в американской системе здравоохранения. В 1965 году половина американцев старше 65 лет не имела медицинской страховки. Однако, как и в случае с проблемой образования, перспективы либеральных преобразований возросли после выборов 1964 года. Будучи уверенным в шансах на реформу, ЛБДж сделал улучшение медицинского обслуживания пожилых людей своим главным приоритетом и добился того, что в январе меры демократов были представлены в качестве законопроектов номер один в Палате представителей и Сенате. На протяжении всего последующего законодательного процесса он продвигал эти законопроекты в основном прямым голосованием. На одном из ключевых голосований в Палате представителей пятьдесят восемь из шестидесяти пяти демократов первого срока проголосовали за то, чтобы отклонить предложенную республиканцами альтернативу Medicare, которая в противном случае могла бы пройти.[1433]

Был принят законопроект о Medicare, который предусматривал увеличение налогов на социальное обеспечение (выплачиваемых как работодателями, так и работниками) для субсидирования расходов на госпитализацию в течение определенных периодов времени (в общем, 100 дней) для большинства людей старше 65 лет. Это был план А. Законопроект также предлагал план Б — добровольную программу страхования, которая должна была помочь пожилым людям оплатить рентгеновские исследования, до 100 визитов домашней медсестры, а также некоторые услуги врачей и хирургов. План Б должен был поддерживаться правительством, а также за счет платежей получателей услуг. Этими планами воспользовались около 19 миллионов американцев, а их стоимость в первый год (с 1 июля 1966 года) оценивалась в 6,5 миллиарда долларов.[1434] Конгрессмен Уилбур Миллс из Арканзаса, влиятельный председатель Комитета по путям и средствам Палаты представителей, помог добавить программу Medicaid, которую мало кто ожидал увидеть, и которая не получила должного внимания на Холме. Как и закон об образовании, она отражала современное внимание к проблеме бедности. Она предлагала федеральные гранты штатам, которые предоставляли деньги бедным людям, уже имеющим право на категориальные программы социального обеспечения — слепым, инвалидам, нуждающимся пожилым людям, не охваченным социальным обеспечением, и семьям с детьми-иждивенцами (AFDC) — и небольшому числу других «неимущих по медицинским показаниям» американцев, которые не входили в эти категории. Medicaid, как и AFDC, была государственной «льготой»: она гарантировала получателям помощь (с учетом расходов штатов) без необходимости ежегодного утверждения ассигнований Конгрессом. Все эти реформы с легкостью прошли на партийных голосованиях. Приветствуя результаты, Джонсон отправился в Индепенденс, штат Миссури, чтобы подписать Medicare в присутствии Гарри Трумэна. «Больше пожилым американцам не будет отказано в исцеляющем чуде современной медицины», — сказал он с характерным для него пылом. «Больше болезнь не будет разрушать и уничтожать сбережения, которые они так тщательно откладывали в течение всей жизни, чтобы достойно провести свои последние годы».[1435] Программы Medicare и Medicaid значительно изменили характер медицинского обслуживания в США. Быстро развиваясь в течение нескольких последующих лет, к 1976 году они охватили пятую часть населения.[1436] Medicare помогла многим пожилым людям получить медицинские услуги, которые в противном случае привели бы их к нищете. Программа Medicaid позволила многим бедным людям, имеющим на это право, впервые в жизни обратиться к врачу. К 1968 году было подсчитано, что американцы с низкими доходами обращаются к врачам чаще, чем люди с более высокими доходами (5,6 визита в год против 4,9 визита).[1437] Подобные изменения радовали сердца реформаторов и способствовали сохранению либеральной поддержки программ в последующие годы.

Однако было не так очевидно, что существует такое понятие, как «исцеляющее чудо современной медицины». В последующие несколько лет уровень смертности среди людей старше 65 лет снизился. Снизился и уровень младенческой смертности. Но эти улучшения лишь поддержали долгосрочные тенденции, и невозможно было доказать, что расширение медицинского страхования — в отличие от других изменений, таких как улучшение питания, — существенно изменило ситуацию. «Медицинские чудеса» случались редко: подавляющее большинство пациентов с раком — убийцей номер два в стране после сердечнососудистых заболеваний — после 1965 года не стали лучше. Уровень младенческой смертности в Соединенных Штатах по-прежнему был выше, чем во многих других странах, включая те, которые были значительно беднее. Особенно высокими они оставались среди бедняков и чернокожих, что свидетельствует об упрямом сохранении классового и расового разделения в США.

Medicare и Medicaid, действительно, не дотягивали до национального медицинского страхования. Они помогали только пожилым людям и некоторым категориям бедных. Большинству американцев, включая работающих бедняков, приходилось делать взносы в субсидируемые работодателем планы группового страхования, самостоятельно оплачивать частные страховки или обходиться без них. Те, кто потерял работу, часто лишались всех страховок, которые у них были. И миллионы людей так и остались без страховки. Ни в одной другой индустриально развитой западной стране не было более высокого процента населения — в начале 1990-х годов этот показатель составлял около 15 процентов — без медицинской страховки.

Как и помощь образованию, программы Medicare и Medicaid содержали широко известные недостатки. Один из них касался пробелов в страховом покрытии.

Medicare не оплачивала многие вещи, включая очки для зрения, стоматологические услуги и внебольничные лекарства, и не покрывала долгосрочный уход в домах престарелых или все расходы на госпитализацию. Вычеты становились все более дорогими, поскольку стоимость лечения со временем резко возрастала. По оценкам, через десять лет после начала действия программы бенефициары Medicare в среднем тратили столько же в постоянных долларах, сколько в 1964 году.[1438]

Управление программой Medicaid было сопряжено с особыми ограничениями. Как и многие другие федерально-государственные программы социального обеспечения — наиболее ярким примером является программа AFDC — она зависела от поддержки законодательных органов штатов, некоторые из которых (в основном в более бедных штатах) не могли или не хотели выделять много денег, чтобы федеральное правительство могло их компенсировать. В разных штатах возникали огромные различия в размере пособий.[1439] Как и большинство услуг для бедных, Medicaid также имела тенденцию предлагать некачественную помощь. Многие врачи избегали пациентов Medicaid, как из-за бумажной волокиты, так и потому, что правительства штатов все чаще устанавливали размер возмещения на уровне ниже того, который врачи могли получить от более обеспеченных пациентов. Некоторые врачи организовывали так называемые «фабрики Medicaid», которые предоставляли ненужные услуги или брали плату за несуществующие процедуры, тем самым обманывая государственные органы и увеличивая расходы налогоплательщиков. Доктор Джон Ноулз, директор Массачусетской больницы общего профиля, сказал в 1969 году: «Medicaid превратилась в механизм финансирования существующей системы медицины благосостояния… Она увековечивает…очень дорогостоящие, крайне неэффективные, бесчеловечные и недостойные проверки средств в затхлой атмосфере благотворительной медицины, проводимые во многих случаях маргинальными врачами в маргинальных учреждениях».[1440]

Критики программ Medicare и Medicaid уделяли особое внимание влиянию этих программ на медицинские расходы, которые стремительно росли по мере расширения программ в 1970-х и 1980-х годах. Конечно, рост расходов произошел ещё до 1965 года и был обусловлен распространением частных планов больничного страхования, таких как Blue Cross и Blue Shield, после 1945 года. Эти планы стимулировали владельцев полисов требовать более качественного (дорогостоящего) обслуживания — ведь их страховые взносы поддерживали это. Врачи и больницы с радостью предлагали высокотехнологичные услуги, которые все чаще должны были покрывать другие люди — страховые компании. Стимулы к контролю за расходами ослабли, и расходы на медицину возросли. В период с 1950 по 1965 год цены в больницах росли на 7 % в год, в то время как общий уровень цен увеличивался на 2 % в год.[1441]

Конгресс в 1965 году мог бы серьёзно отреагировать на эти тенденции, введя контроль за расходами врачей и больниц, предоставляющих услуги по программам Medicare и Medicaid. Но законодатели, задумавшие это сделать, столкнулись с упорным сопротивлением АМА, которая прокляла такой контроль как социализированную медицину. Уилбуру Миллсу и другим лидерам Конгресса было не до борьбы с такими политически влиятельными избирателями, и они одобрили пособия без реального контроля. Закон ясно дал понять, что больницы и врачи должны рассчитывать на возможность устанавливать свои расценки, за некоторыми исключениями. После этого расходы стали расти ещё быстрее, чем в предыдущие несколько лет. В течение следующего десятилетия цены в больницах росли на 14 % в год, а гонорары врачей — на 7 %.[1442] К 1990-м годам расходы на здравоохранение, отчасти вызванные расходами на программы Medicaid и Medicare, стали причиной гневных споров о роли правительства в жизни американцев.

Так получилось, что принятие Medicare и Medicaid в 1965 году стало единственным крупным государственным изменением в американской системе здравоохранения в течение последующих трех десятилетий. Американцы продолжали жить с медицинской системой, которая лидировала в мире по подготовке врачей и технологическим премудростям, но при этом была бюрократически сложной и далеко не всеобъемлющей. Это не входило в намерения Джонсона и его коллег-либералов, которые добились принятия закона, которого реформаторы добивались годами. В 1965 году они, вероятно, добились всего, что было возможно с политической точки зрения. Власть в Конгрессе групп влияния — страховых компаний, врачей, больниц — перевесила всю поддержку, которая в то время существовала (а она была слабой) в отношении государственного плана национального медицинского страхования, подобного тем, которые были введены во многих других западных странах в послевоенное время.

Тем не менее, преувеличения Джонсона и других либералов того времени стали преследовать их уже через несколько лет. Разговоры о «целительном чуде современной медицины» и о способности Medicare и Medicaid оказывать эту помощь были столь же утопичны, как и разговоры о «войнах» против бедности или о чудесах «компенсирующего образования». Medicare и Medicaid выжили и стали важными и чрезвычайно дорогими пособиями. Но со временем они вызвали повсеместные вопросы о гиперболических претензиях Джонсона и мудрости американского либерализма.

Реформа иммиграционной политики страны, третья из «Большой четверки» 1965 года, в начале законодательной сессии занимала низшее место среди приоритетов Джонсона и его советников. Но демократы Конгресса во главе с представителем Эмануэлем Селлером из Нью-Йорка решили воспользоваться исключительно либеральными настроениями, чтобы оспорить существующие иммиграционные законы. В них, принятых в 1920-х годах, по-прежнему действовали квоты «по национальному происхождению», дискриминировавшие выходцев из Южной и Восточной Европы и резко ограничивавшие число азиатов, которые могли приехать в Америку.

К концу сессии им это удалось, и Джонсон снова отправился в путь, на этот раз к Статуе Свободы, чтобы подписать законопроект, отражающий более правосознательный дух эпохи. Законодательство 1965 года отменило старую дискриминационную систему квот и установило приоритеты, которые должны были увеличить приток людей из Южной и Восточной Европы — по крайней мере, тех, кто не был закрыт за железным занавесом. Согласно этому документу, с 1968 года в Соединенные Штаты можно было принимать в общей сложности 290 000 иммигрантов в год (примерно столько их прибывало в то время). Впервые в истории Соединенных Штатов закон установил ограничения на количество иммигрантов, которые могут быть приняты из стран Западного полушария. Это должно было быть 120 000 человек в год, остальные 170 000 должны были прибыть из Европы и (как ожидалось) в гораздо меньшем количестве из Африки и Азии. Максимально 20 000 человек могли прибыть из любой отдельной страны, за исключением стран Западного полушария, где такие национальные ограничения не действуют.[1443]

На момент принятия новый закон об иммиграции, хотя и приветствовался за отмену старых квот, не казался способным вызвать серьёзные изменения в демографии Соединенных Штатов. Однако со временем это произошло; авторы закона не смогли предвидеть последствий того, что они сделали. Это произошло главным образом потому, что закон также разрешал принимать в страну близких родственников граждан Соединенных Штатов, как рожденных, так и натурализованных, сверх установленных количественных ограничений. В течение следующего десятилетия в среднем около 100 000 человек ежегодно принимались по адресу в дополнение к 290 000, разрешенным законом. Столь же неожиданно источники иммиграции начали кардинально меняться после конца 1960-х годов. Вопреки ожиданиям Селлера и других, после 1968 года поток иммигрантов из Европы сократился. Зато число иммигрантов из Латинской Америки и Азии стало расти. К 1976 году более половины легальных иммигрантов в США были выходцами из семи стран: Мексики, Филиппин, Кореи, Кубы, Тайваня, Индии и Доминиканской Республики.[1444]

В то время эти события вряд ли были революционными. Соединенные Штаты с населением 194 миллиона человек в 1965 году (и 205 миллионов в 1970 году) легко поглощали 400 000 или около того легальных иммигрантов в год, прибывавших в конце 1960-х и начале 1970-х годов. Тем не менее, поскольку рождаемость других американцев стабилизировалась, иммигранты составляли все больший процент населения. И со временем число иммигрантов продолжало расти: к концу 1970-х годов в страну ежегодно прибывало более 450 000 легальных иммигрантов, из которых менее одной пятой части были европейцами. К 1980 году число уроженцев других стран в стране выросло до 14 миллионов человек по сравнению с 9,7 миллиона в 1960 году. В 1980-е годы ежегодно прибывало в среднем 730 000 легальных иммигрантов, из которых примерно десятая часть была из Европы.[1445] Подавляющее большинство остальных (а также большое количество нелегальных иммигрантов) прибывали из стран Карибского бассейна, Центральной и Южной Америки и Азии.

По мере роста иммиграции в годы после 1968 года ученые и политики обсуждали, оправдывают ли результаты реформы 1965 года. Спустя десятилетия не было достигнуто единого мнения по этому вопросу. Критики утверждали, что поток мигрантов создает нагрузку на школы и социальные службы и лишает коренных американцев, в том числе чернокожих, работы. Другие, подчеркивая, что закон отдает предпочтение иммигрантам, обладающим необходимыми навыками, утверждали, что приезжие способствуют экономическому росту. Сторонники более либеральных иммиграционных законов также приветствовали развитие более богатой этнокультурной смеси.[1446] Однако эти дебаты были сосредоточены на более поздних, долгосрочных последствиях, которые едва ли приходили в голову большинству людей в 1965 году. В то время реформаторы видели и радовались тому, что отменили дискриминационные квоты и немного приоткрыли ворота для людей со всего мира. Как и многое другое, что было принято Конгрессом в 1965 году, закон об иммиграции отражал хмельные либеральные настроения того времени.

Четвертое и самое значительное достижение либералов в ходе сессии Конгресса 1965 года касалось по-прежнему самого спорного вопроса эпохи: расовых отношений. Теперь речь шла об избирательных правах для чернокожих, которые не смогли гарантировать законы о гражданских правах 1957, 1960 и 1964 годов. Во многих округах Глубокого Юга 90 и более процентов чернокожих не были зарегистрированы для голосования. Джонсон признал эту проблему и призвал к действиям в своём послании «О положении дел в стране» в январе. Однако он также ожидал очередного филлибуста со стороны южан, который мог затянуть реализацию его программ «Великого общества», и не хотел ставить под угрозу другие законопроекты, чтобы бороться за законопроект о праве голоса в начале сессии.[1447]

Активисты движения за гражданские права, как это часто бывало в 1960-е годы, определяли свои собственные планы, не советуясь с Вашингтоном. В январе Мартин Лютер Кинг собрал сторонников SCLC на демонстрацию против лишения избирательных прав в Сельме, штат Алабама. Активисты, лояльные к SNCC, согласились присоединиться, отчасти потому, что причина была столь убедительной. В Сельме, городе с населением 29 000 человек, проживало около 15 000 чернокожих избирательного возраста, из которых только 355 были зарегистрированы для голосования. Совет регистраторов собирался всего два раза в месяц и откровенно дискриминировал чернокожих, осмелившихся предстать перед ним. Чернокожих лишали права голоса, если они не ставили галочку в регистрационных формах или не знали ответов на такие непонятные вопросы, как «Какие два права имеет человек после предъявления ему обвинения большим жюри?».[1448]

Кинг выбрал Сельму местом проведения акции по той же причине, что и Бирмингем в 1963 году: он предполагал, что белые будут сопротивляться яростно и жестоко, тем самым драматизируя его дело на телевидении и заставляя правительство действовать. Как и «Бык» Коннор в Бирмингеме, шериф Джим Кларк из округа Даллас в Сельме должен был отреагировать слишком бурно. Кларк был непримиримым сторонником сегрегации и с гордостью носил на лацкане пуговицу «НИКОГДА», чтобы сказать чернокожим, что ничего не изменится. С одобрения Джорджа Уоллеса и белых лидеров в Сельме он и его люди с сайта расправлялись с работниками SNCC и потенциальными регистраторами в 1963 и 1964 годах.

Кинг верно оценил своего противника, поскольку в январе и феврале 1965 года Кларк и его помощники приняли слишком жесткие меры, арестовав и посадив в тюрьму более 3000 демонстрантов, включая Кинга и лидера SNCC Джона Льюиса. Депутаты били демонстрантов ногами и дубинками и бросали их в грузовики, которые везли их в тюрьму. Однажды Кларк толкнул женщину, которая затем сбила его с ног. Депутаты повалили её на землю и прижали к себе, после чего Кларк наклонился над ней и ударил её дубинкой. Широко распространившиеся фотографии этого поступка потрясли американцев по всей стране. 10 февраля он арестовал 165 протестующих и заставил их совершить трехмильный марш за город. Электрические бичи для скота, использованные его людьми, испепелили многих демонстрантов, которые упали, истошно вопя, на обочине дороги. Через несколько дней Кларк ударил преподобного К. Т. Вивиана, лидера SCLC, и отправил его в бегство по ступеням здания суда. Тем временем полицейские штата устроили засаду на марши в соседнем Мэрионе. Когда полицейские напали на чернокожую женщину и её немощного отца, её сын, двадцатишестилетний Джимми Ли Джексон, попытался вмешаться. Военнослужащий выстрелил ему в живот с близкого расстояния и через восемь дней он умер.[1449]

Тогда Кинг решил драматизировать ситуацию, организовав марш протеста из Сельмы в столицу штата Монтгомери, расположенную в пятидесяти шести милях к востоку. Там демонстранты должны были обратиться к губернатору Уоллесу с просьбой защитить чернокожих, желающих зарегистрироваться. Кинг рассчитывал начать марш во вторник, 9 марта, ожидая, что к этому времени федеральный судья Фрэнк Джонсон отменит приказ Уоллеса о его запрете. Однако более молодые боевики решили начать марш в воскресенье, 7 марта. Полиция Сельмы была уверена, что насилие будет иметь место, но когда мэр сказал им, что Уоллес обещал, что будет мир, они не предприняли никаких усилий, чтобы остановить марширующих, когда они двинулись от штаб-квартиры церкви 7-го числа. Льюис и лидер SCLC Хосеа Уильямс повели 600 чернокожих демонстрантов к мосту Эдмунда Петтиса на окраине города. Многие взяли с собой спальные мешки на случай предстоящего длительного марша. Через мост их ждали полицейские штата в шлемах и противогазах, а также шериф Кларк и его люди, сидевшие на лошадях.[1450] Последовало одно из самых пугающих столкновений в истории движения за гражданские права. Майор полиции штата крикнул через рупор: «Разворачивайтесь и возвращайтесь в свою церковь». Он дал марширующим две минуты, чтобы повернуть назад. Уильямс попросил «переговорить» с полицией, но ему ответили: «Никаких разговоров быть не может». Через минуту солдаты повиновались приказу идти вперёд. Они рванули вперёд летящим клином, размахивая дубинками и бросаясь на людей, оказавшихся на пути. Льюис устоял на ногах, но получил удар по голове. Он получил проломленный череп. Под одобрительные возгласы белых зрителей солдаты бросились вперёд, нанося удары по демонстрантам и взрывая баллончики со слезоточивым газом. Пять женщин были избиты так сильно, что упали возле моста и потеряли сознание. Затем к нападению присоединились всадники шерифа Кларка. С криками мятежников они размахивали булатами и резиновыми трубками, обмотанными колючей проволокой. Ещё больше демонстрантов упало, семьдесят из них были позже госпитализированы. Остальные были загнаны обратно в церковь, откуда они начали свой путь.[1451]

Насилие Кровавого воскресенья, как его называли демонстранты, возмутило миллионы американцев, которые видели его (неоднократно) по национальному телевидению. Редакции северных газет гневно осуждали Уоллеса, Кларка и десантников и требовали федерального вмешательства. Белые сторонники гражданских прав, в основном с Севера, начали съезжаться в Сельму, чтобы помочь демонстрантам. С этого момента было практически неизбежно, что Конгрессу придётся принять меры — и очень скоро.[1452]

Кровавое воскресенье вызвало особую ярость среди боевиков на месте событий. Уезжая в больницу, Льюис воскликнул: «Я не понимаю, как президент Джонсон может посылать войска во Вьетнам……и не может послать войска в Сельму, штат Алабама». Он добавил: «В следующий раз, когда мы будем маршировать, нам, возможно, придётся идти дальше, когда мы доберемся до Монтгомери. Возможно, нам придётся дойти до Вашингтона».[1453] Кинг, вернувшись в Сельму из Атланты (куда он ездил проповедовать в воскресенье), начал организовывать марш на вторник, 9 марта. Судья Джонсон, однако, заявил, что хочет отложить марш до слушаний по запросу Уоллеса о запрете на проведение марша. ЛБДж также оказал давление, требуя отсрочки. Однако боевики стремились провести марш во вторник, даже если это означало нарушение судебного постановления судьи Джонсона. Кинг, оказавшись в центре событий, всю ночь спорил с другими протестующими за гражданские права о стратегии.

Не желая бросать вызов федеральному суду, Кинг в конце концов согласился на соглашение, разработанное совместно с федеральными посредниками. Он возглавит символический марш по мосту, тем самым продемонстрировав решимость своих последователей, но затем развернется и вернётся в свою штаб-квартиру в Сельме. Полиция Алабамы обещала не трогать участников марша. Однако Кинг рассказал о своём плане лишь нескольким доверенным помощникам, и большинство из 1500 человек (теперь уже и белых), вышедших на марш в тот день, полагали, что собираются бросить вызов властям. Когда Кинг перешел мост, он приготовился повернуть обратно. Но стоявшие там полицейские штата были проинформированы о его планах и внезапно свернули с дороги, оставив (или так казалось) чистый путь в Монтгомери.[1454]

Этот шаг властей, по сообщениям, заказанный Уоллесом, был явно призван поставить Кинга в неловкое положение. Участники марша, в том числе Джеймс Форман и Кливленд Селлерс из SNCC, уже были настроены весьма критически по отношению к Кингу — «де Лоуду». Им не хотелось идти вперёд по открытой дороге. Но Кинг обещал повернуть, и он повернул, тем самым сорвав марш. Этот эпизод расколол и без того хрупкие коалиции внутри движения. В последовавших за этим сложных событиях SCLC и SNCC едва смогли сотрудничать.

Однако боевики, сомневавшиеся в решимости ЛБДж, ошиблись в его оценке. После Кровавого воскресенья президент знал, что должен занять определенную позицию. Преодолев советников, призывавших к сдержанности, он отправился на Капитолийский холм в понедельник, 15 марта, чтобы настоять на принятии нового сильного закона об избирательных правах. Миллионы людей наблюдали по телевидению в прайм-тайм, как он говорил осторожно, но очень эмоционально. Члены Конгресса, возмущенные событиями в Сельме, сорок раз прерывали его выступление аплодисментами. В заключение Джонсон поднял большие пальцы рук, сжал кулаки и провозгласил: «Их дело должно быть и нашим делом. Потому что не только негры, но и все мы должны преодолеть калечащее наследие фанатизма и несправедливости. И мы… преодолеем». Его речь, особенно заключительная часть, тронула многих участников движения, в том числе и Кинга, чьи глаза наполнились слезами.[1455]

Через два дня судья Джонсон встал на сторону демонстрантов, отклонив требование Уоллеса о запрете на проведение шествия. Джонсон согласился с одним из аргументов Уоллеса — что шествие по шоссе штата может помешать движению транспорта, — но постановил, что демонстранты имеют право, учитывая «огромные» обиды, которые они понесли, собираться и проводить шествие в мирной и упорядоченной манере. Судья запретил государственным и местным чиновникам вмешиваться в действия участников марша. Уоллес был возмущен, уже назвав судью Джонсона «низкопробным, ковровым, скандальным, смешивающим расы лжецом». Оправдавшись, Кинг и его помощники назначили 21 марта датой начала марша — наконец-то до Монтгомери.

В этот момент президент снова вмешался, чтобы помочь движению. Когда Уоллес мрачно предупредил, что не может гарантировать безопасность участников марша, ЛБДж вызвал его в Вашингтон на трехчасовое «Лечение», во время которого пригрозил, что в случае необходимости введет федеральные войска. В ходе беседы между президентом и губернатором звучали нецензурные и грубые выражения с обеих сторон. Уоллес уехал под впечатлением от Джонсона. Когда его спросили, как ЛБДж смотрит на Кеннеди, он ответил: «Джонсон гораздо лучше владеет мячом». Он добавил: «Если бы я не ушёл, когда ушёл, он бы заставил меня выступить за гражданские права».[1456]

Марш, начавшийся 21 марта, стал особенно запоминающимся событием в истории движения за гражданские права. Хотя Кинг не прошел весь путь пешком, он шёл во главе многотысячной толпы, большинство из которых были эмоционально настроенными местными чернокожими. К нему присоединилось значительное число белых с Севера. Другие лидеры — Ральф Абернати, Джон Льюис, исполнительный секретарь Кинга Эндрю Янг — активно перемещались среди участников марша по мере их продвижения. Федеральные маршалы и алабамские гвардейцы охраняли обе стороны шоссе. Над головой кружили вертолеты, высматривая опасность.[1457]

Через четыре дня участники марша добрались до окраины Монтгомери, где остановились на вечер развлечений. Народные исполнители Питер, Пол и Мэри исполнили песню Боба Дилана «The Times They Are a-Changin’». Чернокожий комик Дик Грегори порадовал толпу шутками о Сельме и сегрегационном менталитете. На следующий день Кинг и другие национальные лидеры — Рой Уилкинс из NAACP, Уитни Янг из Городской лиги, А. Филип Рэндольф и Баярд Растин — стояли на ступенях Капитолия (где над куполом развевался флаг Конфедерации). Как и во время Марша на Вашингтон девятнадцатью месяцами ранее, Кинг завершил вдохновляющую серию речей мощной и воодушевляющей орацией. Толпа, насчитывавшая уже 25 000 человек, запела гимн движения «Мы победим», триумфально изменив его на «Мы победили сегодня».[1458]

В какой-то степени так и было. Но в тот вечер четверо членов ККК следили за передвижениями Виолы Лиуццо, белой домохозяйки из Детройта, которая на своей машине перевозила демонстрантов в Сельму и обратно. Когда она ехала по пустынному участку шоссе, клановцы поравнялись с её машиной и застрелили её насмерть. Они остановились, чтобы осмотреть обломки, но не заметили молодого чернокожего активиста, который неподвижно лежал в машине. Поскольку один из кланменов оказался агентом ФБР (он заявил, что стрелял в воздух), преступление было раскрыто, и впоследствии были вынесены обвинительные приговоры. Однако убийство Лиуццо обнажило все ещё мощный яд, загрязнивший расовые отношения и оставивший горький привкус в разгар удовлетворения.[1459]

По сравнению с драмой в Сельме последующие действия на Капитолийском холме развивались целенаправленно. Джонсон и его помощники, получив огромную подпитку от конфликта в Алабаме, оказали неослабевающее давление на принятие законопроекта о праве голоса. Он получил мощную двухпартийную поддержку, за исключением конгрессменов с Юга. Палата представителей одобрила его подавляющим большинством голосов, 333 против 85. Южане устроили филибастер в Сенате, но после двадцати пяти дней дебатов проиграли, проголосовав за голосование по вопросу об ограничении голосования (70 против 30).[1460] Затем законопроект был принят 77 голосами против 19. Для подписания законопроекта 6 августа Джонсон собрал большую аудиторию лидеров движения за гражданские права и конгрессменов в президентской комнате в Капитолии — там же, где Линкольн подписал Прокламацию об эмансипации. «Позвольте мне сказать каждому негру в этой стране», — сказал он. «Вы должны зарегистрироваться. Вы должны голосовать… Голос — это самый мощный инструмент, когда-либо придуманный человеком, чтобы разрушить несправедливость и уничтожить ужасные стены, которые заключают людей в тюрьму, потому что они отличаются от других людей».[1461]

Закон об избирательных правах 1965 года значительно расширил федеральные полномочия в США. Являясь откровенно региональной мерой, он был направлен против штатов Глубокого Юга и предусматривал, что Министерство юстиции может вмешаться и приостановить дискриминационные регистрационные тесты в округах, где смогли зарегистрироваться 50 или менее процентов населения округа, имеющего право голоса. Если это не срабатывало, министерство могло направить федеральных регистраторов, чтобы те взяли на себя эту работу. Закон распространялся как на выборы штата и местные, так и на федеральные выборы и защищал не только право на регистрацию, но и право на голосование. Через два дня после того, как законопроект стал законом, федеральные регистраторы появились в Сельме, а также в восьми других округах трех южных штатов. В течение года сильная рука федерального правительства помогла увеличить регистрацию негров, имеющих право голоса, в шести южных штатах, на которые полностью распространялся закон, с 30 до 46 процентов. Одним из многих белых чиновников, потерпевших поражение из-за наплыва чернокожих избирателей, был шериф Джим Кларк из округа Даллас, штат Алабама. Он потерпел поражение на демократических праймериз в 1966 году.[1462]

Много лет спустя критики жаловались на более долгосрочные последствия закона об избирательных правах 1965 года. Некоторые южные штаты, которым закон запрещал дискриминировать чернокожих избирателей, проводили джерримендеринг и создавали многомандатные округа конгресса, чтобы нанести ущерб политическим устремлениям чернокожих кандидатов. В 1982 году Конгресс внес поправки в закон, требующие, чтобы чернокожие и другие меньшинства имели больше возможностей избирать своих кандидатов в Конгресс и законодательные органы штатов. Перераспределение голосов после переписи 1990 года наполнило эту поправку содержанием и привело к избранию в 1992 году шестнадцати новых чернокожих законодателей на Капитолийском холме. Эти события, утверждали критики, равносильны особым привилегиям чернокожих, которые законодатели 1965 года не планировали. В результате, добавляли они, была создана система представительства, которой можно было манипулировать и которая удовлетворяла группы или блоки избирателей, а не система, не учитывающая цвет кожи и защищающая отдельных людей от дискриминации.[1463] Однако эти события были непреднамеренными последствиями закона 1965 года. Они возникли в результате более поздней, иной политики, отражающей дальнейшее распространение и переопределение сознания прав и льгот в Соединенных Штатах. Долгосрочные результаты закона о праве голоса, как и многих других законодательных актов, невозможно было предвидеть в то время.[1464]

Что можно было бы предсказать более четко, так это ограничения избирательных прав, даже в такой демократической стране, как Соединенные Штаты. Право голоса имело особое значение в американской истории, начиная с восемнадцатого века. Оно было чудесным магнитом для угнетенных людей во всём мире. Но, как поняли женщины после получения избирательного права в 1920 году, право голоса не может творить чудеса. Джонсон преувеличивал, утверждая, что избирательное право — это «самый мощный инструмент, когда-либо придуманный человеком для устранения несправедливости». Произнося эти слова, он понимал, что право голоса, каким бы фундаментальным оно ни было, может сделать лишь очень многое для чернокожего населения, которое сталкивалось с глубокими социальноэкономическими проблемами, корни которых лежали в расизме и дискриминации. Будущее подтвердило этот тезис. Спустя почти тридцать лет после принятия закона об избирательных правах средний доход домохозяйств чернокожих жителей Сельмы составлял 9615 долларов по сравнению с 25 580 долларами у белых. В 1994 году более половины чернокожих в этом районе жили в бедности.[1465]

Дэниел Мойнихан, помощник министра труда в администрации Джонсона, уже определил эти экономические недостатки в докладе «Негритянская семья: The Case for National Action», который он завершил в апреле 1965 года. Доклад Мойнихэна, как он стал известен, указывал на быстро растущий уровень безработицы, распада семей и зависимости от социального обеспечения среди чернокожего населения Соединенных Штатов.[1466] ЛБДж опирался на этот доклад как на основу своей большой речи о расовых проблемах в Университете Говарда в начале июня. Джонсон подчеркнул, что чернокожим в Соединенных Штатах необходимо не только равенство возможностей, но и «равенство как факт и равенство как результат». Выходя за рамки либеральных поисков возможностей, он пообещал в конце года значительную деятельность по улучшению социально-экономического положения чернокожих — следующий рубеж для гражданских прав.[1467]

Это было необычное обещание. Однако к тому времени опубликованный и широко обсуждавшийся доклад Мойнихэна втянул администрацию в яростную полемику. По замыслу Мойнихэна, его выводы должны были стать «аргументом в пользу национальных действий». Его статистические данные о росте распада семей среди чернокожих были точными и заслуживали обсуждения. Но в отчете проблемы негритянских семей связывались с наследием рабства, тем самым подразумевалось, что проблемы носят как исторический, так и культурный характер и что негры, выхолощенные рабством, не могут взять на себя ответственность за свою судьбу. Мойнихан также использовал такие фразы, как «клубок патологий», чтобы описать трудности современной чёрной семьи. Когда чёрные боевики (и белые радикалы) узнали об этом докладе, они отреагировали на него с возмущением.[1468] Лидер CORE Джеймс Фармер назвал его «массовым академическим отступлением перед белой совестью». Он добавил: «Нам до смерти надоело, что нас анализируют, завораживают, покупают, продают и поносят, в то время как те же самые пороки, которые являются составляющими нашего угнетения, остаются без внимания».[1469]

То, что большинство белых либералов в 1965 году в смущенном молчании слушали ярость таких активистов, как Фармер, показывает, насколько далеко продвинулась нация с конца 1950-х годов. В то время мало кто из чернокожих лидеров решился бы так оскорбительно высказаться о белых либеральных союзниках, и мало кто из белых послушал бы их, если бы они это сделали. Однако к середине 1965 года чернокожие активисты движения за гражданские права приобрели большой моральный авторитет среди американских либералов. Прогрессивно настроенные белые в большинстве своём не осмеливались бросать им вызов. Реакция Фармера особенно ярко показала, с каким недоверием воинствующие чернокожие в 1965 году относились к белым либералам. Разрыв между двумя лагерями привел доклад Мойнихэна в полное забвение и разрушил все надежды Джонсона в середине 1965 года или позже выйти за рамки избирательных прав и серьёзно заняться социально-экономическими проблемами чернокожих в американских городах. Либерализм, как и в прошлом, сосредоточился бы на расширении возможностей, а не на борьбе с социальным неравенством.

Несмотря на эти события, расстроившие Джонсона и его окружение, нельзя отрицать, что Закон об избирательных правах 1965 года, как и Закон о гражданских правах 1964 года, был великим достижением: это были самые значительные из многих законов «Великого общества», которые расширили правосознание в Америке. Если большая часть заслуг в принятии закона об избирательном праве принадлежит активистам движения за гражданские права, то Джонсон и его коллеги-либералы также заслужили определенную похвалу. В конце концов, целью закона было гарантировать чернокожим американцам, долгое время лишённым избирательных прав, право зарегистрироваться и голосовать. С этой задачей закон справился блестяще, во многом благодаря энергичному и непреклонному федеральному надзору в последующие годы. К 1967 году более 50 процентов чернокожих, достигших избирательного возраста, имели право голоса в шести наиболее дискриминированных южных штатах. В 1968 году чернокожие входили в делегацию Миссисипи на Демократическом национальном съезде. К середине 1970-х годов южные чернокожие начали побеждать на выборах, даже в Конгресс. Рост регистрации чернокожих был настолько значительным, что белые политики юга, в том числе и Уоллес, к тому времени начали смягчать свою расистскую риторику, чтобы перехватить часть голосов чернокожих. Закон об избирательных правах в значительной степени уничтожил пятно на американской демократии и изменил характер южной политики в США.[1470]

АМЕРИКАНСКИЕ ЛИБЕРАЛЫ с пониманием отнеслись к достижениям Джонсона и сессии Конгресса 1965 года. «Это Конгресс сбывшихся надежд», — сказал спикер Маккормак. «Это Конгресс реализованных мечтаний».[1471] Ни один президент не заботился так сильно, как Джонсон, о внутренней политике и гражданских правах, и ни один президент со времен Рузвельта в 1930-х годах не смог добиться принятия такого количества законов, многие из которых давно ожидались реформаторами. Это был прилив американского либерализма в послевоенную эпоху.

К середине 1965 года, однако, появились признаки того, что прилив скоро пойдёт на убыль. Ничто не продемонстрировало это более наглядно, чем беспорядки, вспыхнувшие в Уоттсе, преимущественно чёрном районе Лос-Анджелеса, всего через пять дней после подписания 6 августа закона о праве голоса. Хотя Уоттс казался менее убогим районом, чем многие чёрные городские кварталы, в нём были серьёзные социально-экономические проблемы: три четверти проживавших там взрослых чернокожих мужчин были безработными. Бунт начался после стычки между полицией и чернокожим мужчиной, который оказал сопротивление при аресте за вождение в нетрезвом виде.[1472] В истории отношений между полицией и цветными меньшинствами (включая мексикано-американцев) подобные разборки не были чем-то новым. Но городские чернокожие, как и чернокожие Юга, возгордились и возмутились. Обвиняя полицию в жестокости, они встали на сторону мужчины. Затем последовали пять дней беспорядков, стрельбы, грабежей и поджогов, в основном магазинов и зданий, принадлежащих белым. В результате беспорядков, прекратившихся только после того, как 13 900 национальных гвардейцев прибыли для восстановления порядка, погибли тридцать четыре человека и более тысячи получили ранения, причём подавляющее большинство из них были чернокожими.[1473] Ущерб, нанесенный имуществу, оценивается более чем в 35 миллионов долларов. Около 4000 человек были арестованы. Хотя консерваторы утверждали, что беспорядки вызвала лишь горстка «отщепенцев», было очевидно, что восстание получило широкую поддержку в Уоттсе. Около 30 000 человек приняли участие в беспорядках, а ещё 60 000 поддержали их. Разбуженные надеждами и ожиданиями, они обрушились на белый мир. Когда Кинг ходил по улицам, проповедуя ненасилие, они его игнорировали. Очевидно, что законы о гражданских правах 1964 и 1965 годов не смягчили социальное и экономическое недовольство чёрных масс. Возможно, никакое либеральное законодательство не смогло бы этого сделать.[1474]

ХОТЯ БУНТ В УОТТСЕ в 1965 году был крайней реакцией, в ретроспективе он представляется зловещим предзнаменованием будущего. В последующие несколько лет один внутренний кризис за другим, включая ещё более кровавые расовые столкновения в городах, разбивали оптимизм социальных инженеров и заставляли либералов снова обороняться. К концу 1965 года сам Джонсон, казалось, был близок к отчаянию. «Чего они хотят?» — спрашивал он своих критиков. «Я даю им бурные времена и больше хороших законов, чем кто-либо другой, и что они делают — нападают и насмехаются. Мог ли Рузвельт сделать лучше? Кто-нибудь мог бы сделать лучше? Чего же они хотят?»[1475] С этой точки зрения первые двадцать месяцев правления Джонсона представляют собой блестящую, но относительно короткую эпоху в послевоенной истории американского либерализма.

Довольно внезапное ослабление либеральных надежд заставило многих ученых и современников обвинить Джонсона. И в этом есть свой резон. ЛБДж, не в силах сдержать своё эго, действительно хотел превзойти Рузвельта и всех остальных президентов в истории. Он оценивал достижения в основном количественными показателями: чем больше крупных программ будет принято, тем лучше. Некоторые из этих программ, такие как ОЕО, были приняты в спешном порядке, без проведения тщательных исследований и без особых раздумий о потенциально раскольнических политических последствиях. Другие программы, такие как помощь образованию, слишком оптимистично полагались на вливание федеральных средств в решение сложных социальных проблем, которые, как и бедность, нуждались в более вдумчивом изучении, чем они получили. Сделать все быстро — не то же самое, что сделать это хорошо.

Многие из последующих проблем с программами «Великого общества» были обусловлены тремя общими чертами. Одна из них — склонность Джонсона и его советников полагаться на высокопартийное большинство. Когда программы сталкивались с трудностями на пути, республиканцы и другие могли свободно сказать: «Я же говорил» и осудить их по своему усмотрению. Исключением из этой тенденции стали законы о гражданских правах. Благодаря моральной силе движения за гражданские права и чрезмерной реакции расистов на Глубоком Юге, в 1964 и 1965 годах они получили двухпартийную поддержку Конгресса на Севере. Северяне из обеих партий, избравшие Юг в качестве врага, были заинтересованы в том, чтобы добиться своего. (В конце концов, эти акты не оказали особого влияния на Север.) Цели были ясными и справедливыми, исполнение — твёрдым, законы — долговременными.

Во-вторых, Джонсон не любил противостоять укоренившимся политическим интересам. Отчасти из-за страха перед консерваторами, включая корпоративные интересы, он отказался рассматривать возможность создания масштабных государственных программ занятости, таких как WPA, которые могли бы обеспечить работой и повысить доходы бедных. Профсоюзы тоже опасались таких программ, потому что они угрожали рабочим местам бедняков. Пользуясь уважением лоббистов Национальной ассоциации образования, Джонсон разрешил местным школьным администрациям слишком широкую свободу действий в расходовании федеральных денег. Зная о могуществе Американской медицинской ассоциации, он одобрил закон о здравоохранении, который (среди прочего) принёс пользу больницам, врачам и страховым компаниям. Он отказался повысить налоги, чтобы оплатить любую из этих программ.

По этим причинам программы «Великого общества» были квинтэссенцией либерализма, а не радикализма. За исключением расовых отношений (что является большим исключением), они не предпринимали серьёзных усилий, чтобы бросить вызов власти устоявшихся групп, включая крупные корпорации. Они ни в коем случае не противостояли социально-экономическому неравенству и не стремились к перераспределению богатства. Суть либерализма «Великого общества» заключалась в том, что у правительства есть инструменты и ресурсы, чтобы помочь людям помочь самим себе. Он стремился к равенству возможностей, а не к установлению большего равенства социальных условий.[1476] Третьей характерной чертой Джонсона и «Великого общества» было преувеличение. Когда Л. Б. Дж. разъезжал по стране, чтобы прорекламировать и подписать знаковые акты своей администрации, он (и другие) давал парящие описания того, что он сделал. OEO может покончить с бедностью за десять лет. Помощь образованию станет «единственным действительным паспортом от бедности». Программа Medicare станет «исцеляющим чудом современной медицины». Избирательные права были «самым мощным инструментом, когда-либо придуманным людьми для устранения несправедливости». Некоторые из этих программ действительно помогали людям, а многие другие — иммиграционная реформа, государственная поддержка искусства и гуманитарных наук, экологическое законодательство — отражали благородные намерения. Но Великое общество не сделало почти столько же для улучшения экономического положения людей, сколько сделал необычайный рост экономики. Когда он прекратился — в 1970-х годах, — недостатки программ ЛБДж стали очевидны. Гипербола, связанная с «Великим обществом», породила нереалистичные ожидания населения в отношении правительства, которые впоследствии стали преследовать американский либерализм.

Это действительно были проблемы с президентским руководством Линдона Джонсона и, в более широком смысле, с либеральной политической философией, которую он принял. Тем не менее, немного несправедливо заострять на них внимание. Джонсон, обладавший острым чувством того, что возможно в американской политике, был прав, считая, что в 1965 году ему нужно было действовать быстро, если он надеялся продвинуть либеральную повестку дня. В конце концов, консерваторы и заинтересованные группы блокировали её на протяжении целого поколения. И чтобы добиться результата, естественно, нужно было опираться на большинство демократов. За исключением гражданских прав, где республиканцев, таких как Дирксен, можно было привлечь на свою сторону, в 1965 г. большинство в законодательном органе не было необходимо и не было настроено помогать.

Легко критиковать Джонсона за то, что он не смог бросить вызов группам интересов или способствовать перераспределению политической и экономической власти в стране. Но ещё проще понять, почему он этого не сделал. Группы интересов стали настолько влиятельными в американской политике, особенно в Конгрессе, что без их молчаливого согласия не могло быть принято ни одного значимого закона. Отчасти это объяснялось тем, что группы контролировали крупные политические и экономические ресурсы, которые могли угрожать члену Конгресса политическим поражением. Это также объяснялось тем, что другие группы — бедные, меньшинства — оставались политически очень слабыми. Многие из них не могли или не хотели голосовать, не говоря уже о том, чтобы найти время или деньги для участия в политической жизни.

Группы интересов поддерживались не только ресурсами. Эти группы также опирались на значительную идеологическую поддержку политически активных американцев, не доверявших государству, и намеренно вызывали её. Закон о школьной помощи, содержащий жесткие федеральные рекомендации по расходованию средств, наверняка вызвал бы противодействие не только со стороны учителей и школьных администраторов — в данном случае заинтересованных сторон, — но и со стороны тысяч родителей и других людей, считающих, что образование должно оставаться в первую очередь делом местных властей. Федеральное правительство не должно «диктовать» школам. Например, организованные интересы возглавляли оппозицию более активному участию государства в медицине, но они также пользовались поддержкой населения, по крайней мере, среди политически влиятельных представителей среднего класса. Многие из этих американцев — люди, которые могли позволить себе врачей, — твердо верили в сохранение традиционной платной медицины против «угрозы» государственного вмешательства.

Судьба ОЕО наглядно показала, что может произойти, если правительственная программа станет восприниматься как опасная для хорошо организованных интересов. Хотя боевики получили контроль лишь над несколькими программами общественных действий, их деятельность вызвала в 1965 году такую бурю протеста среди городских чиновников, в большинстве своём демократических, что Джонсону пришлось направить вице-президента Хамфри на срочные посреднические миссии. Однако демократические силы, такие как мэр Чикаго Ричард Дейли, не хотели успокаиваться, если администрация не обещала им контроль над деньгами. Джонсон, нуждавшийся в их поддержке, быстро смирился, как и демократы в Конгрессе. Начиная с 1966 года Конгресс начал изменять расширительные понятия о «максимально возможном участии» бедных. Руководство программами по борьбе с бедностью было возвращено традиционному союзу городских политиков и социальных работников, но не раньше, чем война с бедностью расколола Демократическую партию.

Критики, порицавшие Джонсона за то, что он не стремился к равенству социальных условий, также были несколько несправедливы. Несмотря на риторику, подобную той, что он использовал в своей речи в Говарде, он не делал вид, что выступает за перераспределение, которое это повлекло бы за собой. Он был избран как либерал — как защитник глубоко укоренившихся американских идей о достоинствах равенства возможностей, — а не как сторонник серьёзных структурных изменений в американской жизни. Либералы, действительно, ясно понимали, как мало политической поддержки было в стране для таких усилий, которые, как минимум, потребовали бы повышения налогов для среднего и высшего классов. Требовать равенства условий, продолжали считать многие американцы, означало обременять нацию налогами, регулированием и бюрократией, угрожать процветанию и наносить ущерб предпринимательской жилке и индивидуализму, которые лежат в основе американской мечты.

Последняя претензия к Джонсону — о том, что он слишком преувеличивал значение Великого общества, — и верна, и понятна. Именно так поступают политические лидеры, чтобы заставить законодателей и избирателей купить то, что они создают. Джонсон, мастер продаж, не мог сдержать себя, особенно когда ему на помощь пришло ставшее повсеместным телевидение. Продажи, часто с пышными расцветами, были частью американского стиля, не только политики, но и похотливой коммерческой цивилизации, частью которой она являлась.

Тем не менее, преувеличение оказалось неудачным для Джонсона и для американского либерализма. Он значительно укрепил мощные установки, в частности, рост грандиозных ожиданий, которые набирали силу с 1950-х годов и начали доминировать в культуре в начале 1960-х. Перепродажа ещё больше усилила популярное чувство, что Соединенные Штаты могут иметь все и делать все — что нет пределов тому, насколько комфортными и могущественными, здоровыми и счастливыми могут быть американцы. Этот заразительный оптимизм — по поводу опыта, правительства, «льгот» — стимулировал Революцию прав, которая ещё долго звучала впоследствии. Но оптимистам не хватало смирения, и они недооценили грозные расовые, классовые, региональные, гендерные различия, которые сохранялись в Соединенных Штатах. Либеральная вера ЛБДж и других в 1960-е годы была привлекательной и благонамеренной, но она была обречена на серьёзные неприятности в будущем.

20. Эскалация во Вьетнаме

Вьетнамская война.

Как и многие техасцы его поколения, Линдон Джонсон был воспитан на истории об Аламо, где храбрые люди сражались насмерть, чтобы противостоять нападению. Став президентом, он рассказывал людям, что его прапрадед погиб там, хотя его утверждение не имело под собой никаких оснований. Вьетнам, — воскликнул он, обращаясь к советникам в Совете национальной безопасности, — «прямо как Аламо».[1477]

Это один из многих анекдотов, которые критики LBJ рассказывают о его подходе к внешней политике. Они изображают его невежественным в отношении мира, властным, коварным до крайности и быстро нажимающим на курок. Его поведение во время войны во Вьетнаме, подчеркивают они, демонстрирует все эти черты. Когда он сидел с послом Лоджем сразу после убийства Кеннеди, он персонифицировал войну. «Я не собираюсь проигрывать Вьетнам», — сказал он. «Я не собираюсь быть президентом, на глазах которого Юго-Восточная Азия пойдёт по пути Китая».[1478] Для многих американцев тогда и позже борьба во Вьетнаме была просто «войной Джонсона».[1479]

Хотя Джонсон был более искушенным во внешней политике, чем можно предположить из этих анекдотов, нет сомнений в том, что при нём участие Соединенных Штатов во Вьетнаме чрезвычайно обострилось. В конце 1963 года во Вьетнаме находилось около 17 000 американских военных «советников». Через год их было уже 23 000. Затем последовала огромная эскалация. После нападения на американскую базу в феврале 1965 года самолеты США начали бомбить Северный Вьетнам. К концу марта американские морские пехотинцы регулярно участвовали в боевых действиях. В конце 1965 года во Вьетнаме находилось 184 000 американских военнослужащих, к концу 1966 года — 450 000, к началу 1968 года — более 500 000. Число американских потерь (убитых, раненых, госпитализированных и пропавших без вести) выросло с 2500 в 1965 году до 33 000 к концу 1966 года, до 80 000 к концу 1967 года и до 130 000 к концу 1968 года — пику американского участия.[1480] С 1965 по конец 1967 года американские самолеты сбросили на Вьетнам больше бомб, в том числе напалмовых, чем на всех театрах Второй мировой войны.[1481] Токсичные химические дефолианты, такие как Agent Orange, сброшенные для уничтожения вражеского прикрытия, поразили миллионы акров земли во Вьетнаме и уничтожили половину лесных массивов на юге страны.[1482] Девиз бомбардировочных бригад гласил: «Только вы можете предотвратить гибель лесов».

К началу 1968 года американские и южновьетнамские огневые средства уничтожили, по достаточно достоверным оценкам, около 220 000 солдат противника. Это примерно в шестнадцать раз превышало число американцев (13 500), убитых во Вьетнаме за тот же период.[1483] Потери среди гражданского населения, хотя и были меньше в процентном отношении, чем в Корейской войне (где процентные показатели достигли рекордных высот), также были многочисленны.[1484] По оценкам, за десять лет американского участия в войне было убито около 415 000 гражданских лиц.[1485] Примерно треть населения Южного Вьетнама в те годы покинула свои дома в качестве беженцев.[1486]

Эскалация не отпугнула противника. К середине 1964 года северовьетнамцы под руководством Хо Ши Мина и его генерала Во Нгуен Гиапа взяли на себя контроль над большинством военных операций на Юге, изменив тем самым характер войны. Они частично полагались на партизанскую тактику, многие из которых проводились южными союзниками по Фронту национального освобождения, и все больше с конца 1965 года — на обычные бои, в которых северовьетнамская армия обычно имела значительное преимущество в живой силе.[1487] Эти бои, как показывают цифры потерь, дорого им обошлись: за время войны они потеряли около миллиона солдат. Соединенные Штаты имели огромное преимущество в огневой мощи, они контролировали воздушное пространство, а их солдаты, вопреки последующим обвинениям в неумелости, сражались хорошо, особенно до 1969 года. Американские солдаты выиграли большинство таких сражений. Но потери Хо Ши Мина были далеко не фатальными. Население Северного Вьетнама быстро росло, в 1965 году оно составляло около 19 миллионов человек (по сравнению с 16 миллионами на Юге), и каждый год во время войны в боевой возраст вступало около 200 000 молодых мужчин. В войну было брошено столько, сколько требовалось. Север также получал значительную военную помощь от Советского Союза и Китая (около 2 миллиардов долларов в период с 1965 по 1968 год), но полагался прежде всего на себя и на FNL на Юге.[1488] Хо Ши Мин управлял диктаторской системой, которую он использовал безжалостно, чтобы одержать верх над империалистическими захватчиками из самой могущественной страны мира и требовать от них только того, чтобы в конечном итоге объединить Вьетнам под своим контролем. Как никакой другой фактор, непреклонная решимость противника, как с Севера, так и со стороны сторонников Хо на Юге, подточила американскую приверженность, которая оказалась гораздо менее решительной, и сорвала усилия Джонсона.

Это была самая продолжительная и, в конечном счете, самая непопулярная война в истории Соединенных Штатов. Она оказала большое и негативное влияние на жизнь американцев. Пока она длилась, война направляла огромные новые ресурсы в военно-промышленный комплекс. Она ещё больше обострила гонку вооружений и отвлекла внимание Джонсона и американского народа от внешних проблем в других частях света. (В эти годы Советский Союз, неистово строящийся, приблизился к ядерному паритету с Соединенными Штатами). Она «американизировала» и развратила культуру и общество Южного Вьетнама.[1489] Она нервировала, а порой и отталкивала союзников Америки. Расходы на войну привели к огромному бюджетному дефициту и в значительной степени способствовали инфляции и экономической нестабильности к началу 1970-х годов. Эти экономические проблемы, обострившиеся в начале 1970-х годов, поставили под серьёзную угрозу грандиозные ожидания, которыми сопровождался либеральный всплеск начала и середины 1960-х годов.[1490]

Война свела на нет надежды Джонсона на расширение программ «Великого общества» в конгрессе. Он понимал, что так и будет, и это одна из причин, почему он откладывал масштабную эскалацию до февраля 1965 года и почему в течение следующих нескольких месяцев пытался скрыть от Конгресса и американского народа степень американского участия. «Я с самого начала знал, — говорил он позже на сайте, — что меня распнут в любом случае. Если бы я оставил женщину, которую действительно любил, — Великое общество — ради участия в этой сучьей войне на другом конце света, то потерял бы все дома. Все свои программы. Все мои надежды накормить голодных и приютить бездомных. Все мои мечты».[1491] И все же он выбрал суку. Вскоре он обнаружил, что денно и нощно занимается военными вопросами и забросил внутренние дела, которые были ему ближе всего. Заботы и доллары, которые могли бы пойти на «Великое общество», были направлены на создание самой мощной военной машины в мировой истории.

Прежде всего, война поляризовала американское общество. Вопреки некоторым мнениям, существенная оппозиция войне поднималась в Соединенных Штатах лишь медленно, и до 1968 года ей не удалось удержать Джонсона и его советников от их курса. Но уже весной 1965 года профессора и студенты в кампусах колледжей устраивали «учения», критикуя войну. Новые левые организации, которые до 1965 года были малочисленны, получили все большую поддержку и устраивали широко разрекламированные антивоенные демонстрации. Сенатор Уильям Фулбрайт, председатель сенатского комитета по международным отношениям, в январе 1966 года провел телевизионные слушания с критикой войны. Чтобы успокоить таких критиков, Джонсон и его помощники говорили о своём стремлении к миру и обещали огромную американскую экономическую помощь Юго-Восточной Азии, когда прекратятся боевые действия. В начале 1966 г. он высокопарно говорил о том, что «превратит Меконг в долину Теннесси».[1492] Но ЛБДж отказывался соглашаться на все, что могло бы привести к отпадению Южного Вьетнама от коммунизма. Если отбросить риторику, Джонсон лишь изредка и незначительно отступал от этой центральной позиции, которая повторяла позицию Эйзенхауэра и Кеннеди, и за время своего президентства он не пытался вести серьёзные переговоры с противником, который также был непреклонен. Предлагать уступки коммунистам из Вьетнама, презрительно говорил он, значит поддаться «лихорадке Нобелевской премии».[1493]

В период его правления все большее место занимала эскалация. После 1964 года количество призывов в армию быстро увеличилось, что обеспокоило большое количество американцев мужского пола из поколения бэби-бума. В общей сложности 11,7 миллиона американцев служили в вооруженных силах в течение почти десяти лет активного участия США в войне, из них 2,1 миллиона отправились во Вьетнам, а 1,6 миллиона участвовали в боевых действиях.[1494] Это было незначительное меньшинство из 26,8 миллиона мужчин, достигших призывного возраста (от 18 до 25 лет) во время войны; в отличие от поколений Второй мировой и Корейской войн, большинство американцев призывного возраста не пошли в армию и не воевали.[1495] Но миллионы молодых людей после 1964 года не могли быть уверены в своей судьбе, особенно в годы правления Джонсона, когда призывы были самыми высокими. Их пик пришёлся на 1966 год, когда было призвано 340 000 американцев, тогда как в период с 1960 по 1964 год призыв составлял в среднем лишь 100 000 человек в год. В 1965–1968 годах призывалось в среднем 300 000 человек в год. В четыре раза больше молодых людей записались в армию, чтобы покончить с растущей неопределенностью, которую создавали их призывные комиссии, или чтобы получить назначение, которое сводило к минимуму их шансы на участие в боевых действиях. К 1968 году треть 20-летних мужчин в Соединенных Штатах служили в армии.[1496]

Враг упорствовал, уверенный в том, что Соединенные Штаты не выдержат. В ответ Джонсон усилил американское вмешательство. Соединенные Штаты бомбили, бомбили и бомбили, уничтожая деревни и выкорчевывая миллионы людей. Американские солдаты сражались в джунглях, лесах, на рисовых полях и в сотнях деревень. Но это была необычайно запутанная война без четко очерченного фронта. Министр обороны Макнамара и генерал Уильям Уэстморленд, новый американский командующий во Вьетнаме, вместо этого хвастались количеством вражеских «тел». Их цель заключалась в том, чтобы уничтожить вьетконговцев («ВК») в большом количестве, тем самым лишив противника боевых людей и переломив ситуацию. Кроме того, многие жители Южного Вьетнама казались безумно равнодушными или, что ещё хуже, дружелюбными к NLF. Озадаченным и разочарованным американцам казалось, что никому нельзя доверять. Люди с обеих сторон совершали злодеяния. Жертвы росли, постепенно усиливая внутреннюю оппозицию войне.[1497] Уже в самом начале боевых действий казалось, что кровопролитие никогда не закончится.

Война во Вьетнаме в конечном итоге усилила широко распространенные сомнения в способности — и даже честности — государственных лидеров. Разрушив оптимизм, который заряжал либералов в начале 1960-х годов, она нанесла серьёзный ущерб Демократической партии и спровоцировала противостояние, которое обострило и без того значительные классовые и расовые противоречия. Она поставила под сомнение честь и порядочность многого, что, как утверждали американцы, они отстаивали. Ничто так не изменило ход развития американского общества и политики после Второй мировой войны, как конфликт во Вьетнаме, и не высвободило эмоции, которые поляризовали нацию после 1965 года.

ДЖОНСОН НЕ ЭСКАЛИРОВАЛ войну, потому что по темпераменту был сторонником войны. В отличие от Кеннеди, он никогда не проявлял особого интереса к внешней политике или к гламуру спецназа, «зелёных беретов» или «гибкого реагирования». Маскировочные и кинжальные интриги его не привлекали. Когда в ноябре 1963 года он узнал о тайных американских попытках саботажа на кубинских объектах, он приказал прекратить их, несмотря на то, что ЦРУ сообщило ему, что Кастро способствует перевороту в Венесуэле.[1498] ЛБДж также стремился к продолжению нелегкой разрядки, которую Кеннеди и Хрущев начали развивать в конце 1963 года. На протяжении всей своей администрации он старался не делать резких движений, которые могли бы спровоцировать Советский Союз или Китай, которые по-прежнему находились в состоянии вражды.

Более того, политика эскалации во Вьетнаме не была ни беспечной, ни опрометчивой. Вопреки некоторым историческим свидетельствам, Соединенные Штаты увязли в «трясине» не потому, что Джонсон забрел в болото, не посмотрев, куда идет. Джонсон и его советники, конечно, не понимали решимости и находчивости коммунистических революционеров и не представляли, в какую трясину в итоге затянет американские усилия. Но он хорошо понимал политическую и военную деградацию, поразившую правительство Юга в 1964 году. К середине года вражеские силы контролировали 40 процентов территории и 50 процентов населения Южного Вьетнама. Так называемая «тропа Хо Ши Мина», сложная сеть дорог (некоторые из них проходили по территории Камбоджи и Лаоса), облегчавшая проникновение с севера, могла выдержать грузовики и другую тяжелую технику.[1499] Джонсон, решая, стоит ли идти на эскалацию, располагал достоверной информацией об этих событиях. Более того, несколько его советников, включая заместителя государственного секретаря Джорджа Болла и Максвелла Тейлора (которого Джонсон назначил вместо Лоджа послом), предупреждали его в 1964 и начале 1965 года, что широкомасштабное участие американских войск вряд ли многого добьется. То же самое говорили и неофициальные советники, такие как лидер демократов в Сенате Майк Мэнсфилд. Сотрудники ЦРУ (которым Джонсон уделял мало внимания) говорили примерно то же самое, как и с 1961 года.[1500] В отличие от Кеннеди, который до середины 1963 года уделял ситуации во Вьетнаме мало внимания, Джонсон понимал, что она требует постоянного рассмотрения и что эскалация американского участия таит в себе серьёзные опасности. По этой причине — а также потому, что он не хотел, чтобы это нарушило его шансы на избрание в 1964 году, — Джонсон увеличил американскую помощь Южному Вьетнаму, но в остальном мало что говорил о конфликте в течение первых четырнадцати месяцев своего правления.

Тем не менее, личный подход Джонсона к разработке политики во многом способствовал эскалации. Как показали его комментарии Лоджу в ноябре 1963 года, ЛБДж воспринимал Вьетнам, как и гражданские права, в качестве лакмусовой бумажки, проверяющей его способность продолжать политику, как он её видел, своего мученически погибшего предшественника.[1501] Он считал, что поддержка Кеннеди переворота против Дьема обязывает Соединенные Штаты сохранять сменяющие друг друга правительства в Южном Вьетнаме. С самого начала ЛБДж прилагал все усилия, чтобы сохранить внешнеполитическую и оборонную команду Кеннеди, и ему удалось убедить Макнамару, Раска и советника по национальной безопасности Макджорджа Банди остаться на посту. Все они стали главными советниками по Вьетнаму, а Раск — до конца своей администрации. Упорство во Вьетнаме не только позволило бы продолжить политику Кеннеди; оно также показало бы, что на Джонсона можно рассчитывать в плане поддержания международного авторитета Соединенных Штатов. А это, по его мнению, было жизненно важно. Он сказал Лоджу: «Возвращайтесь и передайте генералам в Сайгоне, что Линдон Джонсон намерен держать слово».[1502]

То, как Джонсон вел войну, также отражало внутреннюю неуверенность, которую он испытывал при решении вопросов внешней политики. Уделяя мало внимания подобным вопросам во время своей политической карьеры, на посту президента, особенно в первое время, он в значительной степени полагался на советников. За редким исключением это были жестко настроенные люди Кеннеди, которые помнили, к чему привело умиротворение в 1930-х годах, и требовали от Соединенных Штатов сохранять твердость. Мюнхен, символ умиротворения, не должен повториться. Некоторые, как Раск, считали, что Хо Ши Мин был агентом мирового коммунистического заговора, в данном случае управляемого Китаем. Макнамара, который особенно впечатлил Джонсона, светился уверенностью в технологическом и военном потенциале Соединенных Штатов. Джонсон разделял многие из этих убеждений, и в 1964 году он легко впитал решимость этих и других советников. В последующие годы он никогда не признавал, что они — и он сам — могли ошибаться. Он решительно — по мнению критиков, слепо — придерживался курса, который начал проводить в начале своего президентства.[1503] Внутриполитические соображения занимали особое место в размышлениях Джонсона о войне. Как и Кеннеди, он опасался ответной реакции, которая могла бы обрушиться на него, если бы он показался «мягким» в отношении Вьетнама. Повторяя «уроки» истории, он вспоминал:

Я знал, что если мы позволим коммунистической агрессии захватить Южный Вьетнам, то в стране начнутся бесконечные национальные дебаты — злобные и разрушительные — которые разрушат моё президентство, погубят мою администрацию и нанесут ущерб нашей демократии. Я знал, что Гарри Трумэн и Дин Ачесон потеряли свою эффективность с того дня, как коммунисты захватили власть в Китае. Я считал, что потеря Китая сыграла большую роль в возвышении Джо Маккарти. И я знал, что все эти проблемы, вместе взятые, — сущий пустяк по сравнению с тем, что может произойти, если мы проиграем Вьетнам.[1504]

Значимость личных качеств ЛБДж объясняла растущее убеждение, особенно среди антивоенных активистов, что Вьетнам был «войной Джонсона». Его критики правы, указывая на роль этих черт и утверждая, что Джонсон, занимавший пост главнокомандующего до 1969 года, обладал высшей властью, чтобы остановить волну эскалации. Он был последним, лучшим и единственным шансом для Соединенных Штатов вытащить себя из трясины.

Критики Джонсона также справедливо указывают на его лживость в отношении событий во Вьетнаме. Как показали последующие разоблачения, это стало заметно уже во время его действий в связи с так называемым кризисом в Тонкинском заливе в августе 1964 года. После короткого боя между американским эсминцем «Мэддокс» и северовьетнамскими торпедными катерами в заливе 1 августа Джонсон ничего не сказал американскому народу. Но это столкновение взволновало его, и он отправил в залив второй эсминец, C. Turner Joy, чтобы помочь Maddox возобновить операции. Очевидно, что, не пытаясь спровоцировать новый бой, он не пытался и избежать его. Получив 4 августа сообщения о новых столкновениях в заливе, он объявил, что противник открыл огонь по двум эсминцам. В ответ он приказал в течение пяти часов атаковать с воздуха вражеские базы торпедных катеров и близлежащие нефтехранилища. В ходе этих действий погиб один американский летчик.

Президент также воспользовался встречей, чтобы призвать Конгресс уполномочить его как главнокомандующего использовать «все необходимые меры» для «отражения любых вооруженных нападений на силы Соединенных Штатов и предотвращения дальнейшей агрессии» в этом районе. Конгресс, отреагировав на патриотический пыл, одобрил резолюцию по Тонкинскому заливу, как её называли, лишь с незначительными дебатами. В Палате представителей за резолюцию проголосовали 416 голосов против и 88 против 2 (сенаторы Эрнест Грюнинг (Аляска) и Уэйн Морс (Орегон)) в Сенате. Резолюция, широко открытая в своём предоставлении полномочий Конгрессу, показала силу консенсуса холодной войны в Соединенных Штатах. Джонсон, который никогда не обращался к Конгрессу с просьбой об объявлении войны, позже ссылался на неё как на основание для эскалации, выходящей далеко за рамки того, что законодатели могли себе представить.[1505]

Однако то, что произошло в Тонкинском заливе на самом деле, оказалось гораздо более загадочным, чем утверждал Джонсон. 1 августа в заливе действительно произошло короткое морское столкновение, в результате которого северовьетнамские патрульные катера выпустили торпеды по кораблю «Мэддокс». Огонь с «Мэддокса» и американских самолетов-носителей нанес серьёзные повреждения одному из катеров. События 4 августа были гораздо менее ясными. Как докладывал Макнамаре один из командиров эсминцев, невозможно было установить, что противник выпустил торпеды. Вспышки на экранах радаров — основа для сообщений об атаке — могли быть вызваны плохими и причудливыми погодными условиями. Ни один американский корабль не был подбит, ни один человек не был ранен или убит. Тем не менее Макнамара и Джонсон решили использовать эти сообщения как предлог для демонстрации жесткости, к которой они стремились уже некоторое время. Цель Джонсона заключалась не в том, чтобы добиться резолюции, позволяющей ему начать полномасштабную войну, тогда или позже. Скорее, он хотел поставить северовьетнамцев в известность о том, что Соединенные Штаты намерены дать отпор. Кроме того, он должен был показать американскому народу, что он такой же жесткий, как Барри Голдуотер, его оппонент в избирательной кампании, если не жестче. Для достижения этих целей он прибегнул к обману. Ему предстояло делать это снова и снова в течение последующих пятидесяти трех месяцев его правления.

Приветствуя резолюцию по Тонкинскому заливу, Джонсон сделал заявление, которое многое раскрыло о его подходе к войне во Вьетнаме. «Пусть никто ни на минуту не сомневается, — заявил он, — что у нас есть ресурсы и воля следовать этому курсу до тех пор, пока он будет нас занимать». Немногие заявления послевоенной эпохи лучше выражали грандиозные ожидания, которые либеральные лидеры Америки питали в тот прилив национального оптимизма. Джонсон, как и многие американцы, похоже, верил, что Соединенные Штаты могут построить Великое общество, одновременно ведя войну. Они могли позволить себе и пушки, и масло. Америка могла сделать все это.[1506]

ОДНАКО ВЫДЕЛЯТЬ ЛБДж в качестве преступника — значит игнорировать чрезвычайно мощные культурные и политические силы, которые долгое время доминировали в американском мышлении о Вьетнаме и внешней политике. Не только Джонсон или бывшие советники Кеннеди, такие как Макнамара и Раск, требовали от Америки твердости в Юго-Восточной Азии. Как показала Тонкинская резолюция — она была очень популярна среди общественности — практически все политические лидеры были согласны с ними в 1964–65 годах. Предотвращение распространения коммунизма, в конце концов, оставалось путеводной звездой американской политики. Президенты Трумэн, Эйзенхауэр и Кеннеди следовали ей, так же как и их оппоненты. Все три президента подтвердили американскую поддержку Южного Вьетнама и в качестве обоснования выдвинули версии теории домино. Судьба Джонсона сложилась так, что он стал президентом в тот момент, когда Южный Вьетнам после убийства Дьема сильно пошатнулся. Ему было трудно терпеть, как это делали его предшественники (в разной степени).[1507]

Некоторые из тех, кто требовал решительных действий, считали, что Джонсон слишком много медлит. Высшие военные деятели в 1964 году настаивали на необходимости американских бомбардировок Северного Вьетнама. Когда в 1965 году Л. Б. Дж. наконец согласился на это, они были раздражены его политикой выверенного инкрементализма — подходом, который предполагал значительную эскалацию, но не допускал полномасштабного военного столкновения с противником. Генерал Кертис Лемэй, начальник штаба ВВС, восклицал, что Соединенные Штаты должны разбомбить Северный Вьетнам «до каменного века». Адмирал Улисс С. Грант Шарп, командующий военно-морскими силами в Тихом океане, жаловался, что американские бомбардировки сводятся к «обстрелу, казалось бы, случайных целей». Позже он добавил: «Мы могли бы сравнять с землей все военные предприятия в Северном Вьетнаме. Но центральное место занимали рукоплескатели… У самой могущественной страны в мире не хватило силы воли, чтобы справиться с ситуацией».[1508]

Другие военные также обвиняли Джонсона в робости при ведении войны. Уэстморленд позже сказал: «Чтобы убить кролика, нужна вся мощь тигра». Один из командиров батальона добавил: «Помните, мы сторожевые псы, которых вы снимаете с цепи, чтобы загрызть грабителя. Не просите нас быть мэрами или социологами, заботящимися о сердцах и умах. Позвольте нам съесть грабителя по-своему, а потом посадите нас обратно на цепь».[1509] Некоторые из этих критиков утверждали, что Соединенным Штатам следовало направить американские войска против вражеских убежищ в Лаосе и Камбодже. Они снова и снова подчеркивали, что Соединенные Штаты должны были проводить гораздо более массированные бомбардировки северовьетнамских военных объектов и инфраструктуры. Некоторые призывали заминировать гавань Хайфон, точку доступа для внешней помощи северянам, и бомбить Ханой. Возлагая большие надежды на способность Америки контролировать мировые события, они не могли понять, как относительно небольшая страна, такая как Северный Вьетнам, может выстоять против такой мировой державы, как Соединенные Штаты.[1510]

Другие аналитики американской военной стратегии ворчали, что стратегия Уэстморленда «поиск и уничтожение», направленная на преследование вражеских сил в Южном Вьетнаме, привела к напрасным усилиям. Они отмечали, что подход «ищи и уничтожай» опустошил множество деревень, сделав врагами людей, которым Соединенные Штаты пытались помочь. Некоторые из этих критиков считали, что было бы лучше сконцентрировать американские силы вблизи демилитаризованной зоны, разделяющей противников, и вдоль границ с Лаосом и Камбоджей. Ключ, настаивали они, заключался в том, чтобы перенести войну на Север, откуда шёл враг, и уделять меньше внимания волнениям на Юге. Другие говорили, что лучше было бы направить больше усилий на умиротворение, как это называлось. Это была политика, периодически применявшаяся после 1965 года, которая в меньшей степени зависела от миссий по поиску и уничтожению и в большей — от военно-гражданских программ, направленных на обеспечение стабильности и мира в густонаселенных регионах Южного Вьетнама.

Однако остается крайне сомнительным, что подобные военные варианты — многие из них были скорректированы задним числом — смогли бы переломить ход событий. Ястребы были правы в том, что Джонсон зажал генералов и адмиралов: Северному Вьетнаму не приходилось опасаться худшего. Но на протяжении всей послевоенной эпохи критики «ястребов» всегда были склонны преувеличивать потенциал военных действий, особенно бомбардировок, для достижения политических целей. Как и Макнамара, они слишком оптимистично верили во всемогущество американских технологий. И они часто предполагали превосходство белого западного образа жизни: Азиаты, считали они, не смогут долго противостоять западной цивилизации. Это были неуместные и этноцентричные предположения, которые сильно исказили ситуацию во Вьетнаме. Что особенно выделяется в американском участии в Юго-Восточной Азии, особенно в ретроспективе, так это то, в какой степени действительно огромные военные обязательства — как бомбы, так и войска — не смогли остановить, не говоря уже о победе, гораздо менее индустриально развитого противника. Если не уничтожить большую часть Севера, сбросив ядерные бомбы на гражданские центры — вариант, который не рассматривался на высоком уровне, — трудно понять, как более активное военное участие могло бы достичь целей Соединенных Штатов. Военная проблема Джонсона, в некотором смысле более сложная, чем у его предшественников в Белом доме, в значительной степени была обусловлена двумя простыми фактами. Во-первых, многие жители Южного Вьетнама не проявляли особого желания воевать. Преемники Дьема, как оказалось, были ещё менее успешны, чем он, в обуздании коррупции и завоевании народной поддержки. Южновьетнамские лидеры плохо сотрудничали с программами умиротворения, которые были плохо скоординированы с военной стратегией и часто не имели даже элементарной безопасности.[1511] Ежегодно треть боевых южновьетнамских войск дезертировала.[1512] Один из важнейших уроков, который можно было извлечь из войны во Вьетнаме, заключается в том, что нации — даже мировой державе — трудно реформировать и защищать государство-клиент, которое не может или не хочет управлять собой. Невозможно обеспечить защиту, если государство, находящееся в беде, также сталкивается с широкомасштабными гражданскими беспорядками и вторжением, как это было в случае с Южным Вьетнамом.[1513]

Во-вторых, северовьетнамцы были готовы сражаться упорно и долго. Это всегда было самым большим препятствием для американских шансов на долгосрочный успех во Вьетнаме, как бы он ни измерялся. Чем дольше продолжались боевые действия в далёкой стране, которая, казалось, не представляла стратегической ценности для Соединенных Штатов, тем короче становилось терпение американского народа, который терпел гораздо меньше потерь, чем противник.[1514] Можно представить себе, что Соединенные Штаты разместили сотни тысяч солдат у границ Северного Вьетнама, Камбоджи и Лаоса, пытаясь при этом поддерживать порядок и безопасность в городских районах на Юге. Но командиры Хо были очень хороши в проникновении и мотивации своих людей, а границы, которые нужно было охранять, простирались более чем на 1000 миль. Даже разместив 600 000 или около того человек во Вьетнаме — кто знает, на сколько лет, — Соединенные Штаты, возможно, не смогли бы замедлить проникновение с севера. Кроме того, за границей у Хо была резервная армия численностью около 500 000 человек. Китай угрожал вступить в войну, если Соединенные Штаты начнут преследовать Хо на севере. И кто мог сказать о быстро вооружающихся Советах, с которыми ЛБДж надеялся сохранить разрядку?

Подобные дебаты по поводу американской военной стратегии оживляли генеральские кресла ещё долго после окончания войны. Однако в 1964 и начале 1965 года Джонсон решительно сопротивлялся самым ястребиным советам. Он боялся оттолкнуть союзников и спровоцировать Китай и Советский Союз. Не менее важно и то, что он глубоко заботился о своей программе «Великое общество». Развязывание масштабной войны во Вьетнаме могло поставить под угрозу реализацию его внутренних программ. Прислушавшись к советам своих ближайших советников, в конце 1964 года он решил пойти на эскалацию, но только после выборов и выверенным и постепенным образом.

В то время это казалось политически обоснованным, а также перспективным с военной точки зрения подходом. Мы возвращаемся к силе консенсуса времен холодной войны в Соединенных Штатах. Если бы Джонсон ничего не предпринял и наблюдал за развалом Южного Вьетнама, он рисковал подвергнуться критике не только со стороны консерваторов и «ястребов», но и со стороны важных союзников в демократической коалиции. Лидеры рабочих, включая Уолтера Ройтера, поддержали эскалацию в 1965–66 годах. Президент AFL–CIO Джордж Мени горячо поддерживал её ещё долгое время после этого. «Я бы предпочел сражаться с коммунистами в Южном Вьетнаме», — сказал он в 1967 году, — «чем воевать с ними здесь, в Чесапикском заливе». Антивоенная резолюция, внесенная на съезд AFL–CIO в том же году, проиграла с перевесом в 2000 голосов против 6.[1515]

Большинство демократов в Конгрессе также с энтузиазмом поддержали шаги Джонсона в сторону эскалации. ЛБДж, действительно, больше беспокоился о критике своей внешней политики со стороны правых на Капитолийском холме, чем со стороны левых. Ричард Рассел из Джорджии, один из самых влиятельных людей в Сенате по вопросам обороны, никогда не верил, что Южный Вьетнам имеет большую стратегическую ценность для американских интересов, и в начале 1965 года он был не против эскалации. Однако как только Джонсон начал действовать, Рассел поддержал его до конца. «Мы уже там», — сказал он. «Если мы сорвемся и убежим, это поколеблет доверие свободного мира к любым обязательствам, которые мы можем взять на себя». Он и его коллеги, по сути, отказались от надзора Конгресса за политикой во Вьетнаме на протяжении большей части президентства Джонсона. Беспрецедентно высокие законопроекты об ассигнованиях на оборону в эти годы пронеслись по Капитолийскому холму практически без обсуждения. Даже слушания по делу Фулбрайта в 1966 году не вызвали особого интереса на холме. До 1968 года Джонсон пользовался значительной двухпартийной поддержкой в Конгрессе в отношении своего ведения войны.[1516]

За исключением нескольких наиболее антикоммунистически настроенных военных, сторонники эскалации в 1964–65 годах не были уверены — по крайней мере, большую часть времени — что Соединенные Штаты и Южный Вьетнам должны выиграть войну в смысле уничтожения всех вражеских подразделений на поле боя. Скорее, они надеялись причинить столько боли противнику как на Севере, так и на Юге, чтобы Хо позволил свернуть войну. Американское участие, полагал Джонсон, рано или поздно заставит Хо Ши Мина «протрезветь и разрядить свой пистолет».[1517] Во многом благодаря продолжению американской эскалации после 1965 года Соединенные Штаты действительно предотвратили падение Южного Вьетнама в годы правления ЛБДж. Однако в ретроспективе становится ясно, что эта политика была обречена в долгосрочной перспективе. Она отражала завышенные ожидания относительно потенциала американской военной и дипломатической мощи, а также ошибочную веру в то, что американский народ будет продолжать платить цену, которую влечет за собой эскалация. Их нежелание делать это после 1967 года подрывало политику и заставляло Джонсона кричать от недоумения и ярости. Подход Джонсона также выявил глубокое непонимание вьетнамской культуры, политики и истории.[1518] К 1964 году огонь революционного национализма, который зажег Северный Вьетнам и FNL, горел слишком сильно, чтобы его можно было остановить американским оружием или погасить за столом переговоров.

Ни Джонсон, ни большинство его советников не понимали этого в 1964 и 1965 годах. Некоторые, в том числе и ЛБДж, так и не поняли. Они, как и американский народ, выиграли бы от более широкого знакомства с культурами других стран. Но проблема лишь отчасти заключалась в неправильном воспитании. Соединенные Штаты пошли на эскалацию в 1965 году из-за холодной войны. В этом большом расчете природа вьетнамского общества и истории не имела особого значения. Джонсон даже не утверждал, что Вьетнам имеет большую стратегическую ценность. Он называл его «маленькой дерьмовой страной». Для него, как и для американцев в послевоенное время, была важна надежность обязательств его страны в более масштабной борьбе с коммунизмом во всём мире. Проявление слабости в одной части земного шара означало риск катастрофы в других частях. Раск четко сформулировал эту мысль. «Целостность обязательств США, — сказал он в 1965 году, — является главной опорой мира во всём мире. Если это обязательство станет ненадежным, коммунистический мир непременно сделает выводы, которые приведут нас к гибели и почти наверняка к катастрофической войне».[1519] В ретроспективе акцент на достоверности в борьбе с мировым коммунизмом кажется чрезмерным и трагичным. Он игнорировал противоречивые свидетельства того времени, включая факт, известный большинству политиков: отчасти благодаря ожесточенному китайско-советскому соперничеству, в 1960-х годах не существовало такого понятия, как всемирный коммунистический заговор. Хо Ши Мин, конечно, был коммунистом и получал помощь как от Китая, так и от Советского Союза. Будучи тираном, он вполне мог ожидать нападения на другие страны Юго-Восточной Азии после того, как объединил свою собственную страну. Но Хо был прежде всего националистом. И это были лишь предположения о том, что он может или хочет захватить другие страны, когда и если он возьмет Сайгон. Теория домино была всего лишь теорией. Оценивая теорию в июне 1964 года, доклад ЦРУ выразил сомнения в её применимости к конкретным ситуациям. В нём говорилось, что если Южный Вьетнам рухнет, то Лаос и Камбоджа тоже могут пасть. Но это было предположение. И «продолжение распространения коммунизма в этом регионе не будет неумолимым, а любое распространение, которое произойдет, займет время, в течение которого общая ситуация может измениться в любую сторону, неблагоприятную для коммунистического дела».[1520] Вдумчивый совет: Сотрудники ЦРУ, как правило, были более осторожны в вопросах эскалации, чем многие другие американские политики того времени. Но к советам также не прислушивались. Они беспомощно боролись с консенсусом времен холодной войны, который продолжал управлять американским обществом, политикой и культурой. Принимая решение об эскалации в начале 1965 года, Джонсон был в такой же степени пленником этого консенсуса, как и его активистом. «ЛБДж, — заключает опытный историк войны, — представляется не столько дураком или плутом, сколько осажденным руководителем, пытавшимся сохранить устоявшуюся политику против непосредственной угрозы в ситуации, когда не было привлекательной альтернативы».[1521]

6 ФЕВРАЛЯ 1965 ГОДА вражеские силы атаковали американскую авиабазу в Плейку в Южном Вьетнаме. В результате нападения погибли восемь американских солдат и были уничтожены шесть вертолетов и транспортный самолет. Макнамара и Уэстморленд призвали ЛБДжея к немедленному ответному удару. Джонсон, который ждал такого предлога, согласился. «Мы уже давно держим оружие на камине, а снаряды в шкафу», — сказал он на двухчасовом совещании с высшими советниками. «Я не могу просить наших американских солдат продолжать борьбу с одной рукой, связанной за спиной». Все его главные советники — Раск, Банди, Тейлор, председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Эрл Уилер — посоветовались и согласились. После этого Джонсон отдал приказ о воздушных атаках на цели в Северном Вьетнаме.

Такая реакция на рейд на Плейку положила начало великой эскалации. Кампания регулярных бомбардировок «Rolling Thunder» началась в марте и усилилась в течение следующих нескольких месяцев — 3600 вылетов американских и южновьетнамских самолетов в апреле, 4800 в июне. Большинство из них были направлены на подрыв автомобильных и железных дорог на Севере, чтобы остановить поток поставок на Юг. ЛБДж, которому помогали в основном гражданские советники, такие как Макнамара и Раск, регулярно встречался за обедом по вторникам, чтобы выбрать цели для бомбардировок. «Они не могут даже разбомбить пристройку без моего одобрения», — с гордостью говорил он. Президент также увеличил численность американских войск. 8 марта два батальона морской пехоты, сопровождаемые гаубицами и танками, вышли на берег для защиты американской авиабазы в Дананге на северном побережье Южного Вьетнама. Им было разрешено атаковать противника в случае необходимости.[1522]

В эти первые месяцы эскалации Джонсон, беспокоясь об ослаблении поддержки инициатив «Великого общества» в Конгрессе, пытался скрыть полный масштаб своих действий во Вьетнаме. Он не говорил людям, что американские войска получили разрешение на наступление. Он заявил, что готов ехать куда угодно, чтобы говорить о мире. Выступая 7 апреля в Университете Джонса Хопкинса, он пообещал Юго-Восточной Азии помощь в размере 1 миллиарда долларов или больше — азиатский план Маршалла — как только прекратятся боевые действия. Но он также дал понять, что никогда не сдастся. «Мы не потерпим поражения», — подчеркнул он. «Мы не устанем. Мы не отступим». На следующий день американские бомбардировщики совершили массированный налет, и ЛБДж санкционировал отправку ещё 15 000 американских войск.[1523]

Пока Джонсон укреплял Южный Вьетнам, он столкнулся с проблемами гораздо ближе к дому — в Доминиканской Республике. 24 апреля переворот, возглавляемый силами, поддерживающими Хуана Боша, некоммунистического левого, сверг правое проамериканское правительство. Однако Бош не смог установить контроль, и начались стычки. Американские официальные лица, в том числе посол Тапли Беннетт, предупредили Джонсона, что среди беспорядков могут возобладать коммунисты, вдохновляемые Кастро. Джонсон, не имея достаточных оснований, стремился доказать, что он будет использовать американские войска во Вьетнаме, в Доминиканской Республике, везде, где их серьёзно спровоцируют, чтобы отбить наступление коммунистов. Его ответом 28 апреля стала отправка 14 000 американских солдат и морских пехотинцев. При этом он проигнорировал Организацию американских государств, которая должна была проводить совещания перед интервенциями в Западном полушарии. OAS, как заметил ЛБДж, «не может вылить мочу из сапога, если инструкции написаны на каблуке».[1524] Американская интервенция в Доминиканской Республике оказалась популярной в Соединенных Штатах. Она также достигла своей узкой цели, поскольку Бош был лишён возможности управлять страной. К середине 1965 года войска OAS заменили американские силы, а в сентябре к власти пришёл умеренный лидер Хоакин Балагуэр. Но ЛБДж сильно просчитался. Бош не был коммунистом; более того, он был честно избран президентом в декабре 1962 года, но десять месяцев спустя был свергнут в результате переворота. Коммунисты также не были сильны во время беспорядков в апреле 1965 года. Своим вмешательством Джонсон разрушил все надежды Соединенных Штатов на поощрение прогрессивных сил в Западном полушарии: позднее в 1960-х годах в Латинской Америке произошло тринадцать военных переворотов. Он ещё раз продемонстрировал, что опасения по поводу всемирного коммунистического заговора доминируют в американском мышлении в отношении внешней политики.

Если Джонсон надеялся, что его демонстрация силы в Карибском бассейне произведет впечатление на северовьетнамцев, то он ошибся. Ни бомбардировки, ни американские бойцы, похоже, не улучшили положение Юга. Стремясь к порядку, южновьетнамские военные в июне свергли последнее из многих гражданских правительств. Главой государства стал генерал Нгуен Ван Тхиеу, выпускник Колледжа командования и генерального штаба США в Форт-Ливенворте, штат Канзас. Это был сдержанный, но проницательный генерал, обладавший большим даром выживания в постоянно меняющихся интригах сайгонской политики. Премьером стал полковник Нгуен Као Ки. Ки прошел обучение у французов как летчик и впоследствии работал под прикрытием ЦРУ, выполняя задания против северовьетнамцев. Вызывающий и яркий, Ки часто одевался в чёрный летный костюм с фиолетовым шарфом. Из его карманов демонстративно высовывались пистолеты с рукоятками из слоновой кости.[1525] Высшие американские руководители, мягко говоря, не очень верили в Тьеу и Ки. Сотрудник Госдепартамента Честер Купер сравнил Ки с персонажем из комической оперы. «Центральное кастинг-бюро Голливуда схватило бы его за роль саксофониста во второсортном ночном клубе Манилы». Уильям Банди, эксперт Госдепартамента по Азии (и брат Макджорджа Банди), хмуро заметил, что Тьеу и Ки — это «абсолютное дно бочки».[1526] Тем не менее, Тхиеу и Ки внесли некоторую стабильность в южновьетнамскую политику: Тхиеу стал президентом в сентябре 1967 года и оставался на этом посту до победы в войне с Северным Вьетнамом несколько лет спустя. Но они не пользовались особой поддержкой среди народных масс Южного Вьетнама. После переворота, как и прежде, НЛФ добился успехов на Юге.

Поскольку ситуация продолжала ухудшаться, в конце июля Макнамара написал решающий меморандум. В нём были изложены три варианта действий: «сократить потери и вывести войска», «продолжать действовать примерно на нынешнем уровне» или «быстро и существенно расширить давление США». Макнамара призвал отказаться от первого варианта как «унижающего Соединенные Штаты и наносящего большой ущерб нашей будущей эффективности на мировой арене». Второй вариант «поставил бы нас позже перед выбором между выводом войск и экстренным расширением сил, возможно, слишком поздно, чтобы принести какую-либо пользу». Он рекомендовал третий вариант. Он привел бы к «значительным затратам в виде потерь и материальных средств», но «имел бы хорошие шансы на благоприятное урегулирование в долгосрочной перспективе». Макнамара считал, что численность американских войск во Вьетнаме должна быть увеличена с 75 000 человек, уже находящихся там, до более чем 200 000.[1527]

Меморандум Макнамары, один из самых важных в истории войны, с особой ясностью изложил логику американской политики во Вьетнаме. Все основные темы были налицо: страх «унижения», необходимость поддержания американского авторитета на «мировой арене», вера в выверенную эскалацию, недооценка противника, грандиозное ожидание, что военное давление в конечном итоге заставит Хо Ши Мина согласиться на урегулирование, сохраняющее политическую целостность некоммунистического Южного Вьетнама. Как и другие высшие руководители, Макнамара не верил, что эскалация уничтожит все силы противника. Но он не мог смириться с мыслью о том, что придётся отступить, и был уверен, что огромная мощь Соединенных Штатов одержит верх.

Пять человек, которые видели меморандум, были главными действующими лицами: Макджордж Банди, Раск, Тейлор, Уэстморленд и Уилер. Другие члены Совета национальной безопасности не принимали в этом участия. Конгресс ничего не знал об этом. Все пятеро вместе с Макнамарой одобрили меморандум и рекомендовали его Джонсону. Некоторые из них, включая Макнамару, хотели пойти дальше и призвали Джонсона объявить чрезвычайное положение в стране и добиваться повышения налогов, чтобы поддержать значительное увеличение военных расходов. Военные лидеры призывали президента мобилизовать 235 000 резервистов. По мнению этих советников, администрация собирается ввязаться в масштабную войну и должна дать это понять Конгрессу, американскому народу и всему миру.

Если бы Джонсон предпринял эти шаги, он, по крайней мере, стимулировал бы открытые дебаты о политике во Вьетнаме. Но он отказался зайти так далеко. Он считал, что эти шаги могут вызвать военный ответ со стороны Китая или Советского Союза, что они «спровоцируют правую волну» внутри страны, которая потребует от него дальнейшей эскалации, и что они ослабят поддержку конгрессом его программ «Великого общества», некоторые из которых (включая законопроекты об избирательных правах и Medicare) ещё предстоит принять. Мобилизация резервистов, опасался он, спровоцирует массовое беспокойство среди американцев, которые будут опасаться, что их призовут на военную службу. Вместо этого ЛБДж принял основные рекомендации меморандума Макнамары, не объяснив американскому народу их последствий. 28 июля он объявил об усилении призыва и отправке во Вьетнам ещё 50 000 человек. В частном порядке он обещал отправить ещё до 75 000 человек к концу года. Это увеличило бы численность американских войск во Вьетнаме примерно до 200 000 человек. Решение было принято.

ПИСАТЕЛЬ ДЭВИД ХАЛБЕРСТАМ, служивший репортером New York Times во Вьетнаме в начале 1960-х годов, позже (в 1972 году) написал одну из первых широко продаваемых книг с критикой войны. Её название было явно ироничным — «Лучшие и самые яркие». Многие писатели поддержали его мнение о том, что либеральные интеллектуалы и технократы не только спровоцировали эскалацию, но и подлили масла в огонь после 1965 года. Макнамара, гений системного анализа и рационального планирования, был самым ярым: критики политики администрации говорили о «войне Макнамары». Но и другие поджигатели войны казались не менее яркими. Макджордж Банди был деканом факультета в Гарварде. Раск был стипендиатом Родса. Как и Уолт Ростоу, который затем стал широко известным профессором экономической истории в Массачусетском технологическом институте, а затем поднялся до статуса главного советника. Уэстморленд был первым капитаном кадетов в Вест-Пойнте и участвовал в боевых действиях во Второй мировой войне и Корее. Тейлор был ветераном Дня Д и генералом либералов, который говорил на нескольких иностранных языках и писал книги.

В последующие два с половиной года у некоторых из этих людей появились сомнения в том, что они сделали. Банди покинул администрацию в начале 1966 года, и его заменил Ростоу. Сомнения Макнамары возникли ещё в декабре 1965 года, когда он сказал Джонсону, что сомневается в том, что американская общественность поддержит войну в течение длительного времени, которое для этого потребуется. Джонсон был достаточно заинтригован, чтобы спросить: «Значит, независимо от того, что мы делаем в военной области, уверенной победы не будет?» Макнамара ответил: «Именно так. Мы были слишком оптимистичны». Затем он убедил Джонсона объявить «рождественский перерыв в бомбардировках» в надежде, что переговоры могут начаться. Приостановка продлилась тридцать семь дней и не принесла результатов.[1528]

В 1966 году Макнамара стал ещё более обеспокоенным. Фантастическая эскалация того года не достигала своих целей. Мартин Лютер Кинг и другие осуждали его как архитектора катастрофы, особенно для американских чернокожих, которые умирали в огромных количествах. К октябрю Макнамара уже не считал, что дальнейшая эскалация войск и бомбардировок многого добьется, и вместо этого призвал построить огромный проникающий барьер, чтобы стабилизировать ситуацию. Эта странная и дорогостоящая идея, которая показала степень веры Макнамары в технологические решения, не вызвала поддержки у других советников и в итоге была отменена до завершения строительства. К 1967 году Макнамара расхаживал по своему просторному кабинету в Пентагоне, смотрел на большую фотографию министра обороны Форрестала (который покончил жизнь самоубийством) в рамке и плакал. К концу 1967 года Джонсон отказался от него. Война разрушила уверенность в себе самого уверенного из людей.[1529]

Однако другие «лучшие и умнейшие» оставались верны своему курсу вплоть до окончания президентства Джонсона в 1969 году. Если Ростоу и Раск и испытывали серьёзные сомнения в целесообразности эскалации, они держали их при себе. Оба давали неизменно «ястребиные» советы. Уэстморленд иногда сообщал, что выверенная эскалация не работает, но обычно для того, чтобы попросить о дополнительной помощи.[1530] Большинство военных лидеров требовали от Америки большего, а не меньшего участия. Для них, как и для ЛБДж, политика эскалации не должна была быть отменена только потому, что она медленно достигала своих целей.

Гражданские советники время от времени поддерживали прекращение бомбардировок и надеялись на урегулирование путем переговоров, но никогда не ставили под угрозу независимость Южного Вьетнама. Хо Ши Мин, однако, настаивал на том, что любое урегулирование должно учитывать программу Фронта национального освобождения. Это означало (как минимум) участие ФНО в переговорах и значительное представительство ФНО в коалиционном правительстве. ЛБДж и его советники были уверены, что это приведет к установлению в Южном Вьетнаме режима, контролируемого коммунистами, и к объединению под руководством Хо. По этой причине Джонсон никогда не поощрял серьёзные переговоры. Когда в декабре 1966 года польскому дипломату показалось, что он вот-вот добьется успеха в развитии мирных переговоров, администрация Джонсона сорвала эту идею, нанеся мощные бомбовые удары в радиусе пяти миль от центра Ханоя. Аналогичная судьба постигла попытки переговоров, предпринятые в начале 1967 года британским премьер-министром Гарольдом Вильсоном. Джонсон и Хо Ши Мин были настолько далеки друг от друга, что у переговоров не было шансов.[1531]

Провал попыток договориться оставил судьбу Вьетнама на усмотрение солдат. В 1965 году потери оставались скромными, а моральный дух американцев был на высоте. Несмотря на то, что многие (не все) подразделения южновьетнамской армии сражались с трудом, американцы обычно одерживали верх, когда могли противостоять врагу в бою лицом к лицу. Однако в 1966 году эскалация с обеих сторон нарастала, потери увеличивались, а боевой дух было все труднее поддерживать.[1532] Примерно 80 процентов американских солдат во Вьетнаме были выходцами из бедных слоев населения или рабочего класса. Не учась ни в колледже, ни в аспирантуре, где большинство студентов получали почти автоматическую отсрочку от призыва до середины 1968 года, они часто оказывались призванными в армию после окончания средней школы. Действительно, американские солдаты во Вьетнаме были беспрецедентно молоды — в среднем 19 лет, в то время как во Второй мировой войне и Корее им было по 27. Для таких молодых людей боевой опыт во Вьетнаме был особенно пугающим. Большую часть времени не было ни «фронта», ни четкой территориальной цели. Молодые люди — в основном мальчики — чувствовали, что они всегда находятся далеко «в кустах». Их отправляли в дозоры в густые заросли, и они были приманкой, чтобы заманить врага в бой. Многие из них были уничтожены изнуряющим огнём из кустов или подорвались на минах.[1533]

Моральный дух также страдал из-за того, как были организованы вооруженные силы. Большинство американских солдат во Вьетнаме были призывниками или «добровольцами», которые вступали в ряды вооруженных сил, чтобы служить в то время, которое они сами выберут. Большинство из них должны были оставаться там в течение одного из двух или трех лет службы. В отличие от тех, кто воевал в Корее или во Второй мировой войне, они рассчитывали покинуть поле боя в четко оговоренное время, после чего их место займет кто-то другой. Неудивительно, что некоторые из тех, у кого срок службы подходил к концу, не хотели рисковать. Большинству американских морских пехотинцев во Вьетнаме предстоял тринадцатимесячный срок службы, включавший до трех выходов в поле по восемьдесят дней каждый. Это было необычайно тяжелое и пугающее воздействие боевых действий, которое во многих случаях оказывалось изнурительным как физически, так и психологически.[1534]

По этим и другим причинам многим американским боевым подразделениям было трудно, особенно в поздние годы войны, развивать товарищество. В предыдущих войнах подразделения, как правило, оставались вместе на протяжении всего времени. Солдаты в бою сближались, иногда умирали друг за друга. Однако во Вьетнаме люди часто прибывали на поле боя в одиночку и попадали в те отряды, которые нуждались в помощи. Некоторым из тех, с кем они сражались рядом, оставалось служить ещё много месяцев — они могли стать приятелями, которых нужно было беречь, — но срок службы других подходил к концу. Они оставались незнакомцами, короткими знакомыми, которые вскоре могли вернуться домой.

Расовый антагонизм все больше обострял эти проблемы.[1535] Многие чернокожие американцы поначалу казались готовыми и желающими служить в армии: в 1966 году вероятность того, что они вновь поступят на службу по окончании срока службы, была в три раза выше, чем у белых солдат. Но на фронте они сталкивались с теми же видами злоупотреблений и плохого обращения, что и дома. Часто, казалось, их заставляли выполнять самую грязную работу и нести самую опасную службу. С 1961 года, когда во Вьетнаме погибли первые американские «советники», до конца 1966 года 12,6 процента американских солдат там были чернокожими (примерно таков был процент чернокожих среди американского населения призывного возраста). В 1965 году 24 процента погибших в боевых действиях американцев были чернокожими, что стало рекордом для войны.[1536]

К тому времени чернокожие лидеры в Соединенных Штатах стали открыто критиковать американскую политику в войне. Кинг выступил с критикой эскалации в августе 1965 года, а SNCC и CORE официально выступили против войны в январе 1966 года. Чернокожие все меньше стремились служить. Многие из тех, кто был призван в армию и отправлен воевать за границу, прониклись расовой гордостью во время движения за гражданские права и не хотели мириться с отношением к ним как к людям второго сорта. Зная об этих чувствах, руководители американской армии стремились уменьшить расовую дискриминацию на местах. Процент чернокожих среди погибших в бою начал снижаться: до 16 % в 1966 году и 13 % в 1968 году.[1537] Тем не менее острый антагонизм сохранялся, отражая не только вечную напряженность цвета кожи, но и нарастающие расовые конфликты, которые раздирали американское общество внутри страны.

Многие американцы, служившие во Вьетнаме, с горечью жаловались — опять же, в основном в поздние годы войны — на плохое военное руководство. Вряд ли это было новостью в летописи военных действий, но проблема казалась особенно острой во Вьетнаме, где «фраггинг» (ранение или убийство солдатами своих собственных офицеров) стал серьёзным делом к 1970-м годам. Офицеры, направленные на боевые действия, обычно служили в шестимесячных командировках. У них почти не было времени на то, чтобы наладить хорошие отношения с бойцами своих подразделений. Лишь немногие из тех, кто был выше лейтенанта (самое низкое офицерское звание), оставались надолго на передовой вместе с войсками. Как правило, они оставались на базах, многие из которых были богато оснащены, или в воздухе, в основном на вертолетах. За годы боевых действий во Вьетнаме в боях погибли только четыре американских генерала, трое из которых разбились на вертолетах. (Четвертый был убит снайперским огнём.) Хотя почти 8000 погибших американцев — 13,8 процента от общего числа — были офицерами, большинство из них были лейтенантами или капитанами. Остальные были унтер-офицерами — сержантами, капралами и т. п., а также призывниками и «добровольцами».[1538]

Бойцам на передовой приходилось беспокоиться не только о противнике, но и об огневой мощи своей собственной стороны. Погибшие и раненые от «дружественного огня» американцы, по некоторым оценкам, составляли 15 или 20 процентов от всех потерь. Эти беспрецедентно высокие оценки объяснялись многими причинами: плохим руководством, неадекватной подготовкой, частыми ближними боями в кустарнике, а также склонностью высокопоставленных офицеров торопиться с призывом использовать самые тяжелые виды огневой мощи — ведь она была создана для поддержки пехотинцев, попавших в беду.[1539] Американские бойцы постоянно испытывали одиночество и страх, даже когда не участвовали в боевых действиях. Они почти ничего не знали об истории и культуре Вьетнама и не знали языка. Южновьетнамцы, столь же этноцентричные, были озадачены нетерпеливыми, технологически продвинутыми и все более разочаровывающими американцами. Личные дружеские отношения через огромную пропасть между культурами были редкостью. Хуже того, многие, казалось бы, благосклонные южновьетнамцы обладали сверхъестественной способностью избегать мин и мин-ловушек, которые калечили американские войска. В сложившихся обстоятельствах неудивительно, что многие американские бойцы стали считать, что все вьетнамцы одинаковы. Казалось, все в «Наме» носят чёрные пижамы и вероломно крадутся по ночам. «Они говорят: „GI номер один“, когда мы в деревне, — жаловался один американский солдат, — но ночью грязные крысы — это VC». Другой писал: «Днём они улыбаются и берут ваши деньги. Ночью они подкрадутся и перережут вам горло».[1540] Все чаще американские ветераны боевых действий считали, что ни один южновьетнамский мирный житель не заслуживает того, чтобы раздумывать, прежде чем его застрелят в разгар перестрелки в деревне. «Правило в полевых условиях, — объяснял один из них, — если он мертв, то это VC».[1541]

Все эти проблемы и страхи объясняли жестокость боевых действий во Вьетнаме. Некоторым они казались даже более жестокими, чем в других войнах. Бойцы FNL и Северовьетнамского фронта, сражаясь с инопланетными захватчиками, вели упорную борьбу, прибегая к саботажу и ночным нападениям на американских солдат. Американцы, имея в своём распоряжении огромную огневую мощь, сбрасывали все больше напалма и Agent Orange и засыпали бомбами деревни и вражеские объекты. Командиры на местах часто вызывали самолеты, вертолеты и тяжелую артиллерию, где бы, по их мнению, ни находился враг. Как объяснил один американский майор в 1968 году после уничтожения американской огневой мощью Бен Тре, деревни в дельте Меконга, «нам пришлось уничтожить деревню, чтобы спасти её».

Жестокость боевых действий усилилась в 1966–67 годах, и к тому времени многим солдатам становилось все труднее понять, почему Соединенные Штаты воюют. Макнамара, Вестморленд и их собственные командиры, в конце концов, измеряли прогресс только количеством тел. Когда солдаты возвращались из патруля, их спрашивали только об одном: сколько вы убили? Один солдат воскликнул: «Что я здесь делаю? Мы не захватываем землю. Мы не отдаем её. Мы просто уродуем тела. Какого черта мы здесь делаем?»[1542]

Все большее число американских солдат, участвовавших в боевых действиях, испытывали отвращение к этой бойне, и многие тысячи из них впоследствии страдали от серьёзных расстройств личности. Другие, однако, становились черствыми и жестокими. Такое случается на войне. Уильям Бройлз, лейтенант морской пехоты, позже рассказывал о переживаниях своего подразделения:

В течение многих лет мы избавлялись от вражеских трупов, как от мусора. Мы засовывали сигареты в рот трупам, вкладывали им в руки журналы Playboy, отрезали им уши, чтобы носить на шее. Мы сжигали их напалмом, распыляли при ударах B–52, вытряхивали из дверей вертолетов над Южно-Китайским морем. Записывали ли мы при этом номера их жетонов и каталогизировали ли их? Провели учет? Забудьте об этом.

Мы только и делали, что считали. Считать тела. Считать мертвые человеческие существа… Это была наша основная военная стратегия. Считать тела. И счет продолжал расти.[1543]

РАСПРОСТРАНЕННЫЙ АРГУМЕНТ сторонников американской эскалации заключается в том, что война была проиграна не в кустах, а на внутреннем фронте в Соединенных Штатах. Они подчеркивают пагубную роль двух институтов: средств массовой информации, особенно телевидения, за представление слишком негативной картины американских целей и достижений; и университетов, за оказание помощи студентам-активистам, уклоняющимся от призыва в армию, против войны. Антивоенная позиция СМИ и студентов, по их мнению, способствовала более широкому разочарованию, которое в конечном итоге достигло Капитолийского холма.

В долгосрочной перспективе война действительно усилила скептицизм — более того, подозрительность и недобросовестность средств массовой информации, которые, по понятным причинам, разочаровались в сияющих правительственных подачках и усилиях по связям с общественностью. Их растущая подозрительность, переросшая в конфронтацию к началу 1970-х годов, была очень важным наследием войны — отражением и усилением более широкого народного недовольства правительством. Однако до 1968 года большинство газет и журналов поддерживали политику Джонсона. Репортеры в значительной степени опирались на информацию, поступавшую от американских военных и политических лидеров, а газеты печатали тысячи материалов с сильно завышенными статистическими данными о количестве вражеских тел и других предполагаемых достижениях военных сил. Как и в эпоху Джо Маккарти, журналисты обычно считали себя обязанными соглашаться с тем, что говорили официальные лица и высшие военные руководители — те, кто владел соответствующей информацией.

Телевизионные новостные программы тоже были склонны либо мягко преуменьшать ужасы войны (кадры таких ужасов вряд ли было приятно смотреть за ужином), либо идти на поводу у администрации до 1968 года. Уолтер Кронкайт, мужественный, всеми любимый ведущий новостей CBS, был близок к тому, чтобы аплодировать действиям Джонсона во время «кризиса» в Тонкинском заливе. Отныне, сказал он телезрителям, Соединенные Штаты обязуются «остановить коммунистическую агрессию, где бы она ни подняла голову».[1544] После этого и в течение последующих трех лет телевизионные информационные программы не только мало критиковали наращивание американских войск, но и представили множество нелицеприятных портретов антивоенных активистов, «хиппи» и других критиков американских институтов.

Хотя конфликт во Вьетнаме стал первой «войной в гостиной» Америки, информационные программы посвящали реальным боевым действиям лишь небольшую часть своих вечерних выпусков (всего двадцать две минуты, не считая рекламы). За некоторыми заметными исключениями, было не так много кадров тяжелых боев, показывающих погибших или раненых американских солдат; по одной из более поздних оценок, в общей сложности было обнаружено семьдесят шесть таких случаев в 2300 информационных программах, просмотренных в период с 1965 по 1970 год. Отчасти потому, что многие сражения велись ночью и в местах, удаленных от телекамер, телевизионные репортажи о боях обычно показывали солдат, выпрыгивающих из вертолетов и скрывающихся в кустах. На заднем плане раздавались звуки артиллерии. К концу 1960-х годов показ таких сцен, вероятно, усилил и без того широко распространенное убеждение населения в том, что у войны нет четких целей и что она идет плохо. Однако они также показывали мужество американских солдат, а не самые кровавые аспекты боевых действий. В какой-то степени такое освещение могло помочь обезличить кровопролитную борьбу.[1545]

Влияние студентов колледжей и университетов на отношение американцев к войне — несколько более сложная история. Очевидно, что потенциал влияния студентов был огромен, поскольку именно в середине 1960-х годов вступление в возраст бэби-бумеров привело к увеличению числа американских молодых людей в студенческих городках. Число американцев в возрасте от 18 до 24 лет выросло с 16,5 миллиона в 1960 году до 24,7 миллиона в 1970 году, то есть почти на 50 процентов. К тому времени примерно треть этой возрастной группы (или 7,9 миллиона человек) училась в высших учебных заведениях хотя бы неполный день. Взрывной скачок числа молодых людей с высшим образованием — одна из самых заметных демографических тенденций десятилетия — способствовал тому, что к середине 1960-х годов все чаще стали говорить о «молодежной культуре», «молодежном бунте» и «разрыве поколений».

Кроме того, эти демографические изменения динамично взаимодействовали с изменениями в настроениях, в частности с ростом либерального оптимизма, эскалацией ожиданий и сознанием прав. Миллионы молодых людей, особенно тех, у кого были средства на получение высшего образования, были охвачены надеждами на перемены, которые активисты движения за гражданские права и другие сделали многое, чтобы их развязать, и к которым апеллировали Кеннеди и Джонсон, продвигая либеральные программы. Как пророчествовал Боб Дилан в своей песне «The Times They Are a-Changin’», многие молодые люди считали, что у них есть потенциал для преобразования американской жизни. Редко когда две такие взаимосвязанные и мощные тенденции — демографическая и идеологическая — проявлялись одновременно. Усиливая друг друга, они лежали в основе многих потрясений, которые отличали 1960-е от 1950-х.[1546]

Меньшинство этих молодых людей — опять же, в основном те, кто получил высшее образование, — в начале 1960-х годов повернуло влево. Некоторые из них стали бунтарями, приехав в университетские городки, которые за последние годы стали огромными и безличными. Гнев на бюрократию и кажущееся безразличие авторитетных фигур послужили причиной значительной части недовольства молодых американцев в 1960-е годы. Другие студенты негодовали по поводу того, что они считали самодовольством пожилых, обеспеченных людей, которые, казалось, не замечали социальных проблем. Накопление материальных благ, говорили они, может быть, и было нормальным, даже необходимым для их старших. Но некоторых представителей молодого поколения это не удовлетворяло, даже вызывало холодное сердце. Многие из молодых, действительно, чувствовали себя виноватыми в том, что они живут в достатке, а другие — нет. Прежде всего они считали, что должны действовать — «подставлять свои тела под удар» — против несправедливости. Они будут работать, чтобы уничтожить расизм и бедность и изменить сознание нации.[1547]

Мало кто из этих молодых людей открыто восставал против старших. Напротив, они, как правило, были детьми относительно обеспеченных и снисходительных родителей и учились в школах и колледжах, где их поощряли думать самостоятельно. (Никсон позже ворчал, что они были «поколением, отмеченным Споком»). В целом они чаще, чем другие представители их возрастной группы, росли в политически либеральных семьях. Некоторые из них были сыновьями и дочерьми радикалов — или «детьми в красных пеленках», как их называли критики. Многие из них демонстрировали особое самосознание и уверенность в себе.

Выросшие в мире, который значительно отличался от мира их родителей, они считали, что старшие их просто не понимают. Как выразился Дилан:

Приходите матери и отцы

по всей земле

И не критикуйте

то, чего не можете понять

Ваши сыновья и ваши дочери

не подвластны вам

Ваша старая дорога

стремительно стареет!

Пожалуйста, уходите с новой,

если не можете протянуть руку помощи,

потому что времена меняются.

Среди молодых активистов начала 1960-х годов были и те, кто черпал свои идеи у радикальных мыслителей 1950-х годов, таких как социолог К. Райт Миллс, свободомыслящий Пол Гудман и Майкл Харрингтон.[1548] Большинство философски мыслящих молодых активистов начала 1960-х годов особенно хотели отличить себя от представителей «старых» или марксистских левых, которые, по их мнению, были доктринерскими. Трудовые союзы тоже казались им заскорузлыми и консервативными, а либералам не всегда можно было доверять. Большинство молодых активистов считали себя представителями нового поколения и «новых левых» — термин, вошедший в обиход в 1963 году. Они хотели избавиться от догматизма и использовать демократические процедуры для осуществления масштабных социальных перемен.[1549]

С самого начала члены «новых левых» сильно различались между собой, а их основные цели со временем претерпели значительные изменения. Некоторые из тех, кто присоединился к самой известной протестной группе того времени, «Студентам за демократическое общество», в начале 1960-х годов сосредоточились на развитии общественных действий против бедности. Когда в 1964 году началась война с бедностью, они удвоили свои усилия по возрождению гетто и других бедных слоев американского общества. Большинство работников SDS и других молодых активистов были особенно вдохновлены движением за гражданские права. Среди протестующих студентов, участвовавших в получившем широкую огласку движении за свободу слова в Калифорнийском университете в Беркли в 1964 году, были лидеры, радикализированные расизмом, свидетелями которого они стали, будучи волонтерами движения за гражданские права на Юге.[1550]

Пожалуй, самым известным молодым радикалом начала 1960-х годов был Том Хейден, студент Мичиганского университета, работавший с SNCC в 1961 году. Воспитанный католиком, Хейден был серьёзным мыслителем, стремящимся к возвышению духа и улучшению человеческих отношений в Соединенных Штатах. В 1962 году он стал главным автором основного программного документа SDS — Порт-Хуронского заявления.[1551] В этом манифесте, широко цитируемом (если не читаемом) активистами в начале 1960-х годов, выражалось сожаление по поводу отчуждающего изобилия американской цивилизации и, как следствие, «отчужденности» современного человека. Хотя он не отрекался от капитализма, он вторил Миллсу (которым Хайден очень восхищался), утверждая, что «и в работе, и в досуге человек регулируется как часть системы, как потребитель, которого бомбардируют жесткими и мягкими предложениями, ложью и полуправдой, обращенной к его самым низменным побуждениям». Хейден осудил интеллектуальную зашоренность американских университетов и призвал студентов колледжей «сознательно создавать базу для нападения на властные структуры». Заявление было расплывчатым в отношении конкретных целей, приветствуя, например, как децентрализацию правительства, так и расширение государства всеобщего благосостояния. Но оно явно нацелено на то, чтобы использовать моральный идеализм молодых людей для гуманизации капитализма. Это должно было быть сделано через процесс «демократии участия», который стал призывом для многих, кто присоединился к Новым левым в 1960-х годах.

Хотя SDS и другие радикальные группы привлекали все большее внимание СМИ в начале 1960-х годов, в то время они набрали очень мало членов. В октябре 1963 года SDS насчитывала шесть отделений (плюс ещё тринадцать на бумаге) и в общей сложности 610 платных членов. В январе 1965 года, перед тем как ЛБДж начал широкомасштабную эскалацию войны, SDS насчитывала несколько десятков отделений, но все ещё имела только 1500 оплаченных членов.[1552] Большинство из них по-прежнему концентрировались на проблеме бедности. Хотя некоторые члены организации принимали активное участие в демонстрациях против ядерных испытаний, до 1965 года они мало обращали внимания на внешнюю политику и события в далёкой Азии.

Эскалация Джонсона вскоре преобразила SDS и другие организации «новых левых». Некоторые активисты, конечно, продолжали концентрироваться на проблемах гетто — Хейден был занят мобилизацией бедных в Ньюарке, — другие сосредоточились на реформировании университетов. Но многие новые молодые люди пришли в SDS и другие группы «новых левых» из-за страха и гнева по поводу внешней политики ЛБДж. Уже в апреле SDS драматизировала антивоенные действия, выступив спонсором Марша на Вашингтон. К 1966 году членство в SDS было в три раза больше, чем годом ранее. Не менее важно и то, что SDS и другие организации, в которых преобладали студенты, завоевали значительно больше антивоенных симпатий среди аполитичных в других отношениях студентов университетов, многие из которых были напуганы угрозой призыва в армию. Ни одна другая группа американцев не выступала против войны так решительно — и не подвергалась таким нападкам со стороны сторонников эскалации, — как студенческие «новые левые» и их гораздо более многочисленная группа сочувствующих им студентов.[1553]

Некоторых студентов привлекли выступления на университетских семинарах, которые подчеркивали стратегическую ошибочность эскалации. Ганс Моргентау, выдающийся политолог, неоднократно подчеркивал, что Вьетнам не имеет большого геополитического значения и что Соединенные Штаты, подобно Франции в 1940-х и 1950-х годах, жертвуют ресурсами и международным престижем, увязая в войне. Другие известные американские специалисты по внешней политике, включая Джорджа Кеннана и обозревателя Уолтера Липпманна, высказывали аналогичную точку зрения. Они были реалистами и сожалели об искажениях, которые военная эскалация Джонсона вносила во внешнюю и оборонную политику.[1554]

Однако большинство молодых противников войны подходили к этому вопросу с моральной точки зрения. В этом они резко отличались от многих старших, таких как Джонсон, которые пережили подъем фашизма и борьбу Второй мировой войны. Молодые, с гораздо более современным взглядом на вещи, не так сильно беспокоились о коммунизме или холодной войне. Там, где ЛБДж и его советники применяли «уроки» Мюнхена и умиротворения, молодые активисты были уверены, что конфликт во Вьетнаме был гражданской войной, а не коммунистическим заговором. Они были потрясены безнравственностью, как им казалось, действий американцев, которые они приравнивали к расизму на американском Юге. Плакаты провозглашали их позицию: ОСТАНОВИТЬ УБИЙСТВА; БЕЗОГОВОРОЧНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ — ДА, УБИЙСТВО ВЬЕТНАМСКИХ ДЕТЕЙ — НЕТ; ВОЙНА С БЕДНОСТЬЮ, А НЕ С ЛЮДЬМИ; ОДИН ЧЕЛОВЕК — ОДИН ГОЛОС — СЕЛЬМА ИЛИ САЙГОН; ЭСКАЛАЦИЯ СВОБОДЫ В МИССИСИПИ.[1555]

«Канун разрушения», популярная песня П. Ф. Слоуна, отразила тревогу, которую испытывали многие из этих молодых людей в 1965 году. В задумчивом, угрюмом исполнении Барри Макгуайра она сопровождалась ударами барабанов и периодическим воем губной гармошки. Слова песни были апокалиптическими. «Когда нажмут кнопку, убежать не удастся, / Некого будет спасать, и мир окажется в могиле». Расовая несправедливость была повсеместной:

Горстка сенаторов не принимает законов,

и одни марши не могут обеспечить интеграцию,

а человеческое уважение распадается.

Посмотрите, сколько ненависти в Красном Китае,

а потом посмотрите на Сельму, штат Алабама.

И Вьетнам:

Восточный мир, он взрывается,

вспыхивает насилием, заряжается пулями

Ты достаточно взрослый, чтобы убивать,

но не для того, чтобы голосовать

Ты не веришь в войну, но что это за оружие, которое ты держишь в руках

И даже в реке Иордан плавают тела.

В отличие от многих хитовых песен 1964 года (Beatles «A Hard Day’s Night», Supremes «Baby Love» и Beach Boys «Little Deuce Coupe»), «Eve of Destruction» была горькой и диссонансной. Она символизировала переход к более злой, громкой, а иногда и нарочито невразумительной форме рок-музыки, которая набирала популярность в конце 1960-х годов. Некоторые сочли «Eve of Destruction» подрывной. Многие радиостанции отказались его играть. Через пять недель после выхода, в июле, она поднялась на вершину чарта, став самой быстрорастущей песней в истории рока.[1556]

После того как в середине 1965 года Джонсон взял на себя обязательство значительно усилить эскалацию, меньшинство американских активистов фактически отреклось от правительства. Хейден, пацифист Стаутон Линд и коммунист Герберт Аптекер отправились в Ханой в конце года и вернулись, чтобы отпраздновать «рисовую демократию» северовьетнамского государства. Ханой, по их словам, не потворствовал боевым действиям на Юге. Путешественники проигнорировали хорошо задокументированные свидетельства, доступные с конца 1950-х годов, о том, что Северный Вьетнам убил тысячи несговорчивых крестьян и заключил тысячи других в лагеря принудительного труда. Возмущенные войной, радикалы были легковерными посетителями.[1557]

Другие воинственные противники войны разделяли ярость, одолевавшую Хейдена и его соратников. Требуя немедленного вывода американских войск, они в 1966 году вышли на митинги, размахивая флагами FNL и надевая пуговицы с надписью VICTORY TO THE NATIONAL LIBERATION FRONT. Они скандировали: «Хо, Хо, Хо Ши Мин / ФНО победит». Они считали своими героями не только Хо Ши Мина, но и Мао Цзэдуна, и Че Гевару, марксистского стратега-партизана, который помог Кастро устроить революцию на Кубе. Некоторые из них были настолько психологически отчуждены, что чувствовали себя практически бездомными в Соединенных Штатах. Они называли себя «NLF за линией LBJ».[1558]

Красочные и цитируемые, студенты-радикалы получили широкое освещение в СМИ. Провоенные американцы быстро обвинили их в препятствовании военным действиям. Однако это было неточно в важных аспектах. Ничто из того, что говорили или делали студенты в то время, не ослабляло решимости Джонсона пойти на эскалацию войны. Более того, антивоенные активисты были сильны лишь в нескольких студенческих городках США. Чем более элитным был колледж или университет, тем больше вероятность того, что в нём найдутся явные противники войны во Вьетнаме. Такими местами были университеты штатов Мичиган, Висконсин и Калифорния-Беркли. Престижные частные вузы, такие как Гарвард и Колумбия, также оказались относительно восприимчивы к радикальному инакомыслию. Однако большинство кампусов оставались тихими до конца 1960-х годов: по одной из тщательных оценок, только 2–3 процента студентов колледжей называли себя активистами в период с 1965 по 1968 год, и только 20 процентов когда-либо участвовали в антивоенных демонстрациях.[1559] Было бы крайне неточно объединять самые разные высшие учебные заведения Соединенных Штатов и обвинять их, особенно в 1965–66 годах, в содействии антивоенной деятельности.

Классовые различия во мнениях о войне ещё больше разделили молодёжь (и других людей) в Америке. Это было непросто, поскольку «отношение» к войне не было ни одномерным, ни постоянным в течение времени. Многие люди, которые говорили опрашивающим, что они против войны, имели в виду, что они не согласны с тем, как администрация ведет её; некоторые хотели большей эскалации, а не меньшей. Однако опросы, пытавшиеся выяснить классовое отношение, не подтвердили утверждение о том, что бедные и рабочие классы являются самыми ярыми сторонниками войны. Напротив, они показали, что на самом деле наибольшую поддержку боевым действиям оказывали молодые (люди в возрасте от 20 до 29 лет) и образованные люди. Со временем она стала особенно слабой среди пожилых людей, чернокожих, женщин и малообразованных. Поэтому неточно утверждать, что бедные и представители рабочего класса — по большей части не студенты — были самыми ярыми сторонниками эскалации или что американцы из среднего и высшего класса, включая студентов университетов, были самыми активными сторонниками сдержанности. К ужасу антивоенных профессоров, высокий уровень образования не сразу перешел в оппозицию к боевым действиям во Вьетнаме.[1560]

Большинство студентов университетов, выражавших симпатию к антивоенной деятельности в середине 1960-х годов, к тому же вряд ли были радикальны в своих общих взглядах. Лишь небольшой процент из них вступил в SDS или другие подобные группы. Гораздо более многочисленная группа сторонников антивоенных действий на периферии критиковала аморальный курс правительства, иногда с подстрекательской риторикой, но надеялась, что учебные собрания и ненасильственные демонстрации помогут Вашингтону прозреть. Хотя они боялись и избегали призыва, они не спешили активно сопротивляться ему — это произошло позже, в основном после 1966 года. Хотя они требовали от Соединенных Штатов прекратить бомбардировки, они не были склонны требовать полного ухода американцев и надеялись на некую форму разделения власти между Южным Вьетнамом и НЛФ. Учитывая кровавую историю Вьетнама, эта надежда была не слишком надежной. Тем не менее, многие сторонники антивоенных действий уцепились за неё и ещё долго после 1965 года продолжали верить в возможность того, что разумные люди смогут найти разумное решение.[1561] Несмотря на все эти оговорки, нет никаких сомнений в том, что радикальная антивоенная активность в Соединенных Штатах в середине 1960-х годов нигде не была столь заметна, как в некоторых из самых элитных студенческих городков. В них, как правило, учились самые привилегированные, академически ориентированные и высокомотивированные молодые люди в американской жизни. Почему этот авангард студентов пришёл на сайт и выступил против войны, остается спорным. Возможно, здесь сыграло роль чувство вины, наиболее сильное у многих представителей привилегированных слоев населения. Этому способствовали и определенные традиции кампуса, например, сила существовавших ранее движений за мир и других либеральных идей. Еврейские студенты, многие из которых происходили из либеральных или радикальных семей, были относительно широко представлены в этих кампусах и в руководстве некоторых кампусных протестов. Наконец, многие из наиболее привилегированных студентов возлагали большие надежды как на своё будущее, которому угрожал призыв, так и на будущее нации, которой, казалось, суждено было опозориться, если боевые действия продолжатся.[1562]

Поэтому провоенные американцы в 1965 и 1966 годах были правы, выделяя студентов университетов, будь то радикальные лидеры, состоявшие в SDS, последователи, выходившие на демонстрации, или молодые люди, боявшиеся призыва, в качестве наиболее решительных лидеров протеста против конфликта во Вьетнаме. А поскольку число студентов в таких учебных заведениях, как Беркли, стало огромным — в середине 1960-х годов в нём обучалось 27 000 человек, — противникам войны не нужно было набирать очень большой процент студентов в таких кампусах, чтобы собрать большую толпу. Действительно, в первые годы войны студенты университетов (и такие организации, как SNCC) казались единственной существенной оппозицией боевым действиям, потому что конфликт тогда оставался более популярным, чем люди позже хотели вспоминать. Многие важные институты — профсоюзы, корпорации, Конгресс, СМИ, многие (не все) церкви — либо поддерживали эскалацию, либо шли ей навстречу на протяжении 1965 и 1966 годов. Их позиция отражала сохраняющуюся силу антикоммунистического мнения в Соединенных Штатах, а также готовность большинства людей верить в то, что говорили им их лидеры. Американцы ещё не стали очень циничными в отношении своих государственных чиновников. В 1965 и начале 1966 года «разрыв доверия» увеличивался, но он ещё не превратился в пропасть.

В 1967 ГОДУ пропасть становилась все более глубокой. К тому времени Джонсон уже два года вел эскалацию конфликта. Военные расходы росли — с 49,6 миллиарда долларов в 1965 году до 80,5 миллиарда долларов в 1968 финансовом году — и создавали все больший дефицит.[1563] Призывы в армию достигли своего пика. Около 450 000 американских солдат находились во Вьетнаме. Самое главное, что с 1965 года тревожно возросло число жертв. Ничто, кроме цифр потерь, которые ЛБДж не мог скрыть, не способствовало росту обеспокоенности населения войной во Вьетнаме. Она ещё не охватила Конгресс и другие американские институты. Но она распространялась за пределы студенческих левых. Сообщения о потерях — и ощущение бесполезности боевых действий — сделали то же самое во время войны в Корее. К концу 1967 года прилив сил казался государственным капитанам в Вашингтоне угрожающим.

Некоторые участники антивоенных протестов начали переходить от стратегии протеста к стратегии более активного сопротивления. В большинстве случаев оно оставалось ненасильственным, но некоторые из них были конфронтационными. Участники сопротивления начали участвовать в уличных театральных и партизанских акциях. Они дразнили полицейских («свиней»), солдат и другие символы власти в форме, бросали бутылки и сидели в штабе призыва. Другие сопротивляющиеся сдавали или сжигали призывные карточки, тем самым нарушая закон, и подвергались судебному преследованию. В октябре 1967 года преподобный Филипп Берриган, католический священник, облил призывные документы в Балтиморе кровью уток.[1564] Некоторые молодые люди, подлежащие призыву, ушли в подполье, другие бежали в Канаду и другие страны. Получившая широкую огласку осада Пентагона в октябре 1967 года — в ней приняли участие около 20 000 демонстрантов — вызвала жестокое подавление со стороны властей, за которым Макнамара нервно наблюдал с крыши.[1565] В том же месяце полиция напала на сопротивляющихся призыву в «кровавый вторник» в Окленде. Видные противники войны, среди которых были доктор Спок и преподобный Уильям Слоан Коффин, открыто советовали молодым людям сопротивляться призыву и были обвинены. Некоторые боевики разрабатывали стратегии протеста, которые должны были буквально «остановить Америку на её путях».[1566]

Это был радикальный край сопротивления призыву в Соединенных Штатах. Однако более распространенными были уклонисты от призыва. Все большее число молодых людей — в основном студенты колледжей — стремились избежать призыва, женившись и родив детей, как можно дольше проучившись в колледже и аспирантуре, вступив в военные резервы или Национальную гвардию, или найдя дружественных семейных врачей (включая психиатров), которые сказали бы, что они слишком больны, чтобы быть призванными в армию. Некоторые утверждали, что они гомосексуалисты, что является основанием для отказа от военной службы. Попытка избежать индукции, которая означала уклонение от вызова местных призывных комиссий, могла стать всепоглощающей, поскольку мужчины могли служить до 26 лет. «Весь мой образ жизни, весь мой менталитет был сжат и искажен, извращен страхом перед правительством Соединенных Штатов», — вспоминал один выпускник школы. «Страх, что постоянно придётся уклоняться, защищаться от людей, которые хотели меня убить и хотели, чтобы я убил».[1567] Многие из тех, кто стремился избежать призыва, смогли сделать это в конце 1960-х годов. Некоторые из них жили в районах, где процент призывников был высоким, что избавляло призывные комиссии от необходимости глубоко копаться в списке годных к службе. Большинство же тех, кто избежал призыва, использовали все мыслимые уловки для достижения своей цели. Те, у кого были хорошие связи — врачи, друзья в призывных комиссиях, — справлялись гораздо лучше, чем те, у кого их не было. Лучше всех справлялись те, кто получил отсрочку от призыва, потому что учился в колледже или аспирантуре, особенно если они оставались в университетском городке после 25 лет. По этим причинам армия времен Вьетнама (в отличие от армий, воевавших во Второй мировой войне или Корее) состояла в непропорционально большой степени из бедных, представителей меньшинств и рабочего класса. Их призывали в армию и убивали, в то время как другие — многие из студентов университетов, которые громче всех выступали против войны, — благополучно оставались дома.[1568]

Никто не предполагал, что избирательная служба будет работать именно таким образом. Сторонники системы, созданной в 1940-х годах, утверждали, что местные призывные квоты основаны на достоверных данных о численности населения, подлежащего призыву, и что местные комиссии — всего их было более 4000 — выполняют более качественную и справедливую работу, чем далёкая бюрократия по «направлению» молодых людей в свои общины. Одни юноши будут призваны в армию, других, обладающих особой квалификацией, которая сделает их более полезными в гражданской жизни, пощадят. Но «бэби-бум» изменил ситуацию, создав в середине 1960-х годов огромный резерв. Местные советы, имея возможность выбирать из большего числа кандидатов, призвали гораздо меньший процент молодых людей, чем во время Второй мировой войны и в Корее. Поэтому студенты и привилегированные слои населения, манипулируя системой, как правило, избегали службы. К 1967 году несправедливость этого процесса стала очевидной для всех. Это было скандальное положение дел, которое все больше раздражало молодых людей из рабочего класса, их родителей, родственников и друзей.

Это также расстроило Конгресс, который санкционировал изменения в июле 1967 года, и Джонсона, который приступил к их реализации в начале 1968 года. Он не пытался остановить отсрочку для студентов колледжей. Но он заявил, что начиная с весны 1968 года аспиранты (за исключением тех, кто изучает богословие, стоматологию или медицину), которые не отучились два года, будут подлежать призыву. Так же как и выпускники колледжей, заканчивающие обучение в 1968 году. Также были ужесточены меры по отсрочке от призыва на военную службу. Джонсон дал понять, что он ожидает от призывных комиссий внимания к людям, окончившим колледж. «Начните с двадцати трех лет», — сказал он. «Если этого недостаточно, переходите к двадцати двум, затем к двадцати одному, затем к двадцати и, наконец, к девятнадцати». Как оказалось, эти меры не изменили ситуацию кардинально, поскольку многие призывные комиссии к середине 1968 года заполнили свои квоты, а в конце 1969 года была введена система лотереи. Но его указания сильно обеспокоили студентов и их родителей. Казалось, впервые сыновьям представителей среднего класса, получившим образование в колледже, придётся столкнуться с ужасами кустарника.[1569]

Идеи ЛБДж о призыве отражали чувства, которые он питал к антивоенным активистам. Будучи убежденным патриотом, он был в ярости от сжигания призывных карточек и других изустных оскорблений американского образа жизни. Боевики, нападавшие на него лично, приводили его в негодование. Однажды один из демонстрантов обратился к нему с плакатом «ЛБДж, ВЫХОДИ, КАК ДОЛЖЕН БЫЛ ПОСТУПИТЬ ТВОЙ ОТЕЦ.». Он с горечью пожаловался Джозефу Калифано, доверенному помощнику, что «толщина папиного кошелька» обеспечивает защиту привилегированным и лицемерным молодым людям, которые разглагольствуют, чтобы спасти свои шкуры.[1570]

Нарастающая ярость Джонсона против антивоенных активистов убедила его к 1967 году, что среди них есть коммунисты, действующие по указаниям из-за рубежа. Решив положить конец заговору, он приказал ЦРУ шпионить за ними. Это было нарушением, как он прекрасно знал, устава ЦРУ, который должен был запретить агентству вести слежку у себя дома. Эта программа, которая в конечном итоге собрала информацию о более чем 7000 американцев, впоследствии получила название CHAOS. Джонсон также призвал ФБР внедряться на сайт и подрывать движение за мир. Программа контрразведки (COINTELPRO), начатая в 1950-х годах для борьбы с внутренним коммунизмом, теперь была направлена на работу с «чёрными мешками», которые тайно проникали в частные дома антивоенных активистов. Когда ЦРУ не смогло представить доказательств, связывающих антивоенных активистов с коммунизмом, ЛБДж слил информацию правым конгрессменам о том, что такие связи существуют. После этого конгрессмены, как он и предполагал, обвинили «мирных жителей» в том, что их «нагнетает Ханой».[1571] Подобные реакции свидетельствуют об эмоциональном стрессе, который охватил Джонсона в связи с войной во Вьетнаме к 1967 году. Он был одержим этой бойней и часто не мог думать ни о чём другом. Ранее он приказал установить в Овальном кабинете три телевизора с большим экраном. То же самое он сделал в комнате рядом с Овальным кабинетом, в своей спальне в Белом доме и в спальне на ранчо ЛБДж, в своём доме в Техасе. Он также разместил в Овальном кабинете табло новостей Associated Press и United Press International. Когда он чувствовал, что с бегущих строк поступают важные новости, он выходил из-за стола, отрывал лист и читал сообщения. Когда он оставался на своём ранчо — источник утешения в эти трудные времена, — он прикладывал к уху транзисторный приемник, когда обходил свои владения.[1572]

Рост оппозиции его политике усилил эту одержимость. Хотя опросы в середине 1967 года показали, что большинство населения все ещё поддерживает войну, они также выявили растущее недовольство населения работой Джонсона на посту президента. Одобрение его действий по ведению войны упало до минимума в 28 процентов в октябре.[1573] Отчаявшись, Джонсон мучительно переживал новости об американских потерях. Он плакал, подписывая письма с соболезнованиями. Ему было трудно уснуть, и он бродил по коридорам Белого дома по ночам. Часто он вторгался в оперативный отдел, чтобы проверить данные о потерях в 4:00 и 5:00 утра. Иногда он ускользал ночью, сопровождаемый только агентами Секретной службы, чтобы помолиться и почитать Священное Писание с монахами в небольшой католической церкви на юго-западе Вашингтона.[1574]

В то же время Джонсон потерял терпимость к разногласиям и даже спорам. Репортеры и обозреватели стали врагами. «Я чувствую себя в стране как гончая сука в течке», — сказал он, используя характерную сексуальную метафору. «Если ты бежишь, они [пресса] отгрызают тебе хвост. Если стоишь на месте, они тебе его подставляют».[1575] «Газетчики, — добавил он, — единственная группа, которая работает без лицензии. Репортеры могут проявлять полную безответственность, лгать и искажать факты, и им не перед кем отвечать».[1576] Джонсон стал ненавидеть общественных деятелей — Роберта Кеннеди, к тому времени сенатора от Нью-Йорка, Мартина Лютера Кинга, Фулбрайта (или «Полубрайта», как называл его Джонсон), — которые осмеливались подвергать сомнению его политику. Те, кто высказывал сомнения на встречах в Белом доме, такие как Макнамара, ни к чему не пришли. Джонсон не доверял даже советникам в Совете национальной безопасности. Некоторые из них, жаловался он позже, были «как сито. Я не мог их контролировать. Вы знали, что после заседания Совета национальной безопасности каждый из этих парней побежит домой, чтобы рассказать жене и соседям о том, что они сказали президенту».[1577] К концу 1967 года Джонсон чувствовал себя полностью комфортно только с горсткой помощников, таких как Раск и Ростоу, которые присоединялись к нему на полуденных обедах по вторникам, где они выбирали цели для бомбардировок. Он доминировал над ними, практически требуя подхалимства. Ловкий и услужливый дирижер законодательных органов, который оркестровал Великое общество, превратился в испуганного и взвинченного маэстро, который вздрагивал при звуке диссонирующей ноты.

Особенно расстраивала президента ловушка, в которую его заманила военная ситуация. Военные лидеры, такие как Уэстморленд, уверяли его, что Соединенные Штаты смогут одержать победу, но Уэстморленд также продолжал просить разрешения на ведение наземной войны в Лаосе, Камбодже и Северном Вьетнаме.

Он также просил увеличить количество американской живой силы и материальных средств. В апреле 1967 года он запросил ещё 95 000 солдат, что позволило бы довести общую численность до 565 000. Он добавил, что в 1969 финансовом году потребуется ещё 100 000. Он сообщил Джонсону, что «в прошлом месяце мы достигли точки пересечения. В районах, за исключением двух северных провинций, уничтожение [противника] будет превышать пополнение сил». Джонсон, однако, выступал против продления наземной войны и не решался объявить о таком масштабном увеличении численности войск. «Чем все это закончится?» — ответил он. «Когда мы добавляем дивизии, разве враг не может добавить дивизии? Если да, то чем все это закончится?» У Вестморленда не было хорошего ответа на этот вопрос.[1578]

Отчеты Уэстморленда, как правило, были излишне оптимистичными. В июне он оценил численность противника в 298 000 человек, в то время как цифры ЦРУ колебались между 460 000 и 570 000. Оценки «Уэсти» не учитывали силы «самообороны» численностью 200 000 человек и более, которые FNL мог развернуть в случае необходимости.[1579] Эти цифры оказались слишком большими для Макнамары, который все более скептически относился к обнадеживающим сообщениям с мест. Тогда он санкционировал широкомасштабный обзор войны, который впоследствии стал известен как «Документы Пентагона». Даже Уэстморленд признал, что определение численности оппозиции зависело от того, как считать противника. Угадывать численность вражеских войск, по его словам, было все равно что «пытаться оценить тараканов на кухне».[1580]

Кроме того, большинство советников знали, что Джонсон не любит пессимистичные отчеты, и ограждали его от плохих новостей. Неутешительные оценки ЦРУ попадали на стол Уилера, председателя Объединенного комитета начальников штабов. Уилер был особенно напуган тем, что такие запросы, как у Уэстморленда, могут каким-то образом просочиться в СМИ. Он сказал Уэстморленду: «Если эти цифры станут достоянием общественности, они буквально сорвут крышку с Вашингтона. Пожалуйста, сделайте все необходимое, чтобы эти цифры не повторились в СМИ и не стали достоянием общественности».[1581]

По политическим причинам Джонсон не решился принять более экспансивные идеи военных советников в середине 1967 года. В августе он ограничил увеличение численности войск до 45 000 человек. В результате общая численность войск должна была составить около 515 000 человек. Но президент вряд ли был обманут тем, что его оградили от плохих новостей, ведь к тому времени он изучил сотни и сотни документов и отчетов. У него были «большие уши» для разведки. Несмотря на оптимистичные сообщения с мест, он прекрасно понимал, что война идет плохо как для США, так и для Южного Вьетнама. Бомбардировки не сдерживали противника; миссии по поиску и уничтожению, а также по умиротворению не работали; коммунисты контролировали огромные территории южновьетнамской сельской местности.

Тем не менее президент не отступал от намеченного курса. Одобряя эскалацию в течение почти трех лет, он отказывался верить, что Юг нельзя спасти. Вызвав Уэстморленда в Вашингтон в ноябре 1967 года, он запустил молниеносную рекламную кампанию. Под руководством ЛБДж Уэстморленд сообщил прессе то, что к тому времени уже стало избитым клише: «В конце туннеля есть свет». Он добавил: «Я абсолютно уверен, что если в 1965 году враг побеждал, то сегодня он, безусловно, проигрывает. Есть основания полагать, что вьетконговцы и даже Ханой знают об этом… Знаменательно, что враг не выиграл ни одного сражения за более чем год».[1582]

Пиар-битва в ноябре 1967 года была характерна для Джонсона: смелая, тщательно срежиссированная, оптимистичная, грандиозная в своих ожиданиях. Хотя в частном порядке он мучился, он не сдавался. Подобно техасцам, сражавшимся в Аламо, он будет стоять на защите своих убеждений.

21. Права, поляризация и ответная реакция, 1966–1967 гг.

Хотя война во Вьетнаме поколебала оптимизм либералов, воображавших, что Новая граница и Великое общество преобразуют Соединенные Штаты, она была лишь одним из многих источников «обратной реакции», как её стали называть, которая набирала силу после 1965 года и поляризовала нацию. Корни этой реакции, хотя и были разнообразны, в основном проистекали из расовых и классовых противоречий. Они были настолько глубоки, что почти наверняка раскололи бы нацию даже в отсутствие военной эскалации.

Необычайное изобилие послевоенного американского общества, ставшее благословением для миллионов людей, во многом усугубило эти разногласия. К 1967–68 годам, когда экономика достигла своего пика, она сотворила чудеса с уровнем жизни. Даже в большей степени, чем раньше, люди воспринимали как должное удобства, которые предыдущим поколениям показались бы роскошью. Миллионы американцев, принадлежавших к все более многочисленному среднему классу, теперь полагали, что их дети смогут поступить в колледж или университет и добиться большего, чем они сами. Они также воображали, что современная наука и технологии радикально уменьшат страдания и наполнят их жизнь комфортом. Они были уверены, что это лишь вопрос времени, когда Соединенные Штаты, величайшая в мире нация, отправят человека на Луну.

Однако рост уровня жизни также привел к росту ожиданий, особенно среди огромной и самоуверенной когорты молодых людей — поколения бэби-бума, выросших в изобилии послевоенного мира. К концу 1960-х годов эти ожидания затронули и американцев из менее благополучных социально-экономических слоев. Чернокожие, добившись правовой защиты в рамках законодательства о гражданских правах 1964 и 1965 годов, стали требовать социального и экономического равенства. Бедные люди, в том числе получатели социального обеспечения, настаивали на своём «праве» на лучшие пособия. Этнические группы, в частности мексиканцы и коренные американцы, становились все более самосознательными и, как и чернокожие, прибегали к прямым действиям для достижения своих целей. Женщины тоже подняли знамя равных прав. В 1966 году будущие лидеры сформировали Национальную организацию женщин.

Большинство этих групп охотно обращались к правительству, особенно к Вашингтону, за разрешением своих недовольств. Как и либералы, к которым многие протестующие относились с презрением, они надеялись, что смогут повлиять на систему и расширить Великое общество. Однако их ожидания стали грандиозными, и они проявляли нетерпение. Все чаще они требовали не только льгот, но и гарантий и прав. Рост правосознания, расцвет которого пришёлся на начало и середину 1960-х годов, к 1970 году занял центральное место в культуре. Революция прав получила особое вдохновение от движения за гражданские права, которое, в свою очередь, опиралось на один из самых стойких элементов американского вероучения: веру в равные возможности людей.[1583] Как показало принятие законов о гражданских правах, значительное большинство людей поддерживало этот идеал, и они продолжали делать это, несмотря на последовавшую обратную реакцию: законы продолжали иметь значение. Однако, как показали события после 1965 года, американцы стали гораздо менее благосклонны, когда люди требовали «права» на социальное равенство или особые льготы для групп населения. Это заводило революцию прав слишком далеко.

Те, кто сопротивлялся ожидаемым требованиям правозащитных групп в середине и конце 1960-х годов, контролировали многие рычаги власти, включая Конгресс, в Соединенных Штатах. Некоторые отстаивали свои собственные «права», включая право вести свою жизнь (или бизнес) без государственного регулирования. Поскольку после 1965 года ЛБДж и либералы потеряли влияние, консерваторы выиграли большинство сражений. При этом они разочаровывали новых претендентов, доводя их до нового уровня ярости, а иногда и до более конфронтационных форм протеста. Эти протесты, в свою очередь, вызвали ответную реакцию, которая обрушилась на самые разные мишени, включая антивоенных демонстрантов, «новых левых», «бездельников» и «неприветливых» чернокожих. К 1968 году жизнь в Соединенных Штатах стала гораздо более противоречивой, чем в обнадеживающие дни «Великого общества». Фрагментация и поляризация, в значительной степени демонстрируемые по телевидению, казалось, ставили под угрозу уступчивость политического компромисса и угрожали социальной стабильности нации.

НА ФОНЕ этой непрекращающейся поляризации либералы (и другие) восприняли несколько событий 1966 и 1967 годов. Одним из них, конечно, было продолжающееся процветание. Конечно, были и проблемы, которые вызывали беспокойство, включая широко распространенную бедность среди меньшинств, сельскохозяйственных рабочих и семей, возглавляемых женщинами. Кроме того, экономистов начали беспокоить первые зачатки инфляции, вызванной увеличением военных расходов.[1584] Тем не менее, экономика в эти годы выглядела необычайно здоровой. Высокие уровни производительности труда продолжали поддерживать неравномерный, но реальный экономический рост. Общий уровень безработицы снизился с 4,5 % в 1965 году до 3,5 % в 1969 году, что стало самым низким показателем со времен Корейской войны.[1585] Подоходные налоги, сниженные в результате сокращения налогов в 1964 году, оставались относительно умеренными и были значительно ниже, чем в других промышленно развитых странах.[1586] Неравенство личных активов фактически немного снизилось.[1587] Несмотря на опасения экономистов — опасения, которые оказались оправданными в 1970-х годах, — большинство американцев в годы правления Джонсона сохраняли уверенность в будущем развитии экономики. Эта уверенность во многом способствовала раздуванию и без того значительных ожиданий.[1588]

Сторонники либеральных программ в эти годы с удовлетворением отмечали, что федеральному правительству удалось сохранить расходы на человеческие ресурсы даже в условиях эскалации во Вьетнаме. Действительно, такие расходы, хотя и были небольшими по сравнению с расходами на оборону, значительно выросли в период с 1965 по 1970 год, причём гораздо быстрее, чем в годы «Нового рубежа — Великого общества» с 1961 по 1965 год.[1589] В процентном отношении к валовому внутреннему продукту они выросли с 5,2 % в 1960 году, 5,4 % в 1965 году до 7,7 % в 1970 году. Казалось, Соединенные Штаты обладают достаточным богатством, чтобы тратить его на масло (хотя и не так много, как хотелось бы реформаторам) и в то же время выделять очень большие суммы на оружие.

Либералы особенно радовались деятельности Верховного суда, который оставался оплотом поддержки «революции прав» вплоть до отставки Верховного судьи Уоррена в 1969 году. В 1966 году он поддержал усилия по привлечению федеральных властей к преследованию людей, убивших Чейни, Швернера и Гудмана в 1964 году; в 1967 году он единогласно отменил закон штата Вирджиния, запрещавший межрасовые браки.[1590] Гражданские либертарианцы особенно приветствовали мнение большинства по делу «Миранда против Аризоны» (1966 г.), в котором Суд 5:4 расширил права подозреваемых в совершении преступлений.[1591] Голосом, наполненным эмоциями, Уоррен заявил со скамьи подсудимых, что предполагаемый преступник «должен быть предупрежден о том, что он имеет право хранить молчание, что любое его заявление может быть использовано в качестве доказательства против него, и что он имеет право на присутствие адвоката, либо нанятого, либо назначенного». Полиция может допросить обвиняемого, который отказался от этих прав, но даже в этом случае подозреваемый может прекратить допрос, потребовав встречи с адвокатом или сославшись на свои конституционные права.

Как оказалось, «Миранда» не сильно изменила правоприменительную практику: полиция и прокуроры сумели найти способы обойти это решение. Однако в то время решение вызвало бурную полемику, поскольку «преступность на улицах» становилась острой национальной проблемой. Разъяренные консерваторы начали объединяться во все более самосознательные лобби. Судья Джон Маршалл Харлан стучал кулаком по столу, регистрируя своё несогласие. «Эта доктрина не имеет… не имеет санкции, не имеет санкции… Очевидно, что она будет означать постепенное исчезновение признаний как законного инструмента правоприменения». Судья Байрон Уайт, ставленник Кеннеди, добавил: «В каком-то неизвестном количестве случаев правило Суда вернёт убийцу, насильника или другого преступника на улицы… чтобы он мог повторить своё преступление, когда ему заблагорассудится». Исполнительный директор Международной ассоциации начальников полиции ворчал: «Похоже, теперь нам придётся снабдить все патрульные машины адвокатами».[1592]

Эти важные решения указали на ключевую тенденцию, которая должна была усилиться в последующие годы: стремление людей объединяться в группы для защиты своих прав и добиваться судебной защиты, чтобы их реализовать. Все чаще и чаще американцы обращались к судебным процессам. Профессия юриста, одновременно направляя и отражая эту тенденцию, быстро росла в размерах и привлекала многих самых амбициозных и сознательных выпускников колледжей. Наиболее успешные практикующие юристы присоединились к «новому классу» высококвалифицированных, хорошо оплачиваемых «экспертов» — технократов, консультантов, медиков, ученых, — который процветал в эти динамичные годы. Многие юристы, вдохновленные примером высшего суда страны, трубили о соблазнительном языке прав, чтобы продвинуть требования своих клиентов.

Некоторые из этих юристов занимались либеральными делами, добровольно выступая в качестве защитников обиженных и угнетенных людей, часто под эгидой программ юридических услуг ОЕО. В процессе работы они расширяли права получателей социального обеспечения, помогали меньшинствам, добивавшимся справедливого жилья, и содействовали усилиям бедных. После середины 1960-х годов «революция прав» получила поддержку на самом верху не от законодательных актов — Конгресс препятствовал дальнейшим шагам, — а от судов и правительственных бюрократических структур, состоящих из либеральных активистов, многие из которых работали в агентствах, расширенных благодаря таким вехам «Великого общества», как ОЕО и законы о помощи образованию и гражданских правах. И тогда, и позже противники этих активистов с горечью жаловались на то, что суды и федеральные агентства берут верх над более консервативной народной волей и предоставляют необоснованно благоприятное политическое отношение непреклонным группам, особенно чернокожим.[1593] Борьба за права оказалась особенно убедительной в Вашингтоне, где недавно созданные бюрократические структуры, такие как Управление по соблюдению федеральных контрактов и Комиссия по равным возможностям трудоустройства, стали все больше реагировать на протестные группы. Новые представления о «позитивных действиях» начали медленно закрепляться в середине 1960-х годов. В сентябре 1965 года Л. Б. Дж. издал указ № 11 246, в котором (с поправками на пол в 1967 году) говорилось, что подрядчики должны «предпринимать позитивные действия, чтобы гарантировать, что кандидаты будут приняты на работу, а с работниками будут обращаться во время работы без учета их расы, цвета кожи, религии, пола или национального происхождения». В мае 1968 года Министерство труда Джонсона развило этот приказ, потребовав от подрядчиков подготовить этнические переписи потенциальных работников и разработать «конкретные цели и графики для скорейшего достижения полного и равного трудоустройства». Департамент определил группы, подлежащие учету, как «негры», «восточные люди», «американские индейцы» и «американцы испанского происхождения». Это были рекомендации, которые все же были направлены на расширение возможностей трудоустройства для людей, находящихся в неблагоприятном положении. Они не устанавливали квот для групп населения, и их ещё предстояло реализовать. Тем не менее, тенденция к государственному обеспечению равных прав была очевидна. Многих либералов это воодушевило; другие, предвидя «обратную дискриминацию», встревожились.[1594]

ПОДЪЕМ ОРГАНИЗОВАННЫХ ДВИЖЕНИЙ среди ранее маргинализированных групп в эти годы был действительно заразительным. Одна из них состояла из сельскохозяйственных рабочих, особенно в Калифорнии. В 1965 году Сесар Чавес, тридцативосьмилетний мексикано-американец, всю жизнь собиравший урожай, возглавил объединение преимущественно мексиканских и мексиканоамериканских членов Национального профсоюза работников ферм с филиппинскими рабочими и создал Объединенный организационный комитет работников ферм. Чавес, хрупкий, застенчивый и почти монашеский человек, обладал харизмой, которая обеспечила ему легендарный статус лидера. Объединив рабочих, как никогда ранее, UFW присоединился к забастовке сборщиков винограда в Делано, Калифорния, в 1965 году, тем самым вызвав гораздо более широкую акцию рабочих, La Huelga («забастовка»), по всей долине Сан-Хоакин. La Huelga, получившая национальное звучание в результате бойкота в 1968 году против производителей столового винограда в долине, продолжалась пять лет. На пике бойкота около 17 миллионов американцев перестали покупать виноград, что обошлось производителям в миллионы долларов. В 1970 году производители наконец-то согласились подписать профсоюзные контракты.[1595] Зараза правосознания особенно привлекла женщин, которые стали более политически активными, чем раньше, с момента получения женщинами избирательного права в 1920 году. Их беспокойство начало открыто проявляться в 1963 году, отчасти благодаря публикации в том же году популярной книги Бетти Фридан «Фемининная мистика». В 1942 году Фридан окончила колледж Смита с дипломом Phi Beta Kappa и намеревалась поступить в аспирантуру, но вместо этого стала женой и матерью троих детей в пригороде Нью-Йорка. Становясь все более несчастной, она обнаружила на встрече выпускников Смита в 1957 году, что многие её одноклассники разделяют её недовольство. Дом, писала она позже, превратился в «комфортабельный концентрационный лагерь». Фридан не использовала в книге слово «феминистка», вместо этого она писала о «проблеме, у которой нет названия». Это было чувство разочарования и нереализованности, которое испытывали некоторые образованные женщины из среднего класса, такие как она, будучи круглосуточными домохозяйками.[1596]

Фридан не сказала ничего нового, но она эффективно писала, опираясь на личный опыт, и сотни тысяч женщин отождествляли себя с ней. Её книга вышла в особенно удачное время. Комиссия Кеннеди по положению женщин уже обращала внимание на некоторые из проблем, на которые жаловалась Фридан. Завершив свою работу в октябре 1963 года, комиссия в течение следующего года выпустила около 83 000 экземпляров своего итогового отчета.[1597] Что ещё более важно, книга Фридан понравилась тем, что в ней нашли отражение две самые мощные социальные тенденции той эпохи. Одной из них было постоянно растущее число женщин — многие из них были домохозяйками — которые работали вне дома. В 1963 году 36,1 процента американских женщин старше 14 лет, или 24,7 миллиона человек, были заняты в рабочей силе. Это на 6,3 миллиона больше, чем в 1950 году.[1598] Более трех пятых из них, или 15,4 миллиона, были замужем. Другим течением было движение за гражданские права. Оно заставило миллионы американцев — как мужчин, так и женщин — обратить внимание на неравенство в Соединенных Штатах.[1599]

Оптимистичный, благополучный дух того времени ещё больше способствовал распространению идей Фридан. По данным опросов, среди женщин, откликнувшихся на книгу «Фемининная мистика», было сравнительно немного представителей меньшинств или «синих воротничков». Многие из них, в конце концов, всегда работали вне дома, как правило, на низкооплачиваемых и разделенных по половому признаку работах, и они не нашли ничего освобождающего в её рассуждениях о карьере. Те из них, кто были матерями маленьких детей, знали, что никогда не смогут позволить себе дневной уход, который позволил бы им искать работу с перспективой на будущее. По этим и другим причинам женское движение после 1963 года медленно привлекало жен и матерей из рабочих классов. Но многие образованные женщины из среднего класса охотно откликнулись на книгу Фридан. Хотя у них ещё не сформировался коллективный, ярко выраженный феминистский взгляд на мир, они чувствовали, что в жизни есть нечто большее, чем уборка дома и воспитание детей.

Более того, у женщин в целом формировались все более высокие ожидания, которые они передавали своим детям. Опросы общественного мнения показали, как быстро эти ожидания расширялись в 1960-е годы. Опрос Гэллапа, проведенный в 1962 году, показал, что лишь около трети американских женщин считали себя жертвами дискриминации. Восемь лет спустя эта доля выросла до половины, а к 1974 году — до двух третей. По любым стандартам это были поразительные показатели социальных и культурных изменений.[1600]

Чувство дискриминации особенно остро ощущалось молодыми женщинами, работавшими в SDS или в группах по защите гражданских прав. Мужчины в этих группах, возможно, были немного более чувствительны к правам женщин, чем мужчины в американском обществе в целом. Но и они могли быть властными, покровительственными и шовинистическими. Когда Стоукли Кармайкла, лидера SNCC, спросили, какова должна быть роль женщин в движении за гражданские права, он ответил (в шутку): «Единственная должность для женщин в SNCC — это прон». Антивоенные активисты выступали против призыва в армию под лозунгом «Девушки говорят „да“ парням, которые говорят „нет“». Женщины составляли одну треть членов SDS, но имели только 6 % мест в исполнительном совете SDS в 1964 году. На съезде SDS в 1965 году один из делегатов-мужчин оценил ситуацию. Женщины, сказал он, «делали арахисовое масло, обслуживали столы, убирались, трахались. Такова была их роль». Когда на собрании появилась женщина, чтобы обсудить «женский вопрос», её встретили криками. Один из делегатов крикнул: «Ей просто нужен хороший трах».[1601]

К тому времени некоторые женщины-активистки начали возмущаться. Как позже жаловалась одна женщина на мужчин, называвших себя радикалами: «Они сочувствовали вьетнамцам и чернокожим американцам, но не сочувствовали женщинам в их жизни: ни тем, с кем они спали, ни тем, с кем делили офисное пространство, ни тем, с кем сражались на демонстрациях. Поэтому наш первый гнев и ярость были направлены против левых мужчин».[1602] Две из этих разгневанных женщин, Кейси Хейден (жена Тома Хейдена) и Мэри Кинг из SNCC, отреагировали, написав и широко распространив в конце 1965 года памятку «Секс и каста». В нём проводилась параллель между подчинением чернокожих и женщин. Обе группы, писали они, «похоже, попали в кастовую систему общего права, которая действует, иногда незаметно, заставляя их работать в обход или вне иерархических структур власти, которые могут их исключать… Это кастовая система, которая, в худшем случае, использует и эксплуатирует женщин».[1603]

Меморандум Кинга и Хейдена мало что сделал для того, чтобы изменить мужчин в антивоенном движении и движении за гражданские права. Отношение к гендерным ролям умирает с трудом. Но все больше молодых женщин из левых движений разделяли их гнев. К 1966 и 1967 годам некоторые из них призывали не только к равным правам, но и к «освобождению женщин». Вступая в группы «повышения сознательности», они делились с другими женщинами своим пониманием сексуальной эксплуатации и несправедливости. Они читали и распространяли такие меморандумы, как «Миф о вагинальном оргазме» и «Личное — это политическое». Они были авангардом в поддержку «сексуальной политики», которая должна была потребовать репродуктивной свободы, легализации абортов, изменений в семейной динамике и — со временем — прав лесбиянок. Подъем женского освобождения как никакое другое событие середины 1960-х годов выявил тенденцию протестующих отстаивать права групп и использовать язык прав и льгот.[1604]

Однако большинство женщин, возглавивших движение за права женщин в середине 1960-х годов, не были в первую очередь сторонницами сексуального освобождения. Скорее, это были политические лидеры среднего возраста, такие как конгрессвумен Марта Гриффитс из Мичигана, и профессиональные женщины, такие как Фридан, которые требовали юридического равенства полов. Их главной целью было добиться от EEOC соблюдения раздела VII Закона о гражданских правах 1964 года, запрещающего сексуальную дискриминацию при приёме на работу. Фридан, вызванная в Вашингтон для помощи в этом деле в июне 1966 года, была разочарована робостью комиссии — некоторые её члены считали Раздел VII шуткой — и вялостью других женщин, лоббирующих это дело, как ей казалось. На одном из обедов она села за стол и нацарапала на салфетке слова, призывающие к созданию Национальной организации женщин.[1605]

Четыре месяца спустя была создана организация NOW, первым президентом которой стала Фридан. Члены организации были немногочисленны, большинство из них составляли белые женщины из среднего класса, выступавшие за юридическое равенство. И тогда, и позже организация испытывала трудности с привлечением в свои ряды женщин из числа «синих воротничков» и меньшинств, а к требованиям сексуального освобождения она относилась прохладно, особенно поначалу. Тем не менее, это была напористая организация, прямо призывавшая к гендерному равенству. В её программном заявлении подчеркивалось, что «истинное партнерство между полами требует иной концепции брака, справедливого распределения обязанностей по дому и детям и экономического бремени их содержания».

NOW также удалось быть услышанной. В частности, именно его лоббирование побудило Джонсона в октябре 1967 года добавить слово «пол» к фразе «раса, вероисповедание, цвет кожи или национальное происхождение», которую он использовал в 1965 году в своём указе 11 246 против дискриминации в сфере занятости. NOW также одобрила поправку к Конституции о равных правах, тем самым отказавшись от долгого внимания женских лоббистов к защитному законодательству. В новом климате равноправия суды в последующие годы постепенно отменяли эти защитные законы. В 1968 году, после дальнейшего лоббирования, NOW и другим защитникам даже удалось достучаться до EEOC. До этого комиссия настаивала на том, чтобы жалобы на дискриминацию сначала рассматривались в судах. Отныне она решила, что будет рассматривать их сама. EEOC также выступила против правил авиакомпаний, которые разрешали увольнять стюардесс, вышедших замуж или достигших 32-летнего возраста, а также против объявлений о поиске работы, которые появлялись в газетных колонках, разделенных по половому признаку.[1606]

Благодаря деятельности NOW и других новых женских организаций после 1966 года СМИ уделили большое внимание подъему «феминизма» в Соединенных Штатах. Из скромного начала в середине 1960-х годов женское движение, хотя и столкнулось с расовыми и классовыми противоречиями в своих рядах, превратилось в одно из самых прочных наследий десятилетия. Кроме того, рост женских групп с особой наглядностью продемонстрировал распространение хорошо организованных лобби в американской политике, а также то, что эти лобби ориентированы на юридические действия и административные процедуры. Большая часть давления в пользу равных прав в Америке после середины 1960-х годов исходила из залов суда и офисов правительственной бюрократии.

Однако это также выявило политическую ограниченность таких организаций, как NOW. Как и многие другие группы, выступавшие за расширение прав в середине и конце 1960-х годов, NOW обнаружила, что Конгресс прохладно отнесся к её усилиям: только в конце 1970 года ERA избежала рассмотрения в судебном комитете Палаты представителей. Сопротивление Конгресса, в свою очередь, отражало более широкие сомнения населения, как среди женщин, так и среди мужчин, в отношении многих феминистских идей. Опросы показали, что, хотя женщины становятся все более чувствительными к дискриминации по половому признаку, лишь небольшому меньшинству нравится называться «феминистками». Большинство домохозяек, правда, заявили опрошенным, что они в основном довольны своей жизнью. Многие возмущались тем, что «элитарные» женщины говорят, что воспитывать семью — это скучно. Другие женщины ставили под сомнение тот акцент, который NOW делала на удовлетворении от работы вне дома. Большинство американских женщин 1960-х годов, как и ранее, были воспитаны в традиционном духе. Они предполагали, что выйдут замуж, заведут детей и, если потребуется содержать семью, будут работать. По этой причине — а не для того, чтобы конкурировать с мужчинами, — миллионы женщин нашли работу вне дома. Но многие из них не получали особого удовлетворения от доступной им работы, которая, несмотря на усилия феминисток и других, оставалась низкооплачиваемой и разделенной по половому признаку, и они часто возвращались в дом, если это позволяли семейные бюджеты.[1607]

Подобные взгляды свидетельствовали о том, что в Соединенных Штатах сохранялась мощная культурная преемственность в условиях бурных перемен 1960-х годов. Активисты, выступающие за сексуальное освобождение, столкнулись с особенно ожесточенным сопротивлением со стороны традиционалистов. Но даже те женщины, как лидеры NOW, которые сосредоточились на юридических правах, столкнулись с серьёзной оппозицией. Разочаровавшись, некоторые из них перешли к конфронтации и обрушились на «сексизм» — ставший в скором времени кличем американских мужчин, да и всего американского общества. «Сексисты», обескураженные и обиженные, открыли ответный огонь. Словесная война разрасталась, разгораясь громогласным языком прав и вызывая со временем взрыв судебных разбирательств. К концу 1960-х годов «битва полов» стала одной из многих поляризационных битв, раскалывающих американское общество.

КАКИЕ БЫ УДОВЛЕТВОРЕНИЯ ни приносили активистам правозащитного движения решения суда Уоррена, забастовка сборщиков винограда и женское движение, они были поколеблены ударами, которые обрушились на «Великое общество» Джонсона в последние три года его президентства.[1608] ЛБДж пытался продвинуться вперёд на внутреннем фронте, особенно в 1966 году, когда он призвал Конгресс утвердить масштабную программу действий. Она включала в себя законы о правдивой упаковке и правдивом кредитовании в интересах потребителей, повышение минимальной заработной платы, а также законы о повышении безопасности в шахтах и на автострадах. Не менее важными были и другие цели: улучшение детского питания, очистка рек, реформирование системы залогов, предоставление надбавок к арендной плате для бедных, увеличение поддержки городского массового транспорта и расширение доступности недорогого жилья. Особенно Джонсон стремился остановить расовую дискриминацию застройщиков и домовладельцев. Список его целей подчеркивал особую заботу либералов середины десятилетия: улучшение качества жизни в городах.[1609]

Конгресс одобрил несколько таких мер в 1966 году, завершив свою работу в октябре принятием закона, который ЛБДж и другие либералы провозгласили «Законом об образцовых городах». В течение следующих двух лет закон предложил более 900 миллионов долларов в виде федеральных грантов (80 процентов федеральных, 20 процентов местных) городам на ряд программ, направленных на улучшение жилищных условий, образования, здравоохранения, предотвращения преступности и отдыха. Однако Конгресс отказался одобрить меру «открытого жилья», которую Джонсон призывал принять для борьбы с дискриминацией на рынке недвижимости. А эффект от принятых законов был скромным. Закон об образцовых городах, наиболее разрекламированная мера сессии, помог некоторым людям, включая чернокожих, которые нашли работу в растущем бюрократическом аппарате, необходимом для реализации программ.[1610] Но, как и предыдущие законы о восстановлении городов, он мало что сделал для бедных. Некоторые из проектов были не более чем «свиными бочками», которые переводили федеральные деньги в городские машины демократов. Другие плохо управлялись.[1611]

Таким образом, сессия 1966 года оказалась лишь слабым последним «ура» для либерализма на Капитолийском холме. На протяжении всей сессии консерваторы твердили о недостатках принятых ранее законов «Великого общества», в частности тех, которые были частью войны с бедностью.[1612] Особенно они нападали на Суд Уоррена, который они обвиняли в росте преступности и расовых беспорядках в городах. Джеральд Форд из Мичигана, лидер республиканцев в Палате представителей, спрашивал: «Как долго мы будем отказываться от закона и порядка — основы любой цивилизации — в пользу мягкой социальной теории, согласно которой человек, бросающий кирпич в ваше окно или зажигательную бомбу в вашу машину, — это просто непонятый и обездоленный продукт неполной семьи?»[1613]

Сторонники прав обездоленных одержали несколько побед на выборах 1966 года, в том числе триумф Уолтера Мондейла, молодого либерала, который заменил Хамфри в Сенате. Избиратели Массачусетса направили в Сенат Эдварда Брука, умеренно либерального республиканца, который стал первым в истории США чернокожим, всенародно избранным в верхнюю палату.[1614] Но консерваторы добились большего. Калифорнийцы выбрали губернатором Рональда Рейгана, а не занимавшего этот пост два срока Эдмунда «Пэта» Брауна, победившего Никсона в 1962 году. Жители Алабамы, которым закон не позволил переизбрать Уоллеса, поставили вместо него его жену Лурлин: Уоллес фактически остался губернатором. Лестер Мэддокс, ярый расист, получивший известность тем, что запретил чернокожим посещать свой ресторан, стал губернатором Джорджии. Республиканцы, в большинстве своём консерваторы, сменили сорок семь действующих демократов в Палате представителей и трех — в Сенате.

Озадаченный Джонсон понял, что на стене пишут консерваторы. Его послание о положении дел в стране в 1967 году было настолько скромным, что обозреватель Джеймс Рестон высмеял его как обращение «о пушках и маргарине». Тем не менее, ЛБДж продолжал настаивать на городских реформах, и в 1968 году Конгресс разрешил выделить 5,3 миллиарда долларов федеральных денег в течение следующих трех лет на субсидирование дешевого частного жилья. Предполагалось, что закон приведет к строительству 1,7 миллиона домов или квартир в течение следующих десяти лет. Закон о жилье действительно привел к всплеску строительства. Но многие застройщики, как и в прошлом, умудрялись обходить контроль качества и возводить некачественные объекты. Разразились скандалы, истощившие поддержку конгресса. К 1970 году программа была в основном приостановлена.[1615]

ЛБДж также продолжал оказывать давление на свой законопроект об открытом жилье. В апреле 1968 года Конгресс развернулся и одобрил его. Мера была амбициозной, запрещая дискриминационные практики, затрагивающие 80 процентов жилья в стране. Однако Конгресс принял решение только потому, что был напуган беспорядками, последовавшими за убийством Мартина Лютера Кинга. Закон, как правило, требовал, чтобы заявители несли бремя доказывания, и предусматривал лишь слабое правоприменение. Учитывая широко распространенный отказ белых жить рядом с чернокожими, закон об открытом жилье, знаковый законодательный акт в области гражданских прав на бумаге, на практике практически ничего не сделал для содействия десегрегации жилых районов в городах.[1616]

Конгресс 1968 года также продемонстрировал свой постоянный страх и гнев по поводу городских беспорядков, которые стали нарастать с 1965 года. Закон об открытом жилье содержал жесткие положения против людей, пересекающих границы штатов с целью подстрекательства к беспорядкам: наказание до пяти лет тюрьмы и штрафы до 10 000 долларов. Два месяца спустя Конгресс одобрил Всеобъемлющий закон о борьбе с преступностью и безопасных улицах, который предусматривал выделение чуть более 100 миллионов долларов на модернизацию правоохранительных органов. Законодатели также включили в законопроект положения, разрешающие местным и штатным, а также федеральным правоохранительным органам заниматься прослушиванием и подслушиванием в ряде ситуаций. Некоторое время президент рассматривал возможность наложения вето на законопроект, который был направлен против Миранды и других решений Верховного суда. Но законопроект пользовался большой популярностью не только на Холме, но и, похоже, среди избирателей. Правительство, говорили люди, должно быть «жестким» по отношению к преступности. В итоге Джонсон с сожалением подписал законопроект, ставший последним и во многом самым консервативным законодательным актом за все время его президентства.[1617]

Трудности Джонсона с Капитолийским холмом, хотя они и бросались в глаза на фоне его успехов в 1964 и 1965 годах, не были чем-то новым в современной политической истории Соединенных Штатов. Все его либеральные предшественники, включая Рузвельта, проигрывали битвы с группами давления и консервативной коалицией в Конгрессе. Однако новым для реформаторов стало нарастание четко сформулированных сомнений в способности правительства решать социальные проблемы. Эти сомнения были особенно сильны среди ряда некогда либеральных интеллектуалов и политиков, которые подвергли программы «Великого общества» — помощь образованию, Medicare и Medicaid, а главное, войну с бедностью — тщательному анализу после 1965 года. Некоторые из них писали для журнала Commentary, который редактировал Норман Подхоретц, превратившийся из левоцентриста в начале 1960-х годов в консерватора после 1968 года. Другие публиковались в новом журнале The Public Interest, который впервые появился в 1965 году. Он привлек некоторых из самых известных интеллектуалов страны в области социальных наук, включая Дэниела Мойнихана, социологов Натана Глейзера, Джеймса Уилсона и Дэниела Белла, а также политического философа Ирвинга Кристола.[1618]

Некоторые из этих писателей отказывались писать «консервативно». Белл называл себя социалистом в экономике, либералом в политике и консерватором только в культуре. Он считал себя «скептическим вигом», человеком, который верит в прогресс, но сомневается, что правительство может сделать многое для его укрепления. Но многие другие, в частности Кристол и Эдвард Бэнфилд, изучавший городские проблемы, стали лидерами «неоконсервативного» интеллектуального всплеска в Соединенных Штатах. Вместе с либертарианцами, такими как Милтон Фридман, особенно влиятельный экономист, они с тревогой указывали на резкое увеличение числа правительственных программ, бюрократических структур и служащих, которые были созданы администрациями Кеннеди и Джонсона. Правительство, говорили они, раздулось до слоновьих размеров. При этом оно сильно стимулировало ожидания населения. Однако пропасть между ожиданиями и достижениями увеличилась, что вызвало опасно высокий уровень разочарования и поляризации. Между тем количество федеральных нормативных актов увеличилось, казалось, до невероятных размеров, угрожая обездвижить американские институты в путах бюрократии.[1619]

Интеллектуалы, конечно, обычно мало влияли на ход государственной политики в Соединенных Штатах. Так было и в середине и конце 1960-х годов. Немногие американцы или члены Конгресса читали «Общественный интерес». Тем не менее, стремительный взлет «неоконов» к интеллектуальной респектабельности был показателен. А их жалобы, особенно на «мертвую руку бюрократии», олицетворяли новое настроение сомнения. В конце концов, правительство явно переоценило свои знания и опыт. Война с бедностью была в лучшем случае стычкой. Хуже того, «лучшие и умнейшие» либералы допустили серьёзную ошибку во Вьетнаме. По этим причинам консерваторы успешно перешли в наступление в общественных дебатах. Либералы, столь уверенные и оптимистичные всего несколькими годами ранее, выглядели усталыми и неуверенными в себе. Это внезапное и во многом неожиданное развитие событий стало одним из самых долговременных наследий середины 1960-х годов.[1620]

КАК ПОКАЗАЛИ БАТалии по поводу закона об открытом жилье в Конгрессе, расовый конфликт оставался самым острым вопросом в американской политике и обществе в период с 1966 по 1968 год. В эти годы «чёрная сила» заменила межрасовую принадлежность в качестве руководящего принципа движения за гражданские права, на Севере усилилась агитация за расовую справедливость и «права», а расовые бунты сотрясали города. Даже более чем обычно, это были неспокойные годы в послевоенных расовых отношениях.

В этих потрясениях было много иронии. Никогда ещё чернокожие жители Соединенных Штатов не добивались таких успехов, как в период с 1963 по 1966 год. Законы о гражданских правах наконец-то обеспечили юридическое равенство. Судебные процессы, а также угроза потери федеральной помощи на образование стали заставлять школьные округа (за исключением глубокого Юга) принимать чернокожих в белые школы: в 1964 году только 2 процента южных чернокожих посещали бирасовые школы, а к 1968 году этот процент вырос до 32.[1621] Роберт Уивер, первый чернокожий, занявший пост в кабинете министров в недавно созданном HUD (Housing and Urban Development, 1965), возглавил попытки администрации улучшить жилищные условия для чернокожих и бедных. Чернокожие также беспрецедентно использовали свой политический потенциал. В 1967 году избиратели Гэри избрали мэром чернокожего Ричарда Хэтчера. Избиратели в Кливленде выбрали Карла Стоукса, ещё одного чернокожего. Это были первые афроамериканцы, ставшие мэрами крупных городов в истории США. В июне того же года Тургуд Маршалл стал первым негром, утвержденным в качестве судьи Верховного суда. У чернокожих даже улучшилось экономическое положение, в основном благодаря общему росту благосостояния (а не «Великому обществу»). Комментаторы с радостью отмечали, что формируется значительный чёрный средний класс. Фактически Соединенные Штаты находились на пути к тому, чтобы стать, возможно, наименее расистским обществом с преобладанием белого населения в мире.[1622]

Кроме того, опросы показали, что большинство чернокожих с оптимизмом смотрели на своё будущее и положительно оценивали достоинства десегрегации. Лишь меньшинство, казалось, было увлечено радикальными идеями. Миллионы же оставались глубоко привязанными к своим церквям, число членов которых значительно превышало число членов организаций по защите гражданских прав. Многие из этих церквей возглавляли консерваторы. Лишь очень небольшое число афроамериканцев, как и прежде, вступали в «Нацию ислама» или другие воинственно настроенные чёрные организации или открыто идентифицировали себя с ними. Мартин Лютер Кинг, который в эти годы ненасильственно боролся за открытые жилищные законы в Чикаго и других американских городах, оставался самым почитаемым чернокожим лидером в стране.

Ирония, конечно, заключалась в том, что для воинствующих чернокожих, особенно молодых, эти улучшения в расовых отношениях были далеко не тем, чего они ожидали. Разгоряченные приобретением политических и юридических прав, они требовали социальных и экономических прав: открытого жилья, лучших школ, достойной работы — всего того, чем пользовались белые из среднего класса. Социальные и технологические изменения ещё больше подстегнули эти ожидания. Отчасти благодаря массовой миграции чернокожих с юга на север в послевоенное время, чернокожие оказались в гораздо меньшей изоляции, чем в прошлом. Вырвавшись из жестких рамок Джима Кроу на Юге, они ощутили освобождающее чувство возможности на Севере. Больше, чем их старшие, они могли видеть, чего им не хватает в жизни. Телевидение особенно остро ощущало укор относительных лишений. Доступное практически всем людям к середине 1960-х годов, оно демонстрировало зрителям все более фантастические чудеса богатого общества. Относительная обездоленность чернокожих, более того, в некотором роде усиливалась. Хотя медианный семейный доход чернокожих в эти годы рос быстрее, чем у белых (немного увеличившись с 57 % от дохода белых в конце 1940-х годов до 61 % в 1970 году), разрыв в абсолютных доходах увеличивался.

У многих чернокожих в эти годы были и другие претензии. Одной из них была война во Вьетнаме, которая становилась все более непопулярной среди афроамериканцев по мере роста числа жертв в 1966 году. Некоторые из чернокожих ветеранов, закончивших службу во Вьетнаме, вернулись, разгневанные дискриминацией, которой они подвергались на службе, и полные решимости бороться дома за справедливость. «Я не вернусь, играя „О, скажи, что ты видишь“», — воскликнул один из таких ветеранов. «Я буду насвистывать „Sweet Georgia Brown“, и у меня есть оркестр».[1623]

Чернокожие интеллектуалы также подчеркивали, что афроамериканцы должны гордиться собой, своей расой и своей историей. Джеймс Болдуин с горечью писал о психологическом ущербе, нанесенном чернокожим, которые интернализировали приписываемую им белыми неполноценность и тем самым ненавидели себя. Психолог Кеннет Кларк, чьи исследования оказали влияние на книгу Brown v. Board of Education, написал в 1966 году предисловие к широко читаемому сборнику эссе The Negro American, в котором предупредил, что от белых нельзя ожидать больших усилий в борьбе за расовую справедливость. «Новая американская дилемма, — писал он, — это власть». Чернокожие должны взять её и действовать самостоятельно. «Одни лишь идеалы… не принесут справедливости», — говорил он. «Идеалы в сочетании с необходимостью могут».[1624] Некоторые радикально настроенные чернокожие интеллектуалы стали отрицать, что чёрные и белые могут когда-либо понять друг друга. Драматург и эссеист Лерой Джонс писал в 1965 году, что белые не могут оценить джазовую музыку чёрных. По его словам, разница между белым и чёрным слушателем — это «разница между человеком, наблюдающим за оргазмом, и человеком, испытывающим оргазм».[1625] В 1968 году Джонс сменил имя на Имаму Амири Барака. Как и другие люди его убеждений, он смотрел на Африку как на доминирующий и позитивный источник форм чёрной культуры в Соединенных Штатах. Будучи убежденным шовинистом, он также отмечал превосходные способности афроамериканцев.

В условиях расовой поляризации потребовался всего лишь один инцидент, чтобы подорвать межрасовый подход в движении за гражданские права. Это случилось, когда Джеймс Мередит, одиночка, пытавшийся интегрировать Оле Мисс в 1962 году, решил в июне 1966 года совершить 220-мильное паломничество из Мемфиса, штат Теннесси, в Джексон, штат Миссисипи. Мередит надеялся, что чернокожие люди будут вдохновлены и воодушевлены на регистрацию для голосования.[1626] Однако через два дня после начала похода белый человек в Хернандо, штат Миссисипи, выпустил три пули из автоматического ружья 16-го калибра в Мередита и горстку его товарищей по маршу на шоссе. Мередит упал на землю, истекая кровью, и был срочно доставлен в больницу в Мемфисе.

Когда Мередит начал свой марш, мало кто обратил на него внимание. Никакие организации по защите гражданских прав не принимали в нём участия. Стрельба все изменила. Ведущие лидеры движения за гражданские права — Кинг, Флойд Маккиссик, который в январе сменил Джеймса Фармера на посту главы CORE, и Стоукли Кармайкл, который в мае сменил Джона Льюиса на посту лидера SNCC, — быстро приняли решение возобновить марш. Мередит, чьи травмы оказались поверхностными, был несколько озадачен и обеспокоен тем, что предлагают сделать эти лидеры. Но он дал своё согласие на продолжение марша. Без всякого предварительного планирования новый драматический протест — первый в таком масштабе после Сельмы за пятнадцать месяцев до этого — был пущен в ход.

В течение следующих десяти дней участники марша, численность которых составляла от 30 до 250 человек, шли к Джексону без серьёзных инцидентов. Но в Гринвуде полиция арестовала Кармайкла и ещё двух работников SNCC по обвинению в нарушении местного постановления, запрещающего ставить палатки на территории местной школы для чернокожих. Кармайкл, вест-индиец, учившийся в Университете Говарда, был гордым и вспыльчивым молодым человеком. Хотя он и относился к ненасильственной философии Кинга, он не верил в неё, и он уже сильно разозлил Роя Уилкинса из NAACP и Уитни Янга из Городской лиги, которые приехали в Мемфис, чтобы принять участие в стратегических совещаниях. Оба лидера в гневе вернулись в Нью-Йорк. Кармайкл также потребовал исключить белых из марша, отступив только под давлением Кинга. Когда Кармайкл вышел из тюрьмы под залог, он воспользовался случаем и разогнал на месте происшествия возбужденную толпу из 600 человек.

Его речь стала важной вехой на пути к отказу от межрасового сотрудничества в движении за гражданские права. «Меня арестовывают уже в двадцать седьмой раз», — объявил он. «Больше я в тюрьму не пойду». Затем Кармайкл пять раз прокричал: «Мы хотим власти чёрных!». С каждым разом толпа аплодировала все с большим энтузиазмом, и Кармайкл был рад такой реакции. «Все здания судов в Миссисипи», — кричал он, — «должны быть сожжены завтра, чтобы избавиться от грязи». Он снова и снова спрашивал своих слушателей: «Чего вы хотите?» Толпа отвечала, с каждым разом все громче: «Власть чёрных! Чёрная власть! ЧЕРНАЯ СИЛА!»[1627]

Призыв Кармайкла не был ни спонтанным, ни новым в долгой истории чёрного протеста в Соединенных Штатах. Тенденция к тому, чтобы чёрные руководили деятельностью по защите гражданских прав, даже если это исключало белых, была неумолимой с тех пор, как Демократическая партия свободы Миссисипи потерпела поражение на Демократическом национальном съезде в 1964 году. SNCC, выбрав Кармайкла вместо Льюиса за месяц до этого, продемонстрировал свою готовность к этому. Вилли Рикс, передовик SNCC на марше, опробовал фразу на митингах и настоятельно рекомендовал Кармайклу использовать её. Тем не менее, реакция чернокожих в Гринвуде, многие из которых были местными жителями, на лозунг «чёрной власти» была поразительной. Впоследствии воинствующие чернокожие говорили о «чёрной силе» постоянно, иногда под аккомпанемент яростной антибелой риторики.[1628]

То, что на самом деле означала эта фраза, стало предметом бурных дебатов в последующие несколько недель и месяцев.[1629] Путаница в этом вопросе была понятна, ведь «чёрная сила» была скорее криком ярости, чем систематической доктриной. Некоторые, кто использовал это слово, были активистами, признававшими превосходство ресурсов политической системы, в которой доминировали белые. Они считали «чёрную силу» временной стратегией солидарности, подобной той, которую использовали другие некогда бесправные этнические группы, чтобы закрепиться в плюралистической демократической политике. «Прежде чем группа сможет войти в открытое общество, — говорилось в одном из манифестов, — она должна сначала сомкнуть ряды».[1630] Другие сторонники чёрной власти, однако, были радикалами и/или чёрными националистами, которые верили в исключение белых из чёрных институтов и отвергали не только предпосылки интеграции, но и белое общество в целом. Кармайкл, один из них, также время от времени выдвигал марксистские социальные идеи. Другие боевики, вслед за Лероем Джонсом, рассматривали чёрную власть как способ возродить чёрную гордость и подчеркнуть афроамериканскую культуру, которую они считали более свободной и менее «зажатой», чем культура белых.[1631]

Однако, по сути, стремление к власти чернокожих было более или менее неизбежным результатом динамики протеста против гражданских прав в 1960-х годах. В его основе для большинства сторонников лежала не слишком сложная идея. Кармайкл объяснил её в своей речи в Гринвуде, когда сказал: «Мы должны сделать то, что делали все группы в этой стране, — мы должны захватить общину, где нас больше, чтобы у нас была достойная работа».[1632] Сторонники чёрной власти настаивали на том, что белым нельзя доверять помощь. Из этого следовало, что чернокожие должны сами контролировать свои политические и экономические институты. Если белые чувствовали себя брошенными, это было очень плохо. Если они становятся агрессивными, чёрные должны быть готовы защищать себя.

По этим причинам «чёрная сила» бросила вызов Кингу и другим сторонникам межрасового подхода и ненасилия. Они оставались приверженцами стратегий сотрудничества с белыми либералами и цели расовой интеграции (, как не был привержен Кармайкл). А. Филип Рэндольф осуждал чёрную власть как «угрозу миру и процветанию». Он добавил: «Ни один негр, борющийся за гражданские права, не может поддерживать чёрную власть, которая выступает против гражданских прав и интеграции».[1633] Некоторое время Кинг подумывал о том, чтобы отстранить SCLC, свою организацию, от участия в марше. Отказавшись от такого шага, он, тем не менее, выпустил заявление, в котором говорилось: «Термин „чёрная сила“ неудачен, потому что он создает впечатление чёрного национализма… превосходство чёрных было бы таким же злом, как и превосходство белых». Уилкинс пошёл дальше, написав в журнале Life, что «Чёрная сила» — это «обратная сторона Миссисипи, обратный Гитлер и обратный Ку-клукс-клан». Хотя позже Уилкинс отказался от этого заявления, было очевидно, что подход Кармайкла напугал его. Белые либералы тоже были расстроены. Вице-президент Хамфри, вероятно, говорил за многих, когда заявил: «Расизм есть расизм, и в Америке нет места для расизма любого цвета».[1634]

Разногласия, разделявшие Кармайкла и Кинга, широко освещались в СМИ, когда участники марша, теперь уже более многочисленные, возобновили свой путь к Джексону. Большинство чернокожих на сцене были привлечены лозунгом «чёрной власти», к которой в общих чертах они стремились уже много лет. Они продолжали поддерживать Кармайкла и других боевиков на митингах. Однако большинство из них также почитали Кинга. Толпы людей стекались к обочинам дорог, чтобы только иметь возможность увидеть его, и толпились у его платформ, чтобы иметь возможность сказать, что они прикоснулись к нему. Пока лидеры боролись за контроль над маршем, многие чернокожие последователи пытались избежать явного выбора между ними.

После Гринвуда прошло ещё десять дней, прежде чем участники марша добрались до Джексона. По пути Кинг и ещё двадцать человек отделились, чтобы провести в Филадельфии (штат Миссисипи) мероприятие по случаю второй годовщины убийства Чейни, Гудмана и Швернера. Там на них напала группа из двадцати пяти белых с дубинками, за которыми наблюдали полицейские и агенты ФБР. Кинг был потрясен и назвал Филадельфию «ужасным городом, худшим из всех, что я видел». Тем временем в Кантоне полиция штата пыталась помешать основной массе участников марша поставить палатки на территории чёрной школы. Когда участники марша отказались разойтись, шестьдесят с лишним полицейских в полном боевом снаряжении пустили слезоточивый газ по лагерю, в котором находилось около 2500 человек. Затем полиция ворвалась внутрь, топая и бряцая оружием по плачущим и ослепшим от газа мужчинам, женщинам и детям. Когда полицейский бунт закончился, поле напоминало зону боевых действий. Доктор Элвин Пуссен, прибывший на место событий в качестве представителя Медицинского комитета по правам человека, организовал импровизированную клинику. «Мы не спали всю ночь, оказывая помощь пострадавшим», — вспоминает он.[1635]

По контрасту с этими бурными событиями остальная часть марша была антиклиматической. Мередит присоединился к участникам марша, которых насчитывалось около 2000 человек, на последнем этапе, который завершился у капитолия штата в Джексоне. Это было в воскресенье, 26 июня, через три недели после того, как Мередит начал свой путь в Теннесси. В тот день Кинг и другие выступили перед ликующей толпой в 15 000 человек и провозгласили марш «величайшей демонстрацией за свободу, когда-либо проводившейся в штате Миссисипи». Сторонники кричали: «Свобода сейчас». Сторонники Кармайкла скандировали: «Сила чёрных». Кармайклу аплодировали, когда он сказал, что чёрные «должны создать в этой стране настолько сильную власть, что мы будем ставить [белых] на колени каждый раз, когда они будут с нами шутить».[1636]

Для чернокожих жителей Миссисипи марш действительно оказался скромным успехом. Около 4000 чернокожих зарегистрировались для голосования, а 10 000 прошли хотя бы часть пути. Насилие со стороны белых ещё больше привлекло внимание либералов к расизму на Юге и показало, что акты о гражданских правах 1964 и 1965 годов, хотя и были историческими, но далеко не обеспечили защиту чернокожего населения Миссисипи. Однако репортеры, освещавшие акцию, по-прежнему были практически одержимы значением «чёрной силы» и конфликтами между Кингом, Кармайклом и другими лидерами гражданских прав. Им и многим американцам было ясно, что Кинг, оставаясь необычайно одаренным и очень любимым лидером, будет вынужден делить сцену, как это было в Джексоне, с соперниками за лидерство. Движение за гражданские права распадалось на части. В следующие несколько месяцев подъем чёрной силы казался заразительным. В Окленде, штат Калифорния, два молодых боевика, Хьюи Ньютон и Бобби Сил, взяли на вооружение символ чёрной пантеры, который в 1965 году использовали работники SNCC в Лоундес Кантри, штат Алабама. Ньютон и Сил назвали свою организацию, основанную после убийства полицией Сан-Франциско безоружного шестнадцатилетнего чернокожего подростка, Партией самообороны Чёрной пантеры. Она организовывала бесплатные медицинские клиники, проводила образовательные программы и предлагала бесплатные завтраки для школьников.

Однако основной упор делался на военную тематику. Пантеры предпочитали одеваться в униформу из чёрных брюк, светло-голубых рубашек, чёрных кожаных курток, чёрных беретов и тёмных солнцезащитных очков. Они вооружались (в то время легальным) не скрытым оружием, формировали дисциплинированные патрули, нацеленные на «борьбу с полицией», и проповедовали смесь чёрного национализма и социализма. Они любили ссылаться на Че Гевару, Хо Ши Мина и председателя Мао, которые говорили: «Сила растет из дула пистолета».[1637]

Отражая свои марксистские взгляды, лидеры «Пантер» заявляли о готовности работать с радикально настроенными белыми. Тем не менее, в основном это была организация чёрных националистов, одна из самых конфронтационных, с которыми белые ещё не сталкивались. В мае 1967 года Ньютон, Сил и тридцать с лишним последователей вооружились дробовиками и винтовками М–16 и направились в законодательное собрание штата Калифорния в Сакраменто, чтобы выразить протест против законопроекта, который сделал бы незаконным ношение не скрытого оружия. Как они и ожидали, этот драматический шаг дал им большую известность в средствах массовой информации. Пантеры также оказались готовы к перестрелке, в результате которой в течение следующих нескольких лет в ходе конфликтов с полицией, ФБР, друг с другом и различными чёрными революционерами погибло не менее девятнадцати пантер.[1638] В октябре Ньютон застрелил офицера оклендской полиции. Арестованный по обвинению в убийстве, он был в итоге осужден за добровольное непредумышленное убийство и провел три года в тюрьме, после чего его приговор был отменен из-за ошибки судьи.

«Пантеры» были не столько политической группой, сколько озлобленными молодыми людьми, которых привлекала революционная идеология стран третьего мира, военизированная деятельность, а в некоторых случаях и насилие. Ньютону нравились все более громкие военные титулы, в том числе министр обороны, верховный главнокомандующий и верховный слуга. Впоследствии он и некоторые его последователи занимались вымогательством. Другой высокопоставленный представитель «Пантер», министр образования Элдридж Кливер, был осужденным насильником, который хвастался своими похождениями с белыми женщинами. В начале 1968 года он и другие лидеры «Пантер» были арестованы после перестрелки с полицией Окленда.

К 1969 году «Пантеры» практически распались, за исключением Окленда, где они ещё оставались. Сил и Ньютон находились в тюрьме, а Кливер бежал из страны, чтобы избежать заключения. Тем не менее, некоторое время после 1966 года они были на первых полосах газет. ФБР выделяло огромные ресурсы на кампании по их проникновению, преследованию и дестабилизации. То же самое делали и полицейские департаменты: В 1969 году полиция Чикаго застрелила известного пантера Фреда Хэмптона, когда Хэмптон спал в своей квартире. Воспринимаемые как героические многими молодыми чернокожими в гетто, а также наиболее экстремальными белыми радикалами, «Пантеры» достигли определенного успеха в распространении своей миссии в 1966 и 1967 годах. К 1968 году они насчитывали 5000 членов в дюжине крупных городов. Их мистика распространялась и дальше. Автобиографическая книга Кливера «Душа на льду», вышедшая в марте 1968 года, получила похвалу от многих либеральных белых, хотя в ней было немало ненависти. Знаменитый плакат с изображением Ньютона, сидящего с копьем в одной руке и винтовкой в другой, украшал комнаты чернокожих в гетто и молодых радикалов в университетах.[1639]

Хотя «Пантеры» привлекли особенно много внимания общественности, они были далеко не единственными чернокожими, которые гневно реагировали на то, что считали несправедливостью белой Америки. Многие выступали против войны. Кинг, противник войны с 1965 года, в начале 1967 года усилил свою риторику против неё, назвав Соединенные Штаты «величайшим распространителем насилия в современном мире». Мухаммед Али, чемпион мира по боксу в тяжелом весе, заявил в 1966 году: «Я ничего не имею против вьетконговцев». В 1967 году, столкнувшись с призывом в армию, он потребовал освобождения от призыва как мусульманский священник и отказник по соображениям совести, после чего его лишили боксерского титула и не позволили проводить важные поединки. Он также был осужден за уклонение от призыва и провел следующие три года, борясь в судах (в конечном итоге успешно), чтобы отменить приговор в виде штрафа в 10 000 долларов и пяти лет тюрьмы.[1640] Летом 1967 года Кармайкл отправился дальше, в Ханой. Там он заявил: «Мы не реформаторы… Мы хотим остановить холод величайших разрушителей, … американское руководство».[1641]

Другие чернокожие, среди которых было немало тех, кто не был ни радикалом, ни мусульманином, начали сомневаться в предполагаемых достоинствах школьной десегрегации. Для сторонников интеграции, считавших Brown v. Board практически священным текстом, это было ересью. Но сомневающиеся набирали силу в атмосфере растущей гордости чернокожих. Ссылаясь на успеваемость афроамериканских учеников в некоторых полностью чёрных школах, они спорили с утверждениями белых либеральных «экспертов», которые говорили, что чёрные ученики станут основателями, если не будут посещать школы вместе с белыми. Почему, спрашивали они, школа с преобладанием белых лучше, чем школа с преобладанием чёрных?[1642] Они также начали требовать местного — то есть чёрного — контроля над своими школами — что часто ставило их в оппозицию к белым учителям и налогоплательщикам. Яростная борьба чернокожих за контроль над школами в районе Оушен-Хилл в Бруклине в 1967–68 годах сильно поляризовала расовые отношения в Нью-Йорке.[1643]

Наиболее воинственные лидеры движения за гражданские права, тем временем, отвергли белых соруководителей. В декабре 1966 года исполнительный комитет SNCC официально проголосовал за исключение пяти белых, которые все ещё оставались в его составе. В июле 1967 года CORE, межрасовая организация с момента своего основания в 1942 году, исключила термин «мультирасовый» из пунктов своего устава, касающихся членства. Подобные шаги уничтожили все шансы SNCC и CORE на установление контактов с умеренными чернокожими и белыми либералами. Их финансирование иссякло, а поддержка со стороны белых резко сократилась. Но их лидеров, выступавших со все более резкими заявлениями, это, похоже, не волновало. К началу 1968 года SNCC умирал так быстро, что его стали называть «Нестуденческим насильственным некоординирующим комитетом». В поисках помощи он заключил союз с «Чёрными пантерами». Кармайкл стал «премьер-министром Пантер».

На фоне других чернокожих лидеров Кармайкл выглядел скромнее. Одним из них был Хьюберт «Рэп» Браун, который сменил его на посту главы SNCC в мае 1967 года. Как и многие другие молодые боевики того времени, Браун отрастил прическу в африканском стиле («афро»), ходил в синей джинсовой куртке и тёмных солнцезащитных очках. Он сделал себе имя, подстрекая к сопротивлению белым, которых он называл «хонки», и полиции, которую он клеймил «свиньями». «Насилие», — говорил он, — это «так же по-американски, как яблочный пирог». В августе 1967 года в Кембридже, штат Мэриленд, где давно царила расовая напряженность, Браун взобрался на припаркованный автомобиль и заявил: «Чёрные построили Америку, и если Америка не одумается, мы сожжем Америку дотла». Через несколько часов в ветхой школе для чернокожих детей вспыхнул пожар. Когда белые пожарные не спешили тушить пламя — они боялись снайперов, — огонь распространился и выжег сердце чёрного района города. Позднее Браун был арестован по обвинению в беспорядках и поджоге, выпущен под залог и открестился от обвинений. По его словам, настоящая вина за волнения чернокожих лежит на Линдоне Джонсоне, «диком, бешеном псе, разбойнике из Техаса».[1644]

ВСЕ ЭТИ КОНФРОНТАЦИИ ПАЛИ перед вспышкой городских беспорядков в 1966 и 1967 годах. В 1966 году произошло тридцать восемь беспорядков, самые серьёзные — в Чикаго, Кливленде и Сан-Франциско. В них погибли семь человек, 400 получили ранения, а 3000 были арестованы. В результате поджогов и грабежей был нанесен материальный ущерб на сумму около 5 миллионов долларов. В 1967 году беспорядки достигли рекордного уровня. За первые девять месяцев года произошло 164 восстания; тридцать три из них были достаточно страшными, чтобы потребовать вмешательства полиции штата, а в восьми случаях была задействована Национальная гвардия. Два крупнейших бунта, в Ньюарке и Детройте в июле, продолжались почти неделю в каждом случае и привели к гибели двадцати трех и сорока трех человек. Сотни были ранены. Тысячи зданий были сожжены или разграблены, а тысячи людей остались без крова. Когда беспорядки в Детройте наконец утихли, мэр Джером Кавано заметил: «Это похоже на Берлин 1945 года».[1645]

Многие американцы, включая видных консерваторов, таких как губернатор Калифорнии Рейган, гневно отреагировали на насилие, обвинив в нём радикальных агитаторов и «отщепенцев», которые занимаются мародерством, чтобы просто обокрасть магазины.[1646] Другие возлагали вину на новых мигрантов, многие из которых были выходцами с Юга. Телевизионные репортажи подверглись немалому осуждению: чернокожие, по мнению критиков, наблюдали по телевизору, как полиция и прохожие стояли и ничего не делали, в то время как мародеры и бунтовщики свободно занимались своими делами. Ободренные, телезрители затем выходили на улицу и подражали бесчинствам других. В этой критике была определенная доля справедливости. Некоторые беспорядки сопровождались почти карнавальной атмосферой. Сцены, показанные по телевидению, мало что делали, чтобы отбить у людей желание присоединиться к ним. Центральное место в беспорядках занимали мародеры. В отличие от «общинных» беспорядков, вспыхнувших после Первой мировой войны и сопровождавшихся драками между чёрными и белыми, беспорядки 1960-х годов были «товарными», сопровождавшимися кражами и поджогами. Это изменение отчасти стало следствием значительного увеличения со временем размеров практически полностью чёрных гетто: белые в 1960-х годах гораздо реже, чем в 1919 году, жили или работали среди чёрных и боялись ходить по своим кварталам. Поэтому в 1967 году межрасовые столкновения были редкими, за исключением столкновений между чернокожими и полицией.

Другие наблюдатели подчеркивали, что источником вспышек были бедность и классовое недовольство. Это было верно, но в основном в относительном смысле. Если не считать самых опустившихся людей в гетто, городские чернокожие в среднем жили более комфортно, чем в 1950-х и начале 1960-х годов, когда в центральных городах было относительно спокойно. Более того, не было четкой корреляции между распространенностью или глубиной бедности и беспорядками: чёрные гетто в Детройте (как и в Уоттсе) были в целом более благополучными, чем гетто в других городах. Другие отчаянно бедные этнические группы, такие как пуэрториканцы в Нью-Йорке, не устраивали беспорядков. Тем не менее гнев, вызванный чувством относительной обездоленности, не вызывает сомнений. Большинство участников беспорядков принадлежали к бедному или рабочему классу; не участвовавшие в беспорядках чернокожие, скорее всего, были более обеспеченными. В Детройте классовый гнев, похоже, двигал не только чернокожими, но и бедными белыми. Из 8000 арестованных в Городе моторов 700 были белыми.[1647]

Ещё одна либеральная точка зрения гласит, что причиной беспорядков стал гнев против расовой дискриминации. Этот аргумент нашел своё самое убедительное выражение в докладе Национальной консультативной комиссии по гражданским беспорядкам, созданной президентом Джонсоном. Известный как «Доклад Кернера» по имени его председателя, губернатора Иллинойса Отто Кернера, в марте 1968 года он призывал к массовому расширению государственных программ, чтобы смягчить горькое наследие «белого расизма» в сфере занятости, жилья, социального обеспечения, образования и во всех других сферах жизни. Исследования, проведенные комиссией и другими специалистами после беспорядков, подтвердили ключевую роль расовых чувств, отметив, что в них приняли участие тысячи чернокожих, а не только бедняки или горстка агитаторов. Большинство из них были молоды. Скорее всего, они бросили школу, но, тем не менее, были образованнее, чем в среднем чернокожие в центральных городах, и были долгожителями, а не «отбросами» или недавними мигрантами. Высокий процент — 40 % в некоторых местах — составляли безработные, возмущенные дискриминацией в сфере труда. Грабители, как правило, целенаправленно нападали на магазины, принадлежащие белым, а заведения, принадлежащие чёрным, оставляли невредимыми. Большинство крупных беспорядков происходило после инцидентов между белой полицией и местными чернокожими жителями. В основном эти инциденты были незначительными — такими, какие случаются каждый день. Но в этом-то и заключалась суть. Новости об инцидентах, искаженные слухами или распространенные возмущенными местными жителями, как лесной пожар, пронеслись по населению, затаившему взрывное недовольство полицией, и переросли в беспорядки, когда полиция плохо справлялась с ситуацией.

Расовая напряженность, вылившаяся в беспорядки, имела глубокие городские корни, особенно в дискриминации по месту жительства. Противостояние между чернокожими, ищущими жилье, и белыми, в основном представителями рабочего класса, которые были полны решимости не пускать их в дом, уже давно было проблемой расовых отношений и городской политики во многих северных городах и усилилось после миграции чернокожих в 1940-х и 1950-х годах. Многие из них уже тогда выливались в насилие, которое нервные белые политики и бизнесмены старались не упоминать в новостях. К середине 1960-х годов этот антагонизм достиг предела, разозлив многих чернокожих и напугав местных белых.[1648] Хотя чаще всего в таких конфликтах чёрные выступали против белых, в них стали вовлекаться и испаноязычные американцы. В Сан-Антонио мексиканоамериканская молодежная организация, а в Лос-Анджелесе «Коричневые береты», группа чикано, активно выступали против дискриминации по месту жительства и, как следствие, против сегрегации в школах.[1649]

К тому времени, когда в 1966–67 годах прокатилась самая большая волна беспорядков, американцы в целом были обеспокоены все более высоким уровнем беспорядков, беспорядков и насилия в культуре. С 1963 по 1970 год количество убийств в стране удвоилось — с 4,6 на 100 000 человек до 9,2 на 100 000.[1650] Бойня во Вьетнаме, не выходящая из головы людей, послужила мрачным фоном для жестокого поведения. Фильм «Бонни и Клайд», прославляющий насилие, вышел на экраны в августе 1967 года и, похоже, отражал современные настроения. В то время насилие особенно быстро росло в чёрных центральных районах города, отчасти из-за демографических изменений: вступления в возраст поколения бэби-бума и пика миграции с юга на север. По этим причинам к середине 1960-х годов гетто стали домом для беспрецедентно огромного количества молодых мужчин, все больший процент которых происходил из неполных семей, где не было жесткой дисциплины. Кроме того, молодые мужчины всегда являются группой, наиболее подверженной преступности и насилию.[1651] Сокращение числа рабочих мест на производстве во многих из этих районов ещё больше усилило расовую напряженность. Особые демографические и экономические условия середины 1960-х годов, а также неспособность городов, испытывающих большие трудности, справиться с ними, породили то, что американцы позже назовут чёрным «андерклассом», и создали чрезвычайно тревожные условия.[1652]

Кроме того, многие чернокожие и бедные люди стали политизированными благодаря движению за гражданские права и стали предъявлять к жизни более высокие требования. Некоторые из них присоединились к недавно созданной Национальной организации прав на благосостояние (NWRO). Следуя по пути, проторенному борцами за гражданские права, лидеры NWRO участвовали в сидячих забастовках и других формах ненасильственного прямого действия. Позже активисты NWRO захватили офисы социального обеспечения. Другие местные жители организовывали протесты против перепланировки города, которая грозила разрушить их районы.

Большинство чернокожих, принявших участие в беспорядках 1966 и 1967 годов, очевидно, не ожидали особых результатов. Разгоряченные конфликтами с полицией, они начали беспорядки, которые внезапно вспыхивали, выходили из-под контроля, а затем прекращались, прежде чем участники успевали разработать какую-либо программу. Скорее, бунтовщики бушевали для того, чтобы выразить своё несогласие с давно копившейся несправедливостью и чтобы их наконец заметили. Несмотря на то, что они нанесли ущерб своим и без того неблагополучным районам, они часто чувствовали, что буйство того стоило. Как сказал один из участников беспорядков в Уоттсе: «Мы победили, потому что заставили их обратить на нас внимание».[1653] Конгрессмен Адам Клейтон Пауэлл-младший из Гарлема добавил в 1967 году: «Насилие — это очищающая сила. Оно освобождает туземца от комплекса неполноценности».[1654]

Некоторые американцы отреагировали на беспорядки, призвав ЛБДж и Конгресс сделать что-нибудь для улучшения жизни в гетто. Мэр Атланты Айвен Аллен-младший настаивал: «Это большая национальная проблема. Конгресс не может ждать, пока местные власти будут пытаться справиться с проблемами, которые могут быть решены только на национальном уровне». Газета «Нью-Йорк таймс» написала: «Можно сделать как минимум два вывода… Один из них заключается в том, что если Детройт и является примером лучших усилий Америки по решению расовых и других проблем, стоящих перед городами, то эти лучшие усилия недостаточно хороши. Другой — даже если прогресс будет достигнут на широком фронте, Соединенные Штаты должны быть готовы к серьёзным потрясениям в своих городах ещё долгое время».[1655]

New York Times, как и Комиссия Кернера, была права в том, что беды лежат глубоко. Однако у либералов не было четкого представления о том, что нужно делать, чтобы их вылечить. Программы «Великого общества», в конце концов, не смогли обеспечить мир. А вражда по другую сторону цветной линии казалась непримиримой. Что же тогда делать? Должны ли программы пытаться закачать деньги в гетто, возможно, направляя их на чернокожих предпринимателей, возможно, предлагая налоговые льготы или другие стимулы для бизнеса, который согласится там разместиться? Следует ли выделять средства на увеличение набора чернокожих в полицию, чтобы умерить пыл, разжигающий противостояние? Или же правительственные и частные инициативы должны быть направлены на то, чтобы помочь чернокожим выбраться из гетто? Это потребует действительно жестких мер по искоренению дискриминации в сфере жилья и работы в белых кварталах. Это также может потребовать выделения значительно больших сумм на программы по обучению и образованию. А это, в свою очередь, несомненно, потребует много времени, чтобы добиться значительных изменений. Ни в 1967 году, ни позже среди либералов США не было единого мнения о том, что делать. Напротив, повсеместно наблюдались недоумение и паника.

Консерваторы, напротив, набирали политические очки, обличая агитаторов. Рейган точно подметил, что «первыми жертвами……становятся хорошие, ответственные члены негритянского сообщества». Однако он добавил, что бунтовщики — это «нарушители закона и бешеные псы, выступающие против народа». Эйзенхауэр намекнул на существование заговора: «Многие люди думают, что определенно существует национальная система планирования, потому что они [беспорядки], кажется, следуют такой определенной схеме».[1656] Опросы показали, что многие американцы были с ним согласны. Один из них показал, что 45 % белых обвиняют внешних агитаторов (включая коммунистов); другой опрос показал, что только шестая часть белых признает существование жестокости полиции.[1657] Поддержанные подобными реакциями населения, консерваторы в Конгрессе мобилизовались, чтобы напасть на готовящуюся в то время административную меру по уничтожению крыс в гетто. Один осудил эту меру как «законопроект о гражданских крысах». Другой предложил президенту «купить много кошек и выпустить их на волю». Другие задавались вопросом, не будет ли Джонсон в следующий раз добиваться принятия закона об уничтожении змей, белок, жуков и дроздов.[1658]

Однако не только белые консерваторы были потрясены случившимся. Уилкинс и Янг, вызванные в Белый дом за советом, были потрясены и озадачены. Баярд Растин провозгласил: «Беспорядки должны быть остановлены. Следует применить любую необходимую силу… Если беспорядки продолжатся, будет создана атмосфера, в которой устоявшееся руководство движения за гражданские права лишится опоры… Движение может быть уничтожено, а руководство перейдет в руки деструктивных элементов из гетто».[1659]

Президент Джонсон, поглощённый войной во Вьетнаме, реагировал неоднозначно. В отличие от других, обвинявших в бедах нескольких фанатиков, он понимал боль, которую причиняла дискриминация чернокожим, и упорно продолжал осуществлять программу борьбы с крысами (которая в итоге была принята) и законопроект об открытом жилье.[1660] Тем не менее, он был возмущен беззаконием и уязвлен шквалом критики, который обрушивали на него люди. Уязвленный утверждениями о том, что правительство не сделало достаточно для решения расовых проблем в городах, он проигнорировал отчет комиссии Кернера, когда тот появился в 1968 году.

ЭСКАЛАЦИЯ ТРЕБОВАНИЙ ПРАВ после 1965 года, и особенно беспорядки, не просто обескуражили людей. Они также вызвали значительную обратную реакцию, самую яркую из многих реакций, возникших на фоне поляризации эпохи. Она надолго пережила 1960-е годы.[1661]

Некоторые из тех, кто наносил ответные удары, несли в себе религиозный пыл. Среди них было несколько откровенных расистов, входивших в такие группы, как ККК. Однако гораздо более многочисленными были белые люди, последовавшие за евангелистами вроде Билли Грэма, ученики фундаменталистов-протестантов вроде Орала Робертса, который основал в Оклахоме собственный университет и медицинскую школу, и приверженцы студенческих организаций вроде «Кампус Крестовый поход за Христа». Набожные и политизированные католики также осуждали вопиющие, по их мнению, эксцессы чернокожих и других групп меньшинств.

Многих из этих разгневанных белых вряд ли можно было назвать «консерваторами» в традиционном смысле. Среди них были миллионы борющихся, часто классово сознательных людей, которые почти с одинаковым пылом гневались на то, что они воспринимали как особые привилегии корпоративной элиты, священников и министров истеблишмента, богатых врачей, либеральных школьных советов, вседозволенных бюрократов и судей, а также «экспертов» в целом. Они демонстрировали растущее недовольство многим «современным», включая преподавание дарвиновских теорий в школах, и многим из того, во что их заставляли верить «всезнайки» — социальные инженеры. Их беспокоили феминистки, сексуальное освобождение, радикалы и антивоенные демонстранты, их возмущал «идолопоклоннический» и «преступный» суд Уоррена. Многие видели в этом заговор, организованный восточным истеблишментом.

Угрожаемые беспечностью молодого поколения, они особенно возмущались презрением, которое получали от более светских американцев. К 1966 году они начали принимать участие в политике, как никогда раньше, особенно на Юге и Юго-Западе, где наблюдался взрывной рост населения. Рейган был лишь самым известным из антилиберальных деятелей, которые активно политизировали свои проблемы и извлекали выгоду из того, что в 1970-х годах стало называться новым и мощным религиозным правом.[1662]

Многих американцев середины и конца 1960-х годов, как религиозных, так и нет, отталкивали взгляды и поведение контркультуры, как её называли. Она, родственная студенческим левым, привлекала внимание и раньше, особенно после 1965 года. Но нового расцвета она достигла в январе 1967 года, когда около 20 000 человек, в большинстве своём молодых, собрались в парке «Золотые ворота» в Сан-Франциско, чтобы отпраздновать свой «хипповский» стиль жизни. Тимоти Лири прославлял чудеса ЛСД, синтетического галлюциногена, и других наркотиков, расширяющих сознание. Он призывал молодёжь «включаться, настраиваться, отключаться». Аллен Гинзберг скандировал индуистские фразы. Джерри Рубин, радикал, возглавлявший в Беркли боевой комитет «День Вьетнама», призвал внести залог. Люди в зале передавали друг другу цветы, таблетки ЛСД и сэндвичи, бесплатно предоставленные по случаю «кислотным химиком» Огастусом Оусли Стэнли III. Репортеры и телекамеры передали красочное действо всему миру.[1663]

Human-Be-in, как назвали это событие организаторы, был, безусловно, самым разрекламированным, но не последним из подобных праздников. Близлежащий район Хейт-Эшбери в Сан-Франциско продолжал процветать как одно из многочисленных мест скопления «людей цветов» в конце 1960-х годов. Многие хиппи жгли благовония, принимали наркотики, создавали психоделическое искусство и ходили в необычной одежде. Мужчины-хиппи отращивали длинные волосы, некоторые женщины отказывались от бюстгальтеров. Как и миллионы других молодых людей, они слушали кислотный рок, как его называли. (Выражения «кислотный тест» и «фрик-аут» относятся к середине 1960-х гг.) Такие группы, как Doors, Rolling Stones и Grateful Dead, обрели огромные культовые аудитории. Даже Beatles записывали свою музыку после 1965 года, находясь под воздействием наркотиков, особенно марихуаны и ЛСД. Другие контркультурщики переселялись в коммуны, где питались органической или макробиотической пищей и (как любят подчеркивать СМИ) практиковали различные свободные версии секса.

Молодые люди, активно участвовавшие в подобных коммунальных опытах, в то время составляли лишь незначительное меньшинство своей возрастной группы. Как и битники, на которых они в чем-то походили, они были аполитичны. Они искали свободы от власти, выхода из привычных условностей среднего класса и удовлетворения от уровня личной близости, который они отчаялись найти в основном обществе. Большинство из них не достигли этих блаженных состояний, и контркультура угасла после 1970 года. Более того, их нетрадиционный образ жизни сделал их легкой мишенью для насмешек со стороны консервативных политиков. Губернатор Рейган произнёс, пожалуй, самую известную фразу. По его словам, хиппи — это тот, кто «одевается как Тарзан, волосы как у Джейн, а пахнет как гепард».

Тем не менее, хиппи и «бросившие школу» привлекали к себе пристальное внимание прессы, пока выступали на сцене, особенно в период с 1967 по 1970 год.[1664] А подъем самосознательной культуры кислотного рока привлек внимание все большего числа людей, в большинстве своём молодых. Очевидное неприятие многими молодыми людьми традиционных стилей жизни среднего класса, атака на чувства кислотного рока и открытое употребление наркотиков стали шумным и диссонирующим контрапунктом к основной культуре, которая, отчасти благодаря расколу, усиленному войной, к 1967 году казалась все более какофоничной.

«Длинноволосые хиппи», хотя и раздражали многих американцев, вызывали меньшую реакцию, чем молодые радикалы, которые сопротивлялись призыву в армию и иным образом посягали на символы американского патриотизма. Многие американцы, гневавшиеся на этих «испорченных богатых детей», устали от войны. Но часто они были глубоко патриотичны и классово сознательны. Один из них сказал: «Эти типы из колледжей, профессора, они едут в Вашингтон и указывают правительству, что делать. Делайте то, говорят они, делайте это. Но их сыновья не попадают в болота, вон там, во Вьетнаме. Нет, сэр… Я считаю, что мы должны выиграть эту войну или выйти из неё… Я ненавижу этих демонстрантов за мир… Чем быстрее мы оттуда уйдём, тем лучше». Его жена добавила: «Я тоже против этой войны — как мать, чьи сыновья служат в армии, кто потерял сына, сражаясь в ней. Мир слышит этих демонстрантов, которые шумят. А меня мир не слышит».[1665] Те, кто присоединился к этой реакции, были в равной степени потрясены личным поведением людей, особенно чернокожих, которых они обвиняли в том, что считали безудержной моральной деградацией той эпохи. Именно тогда, вслед за докладом Мойнихэна, средства массовой информации стали уделять все больше внимания статистике «распада семей» в США. Эта статистика действительно вызывала тревогу у тех американцев — подавляющего большинства, — которые считали, что двухдетная нуклеарная семья является основой национальной стабильности. Современные отчеты свидетельствуют о том, что уровень незаконнорожденности начал стремительно расти после 1963 года. В 1963 году уровень незаконнорожденных среди чернокожих составлял около 23 % по сравнению с 2 % среди белых, а в 1970 году подскочил до 36 % по сравнению с 3 % среди белых.[1666] Уровень разводов также вырос (после снижения с 1946 по 1958 год): с 9,2 на 1000 супружеских пар в 1960 году до 11,2 в 1968 году.[1667] Тенденции казались неумолимыми, угрожая стабильности кварталов, нарушая работу школ и вызывая приливную волну сетований по поводу социальных «кризисов», которая достигла своего пика в последующие годы.[1668]

Источники этих тенденций, которые (наряду с быстро растущим уровнем насильственной преступности) развивались внезапно и практически в одно и то же время, были сложными. Одним из них, однако, было вступление в возраст «бэби-бумеров», многие из которых стали относиться к сексу, незаконнорожденности и разводам более снисходительно: молодые люди во многом ускорили продолжающуюся сексуальную революцию, которая в то время вырвалась наружу.[1669] Другим источником стала миграция миллионов молодых людей из сельской местности или небольших городков, где доминировали соседские санкции, в относительную свободу и анонимность городов. Одним из источников роста числа разводов стал постоянно увеличивающийся процент работающих женщин: теперь все больше женщин имели средства, пусть и скудные, чтобы разорвать несчастливый брак и начать самостоятельную жизнь. В основе всех этих изменений лежал одновременно пик Zeitgeist свободы, ожиданий и прав. Все это, дополненное несравненным изобилием 1960-х годов, бросило вызов традиционным нравам.

Фильм «Выпускник» (The Graduate), получивший премию «Оскар» в конце 1967 года, драматизировал эти изменения. В нём рассказывалось о молодом человеке (Дастин Хоффман), который ни в коем случае не был хиппи, потребителем наркотиков или политическим радикалом. Но он казался непричастным к традиционным ценностям. Отчужденный от многих вещей, он не чувствовал родства ни с членами братства в своём университете, ни с материалистичными взрослыми из старшего поколения. Звуковая дорожка, включающая песню «Звуки тишины» Пола Саймона и Арта Гарфанкела, подчеркивает расколы (молчание), которые отделяют людей друг от друга. Как и Джеймс Дин в фильме «Бунтарь без причины» двенадцатью годами ранее, персонаж Хоффмана стал олицетворением тех молодых американцев, которые чувствовали себя отрезанными от традиционной американской цивилизации.

Семейная дезорганизация вызвала особое смятение и тревогу у людей среднего и старшего возраста. Некоторым казалось, что весь мир крутится у них под ногами, унося в чёрную дыру их заветные ценности. Они со страхом и отвращением говорили об отсутствии «семьи» среди молодого поколения, особенно среди чернокожих. «Понимаете, мы были бедны», — объяснял один из родителей, итало-американец, интервьюеру. «Но мы помогали друг другу. Но у цветных нет такой семейной жизни, как у нас. Я не знаю, что с ними происходит. Я не могу понять этих людей». Родитель-еврей добавил: «В Восточном Нью-Йорке еврейские ценности передавались из поколения в поколение. Мы никогда не мечтали о том, чтобы поступать иначе, чем в соответствии с этими ценностями, и возмущались, когда люди поступали не так, как положено. Мы до сих пор говорим об этих вещах. Девушка, родившая незаконнорожденного ребёнка, или девушка, получившая развод, — это было неслыханно, такого просто не было. Вы знали всех в квартале, улица была как маленький город; вы знали, кто делает то, кто делает это».[1670] Многие из тех, кто выступал против распада семей, осуждали рост социального обеспечения, особенно программу Aid to Families of Dependent Children (AFDC), которая в основном помогала малообеспеченным разведенным, разлученным или одиноким женщинам и их детям. Число участников программы AFDC, как и число разводов и незаконнорожденных, быстро росло в 1960-е годы: с 3,1 миллиона получателей в 1960 году, 4,4 миллиона в 1965-м и 6,1 миллиона в 1968-м. Расходы на программу, которая поддерживалась как федеральным правительством, так и правительствами штатов, выросли за те же восемь лет с 3,8 до 9,8 миллиардов долларов. Как и рост числа разводов и незаконнорожденных, рост числа получателей социального обеспечения был стремительным и эскалаторным: к 1970 году число получателей выросло до 9,7 миллиона человек, а расходы — до 14,5 миллиарда долларов.[1671]

Источники этого всплеска социального иждивенчества, хотя и были частично связаны с ростом числа распадов семей, коренились, прежде всего, в правосознании той эпохи. Распространение бедности, которое снижалось на протяжении 1960-х годов, не было главной причиной. Скорее, списки росли потому, что гораздо больший процент людей, имеющих право на получение помощи, требовал её. Они расширялись также потому, что активисты, работающие в программах общественных действий, информировали потенциальных получателей помощи об их правах и предлагали им юридическую помощь; это была одна из областей, где война с бедностью имела значительные (хотя и непреднамеренные) последствия. Некоторые получатели, увлёкшись поиском прав, не только настаивали на помощи от AFDC, но и присоединялись к NWRO и требовали более щедрого и менее навязчивого управления пособиями. В частности, они заявляли, что у них и их детей есть «право» на достойную жизнь. Их поведение свидетельствовало о том, что клеймо принадлежности к социальному обеспечению, которое было сильным на протяжении всей американской истории — даже во времена Депрессии, — утратило свою силу. Так же как и тенденция бедных людей подчиняться авторитетным людям. Это были одни из самых глубоких и долговременных событий 1960-х годов.[1672]

Даже в конце 1960-х годов расходы на поддержку этого всплеска получателей никогда не были очень высокими: федеральные расходы на AFDC обычно составляли примерно одну девятую часть федеральных расходов на социальное обеспечение и около 2–3 процентов всех федеральных расходов. Жизнь на пособия не была очень заманчивой для бедных людей: средняя помощь на семью по программе AFDC выросла со 108 долларов в месяц в 1960 году до 168 долларов в 1968 году — суммы, которые оставляли получателей намного ниже официальной черты бедности, установленной правительством. Более того, эти черты не были высокими. Хотя они и повышались, отражая рост расходов на жизнь (в 1967 году черта для семьи из четырех человек достигла 3350 долларов), они оставались гораздо ниже, чем хотели активисты. Тем не менее, расходы на социальное обеспечение, поддерживаемые налогоплательщиками, росли. К 1970 году увеличились и расходы на программу продовольственных талонов, которая ещё в 1966 году была незначительным федеральным мероприятием. И хотя чернокожие никогда не составляли большинства получателей пособий, их было непропорционально много, поскольку среди них был особенно высок уровень бедности и распада семей. К концу 1960-х гг. в стране разгорелась ожесточенная борьба с AFDC, в основном на расовой почве.[1673]

Противники социального обеспечения, кроме того, обращали внимание не только на расходы. Они выражали свои чувства по этому поводу, возмущенно жалуясь на «пиявок», «обманщиков» и «бездельников». Почитая трудовую этику, они приходили в ярость при мысли о чернокожих и других «бездельниках», получающих пособие. Один из городских рабочих позже взорвался: «Эти люди, получающие пособие, получают столько же, сколько и я, а я вкалываю до упаду и прихожу домой смертельно уставшим. Они встают поздно и могут целыми днями сидеть в хижине и смотреть телевизор… Я хожу с женой за покупками и вижу, как они со своими сорока долларами продовольственных талонов в супермаркете живут и питаются лучше, чем я……Пусть затягивают пояса, как мы».[1674]

Подобные эмоции охватили миллионы американцев, большинство из которых были готовы поддержать государственную помощь только для «достойных» людей, таких как вдовы, сироты, пожилые бедняки и инвалиды. Однако к середине 1960-х годов относительно небольшое число матерей, получавших помощь по программе AFDC, были вдовами; большинство из них были молодыми женщинами, чьи браки распались или у которых родились внебрачные дети. Они вовсе не выглядели «заслуживающими». Люди из рабочего класса, многие из которых были бедны, казались особенно расстроенными социальным обеспечением. Многие из них, конечно, сами пользовались пособием в 1930-е годы или когда в их семьях случилась трагедия, например, потеря основного кормильца. Но они стоически пытались справиться с этим, терпя назойливость социальных работников и ограничения на имущество — ни телефонов, ни линолеума, — которых требовала жестко управляемая система. Как только им удавалось найти работу, они её находили; молодые часто бросали школу в раннем подростковом возрасте, чтобы содержать свои семьи. «Велфэр помогал нам, и это было правильно и справедливо», — вспоминал один житель Нью-Йорка. Но «потом мы могли сами за себя постоять».[1675]

Многих из тех, кто присоединился к движению против социального обеспечения, особенно беспокоило то, что их собственные дети, казалось, были искушены теми же «деградировавшими» ценностями, которые манили «пиявок», получающих пособие. Многие американцы из молодого поколения, по их мнению, требовали мгновенного удовлетворения. Хуже того, считали они, эти молодые люди непокорны, не ценят и не понимают жертв, принесённых их родителями. Один еврейский бизнесмен вспоминал: «Мой старик подарил мне ручной грузовик, когда мне было девять лет, в швейном квартале. Он сказал мне: „Вот, иди работай!“». Не то с молодёжью 1960-х, — жаловался он, — «никто не хочет работать или чего-то ждать».[1676]

Страх перед насильственными преступлениями значительно усиливал эти чувства. Опросы все чаще показывали, что американцы считают «преступность на улицах» проблемой номер один в стране. Распад семей, незаконнорожденность и преступность, были уверены они, идут рука об руку.[1677] Чернокожие, в подавляющем большинстве законопослушные, были одними из тех американцев, которых беспокоили эти тенденции. Они пострадали больше других групп, поскольку большинство насильственных преступлений в городах совершалось чёрными на чёрных. Один из жителей опустошенного преступностью жилого комплекса для малоимущих в Вашингтоне так выразил свои чувства: «Я бы хотел сказать, что я чёрный и горжусь этим. Но я не могу сказать это так просто, потому что я не горжусь тем, что чёрные люди делают друг с другом в этом здании». Она добавила: «Когда мы только переехали, я ходила по коридору и стирала то, что было написано на стенах. Теперь я боюсь выходить в коридоры».[1678]

Белые представители рабочего класса, однако, казались самыми громкими и сердитыми по поводу преступности. Многие из них, разумеется, жили рядом с самыми запущенными районами городов. Как и чернокожая женщина в Вашингтоне, они опасались за свою безопасность. Обычно они винили в этом молодых чернокожих мужчин, чьи показатели арестов за насильственные преступления и торговлю наркотиками были гораздо выше, чем у белых, — настолько, что эти показатели нельзя было полностью объяснить расовыми предрассудками полиции: убийство, в конце концов, было убийством. Некоторые из этих белых пытались сдержать свои чувства. Одна еврейка объяснила: «Наверное, я не ненавижу чёрных. Я ненавижу то, что они заставляют меня оглядываться через плечо». Другие белые, однако, были более откровенны. «Вы не можете пройти… нигде», — взорвался житель Браунсвилля в Бруклине. «Это потому, что эти люди не знают, как жить. Они воруют, у них нет ценностей. Они говорят, что это история, но это чушь. Это не история, это то, как они живут. Они живут как животные».[1679]

Подобные белые с яростью отвергали аргумент, что чернокожие заслуживают особого внимания из-за своей долгой истории угнетения. Многие из них не считали себя предвзятыми. Они настаивали на том, что поддерживают право всех людей на равные возможности, которое до сих пор является самым святым американским политическим идеалом. Но они горячо возмущались тем, что привилегированные сторонники интеграции — «лимузинные либералы», — живущие в лилейно-белых пригородах, называли их «расистами». И они проводили твёрдую линию против особого отношения к группам меньшинств, чтобы защитить или продвинуть их как группы.[1680] Либеральные агентства, такие как EEOC, жаловались они, двигались в сторону «обратной дискриминации». Один белый мужчина спросил: «Кто заплатит евреям за две тысячи лет рабства? Кто возместит итальянцам все канавы, которые они вырыли?» Другой воскликнул: «То, что произошло четыреста лет назад, все эти белые, которые били их кнутом и избивали, — разве мы в этом виноваты? Я даже не имею никакого отношения к рабству. Что прошло, то прошло».[1681]

ЭТИ ПРОЯВЛЕНИЯ ОТКАТА — против распада семей, незаконнорожденности, социального обеспечения, преступности, беспорядков, чернокожих активистов, антивоенных демонстрантов, длинноволосых хиппи, правительственных программ, благоприятствующих меньшинствам, элиты, либералов в целом — продемонстрировали главное событие середины 1960-х годов: быстро растущую поляризацию по классовому, поколенческому и расовому признакам. Эта реакция представляла собой нечто большее, чем белый расизм, который, по данным опросов, был менее интенсивным, чем в прошлом. Он также подтвердил поведение и моральные нормы традиционного уклада. Он обнажил фрагментацию общества и культуры, которая, похоже, только усилится в последующие тридцать лет.

Растущее число людей, ставших частью «обратной реакции», не очень-то воспринимали себя как часть организованного движения. Особенно поначалу они были склонны выражать местное недовольство, вызванное напряженностью в их кварталах. Но их беспокоили и более масштабные силы, которые им угрожали. Все чаще они использовали слово «сдавливание», чтобы описать своё бедственное положение. Снизу их давили чернокожие и другие меньшинства, требовавшие особых прав и привилегий. Сверху на них давили более обеспеченные и влиятельные люди, включая их начальников на работе. В 1967 году государственные служащие вышли на забастовки в рекордном количестве. Другие работники ощущали «блюз синих воротничков»: в 1968 году было больше остановок работы, чем в любой год с 1953-го.[1682] Ощущение ущемленности вызывало часто горькую ярость, которая отчасти основывалась на неутихающей классовой и этнической идентификации.[1683]

Обратная реакция угрожала и Демократической партии. Это стало очевидно ещё во время выборов 1964 и 1966 годов, а по мере приближения президентских выборов 1968 года эта угроза становилась все более зловещей. Многие американцы обвиняли Джонсона и Демократическую партию не только в неправильном ведении войны во Вьетнаме, но и в создании социальных потрясений, которые охватили нацию после 1965 года. Особенно их возмущали либералы — попустительские, покровительственные, лицемерные и ханжеские доброхоты, которые упрекали их в противодействии требованиям меньшинств и различных нарушителей спокойствия. (Консерватор, как говорили, — это либерал, которого ограбили; либерал — это консерватор, которого ещё не ограбили). В обществе, которое становилось все более раздробленным и поляризованным, эти разгневанные люди были политической силой, с которой приходилось считаться.

22. Самый бурный год: 1968

30 января 1968 года был первый день Тет, праздничного дня во Вьетнаме, который ознаменовал начало лунного года. Американцы во Вьетнаме надеялись на некоторую передышку от боевых действий. Но в 2:45 того же утра группа саперов NFL пробила брешь в стене, окружавшей американское посольство в Сайгоне. Вбежав на территорию комплекса, они попытались, но не смогли пробить тяжелую дверь у входа в посольство. Тогда они укрылись за большими бетонными цветочными горшками и обстреляли здание ракетами. Военная полиция открыла по ним ответный огонь, и бой продолжался до 9:15 утра. Все девятнадцать противников были либо убиты, либо тяжело ранены. Пять американцев и один южновьетнамский гражданский служащий погибли. Один из репортеров описал эту сцену как «мясную лавку в Эдеме».[1684]

Нападение на посольство стало частью гораздо более широкого военного плана, элементы которого уже были запущены за пределами Сайгона и который получил название «Тетское наступление». С конца 1967 года Ханой усилил давление на города и базы в центральных горных районах Южного Вьетнама и вдоль демилитаризованной зоны, и особенно на гарнизон морской пехоты в Кхе Сань у границы с Лаосом. В это же время в крупные города начали проникать передовые отряды НЛФ. Американские и южновьетнамские войска дали отпор и нанесли вражеским силам большие потери. Особые усилия генерал Уэстморленд направил на защиту Кхе Сань, осажденного форпоста, который, как он опасался, мог стать вторым Дьенбьенфу. Ханой предпринял эти нападения отчасти для того, чтобы заставить Соединенные Штаты и Южный Вьетнам сократить свои силы в Сайгоне и других крупных городах, тем самым подвергнув себя атакам в начале Тета.

В течение нескольких часов после боя у посольства вражеские силы атаковали большое количество целей в Южном Вьетнаме, включая пять крупных городов, шестьдесят четыре районных центра, тридцать шесть провинциальных столиц и пятьдесят деревушек. Президент Тхиеу объявил военное положение, признав тем самым, что на Юге не осталось безопасных районов. Джонсон попытался преуменьшить опасность, сравнив ситуацию с беспорядками в Детройте в прошлом году — «несколько бандитов могут сделать это в любом городе».[1685] Но Соединенные Штаты и Южный Вьетнам должны были провести крупное контрнаступление, чтобы одолеть врага. В течение следующих трех недель шли бои, в которых погибло около 12 500 мирных жителей и миллион беженцев. Некоторые из боев были действительно кровавыми. Потребовалось двадцать пять дней тяжелых артиллерийских и воздушных бомбардировок, чтобы отвоевать старую вьетнамскую столицу Хюэ, которая была превращена в «разбитую, вонючую громадину, улицы которой были завалены обломками и гниющими телами». В ходе боев погибло около 5000 вражеских солдат, несметное количество мирных жителей, 150 американских морских пехотинцев и 350 южновьетнамских солдат. Когда американцы вновь вошли в город, они обнаружили 2800 тел, похороненных в братских могилах. Это были люди, убитые врагом по подозрению в сотрудничестве с южанами. Победители в ответ убивали подозреваемых коммунистов.[1686]

Когда бои стихли, Уэстморленд заявил, что Соединенные Штаты и Южный Вьетнам нанесли нападавшим сокрушительные потери. «Противник в силу своей стратегии подставил себя под удар и понес большие потери», — сказал он. Так оно и было на самом деле. Наступление Тет в конечном итоге не смогло вывести города из-под контроля Южного Вьетнама или вызвать всеобщее восстание (на что, возможно, надеялся Ханой) против правительства в Сайгоне. Благодаря интенсивным бомбардировкам Соединенным Штатам также удалось отбить атаки на Кхе-Сань, уничтожив при этом многие тысячи вражеских солдат. По приблизительным подсчетам, общие потери за три недели после Тета составили 40 000 человек, в то время как потери северовьетнамцев и FNL в боях достигли 2300 южновьетнамцев и 1100 американцев. Хо Ши Мину и генералу Гиапу потребовалось более двух лет, чтобы компенсировать страшные потери, которые они понесли в Тет и после него.[1687] Однако редко когда «победа» обходилась так дорого. Первые удары наступления Tet, особенно прорыв стены посольства, убедили и без того скептически настроенных американцев в том, что Джонсон, Уэстморленд и другие чиновники администрации все время лгали. Критики Джонсона были ещё более раздражены тем, что их обманули, поскольку в конце 1967 года ЛБДж и Уэстморленд провели большую рекламную кампанию. После Тет стало ясно, что никакого «света в конце туннеля», как утверждал в то время Уэстморленд, не было.[1688] Действительно, шок от Тет значительно усилил враждебные отношения, которые складывались между СМИ и государством с середины 1960-х годов. Для многих представителей СМИ разрыв доверия, ставший пропастью после Тета, так и не был преодолен в дальнейшем.[1689]

Реакция ведущего телеканала CBS Уолтера Кронкайта, самого почитаемого тележурналиста в стране, послужила для многих в то время сигналом к действию. До этого момента Кронкайт, как и другие дикторы, старался придерживаться «объективной» позиции. Обычно это требовало от него сообщать о том, что опубликовали Джонсон, Уэстморленд и другие представители администрации, без явных редакционных комментариев. Однако когда Кронкайт узнал о наступлении в Тет, он пришёл в ярость, тем более что ему показалось, что телевизионные репортажи о войне ввели американский народ в заблуждение. «Что, черт возьми, происходит?» — якобы огрызнулся он. «Я думал, мы выигрываем войну!» Кронкайт отправился во Вьетнам, чтобы своими глазами увидеть ситуацию. Вернувшись, он сообщил 27 февраля: «Кажется, как никогда ранее, ясно, что кровавый опыт Вьетнама закончится тупиком». Кронкайт был лишь одним из многих представителей средств массовой информации — и в других местах — кто не верил в это. Обозреватель Арт Бухвальд, юморист, пошёл дальше. Утверждение Уэстморленда об американской победе, писал он, было похоже на заявление Кастера при Литтл-Биг-Хорн: «Мы обратили сиу в бегство… Конечно, нам ещё предстоит навести порядок, но краснокожие сильно страдают, и это лишь вопрос времени, когда они сдадутся».[1690]

Разочарование таких журналистов, как Кронкайт, впоследствии привело к тому, что сторонники войны стали обвинять прессу в неправильной интерпретации событий, произошедших после Тета, и в том, что она не смогла ясно показать, что американские и южновьетнамские силы одержали победу на поле боя. Они правы в том, что успешное военное возмездие Америки, похоже, затерялось на фоне внутренних обвинений, последовавших за Тет. Они также правы, когда отмечают, что некоторые репортажи в этот тревожный период были одновременно тревожными и шокирующими. Ни один из них не был столь ярким, как освещение казни вражеского офицера на одной из улиц Сайгона, совершенной начальником южновьетнамской полиции. Фотограф AP и две телевизионные съемочные группы запечатлели эту казнь, слегка смягченную версию которой затем показали две телевизионные сети в Соединенных Штатах. Антивоенные американцы указывали на это кровавое убийство как на доказательство того, что война во Вьетнаме была аморальной.[1691]

Однако критики ошибались, утверждая, что средства массовой информации впоследствии стали резко негативно относиться к войне. Несмотря на разрыв доверия, многие репортажи о конфликте во Вьетнаме продолжали передавать ощущение прогресса в боевых действиях. Провоенные обозреватели также ошибались, утверждая, что СМИ после Тета сильно изменили общественное мнение в США о войне. Вероятно, в тот период сообщения отражали и усиливали сомнения населения, которые росли уже некоторое время, в первую очередь из-за неутешительных цифр потерь в 1966 и 1967 годах.[1692] Эти сомнения касались не столько мудрости ведения войны, в которую, казалось, все ещё верило небольшое большинство, сколько того, как вел её ЛБДж. Общественное одобрение поведения Джонсона в конфликте, и без того низкое — 40 % — после его пиар-блога в ноябре, упало до 26 % сразу после Тет.[1693]

В целом, Тет способствовал углублению мрачных настроений, которые и без того усиливались в Соединенных Штатах. Это был первый из почти ошеломляющей серии ударов 1968 года, которые разбили все оставшиеся надежды на преодоление раздробленности и поляризации, усиливавшихся с 1965 года. После 1968 года, во многом самого бурного в послевоенной истории Соединенных Штатов, уже не было возврата к тем большим надеждам, которые либералы питали в 1964 и начале 1965 года.

В ОТВЕТ НА НАСТУПЛЕНИЕ ТЕТ Уилер, Уэстморленд и другие военные руководители Вьетнама запросили 206 000 дополнительных американских войск, половина из которых должна была быть отправлена к концу года, в дополнение к 525 000 или около того, которые уже находились там. Предполагалось, что для этого потребуется мобилизовать резервы. Детали просьбы, конечно, были секретными, но слухи о призывах военных к дальнейшей эскалации просочились наружу. Джонсон, хотя и был потрясен реакцией на Тет, но народное недовольство не заставило его отступить от американских обязательств. Однако он также не разделял идею дальнейшего увеличения численности американских войск, что было бы опасно с политической точки зрения. Поэтому он передал запрос советникам.

Однако в этот момент он столкнулся с серьёзными сомнениями внутри своей администрации, и особенно со стороны Кларка Клиффорда, который сменил Макнамару на посту министра обороны 1 марта. Бывший помощник Трумэна, с 1949 года вашингтонский адвокат и неофициальный советник президентов-демократов, выступал против эскалации войны в 1965 году, но затем, как и практически все американские эксперты по внешней и военной политике, поддержал курс Джонсона как лучший способ сохранить некоммунистический Южный Вьетнам. Когда Клиффорд получил запрос на увеличение численности войск, он приказал пересмотреть ход войны. Он спросил чиновников Пентагона: «Видит ли кто-нибудь ослабление воли противника после четырех лет нашего пребывания там, после огромных потерь и массовых разрушений от наших бомбардировок?» Никто не заметил ослабления воли противника к борьбе. Более того, ведущие представители истеблишмента, в том числе Дин Ачесон и Аверелл Гарриман, убеждали Клиффорда, что просьба Уэстморленда серьёзно подорвет финансовое положение Америки в мире. Ведущие деловые круги того времени сомневались в способности страны, которая в то время столкнулась с утечкой золота, пойти на дальнейшую эскалацию. Многие из этих сомневающихся считали, что война подрывает способность Америки выполнять свои стратегические обязательства в Европе, где интересы национальной безопасности были превыше всего. По всем этим причинам Клиффорд советовал воздержаться от значительной эскалации.

Вместо этого 4 марта он рекомендовал Джонсону направить в Соединенные Штаты символические силы в количестве 22 000 человек и призвать неопределенное количество резервистов. Клиффорд также настоятельно рекомендовал подтолкнуть Тьеу и Ки к тому, чтобы они взяли на себя большую ответственность за войну. Это была рекомендация того, что позже стало известно как вьетнамизация: южновьетнамцы должны были нести большее бремя, а Соединенные Штаты — меньшее. Джонсон, успокоенный яростным американским контрнаступлением в то время, был склонен принять эти осторожные рекомендации, но пока откладывал принятие мер.[1694]

К тому времени неустойчивое состояние общественного мнения на родине, возможно, начало сказываться на президенте, который, как всегда, внимательно следил за опросами. Особенно его беспокоили итоги первых президентских праймериз, состоявшихся 12 марта в Нью-Гэмпшире. Хотя имя Джонсона не было включено в бюллетень, партийные завсегдатаи развернули за него кампанию по выдвижению. Однако при подсчете голосов он набрал лишь 49 процентов голосов демократов. Сенатор Юджин Маккарти из Миннесоты, убежденный противник войны, который в январе бросил ему вызов в борьбе за президентскую номинацию от Демократической партии, не только получил 42 % голосов — потрясающий показатель против действующего президента, — но и завоевал больше делегатов, чем Джонсон, на Демократическом национальном съезде летом того года. Большинство избирателей Маккарти, как позже выяснилось в ходе опросов, были «ястребами», которые винили Джонсона в том, что он не выиграл войну. В то время, однако, голосование было истолковано как признак левоцентристских антивоенных настроений. Это точно был анти-Джонсон. Когда 16 марта сенатор от Нью-Йорка Роберт Кеннеди, которого Джонсон терпеть не мог, объявил о выдвижении своей кандидатуры, на ЛБДж усилилось давление, чтобы он предпринял какие-то примирительные шаги. Это давление, в сочетании с золотым кризисом и улучшением военной ситуации, похоже, побудило Джонсона 22 марта официально принять относительно умеренные рекомендации Клиффорда.

Клиффорд тем временем продолжал искать новые данные. 26 и 27 марта он созвал многих экспертов по внешней политике, которых современники окрестили «мудрыми людьми», чтобы те помогли ему с дальнейшими рекомендациями. В число мудрецов входили Ачесон, до того времени известный «ястреб» в вопросе войны, Максвелл Тейлор, ещё один «ястреб», Джордж Болл, Макджордж Банди, Мэтью Риджуэй, Генри Кэбот Лодж и другие. Большинство из них были призваны консультировать администрацию в ноябре, и тогда они поддержали президента. На этот раз они более внимательно изучили новые данные. Некоторые, как Тейлор, пришли к выводу, что нужно поддержать Вест-Морленд. Однако большинство мудрецов были глубоко расстроены тем, что они обнаружили. Они пришли к выводу, что противник может сравниться с любой силой, которую Соединенные Штаты бросят на арену сражения. Банди заметил, что Вьетнам — это «бездонная яма». Клиффорд заметил: «Есть серьёзные сомнения в том, что мы добились того прогресса, на который рассчитывали к этому времени. Пока мы наращиваем свои силы, они наращивают свои… Похоже, у нас образовалась воронка… Я вижу все больше и больше боев, все больше и больше потерь с американской стороны, и конца этим действиям не видно».[1695]

Когда Клиффорд и другие передали ему пессимизм мудрецов, Джонсон скривился. «Эти ублюдки из истеблишмента внесли залог», — якобы сказал он.[1696] Однако, столкнувшись с таким мнением, он сделал несколько примирительных шагов, которые обдумывал ранее. В течение следующих нескольких дней он принял совет Раска, который рекомендовал Соединенным Штатам объявить о частичном прекращении бомбардировок Северного Вьетнама. Джонсон также заявил о своей готовности начать мирные переговоры с северовьетнамцами и выбрал Гарримана в качестве представителя Америки в случае, если северовьетнамцы согласятся на переговоры.

31 марта Джонсон выступил по телевидению в прайм-тайм, чтобы объявить об этих решениях. Они были важны тем, что ознаменовали — спустя три года — молчаливое, хотя и не обязательное, признание провала дальнейшей эскалации. Но они не представляли собой значительных изменений в политике, которую он проводил с конца 1967 года. Скорее, это были тактические шаги, направленные в первую очередь на то, чтобы успокоить внутреннее несогласие. Когда Ханой удивил его, положительно отреагировав на идею мирных переговоров, Гарриман в мае был отправлен в Париж, который был выбран в качестве места для их проведения. Но переговоры быстро зашли в тупик. Ханой потребовал, чтобы Соединенные Штаты прекратили все бомбардировки. Джонсон, опасаясь, что это поставит под угрозу американские войска, настоял на том, чтобы Ханой согласился сократить свою военную активность на Юге. Бомбардировки продолжались, а переговоры ни к чему не привели. Мир во Вьетнаме казался далёким как никогда.[1697]

Военные усилия Соединенных Штатов в это время фактически активизировались. На самом деле Джонсон сократил бомбардировки на Севере только потому, что убедился в их бесполезности, а также потому, что в любом случае ожидалось, что плохая погода в ближайшем будущем помешает полетам над северной частью Северного Вьетнама. Тем временем Соединенные Штаты активизировали бомбардировки вражеских ресурсов на юге. В марте и апреле Соединенные Штаты провели крупнейшие в истории войны операции по поиску и уничтожению. Затем они запустили программу ускоренного умиротворения, чтобы обезопасить как можно большую часть сельской местности в случае серьёзных переговоров.

Наконец, они значительно увеличили военную помощь Сайгону, подняв численность армии Южного Вьетнама с 685 000 до 850 000 человек.

В своей телевизионной речи 31 марта Джонсон преподнес большой сюрприз. Дождавшись конца своего выступления, он сделал паузу, а затем добавил. «Сейчас в американском доме царит раскол… и я, как президент всего народа, не могу игнорировать опасность, грозящую перспективам мира… Я не считаю, что мне следует посвящать час в день какому-либо личному партизанскому курсу… Соответственно, я не буду добиваться и не приму выдвижения моей партии на пост президента».

Почему Джонсон пошёл на этот шаг, поразивший многих, кто его слышал, не совсем понятно. Но дело было не в том, что он боялся проиграть борьбу за переизбрание. Хотя Маккарти и Кеннеди бросали ему смелый вызов, у них было мало шансов получить поддержку партии против действующего президента. Скорее, Джонсон решил не выдвигать свою кандидатуру, потому что устал как физически, так и эмоционально, а также потому, что понимал, что утратил политическую способность добиваться поставленных целей. Уйдя в отставку, он надеялся привнести немного больше гармонии в общество, которое и так было сильно раздроблено спорами о войне, расовых отношениях и многих других спорных вопросах, которые вызвали ответную реакцию в предыдущие два года.

ВСЕГО ЧЕТЫРЕ ДНЯ СПУСТЯ, 4 апреля, мощная пуля из снайперской винтовки нанесла серьёзный урон надеждам Джонсона и других людей на смягчение расовой поляризации в Соединенных Штатах. Она раздробила челюсть Мартина Лютера Кинга, стоявшего на балконе мотеля в Мемфисе, штат Теннесси, где он поддерживал бастующих чернокожих работников санитарной службы, добивавшихся признания профсоюза. Присутствие Кинга в Мемфисе было характерно для тех ненасильственных усилий, которые он предпринимал с 1965 года, чтобы добиться экономической справедливости для масс чёрной бедноты в городах. Пуля, убившая его, во многом разрушила шансы на ненасильственное лидерство в борьбе за социальную справедливость для чернокожих.[1698]

Новость об убийстве Кинга напугала Конгресс, который в течение недели принял законопроект Джонсона об открытом жилье.[1699] Но ничто не могло остановить ярость, охватившую многих чернокожих американцев. В ночь убийства в Вашингтоне вспыхнули беспорядки: мародеры и поджигатели уничтожали магазины, принадлежавшие белым (и чёрные дома над ними), в чёрных районах города. В ходе последовавших за этим беспорядков были убиты девять человек. Беспорядки затронули ещё более 130 городов, причинив материальный ущерб, оцениваемый более чем в 100 миллионов долларов. Полиция арестовала 20 000 человек. В общей сложности сорок шесть человек, все, кроме пяти, были чернокожими, погибли во время волны насилия.[1700]

В апреле и мае 1968 года насилие и экстремизм, казалось, были повсеместны. За рубежом от них пострадал Париж, где левые студенты захватили Латинский квартал, сотрудничали с рабочими фабрик и в итоге свергли правительство Шарля де Голля. В Чехословакии повстанцы «Пражской весны» подняли восстание против коммунистического правления, но в августе были подавлены советскими танками. Беспорядки охватили Свободный университет в Западном Берлине. Кровавые столкновения между студентами, рабочими и властями захлестнули Токио, Болонью, Милан и Мехико, где осенью проходили Олимпийские игры. Повсеместные вспышки, в большинстве своём вызванные студентами, и жестокие репрессии, которые они часто вызывали со стороны полиции, привели в ужас политических лидеров всего промышленно развитого мира.[1701]

В Соединенных Штатах воинственно настроенные студенты также угрожали статус-кво, в основном на нескольких самых престижных университетских кампусах. События, произошедшие в Колумбийском университете в конце апреля, положили начало этому. Марк Радд, страстный поклонник Че Гевары, недавно вернувшийся из поездки на Кубу, возглавил демонстрацию протеста студентов против целого ряда предполагаемых проступков незадачливой администрации университета. Среди этих проступков была поддержка секретных военных исследований и безразличие к нуждам чернокожих жителей Гарлема, проживающих неподалёку. Отказавшись от вежливости, Радд написал открытое письмо президенту университета Грейсону Кирку, в котором процитировал слова Лероя Джонса: «К стенке, ублюдок, вот это удар». В ходе последовавших за этим длительных столкновений около 1000 студентов (всего в университете 17 000 человек) — часть из них возглавляли Радд и SDS, другие — воинствующие чернокожие — сумели захватить пять университетских зданий и разграбить папки в кабинете президента. На двух зданиях они вывесили красные флаги, а стены кабинетов украсили портретами Маркса, Малкольма Икса и Че Гевары. После шести дней оккупации полиция была вызвана в 2:30 ночи. Их реакция выявила обратную реакцию, которая возбудила американцев из рабочего класса, возмущенных протестами привилегированных. Размахивая дубинками, полицейские набросились на студентов. Более 100 человек, плюс несколько полицейских, получили ранения. В общей сложности было арестовано 692 человека. Университет практически закрылся, к ужасу тысяч студентов и преподавателей, не участвовавших в демонстрации.[1702]

Конфликт в Колумбии стал самым жестоким и негражданским на тот момент; он получил чрезвычайно широкую огласку и послужил толчком для множества выступлений в других университетских городках, большинство из которых произошли в 1968–1970 годах. По оценкам, только в 1968–69 учебном году в американских кампусах, включая многие престижные, прошло 150 демонстраций с применением насилия (и гораздо больше ненасильственных). Некоторые из этих демонстраций превосходили по масштабам Колумбийскую, в частности, демонстрация в Корнелле в 1969 году, где чернокожие студенты с оружием в руках и бандольерами с боеприпасами вынудили администрацию университета пойти на уступки. Другие студенты толкали преподавателей и сотрудников, устраивали акты вандализма в библиотеках, срывали занятия, а во время второго случая в Колумбии весной 1968 года сожгли многолетние научные записи одного из преподавателей.[1703]

Как и демонстранты в Корнелле, студенты «выиграли» некоторые из этих сражений. Например, президент Кирк подал в отставку, а большинство протестующих студентов не были привлечены к дисциплинарной ответственности за причиненный ими ущерб или нарушение порядка. Университеты ввели изменения, которые позволили студенческим группам играть более активную роль в принятии решений на кампусе. Учебные программы были расширены, обычно с большим выбором курсов и меньшим количеством требований. Стали появляться программы по изучению чернокожих. Самое важное, что волнения 1968 года значительно повысили сознание студентов в области прав человека. С тех пор многие университетские администраторы и преподаватели действовали осторожно, чтобы не спровоцировать восстания в кампусе.

Конечно, вопрос о том, были ли эти изменения в учебном плане «реформами», вызвал громкие и продолжительные споры. Многие родители и профессора сетовали на упадок «общего образования». Ряд новых курсов, введенных для успокоения протестующих, не отличался академической строгостью. Другие американцы, включая нескольких профессоров, которые сами принадлежали к левым, были потрясены тем, что они считали высокомерием и игрой демонстрантов, которые, казалось, подражали театральным постановкам уличных агитаторов и революционеров третьего мира. Историк Юджин Дженовезе, ведущий ученый-марксист, назвал студентов «псевдореволюционным средним классом тоталитаризма».[1704] Уильям О’Нил, другой историк, язвительно заметил, что многие университеты до начала студенческих волнений, по крайней мере, требовали усердной работы и дисциплины — подготовки к жизни в реальном мире. В некоторых университетах после протестов, — сетует он, — «протестантская этика уступила место принципу удовольствия в колледже, но не в жизни».[1705] Подобная реакция отражала широко распространенное среди американцев мнение о том, что студенты были испорченными детьми.[1706]

Активизм чернокожих за пределами университетских городков вызывал не менее бурные эмоции. После убийства Кинга преподобный Ральф Абернати, самый доверенный помощник Кинга, попытался подхватить упавшее знамя, продолжив реализацию плана, который Кинг одобрил перед смертью, — Марша бедных на Вашингтон. Абернети надеялся стимулировать национальные действия по борьбе с бедностью среди чернокожих. Однако результат марша оказался для Абернати и его соратников плачевным. Пытаясь драматизировать бедственное положение бедняков, организаторы построили на торговом центре в Вашингтоне город трущоб, Resurrection City. Но строительство было поспешным и некачественным, в результате чего в середине мая прибывшие в город не имели ни электричества, ни воды, ни санитарных условий. Из-за сильных дождей образовались моря грязи. Число тех, кто отважился поселиться там, никогда не превышало 2500 человек, а обычно составляло около 500. Пикетчики у правительственных зданий не привлекли особого внимания. Активисты, представлявшие мексикано-американцев и индейцев — марш должен был быть многонациональным — вступали в столкновения с Абернати и другими чернокожими организаторами, которых они обвиняли в попытке доминировать в процессе. Некоторые участники марша били окна и бросали друг друга в фонтаны.

Фиаско «Марша бедных» закончилось только в конце июня, когда полиция разогнала последних жителей Города Воскресения. К тому времени практически все участники были рады, что борьба закончилась. Отчасти провал был связан с неорганизованностью. Но в основном это было отражение времени. В 1963 году многие белые с энтузиазмом откликнулись на «Марш на Вашингтон», в ходе которого были озвучены цели законопроекта о гражданских правах, находившегося тогда на рассмотрении. Однако к 1968 году повестка дня чернокожих была гораздо более сфокусирована на бедности и расовой дискриминации на Севере. Белые гораздо меньше поддерживали подобные требования, особенно на фоне ответной реакции после беспорядков в городах. Отражая эти чувства, Конгресс ничего не предпринял.[1707]

В оставшуюся часть 1968 года чёрные боевики были настолько разобщены и деморализованы, что в СМИ им уделялось мало внимания, особенно по сравнению с предыдущими несколькими годами. Элдридж Кливер, опубликовав в начале марта книгу «Душа во льду», продолжал периодически появляться в новостях как кандидат в президенты от калифорнийской партии «Мир и свобода», но после того, как он бежал в изгнание, на некоторое время оказавшись на Кубе, его поддержали лишь немногие на периферии. Когда SNCC, CORE и «Чёрные пантеры» оказались практически в полном беспорядке, ни одна чёрная организация — даже все ещё действующая NAACP — и близко не подошла к тому, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся после убийства Кинга.

Самый заметный протест чернокожих в эти месяцы разразился на Олимпийских играх в октябре. Двумя из многих лучших американских спортсменов в Мехико были Томми Смит, обладатель золотой медали в беге на 200 метров, и Джон Карлос, финишировавший третьим в забеге. Оба, как и многие другие члены национальной сборной по легкой атлетике, были афроамериканцами. Перед тем как подняться на трибуну для получения медалей, они закатали штаны, чтобы показать чёрные носки, и вывесили на груди пуговицы протеста. На трибуне они склонили головы и подняли затянутые в чёрные перчатки кулаки в приветствии чёрной силы. Их жест неповиновения, транслировавшийся по телевидению на весь мир, привлек международное внимание к делу расовой справедливости. Для многих спортсменов этот протест стал определяющим моментом: они больше не могли игнорировать политические и расовые аспекты спорта.[1708]

Смит и Карлос, однако, проиграли в краткосрочной перспективе. Чиновники Олимпийского комитета США отстранили их от участия в команде и запретили въезд в Олимпийскую деревню. Белые политики осуждали их за отсутствие патриотизма. Более того, некоторые чернокожие спортсмены опасались выступать вместе с ними. Отчасти потому, что им было что терять, если они бросят вызов белой Америке — посмотрите, что случилось с Мухаммедом Али! Чернокожий боксер Джордж Форман после того, как нокаутировал русского соперника и выиграл золотую медаль в тяжелом весе в Мехико, ходил по рингу, размахивая маленьким американским флагом. В США О. Джей Симпсон, получивший «Хейсман Трофи» как лучший футболист колледжа, отказался вступить в Союз чернокожих студентов Университета Южной Калифорнии, в котором он играл, будучи преимущественно белым. На вопрос о его реакции на неповиновение Смита и Карлоса, он ответил: «Я уважаю Томми Смита, но не восхищаюсь им».[1709]

ВСЕ ЭТИ СОБЫТИЯ 1968 года — ожесточенная реакция на Тет, убийство Кинга, беспорядки в городах, столкновения в университетских городках, дальнейшее распространение идеологии чёрной власти и этнического сознания — усилили фрагментацию и поляризацию, проявившиеся в предыдущие два года. Они также накалили президентскую кампанию, которая во многих отношениях стала самой острой в двадцатом веке.[1710]

Наиболее ожесточенная борьба сильно подкосила Демократическую партию. Маккарти, которого Аллард Лоуэнстайн и другие либеральные активисты убедили бросить вызов Джонсону в январе, рано занял лидирующие позиции среди американцев, выступающих против войны, особенно студентов.[1711] В Нью-Гэмпшире и на последующих демократических праймериз тысячи молодых людей, «Чистые за Джина», энергично агитировали за него. Они уважали его ум, остроумие, тщательность в выработке позиции по вопросам, стремление открыть партийные процессы для новых групп людей и отказ от потворства аудитории. Прежде всего, они восхищались его смелостью, редкой среди состоявшихся политиков, когда он бросил вызов, казалось бы, неуязвимому президенту своей собственной партии.

Маккарти действительно был необычным политиком. В молодости он провел девять месяцев в монастыре, после чего отказался от мысли стать монахом. Затем он преподавал в католических колледжах, где также писал стихи. Среди его друзей был Роберт Лоуэлл, возможно, самый выдающийся американский поэт. Будучи ярым сторонником Адлая Стивенсона в 1960 году, Маккарти поддержал кандидатуру Эл-Би-Джея, а не Кеннеди, после того как Стивенсон отказался от участия в президентской гонке. Затем он стал известен как довольно либеральный сенатор и как надежный сторонник ЛБДж (который в 1964 году предлагал ему кандидатуру на пост вице-президента), а затем восстал против политики президента во Вьетнаме. Его сильное выступление на праймериз в Нью-Гэмпшире внушило его сторонникам надежду на то, что он сможет выиграть номинацию.[1712] Однако с самого начала Маккарти оставил многих людей равнодушными. Он часто был высокомерен со своими сторонниками, в том числе с собственными сотрудниками, и пренебрежительно относился к ритуалам демократических политических кампаний. Он не прилагал особых усилий для работы с прессой. Когда он был полон энергии, он мог быть вдохновляющим оратором, но чаще всего он не предпринимал никаких видимых усилий, чтобы достучаться до слушателей. Некоторые наблюдатели задавались вопросом, действительно ли он хочет победить. Маккарти, казалось, особенно неловко было пытаться справиться со страстными эмоциями, вызванными расовой принадлежностью. Он избегал выступлений в гетто и других местах, где было много чернокожих. Когда был убит Кинг, он ничего не сказал. Хотя либеральные противники Джонсона уважали Маккарти, многие жаждали кого-то, кто мог бы взволновать массы чернокожих и демократов из рабочего класса.[1713]

Этим человеком, конечно же, был Роберт Кеннеди. Некоторое время после убийства брата в 1963 году Бобби казался травмированным. Он питал глубокую и неизгладимую обиду на Джонсона, с которым у него произошла ожесточенная схватка во время съезда 1960 года и чье присутствие в Белом доме вместо его брата было тревожным напоминанием о том, что могло бы быть. Эти горькие чувства никогда не утихали, а со временем только усиливались. Но часть былой безжалостности, за которую противники боялись и ненавидели его в начале 1960-х, казалось, смягчилась. Сторонники говорили, что он вырос. Даже враги чувствовали, что он смягчился.[1714]

Либеральные политические организаторы во главе с Лоуэнштейном в конце 1967 года упорно работали над тем, чтобы Кеннеди бросил вызов Джонсону. Они знали, что он будет харизматичным участником кампании и что он обладает уникальным преимуществом: мистикой и магией имени Кеннеди. Кеннеди испытывал сильное искушение, потому что ненавидел Джонсона и потому что все больше критиковал войну. Но он воздерживался от открытого разрыва с LBJ. Более того, многие политические профессионалы, к которым он обращался за советом, советовали ему не выдвигать свою кандидатуру. Они указывали на, казалось бы, очевидное: Джонсону, как президенту, нельзя было отказать в выдвижении от демократов. Лучше подождать до 1972 года.

Когда Кеннеди неохотно согласился с этим анализом, многие были одновременно и расстроены, и разгневаны. Лоуэнстайн ответил: «Людям, которые считают, что будущее и честь этой страны поставлены на карту из-за Вьетнама, наплевать, что думают мэр Дейли [Чикаго], губернатор Y и председатель Z. Мы сделаем это, и мы победим, и очень жаль, что вас нет с нами, потому что вы могли бы стать президентом».[1715] Затем Лоуэнстайн обратился к Маккарти, который смело взялся за дело, от которого Кеннеди уклонился. Когда в начале 1968 года популярность Джонсона пошла на убыль, особенно после Тета, многие либералы открыто выражали своё презрение к Кеннеди. Они несли плакаты с надписью БОББИ КЕННЕДИ: ЯСТРЕБ, ГОЛУБЬ ИЛИ КУРИЦА?[1716]

Когда Кеннеди наконец вступил в борьбу — после того, как праймериз в Нью-Гэмпшире показали уязвимость Джонсона, — он привел в ярость многих либералов, которые в начале года поддержали Маккарти. Они жаловались, часто с горечью, не только на то, что Кеннеди «труслив», но и на то, что его кандидатура расколет либеральный и антивоенный лагеря, выступавшие против политики Джонсона. В результате, предсказывали они после того, как 31 марта ЛБДж снял свою кандидатуру, вице-президент Хамфри, суррогат Джонсона, победит в президентской номинации демократов. В 1960 или даже в 1964 году многие либералы были бы рады такому исходу, поскольку Хамфри был убежденным сторонником гражданских прав и других социальных программ. Но, будучи вице-президентом, он проглотил сомнения по поводу войны и поддерживал политику Джонсона. В 1968 году он был анафемой для многих либералов-демократов.

Кеннеди, несмотря на эти недостатки, постепенно подрезал базу антивоенной и либеральной поддержки Маккарти. Это произошло не потому, что он был более ярым антивоенным деятелем, чем Маккарти. Напротив, хотя оба кандидата призывали прекратить американские бомбардировки и предоставить Национальному фронту освобождения роль за столом переговоров о мире и в последующей политической жизни Южного Вьетнама, Маккарти был готов заранее одобрить коалиционное правительство, включающее FNL, а Кеннеди — нет. Кеннеди заявил, что сохранит приверженность Америки Южному Вьетнаму и поддержит «ответные меры» против Севера, если это будет необходимо. Кеннеди также не был заинтересован в том, чтобы найти лучшие решения проблем внутренних районов. Он выступал за увеличение государственных и частных расходов на обустройство чёрных районов в городах. (Он сам вкладывал много собственных средств в такие усилия в нью-йоркском районе Бедфорд-Стайвесант). Этот подход получил лишь слабую поддержку со стороны многих людей, озабоченных расовыми проблемами в городах. Программа «озолочения гетто», говорили они, противоречит цели большинства людей, живущих там, — бегству. Если обогащение гетто сработает, в чём критики сомневались, это усилит расовое разделение. Маккарти, подчеркивая цель интеграции, осудил позицию Кеннеди и призвал вместо этого строить «новые города» на окраинах городов, чтобы чернокожие могли переехать и жить там, где есть работа.[1717]

Кампания Кеннеди разгорелась, потому что он казался гораздо более активным и красноречивым, особенно в вопросах расовых отношений, чем Маккарти. Когда Кеннеди узнал, что Кинг был убит, он проигнорировал советников, которые предупреждали его держаться подальше от взрывоопасных внутренних городов. Вместо этого он отправился в чёрный центр Индианаполиса — в то время он участвовал в праймериз в Индиане — где забрался на крышу автомобиля, чтобы трогательно рассказать о своей поддержке расового равенства. Он был так напряжен, так явно потрясен убийством, что некогда бурлящая толпа стала внимательной и почтительной. Позже он выступал как в бедных чёрных кварталах, так и в белых рабочих кварталах Гэри. Везде он выступал с одинаково откровенной и непатронируемой речью: осуждал расовые предрассудки, осуждал беспорядки, осуждал рост социального обеспечения, прославлял добродетели упорного труда. В частности, он взывал к идеализму и совести людей из среднего класса. Таким образом, он создал коалиции сторонников, которые преодолели расовые и классовые различия и принесли ему победу на праймериз. Тысячи либералов, осознав слабости Маккарти, перешли на сторону Кеннеди.

В оставшиеся несколько недель праймериз Кеннеди укрепил свою привлекательность в качестве защитника бедных американцев и американцев из рабочего класса. В Оклахоме он сожалел о бедности индейцев в резервациях; в Калифорнии он подружился с Чавесом; в Нью-Йорке он отождествлял себя с бедственным положением пуэрториканцев. Несмотря на то, что он проиграл праймериз Маккарти в Орегоне — единственный раз, когда Кеннеди не удалось победить на выборах, — он привлекал огромные и порой пугающе отзывчивые толпы почти везде, куда бы он ни приехал. Толпы людей теснились к нему и его встревоженным телохранителям; женщины пытались дотронуться до его волос. Не раз он выходил из толпы в разорванной одежде и с руками, кровоточащими от сотен ударов и пощечин, которые его осаждали. Политические обозреватели со стажем были поражены и потрясены сильными эмоциями, которые вызвал Кеннеди.

Кеннеди завершил свою захватывающую кампанию близкой, но решающей победой над Маккарти на ключевых выборах в Калифорнии в начале июня. Однако в момент своего триумфа он был смертельно застрелен Сирханом Сирханом, невменяемым арабским националистом, в коридоре лос-анджелесского отеля. Убийство и его последствия вызвали яркие воспоминания об убийстве Кеннеди четырьмя годами ранее. Когда тело Бобби везли на поезде из Нью-Йорка в Вашингтон, где он должен был быть похоронен рядом со своим братом, толпы плачущих и машущих американцев стояли вдоль путей. В Балтиморе тысячи людей пели «Боевой гимн Республики» ещё до появления поезда. Смерть Роберта Кеннеди нанесла ещё больший удар по и без того осажденным силам американского либерализма и опустошила людей, которые смотрели на него как на единственную оставшуюся надежду на исцеление раздробленной нации.

Смог бы Кеннеди выиграть номинацию, если бы остался жив? Этот вопрос стал одним из самых часто задаваемых в истории современной американской политики. Когда его убили, ему требовалось ещё 800 с лишним делегатов, чтобы выиграть номинацию. Некоторые из них могли достаться Маккарти — если бы Маккарти, непредсказуемый человек, оказался готов их отпустить. Другие могли отойти Хамфри, чьи шансы в ноябре казались безнадежными.[1718] Тем не менее, силы Джонсона и Хамфри прочно удерживали партийный механизм, которым они беспрепятственно манипулировали на съезде. Джонсон ненавидел Кеннеди так же сильно, как Кеннеди ненавидел его. Все эти политические реалии должны были работать против шансов Кеннеди на номинацию.

Съезд демократов, состоявшийся в Чикаго в конце августа, оказался настолько бурным и кровавым событием, что на выдвижение Хамфри в первом туре, которое к тому времени было предрешено, почти не обратили внимания.[1719] Мэр Чикаго Ричард Дейли давно ожидал какого-то противостояния. Мэр, действительно, отражал сложные чувства многих людей, присоединившихся к отголоскам конца 1960-х годов. К тому времени он уже потерял энтузиазм в отношении военных действий, главным образом потому, что пришёл к выводу, что они не могут быть успешными. Но Дейли, как и многие представители рабочего класса, которые были источником его власти, испытывал отвращение к антивоенным демонстрантам, которых он считал элитарными, изнеженными, ханжескими и непатриотичными. Не менее враждебно он относился и к непокорным чернокожим: в апреле, во время беспорядков в Чикаго после убийства Кинга, он приказал своей полиции «стрелять на поражение» в поджигателей и «стрелять, чтобы покалечить или искалечить» мародеров. К моменту открытия съезда Дейли забаррикадировал территорию и собрал внушительные силы из 12 000 полицейских (плюс 5000 национальных гвардейцев и 6000 федеральных войск, находившихся в готовности поблизости), чтобы подавить малейшие беспорядки. Когда прибыли демонстранты, он отказал им в разрешении ночевать в общественных парках, проводить шествия и иным образом участвовать в осмысленном протесте. Он жаждал найти повод, чтобы утихомирить их.

Многие антивоенные активисты, предупрежденные о том, что в Чикаго будут серьёзные проблемы, остались дома. Поэтому число приехавших из других городов было относительно небольшим; по оценкам, их было около 5000 человек. Ещё около 5000 человек из Чикаго присоединялись к ним время от времени в течение пяти последующих дней протестов, но большинство демонстраций, разбросанных на семи милях береговой линии Чикаго, были небольшими — полиция обычно превышала численность протестующих в три-четыре раза. Многие из тех, кто приехал в Чикаго, были пацифистами и сторонниками ненасилия, которые принадлежали к Национальному мобилизационному комитету по прекращению войны во Вьетнаме, или, как его ещё называли, Mobe. Однако Mobe представлял собой разветвленную коалицию групп, некоторые из которых, казалось, были готовы спровоцировать насилие, чтобы продвинуть своё дело. Том Хейден, один из главных лидеров, был одним из них. К лету 1968 года, после убийств и беспорядков, которые подняли уровень неспокойствия в стране, стало ясно, что многие активисты, прибывшие в Чикаго, предвкушали борьбу.[1720]

Меньшая, но гораздо более яркая группа демонстрантов называла себя Йиппи, или членами Международной партии молодёжи. Феномен Йиппи — вряд ли его можно назвать движением — в значительной степени был создан двумя невероятными персонажами, Эбби Хоффманом и Джерри Рубином. Оба они были ветеранами хиппи и антивоенной деятельности, включая марш на Пентагон в 1967 году. У них была удивительная склонность к абсурду, театральный дар и острое понимание того, как самые смешные выходки привлекают внимание СМИ. Они ожидали и приветствовали жестокое возмездие со стороны полиции Дейли и очень хотели, чтобы их заметили.[1721] Они объявили, что «Йиппи» нарядятся посыльными и будут соблазнять жен делегатов, а также раздавать на улицах бесплатный рис. Они предложили выдвинуть в президенты свинью Пигасус. Лозунг йиппи гласил: «Они [демократы] выдвигают президента, и он ест народ. Мы выдвигаем президента, и народ ест его».[1722]

Некоторые из вспышек насилия в Чикаго начались ещё в воскресенье 25 августа, накануне съезда, когда йиппи, пытавшиеся разбить лагерь в Линкольн-парке в трех милях к северу от места проведения съезда, насмехались над полицией. «Свинья, свинья, фашистская свинья», — скандировали они. «Свиньи едят дерьмо!». Когда в 10:30 вечера йиппи не подчинились приказу покинуть парковую зону, полиция погналась за ними по улицам города, нанося удары дубинками по ходу их бегства. Тех, кто отказался уйти, а всего их было около тысячи, постигла та же участь. Полиция также напала на репортеров и фотографов из Newsweek, Life и Associated Press. Сражение в Линкольн-парке продолжалось спорадически и жестоко в течение следующих двух ночей. Столкновения также возникли у отеля «Хилтон», где протестующие скандировали: «Пошёл ты, ЛБДж», «Сбрось горб», «Зиг хайль» и «Разоружение свиней».

В среду, 28 августа, в городе разгорелась самая ожесточенная борьба. Именно в этот день союзники Джонсона добились принятия резко провоенной программы (1567 голосов против 1041), а Хамфри, приняв эту программу, был выдвинут в первом туре голосования. Хотя ораторское искусство в зале было в основном скучным, к вечеру накалились страсти, особенно после того, как до делегатов дошли телесюжеты о насилии на улице. В какой-то момент сенатор от Коннектикута Абрахам Рибикофф поднялся на трибуну, чтобы выдвинуть кандидатуру сенатора Джорджа Макговерна из Южной Дакоты, кандидата, который представлял многих бывших сторонников Кеннеди. Рибикофф посмотрел на Дейли, который находился в двадцати футах от него в зале, и воскликнул: «С Джорджем Макговерном у нас не будет тактики гестапо на улицах Чикаго». Разъяренные делегаты от Иллинойса вскочили на ноги, крича и размахивая кулаками. Дейли был багровым от ярости и выкрикнул в ответ слова, которые, хотя и захлебнулись в суматохе, были разобраны по губам многими зрителями национального телевидения: «Пошёл ты, жидовский сукин сын, паршивый ублюдок, иди домой».[1723]

Насилие над демонстрантами возле «Хилтона» и рядом с залом в то время было поистине шокирующим. Когда протестующие попытались пройти в зал, тысячи полицейских, действуя по приказу Дейли, решили остановить их. Сняв значки, они нападали, пускали слезоточивый газ, били людей дубинками и кричали: «Убивать, убивать, убивать!». Все, кто попадался им на пути — демонстранты, прохожие, медики, репортеры и фотографы, — становились мишенями. Сотни людей были в крови, но никто, как ни странно, не был убит. Было темно, но телевизионные огни освещали некоторые сцены, и национальная аудитория, слушая крики протестующих «Весь мир смотрит», смотрела на вспышки графического насилия. Позже полиция устроила предрассветный рейд в штаб-квартиру Маккарти на пятнадцатом этаже отеля «Хилтон», избивая молодых добровольцев, которых обвинили в том, что они бросали наполненные мочой банки из-под пива в полицейские ряды внизу.[1724]

Во время этих ошеломляющих столкновений силы Джонсона и Хамфри оставались неприкаянными. Хамфри, получив, наконец, столь желанную для него президентскую номинацию, на следующий день выбрал Эдмунда Маски, сенатора от штата Мэн, в качестве своего кандидата и выступил в защиту действий Дейли и его полиции. Мэр, по его словам, не сделал ничего плохого: «Непристойность [демонстрантов], сквернословие, грязь, которые произносились ночь за ночью перед отелями, были оскорблением каждой женщины, каждой дочери, фактически каждого человеческого существа… За такие слова можно посадить любого в тюрьму… Стоит ли удивляться, что полиция была вынуждена принять меры?»[1725]

Многие американцы задавались этим вопросом. Они утверждали, что Дейли не стоило сильно беспокоиться о демонстрантах, число которых было скромным. Он мог бы разрешить иногородним ночевать в парке и быть более щедрым в определении правил проведения маршей и демонстраций. Он мог бы, конечно, сдерживать свою полицию. Вместо этого он поощрял их бесчинства. Тем самым он сыграл на руку Хоффману, Рубину и другим демонстрантам, семерых из которых («чикагскую семерку») федеральные власти затем привлекли к ответственности за сговор с целью беспорядков. Рубин позже сказал: «Мы хотели именно того, что произошло… Мы хотели создать ситуацию, в которой… администрация Дейли и федеральное правительство……самоуничтожились».[1726]

Неудивительно, что Хамфри отреагировал именно так. Искренний, благонамеренный человек, он был потрясен зачастую подростковым поведением некоторых демонстрантов. Миллионы американцев были с ним согласны: опросы показывали, что большинство американцев в сложившихся обстоятельствах защищали буйное поведение чикагской полиции. Тем не менее, беспорядки в Чикаго больно ударили по Хамфри и демократической партии, которая покинула Чикаго ещё более израненной, чем когда-либо. Маккарти отказался выступать вместе с Хамфри или поддерживать его. Номинант, пересмотрев свою защиту Дейли и полиции, вскоре признал, что произошла катастрофа. «Чикаго, — признал он два дня спустя, — был катастрофой. Мы с женой вернулись домой с разбитым сердцем, избитые и измученные».[1727] Он, как и подавляющее большинство политических обозревателей, признал, что для реанимации билета Хамфри-Маски и Демократической партии потребуется какое-то чудо. Как далеко пали сильные мира сего — либеральные демократы, одержавшие победу в 1964 году!

НАЧАВ СВОЮ КАМПАНИЮ, Хамфри понимал, что ему придётся иметь дело с двумя грозными противниками: Джорджем Уоллесом из Алабамы, который в феврале объявил себя кандидатом в президенты под знаменем Американской независимой партии, и Ричардом Никсоном, которого республиканцы выдвинули в президенты за три недели до фиаско демократов в Чикаго.

В 1968 году Уоллес действительно представлял собой устрашающую силу. Хотя он знал, что не сможет выиграть выборы, он надеялся захватить достаточно южных и приграничных штатов, чтобы перевести близкую гонку в Палату представителей. К удивлению многих политических обозревателей, ему удалось попасть в избирательные бюллетени во всех пятидесяти штатах, и его популярность неуклонно росла, достигнув 21 % сразу после съезда демократов.[1728] Как и в прошлом, Уоллес пользовался горячей поддержкой южных сегрегационистов. Большинство ультраправых организаций, включая ККК, Гражданские советы и Общество Джона Берча, открыто помогали его деятельности.[1729] Большая часть сил, двигавших его кампанию, пришла с Юга, обнажив как никогда остро региональные расколы, которые усилились во время борьбы Голдуотера и Джонсона в 1964 году. Привлекательность Уоллеса в 1968 году, однако, выходила за рамки региональных границ, какими бы важными они ни были. Она также основывалась на том, что он вызвал ответную реакцию во многих районах Севера, где проживает рабочий класс. Уоллес был энергичным, агрессивным, едким, насмешливым, часто огрызающимся участником избирательной кампании. Отказавшись от откровенно расистских речей, он призывал к «закону и порядку» на улицах и осуждал матерей-благотворительниц, которые, по его словам, «разводят детей как товарную культуру». Он с ликованием нападал на хиппи, левых и радикальных феминисток, некоторые из которых пикетировали конкурс «Мисс Америка» в Атлантик-Сити сразу после съезда демократов, выбрасывали в «мусорный бак свободы» то, что они называли предметами женского «порабощения» — подпруги, лифчики, туфли на высоких каблуках, накладные ресницы и бигуди для волос — и навсегда заслужили ярлык «сжигателей лифчиков».[1730] Уоллес получал особое удовольствие, нападая на участников антивоенных демонстраций, часто с тонко завуалированными намеками на жестокое возмездие, что приводило в восторг многих его последователей. «Если какой-нибудь демонстрант когда-нибудь ляжет перед моей машиной, — провозглашал он, — это будет последняя машина, перед которой он когда-либо ляжет». Он также изложил экономическую программу, рассчитанную на рабочих «синих воротничков». Она включала в себя поддержку федеральной программы обучения рабочим специальностям, гарантии коллективных переговоров, повышение минимальной заработной платы и улучшение защиты людей, которые потеряли работу или не могут позволить себе адекватное медицинское обслуживание.[1731]

Уоллес с особой страстью нападал на всезнающих федеральных бюрократов и самозваных экспертов, которые пытались указывать честным представителям рабочего класса, что им делать. «Либералы, интеллектуалы и длинноволосые», — кричал он, — «слишком долго управляли страной». Его аудитория аплодировала, когда он осуждал «чрезмерно образованных людей из башни из слоновой кости с заостренными головами, которые смотрят на нас сквозь пальцы». Это «интеллектуальные болваны», которые «не знают, как правильно припарковать велосипед». Он добавил: «Когда я доберусь до Вашингтона, я выброшу всех этих обманщиков и их портфели в Потомак».[1732]

Выдвигая свою кандидатуру на пост президента в 1968 году, Уоллес допустил несколько ошибок, в том числе выбрал в начале октября генерала Кертиса ЛеМэя в качестве своего помощника. ЛеМей, руководивший налетами на Японию с применением зажигательных бомб во время Второй мировой войны, оставался яростным и прямолинейным сторонником воздушной мощи, включая ядерное оружие. Многие считают, что именно он послужил моделью для безумного генерала в фильме Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав» (1964), разрушительной сатире на военное рвение времен холодной войны. На катастрофической пресс-конференции, последовавшей за его выбором в качестве кандидата в президенты, Лемэй заявил журналистам: «Я не верю, что мир закончится, если мы взорвем ядерное оружие». Несмотря на все испытания в Тихом океане, «рыба вернулась в лагуны, на кокосовых деревьях растут кокосы, на кустах гуавы есть плоды, птицы вернулись».[1733] Хамфри вскоре стал называть Уоллеса и ЛеМэя «близнецами-бомбами».

Когда Уоллес услышал подобные комментарии, он был встревожен. Как и ЛеМей, он поддерживал войну, но к 1968 году он понял, что она вызывает разногласия, и у него не было четких идей по поводу выхода из тупика. Как и многие американцы в 1968 году, он был не столько сторонником войны, сколько противником войны. Это оставалось ключевой темой его кампании: стимулирование народного гнева на привилегированных и «непатриотичных» молодых людей, которые высмеивали армию, уклоняясь от призыва.

Однако при всей своей привлекательности Уоллес оставался кандидатом от третьей партии. Политические обозреватели не ожидали от него победы в штатах за пределами Глубокого Юга. Больше всего Хамфри и его советников беспокоила кандидатура Никсона, который после съезда в Чикаго имел, казалось, непреодолимое преимущество над демократами. Бывший вице-президент, которому в 1968 году исполнилось пятьдесят пять лет, казался политически обреченным после поражения в гонке за пост губернатора Калифорнии от Пэта Брауна в 1962 году. Очень плохой неудачник, он кричал тогда прессе: «У вас больше не будет Никсона, чтобы пинаться». Однако в 1968 году ему удалось победить в первом же туре голосования, отчасти потому, что он был центристом в партии, а отчасти потому, что он упорно поддерживал кандидатов-республиканцев на протяжении 1960-х годов, одновременно обеспечивая себе поддержку. Затем он окружил себя группой экспертов по рекламе, связям с общественностью и телевидению и провел тщательно спланированную кампанию, в которой подчеркивал свой опыт, особенно в области внешней политики. Некоторые современные наблюдатели, надеясь на лучшее, предполагали, что в стране снова появился «новый Никсон».[1734]

Никсон до сих пор с горечью вспоминал многочисленные обиды и несправедливости, которые, по его мнению, были уделом его жизни. Жизнь, думал он с неизбывной жалостью к себе, состоит из череды «рисков» и «кризисов».[1735] В политике он сохранил ту же страсть к успеху, которая в прошлом толкала его к излишней, порой порочной, пристрастности и личной инвективе. Чувствуя себя неуютно перед толпой, он оставался неинтересным участником избирательной кампании. Его речи, как и в прошлом, порой граничили с банальностью. Его движения, в частности, жест триумфа с поднятыми над головой руками, казались заученными и фальшивыми. Джон Линдсей, либеральный республиканец из Нью-Йорка, заметил, что Никсон похож на «ходячую коробку со схемами».[1736] Сомнительную помощь Никсону оказал его кандидат, губернатор Мэриленда Спиро Агню. Агню получил свой пост губернатора в 1966 году, став одним из нескольких республиканцев, пришедших к власти в результате реакции против Джонсона и Демократической партии в том году. Тогда он казался умеренным и поддержал губернатора Нью-Йорка Нельсона Рокфеллера, либерала-республиканца, в борьбе за президентское кресло в 1968 году. Но Агню, американец греческого происхождения, чей отец был бедным иммигрантом, стал ещё одним политическим лидером, которого постигла обратная реакция, особенно после беспорядков в Балтиморе, вызванных убийством Кинга. В то время Агню привлек к себе внимание тем, что осудил «ездившего по округе, посещавшего Ханой, кричавшего, подстрекавшего к беспорядкам, сжигавшего Америку дотла типа [черных] лидеров».[1737] Никсон, искавший кандидата, который был бы сторонником «закона и порядка», выбрал Агню, не слишком тщательно изучив его биографию. У него были причины сомневаться в своём выборе во время кампании, когда Агню опускался до этнических оскорблений, говоря о «поляках» и называя репортера «жирным япошкой». Возобновив тактику Джо Маккарти, Агню назвал Хамфри «мягкотелым коммунистом». Он заметил: «Если вы видели одну трущобу, вы видели их все». Washington Post заключила, что Агню был «возможно, самым эксцентричным политическим назначением с тех пор, как римский император Калигула назвал свою лошадь консулом».[1738]

Если отбросить эти проблемы, Никсон провел хорошо просчитанную и очень хорошо финансируемую кампанию. Партия «зелёных» потратила огромные суммы на радио и телевидение — по оценкам, 12,6 миллиона долларов против 6,1 миллиона долларов у демократов — и стала пионером в практике того, что стало известно как «демографический маркетинг». Для этого были наняты «медиаспециалисты», которые приобрели беспрецедентное влияние в кампании. Они проводили маркетинговые исследования, чтобы определить интересы особых групп, а затем направляли конкретную рекламу, в большинстве своём «ролики», на группы избирателей. Они также использовали новые телевизионные технологии — видеопленку, зум-кадры, разделенные экраны, — чтобы сделать свои ролики живыми. Это была первая по-настоящему высокотехнологичная телевизионная кампания в американской истории.[1739]

В вопросах Никсон старался не раскачивать лодку; в конце концов, он начал осеннюю кампанию с огромным преимуществом над Хамфри. По поводу Вьетнама, главной политической проблемы эпохи, он сказал лишь, что у него есть «секретный план» по прекращению войны. В вопросах внутренней политики Никсон повторял Уоллеса, но в более мягкой манере, угождая современной реакции. (Хамфри высмеивал Никсона как «надушенную, дезодорированную» версию Уоллеса) Это означало прославление «закона и порядка», осуждение программ «Великого общества», осуждение либеральных решений Верховного суда, высмеивание хиппи и протестующих. Он осуждал «автобусные перевозки» детей, которые в то время применялись в качестве средства десегрегации школ. Большая часть его кампании, как и выбор Агню, отражала то, что позже эксперты назвали «Южной стратегией», направленной на привлечение голосов белых на Юге (и в других регионах). «Работающие американцы, — заявил он, — стали забытыми американцами. В то время, когда национальные трибуны и форумы отданы на откуп крикунам, протестующим и демонстрантам, они стали молчаливыми американцами. А ведь у них есть законное недовольство, которое должно быть исправлено, и справедливое дело, которое должно восторжествовать».[1740]

Лишь один вопрос, казалось, мог сорвать Никсона по ходу кампании: Вьетнам. Если Хамфри сможет привлечь на свою сторону Маккарти, Макговерна и бывших сторонников Кеннеди, он сможет подлатать сильно потрепанную Демократическую партию. Конечно, это было чрезвычайно сложной задачей, поскольку он не хотел оттолкнуть президента, который категорически отказывался прекратить бомбардировки. Но Хамфри знал, что должен попытаться. 30 сентября он выкупил телевизионное время для хорошо разрекламированной речи в Солт-Лейк-Сити, которую произнёс на пюпитре без вице-президентской печати. В своей речи Хамфри заявил о готовности при определенных условиях «прекратить бомбардировки Северного Вьетнама как приемлемый риск для мира, потому что я верю, что это может привести к успеху на переговорах [в Париже] и тем самым сократить срок войны». Его заявление было осторожным и не обрадовало ни Джонсона, который негодовал, что Хамфри зашел слишком далеко, ни Маккарти, который ждал ещё месяц, прежде чем одобрить партийный билет — и то лишь слабо. Поначалу речь ничего не изменила в опросах избирателей. Но к середине октября политические обозреватели почувствовали изменения в настроении людей, особенно либералов и противников ведения войны Джонсоном. Они никогда не испытывали симпатии к Никсону, не говоря уже об Уоллесе, и жаждали найти повод вернуться в ряды демократов.[1741]

Хамфри, казалось, тоже омолодился благодаря изменению настроений в обществе. До этого момента несколько деморализованный участник избирательных кампаний, он стал ещё более страстно поддерживать социальные программы, включая гражданские права, которые традиционно поддерживали либеральные демократы. Лидеры профсоюзов, которые всегда восхищались Хамфри, удвоили свои усилия, чтобы вырвать рабочих из лап Уоллеса и вернуть их в партию Рузвельта и Трумэна. Демократическая коалиция, которая была ключевым элементом американской политики с 1930-х годов, казалось, снова собиралась вместе. Уоллес тем временем начал опускаться в опросах, отчасти из-за ЛеМэя, отчасти потому, что избиратели в конце концов поняли, что зря отдали ему свои голоса. Опросы показывали возрождение Хамфри. На сайте в конце сентября Гэллап давал Никсону 43 процента, Хамфри — 28 процентов, а Уоллесу — 21 процент. К 24 октября, за две недели до выборов, Хамфри все ещё отставал, но цифры — 44 процента за Никсона, 36 процентов за Хамфри, 15 процентов за Уоллеса — свидетельствовали о движении. То, что в начале сентября казалось открытыми и закрытыми выборами, становилось все более захватывающим.[1742]

В этот момент поползли слухи о том, что администрация Джонсона достигла соглашения, которое может сократить масштабы кровавой бойни во Вьетнаме: полное прекращение бомбардировок Соединенными Штатами и ответное, хотя и не оговоренное военное сдерживание со стороны Северного Вьетнама. Хо Ши Мин, казалось, был готов вести переговоры напрямую с Южным Вьетнамом, который он всегда отказывался признавать законным государством. Взамен Соединенные Штаты больше не будут препятствовать участию в переговорах Фронта национального освобождения. 31 октября ЛБДж объявил, что Соединенные Штаты прекращают бомбардировки. Это смягчение американской политики привело в ярость Никсона, который обвинил администрацию в том, что она играет в политику с войной.

Однако президент Южного Вьетнама Нгуен Ван Тхиеу развеял надежды на переговоры, заявив, что не примет участия в мирных переговорах в Париже, если в них будет участвовать FNL. То, почему он так поступил, вызвало большие политические разногласия в США. Джонсон, отдав приказ ФБР прослушивать посольство Южного Вьетнама, обвинил во всём Анну Чан Ченно, вдову китайского происхождения генерала Клэра Ченно, прославившего «Летающие тигры». В то время она была вице-председателем Национального финансового комитета GOP. Пленки показали, что Ченно, имевшая определенный доступ к Никсону, позвонила в посольство 2 ноября и призвала Тьеу держать удар. Никсон, добавила она, предложит Южному Вьетнаму более выгодную сделку. Джонсон в гневе позвонил Никсону, который отрицал свою причастность к махинациям Ченно.

Никсон действительно был глубоко заинтересован в переговорах, которые Гарриман и другие неистово вели в Париже. Генри Киссинджер, профессор государственного управления из Гарварда, который якобы помогал администрации в Париже, на самом деле вел двойную игру. Стремясь получить высокопоставленную должность в Вашингтоне, Киссинджер пытался добиться расположения Никсона (который, по его мнению, должен был победить), тайно передавая секретную информацию о дипломатических событиях в GOP.[1743] Таким образом, Никсон был хорошо информирован обо всём происходящем и имел все возможности для принятия мер, которые могли бы задержать прогресс.

Однако не существует веских доказательств того, что Никсон подстрекал или знал о действиях Шенно. Скорее всего, Тхиеу, который был проницательным политиком, не нуждался в подталкивании со стороны Шенно или других, чтобы предвидеть улучшение отношений с республиканской администрацией в Вашингтоне. Он также столкнулся с сильным давлением со стороны политических союзников в Южном Вьетнаме, которые, по понятным причинам, опасались любого ослабления американской решимости. Поэтому он отказался уступать под давлением американцев. Ханой, по его словам, должен официально согласиться на деэскалацию войны и вести переговоры напрямую с Южным Вьетнамом. Он отступил от этой позиции только через две недели после выборов, после ещё более сильного давления со стороны Соединенных Штатов. Южновьетнамцы присоединились к переговорам в Париже только в середине января.[1744]

Хамфри тоже был недоволен Джонсоном, отчасти потому, что ЛБДж мало что сделал для поддержки кампании, отчасти потому, что президент плохо информировал его о ходе переговоров. Ко дню выборов оба человека едва ли могли разговаривать друг с другом. Тем не менее, решение президента прекратить бомбардировки очень воодушевило сторонников деэскалации и ещё больше подстегнуло стремительно набирающего обороты Хамфри в борьбе за президентское кресло. С энтузиазмом проводя предвыборную кампанию, он вырвался вперёд. Окончательные опросы показывали, что выборы — это жребий, слишком близкий, чтобы его назвать.

НИКСОН ПОБЕДИЛ, НО С ТРУДОМ. Он получил 31 785 480 голосов против 31 275 166 у Хамфри и победил в коллегии выборщиков с перевесом в 301 голос против 191. Уоллес набрал 9 906 473 голоса, получив Алабаму, Арканзас, Джорджию, Луизиану и Миссисипи и набрав 46 голосов в коллегии выборщиков.[1745] Никсон получил всего 43,4 % голосов, Хамфри — 42,7 %, Уоллес — 13,5 %. Если бы Уоллесу и Хамфри удалось набрать ещё тридцать два голоса выборщиков, они лишили бы Никсона большинства в коллегии выборщиков и перевели бы выборы в Палату представителей, где было много демократов.

Демократы могли утешиться тем, что Хамфри удалось свести счеты с жизнью. Действительно, некоторые группы, составлявшие демократическую коалицию, держались стойко. Особенно это касается чернокожих избирателей, 97 % которых поддержали Хамфри. Коалиция доказала свою стойкость и в выборах в Палату представителей, где партия сохранила перевес в 245 голосов против 187. В округе Бедфорд-Стайвесант в Нью-Йорке они избрали Ширли Чисхолм, первую в истории чернокожую женщину, получившую место в Палате представителей, а не Джеймса Фармера. Хотя демократы потеряли семь мест в Сенате, они все равно могли рассчитывать на перевес в 57 против 43 в 1969 году. Среди переизбранных сенаторов-демократов были Рибикофф, Макговерн и другие, кто поддерживал либеральное дело.

Те, кто опасался Уоллеса, также получили некоторое удовлетворение от результатов выборов. За пределами Глубокого Юга его дела шли гораздо хуже, чем казалось в начале года. Стром Турмонд, баллотировавшийся в 1948 году от партии «За права штатов», получил тридцать девять голосов выборщиков, почти столько же, сколько Уоллес двадцать лет спустя. Несмотря на то, что Уоллес завоевал популярность среди представителей рабочего класса, особенно среди католиков, а также американцев итальянского, ирландского и славянского происхождения, ему не удалось разорвать хватку, которой демократы держали большинство «синих воротничков» Америки. По оценкам, Уоллес получил около 9 процентов голосов белых рабочих на Севере. Большинство американских «синих воротничков», как и большинство чернокожих, похоже, оставались надежными членами демократической коалиции.[1746]

Однако было очевидно, что выборы 1968 года ознаменовали собой огромный поворот по сравнению с 1964 годом. В тот год 43,1 миллиона избирателей отдали предпочтение ЛБДжу, что почти на 12 миллионов больше, чем получил Хамфри (при явке на 3 миллиона больше) четыре года спустя. Даже Кеннеди, получивший в 1960 году чуть менее 50 процентов бюллетеней, привлек 34,2 миллиона избирателей, что на 3 миллиона больше, чем Хамфри. Между собой Никсон и Уоллес набрали 57 процентов голосов.[1747] Никакое количество желаний не могло затушевать тот факт, что выборы 1968 года предвещали плохое будущее демократической партии.[1748]

Это не означает, что избиратели были в восторге от того, что Никсон оказался в Белом доме. Он провел банальную, неинтересную кампанию и наблюдал, как огромное преимущество сокращается почти до нуля. Он будет президентом меньшинства, а демократы будут контролировать обе палаты Конгресса. Предложив мало позитивных программ, он не имел мандата ни на что, кроме, возможно, демонтажа того, что было возведено Джонсоном. Как сказал Сэмюэл Лубелл, изучающий выборы, Никсон был «не более, чем удобной корзиной, единственной доступной корзиной, в которую [избиратели] складывали своё многочисленное недовольство администрацией Джонсона».[1749]

Тем не менее, размышления о кампании и выборах 1968 года показали, насколько глубоки были проблемы демократов. Ход событий в тот необычайно бурный год прежде всего выявил дальнейшее разложение политических партий. Это было главным наследием движения маккартизма, которое показало, что кандидат, в основном не получивший известности, особенно если у него есть мощная проблема, может появиться из ниоткуда и дестабилизировать крупную партийную организацию. Политическая эра телевидения, наступившая к 1968 году, ещё больше способствовала политическим деятелям, которые баллотировались скорее как личности, чем как завсегдатаи партий. Хотя в то время это не было полностью осознано, выборы 1968 года также предвещали резкий упадок системы выдвижения кандидатов в президенты, в которой роль партийных боссов и съездов штатов была очень велика. Отныне выдвижение кандидатов в президенты и проведение президентских кампаний в гораздо большей степени зависело от способности отдельных людей использовать низовые настроения, использовать праймериз, которые распространились после 1968 года, и впечатляюще звучать на телевидении. Эти изменения затронули республиканцев, но особенно они изменили ситуацию для демократов, которые стали более разобщенными и неуправляемыми. После 1968 года Демократическая партия становилась все менее целенаправленной политической организацией, когда речь шла о президентской политике, и все более свободной коалицией вольнолюбивых индивидуумов.[1750] Кампания и выборы 1968 года также показали, что в Соединенных Штатах сохраняется сила региональных различий. Это было особенно очевидно, конечно, на глубоком Юге, где расовая вражда определяла политическую жизнь. Уоллес, как и Стром Турмонд в 1948 году и Барри Голдуотер в 1964 году, показал слабость кандидатов в президенты от демократов в этом регионе. Как и предсказывал сам Джонсон после принятия в 1964 году закона о гражданских правах, отождествление демократов-северян с гражданскими правами разрушило позиции, которые партия когда-то имела в регионе. Хамфри, действительно, плохо выступил не только на Глубоком Юге, но и на Верхнем Юге и в приграничных штатах, где Уоллес и Никсон разделили большую часть голосов. Никсон победил в Кентукки, Теннесси, Вирджинии, Миссури, Оклахоме, и (отчасти благодаря Турмонду, который перешел на сторону GOP) в Южной Каролине.

Никсон также добился необычайных успехов в штатах к западу от Миссисипи. В то время его успех в этих штатах не привлекал особого внимания, но он ускорил тенденцию, которая, как и усиление позиций партии GOP на Юге и в приграничных штатах, стала центральной в американской президентской политике на следующие несколько десятилетий. Единственными штатами, в которых Хамфри одержал победу к западу от Миссисипи, были Миннесота, Техас, Вашингтон и Гавайи. Все штаты, кроме Техаса, были исторически либеральными. Однако остальные западные штаты, включая ключевой штат Калифорния, после 1968 года почти всегда становились республиканскими. С этого момента кандидаты в президенты от GOP могли уверенно баллотироваться в большинстве штатов за пределами Среднего Запада и Северо-Востока. Это было комфортно.

Источники республиканизма на равнинах и Западе были не столь очевидны, как те, что влияли на политику на Юге. Они также различались, поскольку политика такого штата, как Аризона, существенно отличалась от политики Северной Дакоты или Калифорнии. Местные проблемы часто играли важную роль. В целом, однако, усиление GOP на Западе отражало недовольство, которое пытались использовать Голдуотер в 1964 году, Уоллес и Никсон в 1968 году: недоверие к далёким правительственным бюрократам, особенно либералам, которые пытались указывать людям, что им делать. Некоторые из тех, кто наиболее громко выражал своё недовольство на Западе, представляли влиятельные особые интересы — нефтяные и горнодобывающие компании, крупные фермеры, владельцы ранчо, застройщики недвижимости, — которые гневно осуждали федеральные усилия в поддержку окружающей среды, индейцев или эксплуатируемых сельскохозяйственных рабочих. По их мнению, «права» означали свободу от вмешательства правительства. Другие были фундаменталистами — их было особенно много на Юге и Западе, — которые считали либералов, таких как большинство в Суде Уоррена, еретиками. Но рост республиканского движения в регионе затронул и миллионы других людей, которые не были ни консерваторами в экономических вопросах, ни фундаменталистами. За исключением Гавайев, где американцы азиатского происхождения играли важную роль, анклавов, таких как Уоттс, и юго-западных районов, где латиноамериканцы развивали свой политический голос, основную массу избирателей к западу от Миссисипи составляли нелатиноамериканские белые. Большинство из них жили в сельской местности, в маленьких городках, пригородах или в городах скромных размеров. Их все больше отталкивал этнический восточный мир больших городов, который казался им гетто, бунтами, преступностью, социальным обеспечением и распадом семей. Их чувство отторжения, усугубленное поляризующими событиями середины 1960-х годов, казалось, только усиливалось с течением времени.

Обратная реакция действительно была доминирующей силой в ходе захватывающей кампании и выборов 1968 года. Во многом она отражала расовый антагонизм, который был самым мощным фактором, определявшим электоральное поведение в 1960-е годы.[1751] В 1968 году Хамфри получил менее 35 процентов голосов белых — поразительная статистика. Однако ответная реакция вышла за рамки расовых разногласий, хотя они и были основополагающими для понимания американского общества конца 1960-х годов. Оно также было вызвано растущим недовольством политикой Джонсона во Вьетнаме и сомнениями — хорошо использованными Уоллесом и Никсоном — в отношении либеральной социальной политики, которую бюрократы «Великого общества» преувеличивали после 1964 года. Эта вспышка представляла собой мощную реакцию против либерализма, ставшего одной из главных жертв 1960-х годов.[1752]

Реакция, как оказалось, была долговременной. Она затронула не только Хамфри в 1968 году, но и либералов в целом в последующие годы. Опросы, проводившиеся с середины 1960-х годов, показывали, что все меньшая часть американского народа верит в своих избранников или в способность правительства делать все правильно.[1753] Показатели явки, хотя и подвергаются различным интерпретациям, говорят о том же. Явка избирателей, имеющих право голоса, на президентских выборах, достигнув послевоенного максимума в ходе напряженной борьбы на выборах 1960 года, впоследствии постоянно снижалась. В 1968 году она упала до 60,6 % по сравнению с 64 % в 1960 году и 61,7 % в 1964 году.[1754] Более того, те, кто изучал эти тенденции, пришли к выводу, что спад в голосовании и в целом в политическом участии был непропорционально серьёзным среди бедных, представителей рабочего класса и нижнего слоя среднего класса, большинство из которых были демократами. Никогда не имевшие большого влияния в политике, они, похоже, чувствовали себя все более отчужденными в 1960-е и последующие годы. Их недовольство политиками способствовало дальнейшему разложению партий и способности специальных интересов играть важную роль в управлении страной.[1755]

Таким образом, бурный 1968 год стал поворотным в послевоенной истории Соединенных Штатов. Социальные и культурные антагонизмы в стране, заметно обострившиеся с 1965 года, настолько усилились после сокрушительных событий в Тет и убийств Кинга и Кеннеди, что впоследствии их уже невозможно было разрешить. Социально-политическая история Соединенных Штатов в последующие несколько лет стала свидетелем в основном продолжения, а иногда и ускорения конфликтов, достигших своего пика в 1968 году. Казалось, обратного пути уже не будет.

23. Злорадство и Ричард Никсон

Через восемь месяцев после вступления Ричарда Никсона в должность гигантский «хэппенинг» превратил 600 акров земли на ферме Макса Ясгура в Бетеле, штат Нью-Йорк. Организаторы провозгласили это событие «Акварианской выставкой» и назвали его Вудстокской ярмаркой музыки и искусства (Вудсток — название близлежащего городка). По самым скромным подсчетам, на трехдневное мероприятие 15–17 августа в Вудсток съехалось 400 000 человек, большинство из которых были подростками и двадцатилетними. Мамонтовые пробки не позволили ещё сотням тысяч людей принять участие в празднике.

Пока молодые люди находились там, периодически шёл дождь, но никто не возражал. Те, кто был достаточно близко, услышали самых популярных рок-музыкантов той эпохи, включая Дженис Джоплин, Джими Хендрикса и Jefferson Airplane. Другие, как могли, устраивались в грязи и радовались свободе. Некоторые снимали одежду и бродили по улицам обнаженными. Некоторые занимались сексом в открытую. Подавляющее большинство курило марихуану или употребляло другие наркотики. Хотя сотни людей пострадали от неудачных трипов, вызванных низкосортным ЛСД, большинство из тех, кто присутствовал на мероприятии, запомнили его как удивительно свободное и непринужденное событие. Ролло Мэй, психоаналитик, описал Вудсток как «симптоматичное событие нашего времени, которое показало огромный голод, потребность и стремление молодёжи к сообществу».[1756]

Вудсток действительно стал событием, кульминацией контркультурного самовыражения в Соединенных Штатах.[1757] Он был одним из немногих в 1969 году, году многих ироний. В Вашингтоне Ричард Никсон, образец традиционных ценностей, боролся за сохранение старых порядков. В других местах демонстрации, протесты и восстания против этих ценностей, казалось, процветали. Низкобюджетный фильм «Беспечный ездок» с Питером Фондой, Деннисом Хоппером и Джеком Николсоном в главных ролях прославлял радость наркотического кайфа и езды на мотоцикле по открытым дорогам. Он собрал большую аудиторию и принёс значительную прибыль. Рок-музыканты, такие как Джоплин, Джим Моррисон и «Роллинг Стоунз», вызвали дикий энтузиазм у многих молодых людей.

Значительные культурные изменения, которые и без того стремительно развивались в послевоенное время, в то время действительно ускорялись, распространяясь на американское общество в целом. В 1969 году 74 % женщин считали, что добрачный секс — это плохо, а четыре года спустя — только 53 %.[1758] В 1965 году 26 % американцев выступали против абортов, даже если беременность представляла серьёзную опасность для здоровья женщины; три года спустя так считали менее 8 %. Более открытое изображение секса, особенно в журналах и в кино, поражало современников. К 1973 году американцы могли смотреть фильм Бернардо Бертолуччи «Последнее танго в Париже», в котором (среди прочего) Марлон Брандо схватил незнакомку, поцеловал её, сорвал с неё трусы и занялся с ней сексом стоя.

Изменение отношения к сексу, возможно, даже стало способствовать большей терпимости к гомосексуалистам. В июне 1969 года гомосексуалисты из гостиницы Stonewall Inn в Гринвич-Виллидж, уставшие от преследований со стороны полиции, дали отпор и устроили пятидневные столкновения. Их активизм во многом способствовал пробуждению группового сознания среди геев. В 1973 году Национальная организация женщин, которая до этого презирала лесбиянок (Фридан называла их «лавандовой угрозой»), поддержала права геев.[1759] В 1974 году Американская психиатрическая ассоциация исключила гомосексуальность из списка психологических расстройств.[1760]

Ускорение сексуальной революции стало, пожалуй, самым важным культурным изменением 1960-х годов. Однако это было лишь одно из проявлений грандиозных ожиданий и сознания прав, которые как никогда ранее определяли современное понимание «хорошей жизни».[1761] Все большее число американцев — особенно молодых и относительно обеспеченных — в годы правления Никсона почувствовали, что у них есть необычайно широкий выбор в жизни. Они ожидали, что будут пользоваться большей свободой, чем их родители. Им не нужно откладывать удовлетворение или приносить себя в жертву работе — или даже супругу. Многие жаждали «самореализации» и «роста». Это означало возможность заниматься всевозможными видами досуга, быть творческим человеком, искать приключения, получать «радость от жизни». Придурковатая книга Чарльза Райха «Озеленение Америки», в которой эти стремления к трансцендентности рассматривались как «права», была опубликована в журнале New Yorker и стала бестселлером в 1970 году.[1762]

Искатели «осмысленной» и «удовлетворительной» жизни — эти слова были ключевыми прилагательными в то время — часто требовали «права» на хорошее здоровье и расширения возможностей для его достижения. Многие люди, в том числе феминистки, выступали против ортодоксальных врачей и Американской медицинской ассоциации, которая, по их мнению, была монополистической, расистской и сексистской.[1763] Другие американцы настаивали на том, чтобы правительство делало больше для борьбы с болезнями, добившись в 1970 году выделения средств на «войну с раком». Другие выступали против табачной промышленности, добившись в 1970 году, чтобы компании, производящие сигареты, размещали на пачках надпись «Предупреждение: Генеральный хирург определил, что курение сигарет опасно для вашего здоровья». В январе 1971 года реклама курения была запрещена на телевидении и радио.[1764]

Это был ещё один золотой век для сторонников реформы питания, которую многие считали ключом к улучшению здоровья. Контркультурщики, в частности, распространяли евангелие органического садоводства и превозносили достоинства овса, фиников, семян подсолнечника, чернослива и изюма. Многие сторонники считали, что особенно важно избегать фальсифицированных продуктов, производимых индустриальной цивилизацией: лучше есть «натуральную» пищу, как это делают крестьяне в странах третьего мира. Отчасти благодаря усилиям Ральфа Нейдера, свободного и неукротимого критика корпоративных злоупотреблений в американской жизни, в конце 1960-х и начале 1970-х годов возникли более широкие «пищевые страхи» — об опасности добавок, упаковки мяса и переработки. Роберт Финч, министр здравоохранения, образования и социального обеспечения Никсона, в 1969 году издал приказ, запрещающий продажу цикламата, искусственного подсластителя, который, как считалось, может быть связан с раком. В том же году был запрещен пестицид ДДТ. Американская ассоциация сердца усилила предупреждения о высоком уровне холестерина. К началу 1970-х годов, по оценкам, около 50 % американцев регулярно принимали витамины или другие пищевые добавки.[1765]

Хорошее здоровье требовало «фитнеса». Книга доктора Кеннета Купера «Аэробика» (1968) была продана тиражом 3 миллиона экземпляров в течение следующих четырех лет. Появились клубы здоровья, а продажа спортивного инвентаря, включая разнообразные специализированные кроссовки, переживала бум.[1766] Кроме того, фитнес стал требовать духовного и психологического роста, а также физического благополучия. Популяризаторы «Движения за человеческий потенциал», терапевты из Института Эсалена и других мекканских центров, а также гуру неописуемой экзотики слетались, как джинны, чтобы облегчить бремя американской цивилизации, охваченной стрессом. Эксперты рассказывали о конфронтационных «встречах», гештальт-терапии, биоэнергетике, «тренинге чувствительности», медитации, массаже, дыхании, наркотиках и даже легком рекреационном сексе. Любой из них или все они могли бы раскрыть присущую человеку духовность, расширить его потенциал и зажечь рассвет Нового времени.[1767]

Многие из тех, кто встал на путь «самореализации» в это неспокойное время, несли с собой тяжелый антиэстаблишментский багаж. Действительно, нападки на авторитеты, которые уже в 1960-х годах привлекли активистов всех мастей, приобретали все больший размах. Критики заявляли, что крупные и бюрократические учреждения — школы, университеты, больницы, правительства, корпорации — угрожают природной доброте человека. Крестоносцы «свободных школ» осудили образовательный истеблишмент и возглавили движение за «открытое образование», которое должно быть неформальным, основанным на «открытиях», и, прежде всего, ориентированным на ребёнка.[1768] Другие вызовы авторитету казались повсеместными. Солдаты противостояли офицерам, репортеры — редакторам, пациенты — врачам, художники — кураторам, аспиранты протестовали против требований и создавали профсоюзы. Старшеклассники сопротивлялись учителям и демонстративно носили запрещенные батники. Коренные американцы и мексикано-американцы поднимали знамена «красной силы» и «коричневой силы». Несколько священников и монахинь даже порвали с церковью, чтобы вступить в брак, иногда друг с другом. Правозащитники поддерживали дальнейшее расширение юридической профессии. Ни одно учреждение не могло отгородиться от риторики о правах, звучавшей по всей стране.

Феминистки стали одними из самых ярых сторонников перемен. В период с 1969 по 1973 год — пик феминистской активности — они создали сотни организаций, включая фракции в профессиональных группах, коллективы в университетских городках, центры женских исследований и комитеты политических действий. Лига действий за равноправие женщин, созданная в 1968 году, возглавила борьбу против дискриминационных практик в промышленности, образовании и других учреждениях. К 1974 году появились десятки новых феминистских периодических изданий, большинство из которых были созданы в 1970 и 1971 годах. Журнал Ms., начатый в январе 1972 года как разовое издание, разошелся тиражом 250 000 экземпляров за восемь дней.

Некоторые из самых заметных феминисток были радикалами, исповедующими презрение к мужчинам: Наклейка на бампере гласила DON’T COOK DINNER TONIGHT, STARVE A RAT TODAY (НЕ ГОТОВЬТЕ УЖИН ВЕЧЕРОМ, УМОРИТЕ КРЫСУ ГОЛОДОМ СЕГОДНЯ).[1769] Однако гораздо более многочисленными были те женщины, включая миллионы домохозяек, которые не называли себя феминистками, и требовали положить конец неравному обращению. Они были лучше организованы и более сильны, чем когда-либо прежде, в своём стремлении добиться прав. К началу 1972 года они повлияли на Конгресс, который подавляющим большинством голосов одобрил Поправку о равных правах. К середине 1973 года её ратифицировали двадцать восемь штатов.[1770]

Верховный суд, как и в 1960-е годы, особенно решительно поддержал «революцию прав». В 1969 году он отменил законы штатов, согласно которым для получения пособий по социальному обеспечению необходимо было прожить в стране один год.[1771] В конце года Эрл Уоррен ушёл в отставку, и его заменил Уоррен Бургер, умеренный миннесотец, назначенный Никсоном. Однако во многих отношениях уход Уоррена, казалось, мало что изменил. В 1970 году суд Бургера постановил, что установленные законом права на получение пособий по социальному обеспечению и инвалидности не могут быть отняты у людей без соблюдения надлежащей правовой процедуры.[1772] В 1971 году он единогласно поддержал новые жесткие федеральные правила, касающиеся дискриминации при приёме на работу, а год спустя в деле «Фурман против Джорджии» постановил, что смертная казнь является «жестоким и необычным наказанием» и, следовательно, нарушает Восьмую поправку.[1773] Это решение, принятое 5 голосами против 4, содержало лазейки, которые позволяли штатам санкционировать смертную казнь, если она не была произвольной или капризной; двадцать девять штатов быстро сделали это. Более того, Суд Бургера оказался жестким в отношении преступности, приняв ряд решений, ослабляющих правила Миранды. Тем не менее, до начала 1973 года он не проявлял признаков того, что навяжет стране новый консерватизм.

В 1973 году в деле Roe v. Wade суд Бургера объявил, что женщины имеют конституционное право на аборт.[1774] Используя в качестве прецедента «право на частную жизнь», которое суд провозгласил восемью годами ранее, отменив закон штата Коннектикут о запрете контрацепции, это решение удивило многих американцев.[1775] В конце концов, аборты в Соединенных Штатах уже давно находились в подполье. В течение следующих двух десятилетий решение по делу Роэ против Уэйда вызывало необычайно сильные эмоции, которые ещё больше поляризовали нацию, и без того раздробленную по расовому, гендерному и классовому признакам.

Некоторые из тех, кто требовал от жизни большего в годы Никсона, были легко обмануты. «Клиенты», которые обращались к гуру за терапевтическим избавлением, часто получали «приятные ощущения» и не более того. Другие американцы, искавшие Новый век, были просто гедонистами, втянутыми в излишества культуры потребления, которая, казалось, не знала границ. Хуже того, некоторые из тех, кого привлекали дикие излишества наркотиков и кислотной рок-культуры, пришли к краху. Избиение зрителей концерта «Ангелами Ада» на рок-фестивале в Альтамонте (Калифорния) в декабре 1969 года стало одним из самых тревожных признаков того, что дух Вудстока может очень сильно испортиться.[1776] В 1970 году и Джоплин, и Хендрикс умерли от передозировки наркотиков. Джим Моррисон также умер, вероятно, от чрезмерного употребления алкоголя. Всем им было по двадцать семь лет.

Новые левые организации также стали жертвой чрезмерной активности в 1969–70 годах. SDS, быстро выросшая в середине 1960-х годов, сильно раскололась. Этот процесс, корни которого лежат в постоянно растущей ярости и самовнушении, доводивших истинных верующих до крайностей, стал наиболее очевидным на национальном съезде SDS в июне 1969 года, где организация раскололась по расовому и идеологическому признакам.[1777] Некоторые из отколовшихся фракций — например, самоназванные «Motherfuckers» и «Crazies» — были в значительной степени нигилистами. Другая диссидентская фракция стала известна как Weatherman, в честь стихотворения Дилана «You Don’t Need a Weatherman to Know Which Way the Wind Blows». Weatherman покинули съезд, скандируя «Хо, Хо, Хо Ши Мин», и поддержали насилие в поддержку зарубежных и внутренних освободительных движений. «Вся наша жизнь, — провозгласил Weatherman, — это вызов Америке. Это движение по улицам, копание в звуках, курение наркотиков… борьба со свиньями».[1778] В октябре группа устроила в Чикаго «Четыре дня ярости», которые прекратились только после того, как полиция арестовала 290 из 300 участников. В ходе столкновений пострадали семьдесят пять полицейских.[1779]

Хотя подавляющее большинство радикалов оставались ненасильственными, несколько фанатиков из Weatherman и других сект прибегали в то время к насилию в масштабах, редко встречающихся в американской истории. С сентября 1969 по май 1970 года в США произошло не менее 250 взрывов, связанных с радикальными группами, в которых преобладали белые. В среднем совершали почти по одному взрыву в день. (Правительство считает, что это число в шесть раз больше.) Излюбленными целями были здания ROTC, призывных комиссий, индукционных центров и других федеральных офисов. В феврале 1970 года бомбы взорвались в нью-йоркских штаб-квартирах Socony Mobil, IBM и General Telephone and Electronics. Количество взрывов замедлилось только в марте, когда трое членов Weatherman случайно покончили с собой, готовя взрывчатку в таунхаусе в Гринвич-Виллидж. По иронии судьбы, они были единственными людьми, погибшими в результате взрывов к тому моменту.[1780]

Распад SDS не означал конца антивоенной деятельности в Соединенных Штатах. Это далеко не так — в 1969 и 1970 гг. пламя войны во Вьетнаме, охватившее не только студентов, набирало все большую силу. Смерть SDS также не означала, что радикалы не оставили после себя никакого наследия.[1781] Многие левые в последующие годы продолжали работать над социальными изменениями в качестве защитников бедных и общественных организаторов. Тем не менее, падение SDS огорчило многих радикалов как тогда, так и в последующие годы, ведь это была крупнейшая и наиболее заметная организация Новых левых в послевоенной истории Соединенных Штатов. Более того, многие удары, которые нанесли ей и другим группам радикалов того времени, были нанесены сами собой. SDS и другие группы «новых левых», состоявшие в основном из студентов, так и не создали прочных институциональных баз за пределами кампуса. Презирая профсоюзы, студенты вызывали все более ожесточенный отпор со стороны лидеров профсоюзов и рабочих классов. В большинстве своём они не смогли охватить бедные слои населения, особенно в чёрных гетто. Радикалы, индивидуалисты и сектанты, также сопротивлялись организационной дисциплине. Многие из них стали мелочными, нетерпимыми, милленаристскими и экстремистскими.

Раскол «новых левых» выявил более широкие социальные и экономические силы, которые влияли на американское общество в годы правления Никсона. Большинство молодых протестующих и демонстрантов начала и середины 1960-х годов выросли в благополучную эпоху, которая способствовала мечтам о социальных преобразованиях. В частности, их вдохновляло дело защиты гражданских прав. Однако, проиграв многие из своих сражений, они все более яростно выступали против власти. Междоусобные драки, которые раздирали их на части в 1969 и 1970 годах, были микрокосмами более масштабных разочарований, которые накапливались по мере того, как борцы за большие права сталкивались со все более непреклонным сопротивлением. Борьба между этими антагонистами символизировала и отражала тот самый спорный внутренний фронт, председателем которого был избран Ричард Никсон.

Никсон был профессиональным политиком, не желающим бросать вызов авторитетам. Невозможно было представить, чтобы он поехал в Вудсток или записался на терапию в Институт Эсалена. Президент был заядлым поклонником профессионального футбола, который переживал бум в 1960-е годы: первый Суперкубок состоялся в 1967 году. Он много раз смотрел фильм «Паттон» (1970), прославляющий военную дисциплину. В остальном он, казалось, никогда не расслаблялся: даже в отпуске он всегда был одет в костюм, белую рубашку и галстук. Никсон не только недолюбливал хиппи и антивоенных активистов; будучи президентом, он использовал бесчисленные возможности, чтобы вызвать ответную реакцию против них. Как и ЛБДж, он поручил ФБР уничтожить «Чёрных пантер» и других людей, которых он считал революционерами.

Никсон с усмешкой отнесся бы к мысли о том, что в его обязанности входит пропаганда личного освобождения или трансцендентности. Он оставался настороженным, лишённым юмора, жестко контролируемым человеком, который постоянно чувствовал необходимость напрягаться в кризисных ситуациях и защищаться от врагов, особенно от интеллектуалов и журналистов. Трудяга, он работал по двенадцать-шестнадцать часов в сутки, отчасти потому, что не мог делегировать полномочия даже по пустяковым вопросам. Большую часть времени он проводил в изоляции. Недели проходили без пресс-конференций. Людям, даже представителям и сенаторам, было чрезвычайно трудно выйти на его главных помощников, Джона Эрлихмана и Г. Р. Холдемана. Ни один из этих людей не имел политического опыта вне кампаний. Всецело преданные своему боссу, они были немногословны, лишены чувства юмора и безжалостны в своём стремлении к эффективности. Критики вскоре назвали команду Эрлихмана-Холдемана «Берлинской стеной».[1782]

Когда Никсон вступил в должность в 1969 году, казалось маловероятным, что появится много законодательных актов внутри страны. Отвергнув Великое общество во время предвыборной кампании, он не имел желания расширять социальные программы. Как и Кеннеди, он мало интересовался внутренней политикой. Позже он сказал: «Я всегда считал, что эта страна может управлять собой сама, без президента. Все, что вам нужно, — это компетентный кабинет министров, чтобы управлять страной внутри страны».[1783] Поэтому для современных наблюдателей стало неожиданностью, что Никсон подписал довольно много важных законов в период с 1969 по 1972 год. В основном этим занимались демократы в Конгрессе, которые придерживались более либерального курса. Никсон часто шёл им навстречу, отчасти потому, что его мало волновали внутренние дела, отчасти потому, что он понимал, какие политические выгоды можно извлечь, поддерживая щедрое социальное законодательство, а отчасти потому, что сам он был умеренным человеком. На протяжении всей своей карьеры он был республиканским центристом, ближе к либералам вроде Рокфеллера, чем к консерваторам вроде Тафта или Голдуотера. Никсон был самым либеральным американским президентом-республиканцем, не считая Теодора Рузвельта, в двадцатом веке. В 1971 году он даже призвал к принятию всеобъемлющего национального плана медицинского страхования — такого, который объединил бы частные и расширенные государственные инициативы, чтобы обеспечить страховой полис для всех. Ни один президент со времен Трумэна не заходил так далеко, и никто до президента Уильяма Клинтона в 1993 году не пытался сделать это снова.[1784]

Список внутренних законов, подписанных во время первого срока Никсона, действительно был довольно впечатляющим, некоторые из них способствовали поиску прав, которые лежали в основе культуры. Он включал продление ещё на пять лет действия Закона об избирательных правах 1965 года, финансирование «войны с раком», увеличение федеральных расходов на медицинскую подготовку и Национальные фонды искусств и гуманитарных наук.[1785] В 1972 году Никсон также подписал то, что впоследствии стало важной мерой (так называемый «Раздел IX»), запрещающей дискриминацию по половому признаку в высшем образовании. Раздел IX стал жизненно важным для последующих усилий женщин по борьбе с гендерными предубеждениями в колледжах и университетах.[1786]

Хотя Никсон в конечном итоге реорганизовал бюрократический аппарат войны с бедностью, он не стал ликвидировать сами программы. Head Start, финансируемое государством обучение рабочим специальностям и другие мероприятия OEO продолжали финансироваться на скромном уровне. Благодаря настоятельным просьбам Дэниела Мойнихэна, демократа, который стал главным советником по вопросам социальной политики, Никсон также представил План помощи семьям (FAP), который в значительной степени заменил бы AFDC гарантированными годовыми доходами для бедных семей — работающих или нет. Минимальный доход для семей из четырех человек должен был составлять 1600 долларов в год, плюс талоны на питание на сумму от 800 долларов. План, который, как надеялся Никсон, уменьшит роль бюрократов в сфере социального обеспечения, оказался под политическим огнём: Национальная организация по правам социального обеспечения протестовала против слишком низких выплат, либералы возражали против требований, чтобы некоторые получатели работали, консерваторы осуждали идею как подачку, демократы в целом не доверяли президенту, а сам Никсон, никогда глубоко не занимавшийся этим вопросом, потерял интерес. В итоге FAP не прошла. Если бы он и был принят, он не устранил бы корни бедности; до сих пор не было единого мнения о том, как это сделать. Тем не менее, FAP был новым смелым подходом. Он сделал бы жизнь многих бедных семей более комфортной, особенно на Юге, где пособия по социальному обеспечению были низкими, и, возможно, упростил бы бюрократический аппарат социального обеспечения. Связь Никсона с этим планом, хотя и мимолетная, свидетельствует о том, что он был открыт для идей по упорядочению системы.[1787]

Никсон также заявил о своей готовности поддержать беспрецедентно высокие уровни расходов, которые его правосознательные демократические конгрессы одобрили для внутренних целей. В этом отношении он и Конгресс проявляли гораздо меньше сдержанности в отношении бюджета, чем федеральные чиновники — включая якобы экстравагантных либеральных демократов в годы правления Джонсона — проявляли в прошлом. Во время первого срока Никсона средние федеральные расходы на одного человека, живущего в бедности, выросли примерно на 50 %. Большая часть этого роста представляла собой одобренное Конгрессом повышение пособий, таких как продовольственные талоны и Medicaid; значительная часть также пошла на обеспечение женщин, которые теперь осуществляли свои права на помощь и которые (вместе со своими детьми) пополнили списки AFDC.[1788] В 1972 году Конгресс также принял программу Supplemental Security Income (SSI), которая заменила существующую помощь федеральных штатов неимущим пожилым, слепым и инвалидам национальными (а значит, едиными) выплатами. Пособия по программе SSI, выплата которых началась в 1974 году, были значительно выше, чем раньше, и индексировались в соответствии с инфляцией.[1789] В то же время Конгресс одобрил значительное повышение пособий по социальному страхованию и также проиндексировал их. Общие государственные расходы на социальное страхование, которые, как всегда, были гораздо выше расходов, предназначенных для бедных, подскочили с 27,3 млрд долларов в 1969 году до 64,7 млрд долларов в 1975 году. Со временем, когда все больше и больше американцев достигали пенсионного возраста, эти увеличения оказались чрезвычайно важными.[1790]

Эти и другие изменения — и особенно продолжающийся экономический рост — помогли в краткосрочной перспективе сократить уровень бедности с 12,8 % населения в 1968 году до 11,1 % в 1973 году, что является низким показателем в современной истории Соединенных Штатов, а в долгосрочной перспективе — гарантировать более щедрые пособия неимущим пожилым людям и инвалидам.[1791] Никсон, стремясь (как и Конгресс) заручиться поддержкой пожилых людей, которые к тому времени представляли собой хорошо организованное лобби, сознательно относящееся к своим правам, с радостью подписал эти меры в год выборов.[1792]

Президент надеялся, что увеличение федеральных расходов на социальное обеспечение сможет укрепить то, что он называл «новым федерализмом».[1793] Его план «разделения доходов», утвержденный в 1972 году, предусматривал выделение блочных грантов федеральных денег — предлагаемые 16 миллиардов долларов в период с 1973 по 1975 год — штатам и местным органам власти, которые получали большую свободу в расходовании этих средств по своему усмотрению. Сокращение федеральной бюрократии, действительно, очень нравилось Никсону, который не доверял вашингтонскому чиновничеству.[1794] Разделение доходов понравилось многим губернаторам. Однако, отчасти благодаря политическим проблемам Никсона во время его второго срока, оно не сильно изменило баланс сил между Вашингтоном и штатами.

Некоторые группы коренных американцев также добились скромных успехов во время правления Никсона. К тому времени они уже определенно заразились лихорадкой правосознания. В 1969 году одна из групп привлекла внимание общественности, захватив остров Алькатрас, который, по их словам, являлся индейской землей, и объявив о своём намерении превратить его в индейский культурный центр. Четыре года спустя активисты Движения американских индейцев (AIM) силой захватили Вундед-Кни, Южная Дакота, место резни сиу в 1890 году, и семьдесят один день противостояли маршалам Соединенных Штатов, прежде чем правительство согласилось пересмотреть договорные права оглала-сиу. Другие индейцы захватили и разгромили Бюро по делам индейцев в Вашингтоне. Конгресс, заручившись поддержкой Никсона, ответил на требования умеренных. В 1970 году он согласился вернуть священное Голубое озеро и прилегающие земли в Нью-Мексико племени таос пуэбло. В 1971 году он одобрил Акт об урегулировании претензий коренного населения Аляски, тем самым разрешив давние разногласия к удовлетворению большинства индейцев Аляски. В 1973 году он официально отменил политику «прекращения», проводившуюся в 1950-х годах, восстановив меноминов в качестве федерально признанного племени и обеспечив возвращение их общего имущества под контроль племени.

Закон об образовании индейцев, принятый в 1972 году, санкционировал новые и поддерживаемые федеральным правительством программы для индейских детей. Эти и другие усилия — в основном по урегулированию земельных претензий — едва ли помогли справиться с бедностью и изоляцией, от которых страдало большинство коренных американцев, особенно в резервациях. Тем не менее, они свидетельствовали о том, что власти начинают признавать историю эксплуатации индейцев белыми.[1795]

Один из самых удивительных актов Никсона в области внутренней политики касался расовой дискриминации в сфере занятости. С его одобрения министр труда Джордж Шульц учредил в октябре 1969 года так называемый Филадельфийский план. В соответствии с ним строительные профсоюзы Филадельфии, работающие по государственным контрактам, должны были установить «цели и сроки» для найма чернокожих подмастерьев. В 1970 году этот механизм был включен в правительственные правила, регулирующие все федеральные наймы и контракты — таким образом, в них были вовлечены корпорации, в которых было занято более трети национальной рабочей силы. Тем самым администрация Никсона изменила смысл понятия «позитивные действия». Когда Конгресс утвердил раздел VII Закона о гражданских правах 1964 года, запрещающий дискриминацию при приёме на работу, он утвердил меритократический принцип «без цвета кожи»: приём на работу должен был осуществляться без учета расы, религии, пола или национального происхождения. Хотя исполнительные распоряжения, изданные в годы правления Джонсона, призывали работодателей к осуществлению позитивных действий, чтобы противостоять дискриминации отдельных лиц, эти распоряжения не требовали «целей и сроков» или «выделения резервов», которые защищали бы группы. Однако после 1970 года многие американские учреждения — корпорации, профсоюзы, университеты и другие — были вынуждены отменить квоты, что, по сути, стало процессом, в результате которого федеральное правительство как никогда ранее оказалось вовлеченным в широкий спектр кадровых решений, принимаемых в частном секторе. Эта драматическая и быстрая трансформация намерений Конгресса произошла в результате решений исполнительной власти, особенно Никсона, и судебных интерпретаций. Подобные позитивные действия никогда не пользовались поддержкой демократически избранных представителей.[1796]

Верховный суд, более того, указал, что поддержит такие подходы к сдерживанию дискриминации. Самое важное дело, Григгс против Дьюк Пауэр Ко. (1971), касалось тестов на интеллект (и других методов), которые работодатели проводили для определения соответствия работников определенным должностям. Могут ли такие тесты использоваться, если результаты различают чернокожих и белых таким образом, что не допускают значительное число чернокожих к лучшей работе? Суд Бургера единогласно постановил, что отныне работодатели должны доказывать, что такие дифференцирующие тесты являются необходимыми, незаменимыми и напрямую связаны с работой, о которой идет речь. В противном случае тесты являются дискриминационными. Даже нейтральные тесты, постановил суд, «не могут быть сохранены, если они работают на „замораживание“ статус-кво предыдущей дискриминационной практики». После Григгса и других решений работодатели могли защитить себя от обвинений в дискриминации, только если им удавалось продемонстрировать статистическое равенство между расовым составом их рабочей силы и расовым составом местного населения.[1797] Поддерживая Филадельфийский план, Никсон, похоже, отчасти хотел поквитаться с профсоюзами, большинство из которых выступали против него в 1968 году, отчасти — продвинуть «чёрный капитализм», который мог бы привлечь афроамериканцев в ряды GOP, а отчасти — исходил из того, что ключ к прогрессу в расовых отношениях лежит в сфере занятости. Это была здравая мысль, поскольку чернокожие были исключены из многих областей промышленной революции в Соединенных Штатах. Если они надеялись воспользоваться своими законными правами (закрепленными в законах о гражданских правах 1964 и 1965 годов), они должны были иметь равные социальные и экономические возможности. Кроме того, новые правила со временем изменили ситуацию, особенно в сфере государственной службы занятости, где все больше чернокожих находили себе места. По этим причинам правила вызвали длительные споры. Многие работодатели и белые работники осудили их как обратную или позитивную дискриминацию. Даже NAACP, восприняв «План Филадельфии» как политическую уловку, направленную на разрушение союза между чернокожими и профсоюзами, выступила против него. Ирония заключается в том, что столь далеко идущие определения позитивных действий укоренились в республиканской администрации.[1798]

БЫЛО ПОЧТИ ИРОНИЕЙ то, что движение за защиту и сохранение окружающей среды добилось особых успехов на законодательном уровне в годы правления Никсона. Это движение неуклонно развивалось в течение некоторого времени, особенно после публикации в 1962 году красноречивой книги Рейчел Карсон «Безмолвная весна». Карсон, опытный морской биолог, направила свой взгляд против интересов агробизнеса, загрязнявшего окружающую среду токсичными пестицидами, такими как ДДТ. Опасные химикаты, писала она, накапливались в человеческом жире, проникали в воду и материнское молоко и становились «эликсирами смерти». Родники вскоре замолчат. В более широком смысле Карсон представляла экологическую перспективу, утверждая взаимосвязь человека и всей природы. Люди, предупреждала она, должны воздерживаться от деятельности, нарушающей хрупкую целостность экологических систем.

Многие люди, присоединившиеся к легионам экологических активистов в последующие несколько лет, как и Нейдер, нападали на корпоративных дьяволов — в его случае на General Motors и автомобили с газовым двигателем, которые тратили ресурсы и загрязняли воздух. Но они придерживались видения, которое выходило далеко за рамки сохранения природных ресурсов и нападок на корпоративный капитализм. Это было видение, которое объединяло целый ряд целей: расширение возможностей для отдыха на природе, сохранение естественной красоты вещей, защита здоровья населения, борьба с загрязнением, прекращение атомных испытаний, охрана дикой природы и исчезающих видов, регулирование коммерческого развития, сдерживание строителей плотин, сдерживание роста населения и противодействие стремлению к производству и потреблению, которое экологи обвиняют в разрушении планеты. Некоторые экологи враждебно относились к промышленному росту как таковому. К концу 1960-х годов многие американцы, придерживавшиеся экологических взглядов, впервые в истории Соединенных Штатов стали участниками широкого народного движения. Число людей, входящих в двенадцать ведущих экологических групп, выросло со 124 000 в 1960 году до 819 000 в 1969 году и 1 127 000 в 1972 году. Опросы показали, что ещё миллионы людей поддерживают цели этих организаций.[1799]

Источники этого движения были разнообразны, но отчасти, как и многие другие призывы к переменам в то время, они основывались на беспрецедентном изобилии послевоенной эпохи. Процветание значительно увеличило число людей, обладающих ресурсами, образованием и досугом, чтобы заниматься подобными вопросами. Большинство экологически активных лидеров были хорошо образованными людьми из среднего класса, которые с оптимизмом смотрели на способность современной науки и государственного регулирования добиться перемен. Многие из них были движимы теми же моральными страстями, высокими ожиданиями и сознанием прав, которые вдохновляли движения за гражданские права и феминисток. Они мечтали о мире, который, казалось бы, должен быть доступным и досягаемым, в котором качество жизни будет повышено для всех.

В годы «Нового рубежа — Великого общества» экологи добились скромных успехов: в 1963 году был принят Закон о чистом воздухе, в 1964 году — Закон о дикой природе, в 1965 году — Закон о чистой воде, а в 1966 году — Закон о видах, находящихся под угрозой исчезновения. В 1967 году лидеры движения объединились и создали Фонд защиты окружающей среды, ставший впоследствии ключевым лобби. В 1968 году Конгресс одобрил Закон о диких и живописных реках и Закон о национальных тропах. Сенатор Эдмунд Маски из штата Мэн, кандидат Хамфри на выборах 1968 года, особенно настойчиво добивался увеличения расходов на помощь муниципальным очистным сооружениям и расширения роли федерального правительства в контроле за загрязнением воды.[1800]

К моменту прихода Никсона к власти экологическое движение стало сильнее, чем когда-либо, отчасти благодаря вниманию СМИ к мальтузианским пророкам судьбы. Пол Эрлих, профессор биологии из Стэнфорда, опубликовал книгу «Населенческая бомба» (1968), в которой предрекал голодную смерть сотен миллионов людей по всему миру в 1970-х и 1980-х годах, если рост населения не будет контролироваться. Книга разошлась тиражом около 3 миллионов экземпляров в мягкой обложке. Барри Коммонер, другой профессор биологии, в то же время снискал славу, выступая с апокалиптическими иеремиадами о грядущей ядерной катастрофе. В 1970 году на обложке журнала Time он был назван «Полом Ревиром экологии». Годом позже он опубликовал «Замыкающий круг», книгу, в которой предупреждал об опасности загрязнения окружающей среды. В 1972 году Римский клуб, свободное объединение ученых, технократов и политиков, выпустил книгу «Пределы роста». Используя компьютеры для проверки экономических моделей, авторы пришли к выводу, что мир саморазрушится к концу века, если плановики не найдут способов ограничить рост населения и промышленности, а также увеличить запасы продовольствия и энергии. К концу 1970-х годов книга «Пределы роста» разошлась тиражом 4 миллиона экземпляров на тридцати языках.[1801]

Никсона мало интересовали экологические проблемы — более того, он скучал по этому вопросу, — но у него хватило ума не плыть против течения реформ, особенно после того, как огромный разлив нефти в Санта-Барбаре в начале 1969 года вызвал национальную тревогу. В результате в последующие несколько лет он принял целый ряд законопроектов, многие из которых были приняты большим двухпартийным большинством. Самым важным из этих законов, подписанным в январе 1970 года, был Закон о национальной экологической политике, в соответствии с которым было создано Агентство по охране окружающей среды (EPA). EPA получило право требовать предоставления приемлемых экологических экспертиз перед утверждением федеральных проектов и в целом обеспечивать соблюдение целого ряда руководящих принципов. В феврале журнал Time писал, что окружающая среда «вполне может стать тем вопросом, который объединит поляризованную нацию», а 22 апреля толпы людей, включая 10 миллионов школьников, собрались в населенных пунктах, чтобы отпраздновать первый в стране День Земли. Около 10 000 человек пришли к монументу Вашингтона на двенадцатичасовой праздник, посвященный этому событию.[1802]

Конгресс также принял другие законы по охране окружающей среды, в том числе меру, которая привела к созданию Управления по охране труда и здоровья (OSHA) в 1970 году, Закон о чистом воздухе в 1970 году, Федеральный закон о контроле за загрязнением воды в 1972 году и Закон о видах, находящихся под угрозой исчезновения в 1973 году. (Никсон, опасаясь расходов на регулирование, наложил вето на закон о водных ресурсах, но оно было преодолено). Законы о воздухе и воде были жесткими по отношению к загрязнителям, предусматривали конкретные цели и сроки и не допускали большой свободы действий в управлении. Агентство по охране окружающей среды, на которое была возложена задача по обеспечению соблюдения закона, не должно было учитывать затраты на очистку. Закон о видах, находящихся под угрозой исчезновения, резко отличался от прежней практики, предписывая охранять все (кроме насекомых-вредителей), что выше микроскопического уровня. К 1992 году в списке видов, находящихся под угрозой исчезновения, было 727 видов, половина из них — растения.[1803]

В поисках экологической реформы, как и в случае с позитивными действиями и другими делами того времени, опирались не только на федеральные бюрократические структуры, но и на суды. Со временем экологическим группам часто удавалось избежать утомительных и дорогостоящих судебных разбирательств на уровне штатов, подавая вместо этого один иск в федеральный суд. Экологическим группам помогли ещё два важных события. Во-первых, судьи, как правило, предоставляли им «право голоса» в судах, что позволяло им вести судебные тяжбы даже в тех случаях, когда они не могли доказать, что непосредственно пострадали. Во-вторых, Налоговое управление проложило путь для многих экологических групп к получению статуса некоммерческой организации. Перспективы лоббирования и судебных разбирательств, а также практика адвокатов, занимающихся экологическим правом, значительно расширились.[1804]

Всплеск интереса к экологическим проблемам даже смог сдержать бурный рост ирригационных проектов и строительства плотин, которые с энтузиазмом осуществляли Бюро мелиорации и Инженерный корпус армии, особенно с 1920-х годов. ЛБДж был убежденным сторонником таких проектов, которые были популярны среди коммерческих фермеров и приносили огромное количество воды в Калифорнию и другие регионы Запада. Однако уже в 1950-х годах противники таких проектов начали более эффективно мобилизовывать свои силы, ссылаясь на катастрофические последствия огромных водозаборов для флоры и фауны, для уровня грунтовых вод, для живописных мест, для культуры коренных народов, словом, для экологии Горного Запада. К концу 1960-х годов они приобрели значительную политическую силу. Благодаря протестам защитников окружающей среды и других организаций, после 1972 года Конгресс отказался утверждать новые крупные ирригационные проекты на Западе. Это был удивительный поворот от прежней политики.[1805]

После 1972 года всплеск экологизма немного спал. Критики таких прорицателей, как Эрлих и Коммонер, контратаковали, ссылаясь на ошибки в их предположениях и прогнозах. Одна из враждебных рецензий на книгу «Пределы роста» была озаглавлена «Компьютер, который распечатал W*O*L*F*».[1806] Другие критики характеризовали защитников окружающей среды как привилегированных элитистов, чья корыстная оппозиция росту и развитию нанесет ущерб рабочим классам. «Некоторые люди, — заметил позже лидер чернокожих Вернон Джордан, — слишком бесцеремонно предлагают политику сохранения физической среды для себя, в то время как другие бедные люди платят за это». Популярная наклейка на бампере профсоюза гласила: «ЕСЛИ ВЫ ГОЛОДНЫ И НЕ ИМЕЕТЕ РАБОТЫ, СЪЕШЬТЕ ЭНВАЙРОНМЕНТАЛИСТА».[1807] Подобные обвинения ещё раз продемонстрировали классовое и региональное разделение, которое разделило нацию.

Усилия по ограничению загрязнения окружающей среды также наталкивались на серьёзные препятствия, особенно со стороны бизнеса и корпоративных лидеров. Действительно, рост активности регуляторов и бумажной волокиты вызвал в 1970-х годах растущую враждебность к Большому правительству.[1808] В течение следующих нескольких лет более 2000 фирм оспорили стандарты EPA. Кроме того, на EPA была возложена огромная нормативная нагрузка: надзор за 200 000 потенциальных загрязнителей. Экономисты и ученые, работавшие в агентстве, считали некоторые цели и сроки нереальными и возмущались тем, что на них оказывают давление, заставляя действовать быстро. Регулирование продвигалось медленно, на каждом шагу возникали судебные споры. К концу 1970-х годов крестоносцы, выступающие за контроль над загрязнением, перешли в оборону, и Конгресс одобрил поправки, откладывающие сроки введения стандартов для воздуха и воды.[1809]

По всем этим причинам сторонники экологизма, как и многие другие крестоносцы за социальные перемены, не оправдали возлагавшихся на них надежд. Но вряд ли они потерпели неудачу. Напротив, экологическое движение, укоренившееся в плодородной почве послевоенного изобилия и заботы о качестве жизни, не только выдержало контрнаступления середины 1970-х и 1980-х годов, но и добилось значительных успехов — в частности, в улучшении качества воздуха и воды в Соединенных Штатах. Несмотря на то, что эта инициатива оказалась под угрозой, она стала наследием духа реформ 1960-х годов.[1810]

ХОТЯ ЛИБЕРАЛЫ МОГЛИ получить некоторое удовлетворение от подъема феминизма, позитивных действий и экологизма в 1969–1972 годах, они оставались такими же враждебными Никсону, как и раньше. Действительно, политическая поляризация не только сохранялась, но и усилилась под влиянием новой администрации. Отчасти это было предсказуемо, учитывая непримиримые социальные и политические разногласия, возникшие в 1960-е годы. Однако некоторые из них стали следствием деятельности администрации Никсона, которая во многих отношениях оказалась крайне пристрастной. Нигде это не проявилось так ярко, как в сфере расовых отношений.

В расовых вопросах Никсон и его грубоватый и консервативный генеральный прокурор Джон Митчелл руководствовались в основном политическими соображениями. Несмотря на обратную риторику, они были заинтересованы не столько в том, чтобы умерить межрасовые страхи, сколько в том, чтобы защитить себя от притягательности Джорджа Уоллеса, который, как ожидалось, снова будет баллотироваться в 1972 году. Это означало умиротворение консервативных белых избирателей на Юге и в приграничных штатах и привлечение разочарованных демократов — тех, кто проявил энтузиазм к Уоллесу в 1968 году, — в ряды GOP.

Никсон и Митчелл особенно старались привлечь на свою сторону южан, которые противились десегрегации школ — вопросу, который вновь оказался в центре общественных дебатов после 1968 года. В том году Верховный суд в деле Green v.County School Board of New Kent County, Va. указал, что окончательно потерял терпение в отношении сопротивления южан. Отменив так называемые планы свободы выбора, которые увековечивали сегрегацию, он возложил бремя доказывания на школы, которые должны были разработать действенные планы изменений. «Двойная система», — заявили они, — «нетерпима».[1811] Митчелл, однако, пытался потворствовать южным сопротивленцам, отложив принятие руководящих принципов, созданных администрацией Джонсона, которые должны были прекратить федеральное финансирование сегрегационных школ. Митчелл также выступил против продления действия Закона об избирательных правах 1965 года, срок действия которого истекал в 1970 году, на том неправдоподобном основании, что он больше не нужен. В августе 1969 года, когда школы уже должны были открыться, министр здравоохранения Финч встал на сторону сегрегационистов Миссисипи, которые пытались отсрочить десегрегацию, предписанную судом. Эти и другие действия подчеркнули политически мотивированную Южную стратегию новой администрации и привели в ярость сторонников десегрегации, включая юристов по гражданским правам в Министерстве юстиции.

Попытки Никсона отсрочить десегрегацию школ натолкнулись на решительных и в основном успешных противников. Фонд правовой защиты и образования NAACP подал иск, который остановил федеральную помощь сегрегированным школам. Тем временем Верховный суд отказался от дальнейших препятствий десегрегации. В октябре 1969 года он единогласно вынес решение по делу «Александр против Совета по образованию Холмса»: «Обязанность каждого школьного округа — немедленно прекратить двойные школьные системы и управлять сейчас и в будущем только унитарными школами».[1812] Слова «немедленно» и «сейчас» наконец-то привели к тому, что доктрина «всей преднамеренной скорости», изложенная в «Брауне II» четырнадцатью годами ранее, обрела несколько зубов.[1813] В 1968–69 учебном году 32 процента чернокожих школьников на Юге посещали школы вместе с белыми. К 1970–71 году этот показатель подскочил до 77 процентов, а к 1974–75 годам — до 86 процентов. В масштабах страны изменения были менее значительными. Школьные округа продолжали находить способы сохранить фактическую сегрегацию. Так же поступали и государственные университеты, особенно на Юге. Тем не менее, изменения, произошедшие в первый срок Никсона, выглядели многообещающе: с 1968 по 1972 год процент учащихся школ, в которых 90–100 процентов учащихся составляли представители меньшинств, сократился с 64,3 до 38,7 процента.[1814]

Получив отпор от судей, Никсон решил контратаковать, назначив южанина в Верховный суд, когда в конце 1969 года открылась вакансия. Его кандидатура, Клемент Хейнсворт, была федеральным судьей из Южной Каролины. Либералы, однако, дали отпор, распространив информацию о том, что Хейнсворт враждебно относится к профсоюзам и гражданским правам. Они также ссылались на конфликт интересов в некоторых его решениях. Никсон боролся упорно, но безрезультатно. Когда кандидатура была вынесена на рассмотрение Сената, семнадцать республиканцев присоединились к большинству демократов и проголосовали против 55 против 45. Митчелл огрызнулся: «Если бы мы выдвинули одного из двенадцати апостолов, было бы то же самое».[1815]

Президент повторил попытку, на этот раз в январе 1970 года, выдвинув в Высший суд Г. Харролда Карсвелла, бывшего законодателя штата Джорджия, который стал федеральным окружным судьей во Флориде. Карсвелл, однако, страдал от более серьёзных обязательств, чем Хейнсворт. Будучи законодателем в 1948 году, он заявил: «Сегрегация рас является правильным и единственно практичным и правильным способом жизни… Я всегда так считал и буду так поступать».

Некоторые из его судебных решений подтвердили эти убеждения. Советники Никсона предупреждали его, что у Карсвелла нет шансов. Тем не менее президент упорствовал до начала апреля, когда Сенат вновь одержал над ним победу, на этот раз отклонив кандидатуру Карсвелла со счетом 51:45. Продолжая «Южную стратегию» до конца, Никсон созвал пресс-конференцию и решительно защитил своих кандидатов. «Если отбросить все лицемерие, — сказал он, — реальной причиной их отклонения была их юридическая философия… а также случайность их рождения, тот факт, что они родились на Юге».[1816]

Приведя свои аргументы, Никсон выдвинул на эту должность умеренного Гарри Блэкмуна из Миннесоты. Однако суд продолжал придерживаться либерального курса в вопросах расы. В марте 1971 года он принял решение по делу Григгса, которое ужесточило правила позитивных действий. Месяц спустя он снова единогласно принял решение в пользу автобусной перевозки учащихся в округе Шарлотт (Северная Каролина) и его окрестностях в качестве средства достижения десегрегации в школах.[1817] Решение затронуло 107 школ и многие тысячи учеников, из которых 29 % были чернокожими. Многие либералы были в восторге, надеясь, что автобусное сообщение компенсирует расовое раздельное проживание. Автобусное сообщение действительно помогло Шарлотте сохранить один из самых десегрегированных школьных округов в стране.[1818]

Однако в других странах автобусное сообщение, санкционированное судом, стало одним из самых спорных вопросов 1970-х годов, вызвав страстные споры, особенно на Севере. Многие из тех, кто протестовал против автобусного сообщения, переехали в полностью белые или преимущественно белые районы, чтобы их детям не пришлось ходить в школу с чернокожими из низших слоев общества. (Некоторые хотели избежать чернокожих любого класса). Они возмущались тем, что судьи и правительственные бюрократы — некоторые из них были людьми, не имеющими детей в государственных школах, — указывают им, что делать. Действительно, большинство американцев отвергали автобусные перевозки по решению суда, считая их отчаянным и разобщающим подходом к решению сложных проблем. Опрос Гэллапа, проведенный в октябре 1971 года, показал, что белые выступают против автобусных перевозок в соотношении 3 к 1. Даже чернокожие не одобряли его с перевесом 47 процентов против 45 процентов. Вопрос о «принудительном» автобусном сообщении, и без того нестабильный до 1971 года, впоследствии сильно подстегнул общественный резонанс, разжигая насилие в Бостоне и других городах.[1819]

Никсон был философски настроен против автобусных перевозок по решению суда. Более того, он быстро понял, что политические выгоды заключаются в удовлетворении сопротивления населения. По этим причинам он жестко пресекал попытки чиновников из HEW и Министерства юстиции ускорить десегрегацию. Он писал Эрлихману: «Я хочу, чтобы вы лично набросились» на эти департаменты «и сказали им, чтобы они прекратили это дерьмо. Я требую, чтобы они… отчитывались за то, что их левые крылья идут в ногу с моей четкой политикой — делать то, что требует закон, и ни капли больше». Публично он заявил о своей решимости «ограничить автобусные перевозки до минимума, требуемого законом». Конгресс, по его словам, должен «прямо запретить расходование» на десегрегацию школ «любых… средств на автобусное сообщение».[1820] В марте 1972 года он призвал ввести мораторий на все новые постановления федеральных судов об организации автобусного движения до тех пор, пока не будут решены юридические вопросы, находившиеся в то время в стадии апелляции. Энергичное противодействие автобусным перевозкам по решению суда стало главной темой его кампании по переизбранию в 1972 году.[1821]

Позиция Никсона помогла застопорить усилия по организации автобусного движения по решению суда в период с 1971 по 1974 год. Между тем, уход в отставку в конце 1971 года судей Верховного суда Джона Маршалла Харлана и Хьюго Блэка позволил президенту ввести в состав суда ещё двух судей по своему выбору. Его кандидатами стали помощник генерального прокурора Уильям Ренквист, республиканец из партии Голдуотера, и Льюис Пауэлл, адвокат из Вирджинии, который был президентом Американской ассоциации юристов. Обе кандидатуры были утверждены, тем самым сдвинув идеологический уклон Суда вправо.

В 1973 и 1974 годах, когда народные массы были настроены против автобусного сообщения, новый суд принял два ключевых решения, которые порадовали консерваторов и удручили либералов. В первом решении 1973 года, Сан-Антонио Независимый школьный округ против Родригеса, суд подтвердил голосованием 5:4 широко распространенную в Америке практику местного финансирования школ — практика, которая привела к большим различиям в расходах на одного ученика. «Право» на образование, заявили судьи, отклоняя жалобы мексикано-американцев, не гарантировано Конституцией.[1822] Второе дело, «Милликен против Брэдли», было объявлено менее чем за месяц до ухода Никсона с поста президента в августе 1974 года. В этом деле, как и в решении по делу Родригеса, все четверо назначенцев Никсона были в большинстве.[1823] Судьи отменили решение суда низшей инстанции, вынесенное в 1971 году, которое предписывало объединить школьные округа, чтобы способствовать столичной десегрегации преимущественно чёрного Детройта и пятидесяти трех пригородных районов, в большинстве из которых преобладали белые, расположенных за пределами города. Пригородные районы, по мнению Бургера, не проводили преднамеренной сегрегации и не нарушали Конституцию. Поэтому можно сохранить границы округов, отделив Детройт от его окрестностей.

Решение по делу Милликена стало поворотным в послевоенной истории расовых отношений, поскольку оно нанесло серьёзный удар по надеждам реформаторов преодолеть фактическую сегрегацию в школах и замедлить динамику, которая ускорялась во многих американских городских районах: «белое бегство» семей в пригороды.[1824] Бегство, в свою очередь, подрывало городские налоговые базы, что ещё больше подрывало школы и другие службы в городах. Вокруг таких городов, как Детройт, затягивалась «белая петля». Судья Тергуд Маршалл, потрясенный решением суда, заявил: «Если наши дети не начнут учиться вместе, мало надежды на то, что наши люди когда-нибудь научатся жить вместе… В краткосрочной перспективе может показаться, что проще позволить нашим великим мегаполисам разделиться на два города — один белый, другой чёрный, — но я предсказываю, что в конечном итоге наш народ отвергнет этот курс. Я не согласен».[1825]

Маршалл пророчески предвидел дальнейшую расовую поляризацию городских районов в будущем. Многие чёрные гетто становились ещё более отчаянными, практически изолируя «низший класс», который там проживал. К 1974 году, однако, судьи уже не были одиноки в том, чтобы бросить гетто на произвол судьбы. Решение Милликена отразило обратную реакцию, которая росла с середины 1960х годов и которую Никсон, Митчелл и другие члены его администрации во многом стимулировали. По этим причинам дело расовой десегрегации продолжало пробуксовывать в начале 1970-х годов. Чёрные лидеры, которые казались угрожающими, такие как «Чёрные пантеры», были подавлены, иногда жестоко. Другие чёрные лидеры оставались разобщенными и деморализованными. Революция гражданских прав, которая в 1960-е годы внушала грандиозные надежды, в 1970-е и последующие годы ушла в оборону.

РАСОВАЯ ПОЛЯРИЗАЦИЯ была лишь одним из культурных расколов, усилившихся в годы правления Никсона. Этнические и классовые конфликты также казались более острыми, опровергая пророчества о жаре плавильного котла и приводя (как считали многие) к большей жилищной сегрегации социальных классов в 1970-х годах.[1826] И здесь преднамеренные действия Никсона усилили напряженность. Отнюдь не пытаясь заглушить недовольство многих представителей рабочего и нижнего среднего классов, Никсон раздувал их тревоги в надежде привлечь их, а также южных белых, в Республиканскую партию. Трудолюбивые и патриотичные люди, говорил он в 1969 году, составляли «великое молчаливое большинство» американцев.[1827]

Никто не был более счастлив в реализации этой стратегии, чем Спиро Агню, который в конце 1969 года стал одним из самых заметных вице-президентов в современной американской истории. Через четыре дня после массового антивоенного протеста в октябре он начал обстреливать широкий круг врагов: «Преобладает дух национального мазохизма, поощряемый эфетным корпусом наглых снобов, называющих себя интеллектуалами». Люди, выступающие за мирные демонстрации, были «идеологическими евнухами». Пресса, добавил он две недели спустя, была «крошечным и закрытым братством привилегированных людей», которые занимались «мгновенным анализом и язвительной критикой». Агню, полагаясь на спичрайтеров, любил громкие аллитерации. Он обличал оппонентов как «болтливых набобов негативизма» и как «безнадежных ипохондриков истории». Он сетовал, что «парализующая философия вседозволенности пронизывает каждую политику, которую они [антивоенные демонстранты] поддерживают».[1828]

Хотя основными мишенями Агню были противники войны, он разбрасывался более широко, в какой-то момент прицелившись в Easy Rider и Jefferson Airplane. Как и Уоллес в кампании 1968 года, он с удовольствием нападал на самозваных экспертов, которых он обвинял в поощрении вседозволенности в американской жизни. Его мишенями были самые разные люди: противники школьной молитвы, сторонники автобусного сообщения, хиппи, контркультурщики, радикальные феминистки, настырные чернокожие, избалованные студенты университетов и интеллектуалы.

Возмущенные либералы и журналисты отвечали на выпады Агню своими нападками. Но Агню, подстрекаемый Никсоном, не стал бежать в укрытие. Более того, Никсон разрабатывал собственную жесткую тактику. Он был полон решимости уничтожить самых критически настроенных своих врагов, такие группы, как Weatherman и «Чёрные пантеры». В середине 1970 года он одобрил план, разработанный по его инициативе молодым помощником Томом Хьюстоном. Так называемый «план Хьюстона» должен был увеличить финансирование ЦРУ и ФБР и разрешить этим и другим агентствам заниматься целым рядом незаконных действий, включая тайное вскрытие почты и гораздо более масштабное прослушивание и прослушку. Только противодействие главы ФБР Гувера, который опасался, что план повредит репутации его ведомства (и ожидал конкуренции со стороны Хьюстона), помешало Никсону приступить к реализации плана. Ирония судьбы заключалась в том, что именно Гувер, который на протяжении многих лет применял тактику неправомерных расследований, должен был противостоять президенту. Возможно, только Гуверу, все ещё блестяще защищающему себя бюрократу, удалось бы это сделать.[1829]

Никсон, хотя и потерпел неудачу в этой попытке, продолжал следовать своей общей политической стратегии: представить своих врагов в как можно более жестоком и непатриотичном обличье. Тем самым он поднял уровень общественной ярости до новых высот в 1970 году. Опасаясь потерять силы в Конгрессе на выборах в межгодичный период, Никсон влил деньги в близкие гонки. В октябре он сам вышел на дорогу, чтобы защитить «закон и порядок» и обрушиться на своих врагов как на поборников «насилия, беззакония и вседозволенности». Он из кожи вон лез, чтобы разозлить демонстрантов, рассчитывая, что они прибегнут к крайностям вульгарности и насилия. Когда же это произошло — в Сан-Хосе протестующие забросали камнями его бронированный автомобиль, — он воспользовался случаем, чтобы на сайте осудить то, что он назвал «порочностью беззаконных элементов в нашем обществе».[1830]

Партизанские усилия Никсона и Агню в 1970 году были одними из самых агрессивных и вызывающих раскол в истории послевоенных политических кампаний. Шеф вашингтонского бюро Times Хью Сайди заметил, что «кампания Никсона была призывом к узости и эгоизму и оскорблением американского интеллекта. Он принизил президентство».[1831] Однако усилия не увенчались успехом. Демократические кандидаты в Палату представителей получили на 4,1 миллиона голосов больше, чем их соперники-республиканцы, что на 3,4 миллиона больше, чем в 1968 году. Они увеличили своё большинство в нижней палате на девять мест. В Сенате республиканцы увеличили своё число на два места, но остались в меньшинстве. Демократы также получили одиннадцать губернаторских постов (но проиграли в Нью-Йорке и Калифорнии, где были переизбраны Рокфеллер и Рейган). Результаты выборов не предвещали ничего хорошего для GOP в 1972 году.[1832]

Эти результаты можно объяснить по-разному, включая отвращение населения к тактике GOP, а также обычную промежуточную реакцию против действующих кандидатов. Однако неопределенное состояние экономики также могло сыграть свою роль. Хотя общий экономический рост казался здоровым, признаки экономической нестабильности, проявившиеся в 1968 году, в последующие два года становились все более тревожными. Уровень безработицы вырос с 1968 по 1970 год с 3,6 до 4,9 процента — более чем на 33 процента. Индекс потребительских цен за тот же период вырос примерно на 11 %. Экономические аналитики придумали новый и запоминающийся термин для обозначения происходящего: «стагфляция». Ларри О’Брайен, бывший менеджер предвыборной кампании Джона Кеннеди, возглавлявший Демократический национальный комитет, популяризировал ещё один новый термин — «никсономика». «Все вещи, которые должны расти, — утверждал О’Брайен, — фондовый рынок, прибыль корпораций, реальный доход от расходов, производительность — падают, а все вещи, которые должны падать — безработица, цены, процентные ставки — растут».[1833]

Как и большинство партийных объяснений экономических изменений, теория О’Брайена была упрощенной. Причины нестабильности были гораздо более сложными и структурными. Большая часть инфляции была вызвана ростом федеральных расходов при администрации Джонсона, значительная часть которых пошла на поддержку войны после 1965 года. Огромный федеральный дефицит 1968 года (25,1 миллиарда долларов) превысил суммарный дефицит всех стран в период с 1963 по 1967 год и в сочетании с высоким уровнем потребительских расходов разогрел экономику. Часть безработицы была вызвана слабостью производственных и химических компаний, которые оказались менее конкурентоспособными, чем в прошлом, в борьбе с технологически превосходящими зарубежными соперниками, особенно с возрожденными и бурно развивающимися экономиками Германии и Японии.[1834] К 1971 году Соединенные Штаты впервые с 1893 года имели неблагоприятный баланс международной торговли. Сокращение расходов на оборону ещё больше угрожало рабочим местам и усиливало тревогу населения по поводу будущего.

Менее очевидными в то время, но во многих отношениях более проблематичными были глубокие структурные изменения в рабочей силе. К концу 1960-х годов миллионы бэби-бумеров уже заполонили рынок труда. Все больший процент женщин также искал работу вне дома. Рост числа рабочих-иммигрантов, ставший возможным после 1968 года благодаря закону об иммиграции 1965 года, не повлиял на большинство рынков труда, но ещё больше усилил беспокойство населения. В совокупности эти события привели к увеличению числа ищущих работу на 10,1 миллиона человек в период с 1964 по 1970 год, или на 1,6 миллиона человек в год. Многие из этих людей нашли работу в сфере услуг — в сетях быстрого питания, розничных магазинах со скидками, больницах и домах престарелых, а также в качестве канцелярских или обслуживающих работников. Большинство этих рабочих мест, как правило, были с частичной занятостью, с низкой зарплатой и льготами.[1835]

Американцы, нашедшие более перспективную работу, также выглядели раздражёнными и неуверенными. Миллионы работников, стремящихся воспользоваться преимуществами потребительской культуры, жаловались на долгие часы, которые создавали высокий уровень стресса и оставляли мало времени для отдыха.[1836] Молодые люди признавались, что чувствуют себя «переполненными». Выпускники быстро растущих школ и колледжей, они остро ощущали наплыв «бэби-бума», который обострял конкуренцию за работу и карьеру. Прежде всего их беспокоило то, что они чувствовали снижение своих перспектив по сравнению с теми, кто был чуть выше их — теми, кто пришёл в рабочую силу в 1950-е и золотые 1960-е годы. Выросшие в эпоху огромных ожиданий, они попали в мир, где будущее казалось им менее благоприятным, чем раньше. Они откладывали брак, рождение детей и покупку жилья. Необычайный оптимизм, сопровождавший беспрецедентный экономический бум середины 1960-х годов и придавший особый дух той динамичной эпохе, стал ослабевать.[1837] К началу 1970-х годов отношения между работниками и администрацией, похоже, тоже ухудшились. Все больше молодых «синих воротничков», ожидавших высокого уровня личного удовлетворения, страдали от рутины конвейерного труда.[1838] Другие осмеливались нарушать работу государственных служб: забастовка 180 000 почтовых работников летом 1970 года привела к вызову Национальной гвардии, которая некоторое время пыталась доставить почту.[1839] Кроме того, многие работники, состоящие в профсоюзах, чувствовали себя все более неуверенно. В течение некоторого времени их профсоюзы испытывали трудности с мобилизацией новых членов, особенно в сфере услуг, на Юге и Западе — наиболее быстро растущих областях занятости. Профсоюзам также не удавалось вести активную пропаганду среди женщин, значительная часть которых работала только неполный рабочий день.

По этим причинам профсоюзное движение продолжало терпеть неудачу. Хотя общее число работников, состоящих в профсоюзах, в 1960-х годах немного выросло, процент работников, состоящих в профсоюзах, продолжал своё затяжное падение. Джордж Мени, по-прежнему возглавлявший AFL–CIO, с годами становился все более консервативным и неконфронтационным, как и многие лидеры входящих в него профсоюзов: они становились скорее имущими, чем неимущими. По мере того как власть профсоюзов падала, работодатели становились все смелее в своих требованиях. Рядовые работники, многие из которых и без того были взволнованы решением суда о предоставлении автобусов, позитивными действиями и другими социальными проблемами, вызывающими разногласия, стали заметно беспокойнее.[1840] Огромная популярность телевизионного ситкома «Все в семье» отразила чувства многих из этих американцев из рабочего класса, когда в январе 1971 года он впервые ворвался в гостиные страны. Появление этого шоу стало примером важной тенденции той эпохи: вездесущности средств массовой информации, особенно телевидения, и размывания границ между «новостями», текущими событиями и популярными развлечениями. Арчи Банкер, главный герой сериала, был отцом среднего возраста, «синим воротничком». Он был прямолинеен, фанатичен и ксенофобен — гораздо более открыто, чем любой телевизионный персонаж того времени. Большинство либералов, смотревших сериал, считали, что он сатирически высмеивает мировоззрение таких фанатиков, как Арчи. Так оно и было, но в мягкой форме. Многие представители рабочего класса говорили интервьюерам, что отождествляют себя с ним. Как сказал один рабочий в интервью «Лайфу», «вы так думаете, а олд Арчи так говорит, черт возьми».[1841]

К этому времени тревожные экономические тенденции подтолкнули Никсона к новым и неортодоксальным подходам. В январе 1971 года он поразил журналиста Говарда К. Смита, заявив ему: «Теперь я кейнсианец в экономике», а в августе он потряс нацию, объявив о Новой экономической политике. Она предполагала борьбу с инфляцией путем введения девяностодневного замораживания зарплат и цен. Никсон также стремился снизить стоимость американского экспорта, отменив конвертируемость долларов в золото, тем самым позволив доллару плавать на мировых рынках. Эта мера с драматической внезапностью изменила международную валютную систему с фиксированными обменными курсами, которая была создана в 1946 году с долларом в качестве резервной валюты. Стремясь оказать дополнительную помощь американским производителям, Никсон ввел временную 10-процентную пошлину на импорт. Четыре месяца спустя, когда курс доллара упал, он согласился на 13,5-процентную девальвацию доллара по отношению к западногерманской марке и на 16,9-процентную девальвацию по отношению к японской иене. После этого наценка на импорт была отменена.[1842] То, что Никсон, который на протяжении всей своей политической жизни яростно выступал против контроля, прибегнул к таким мерам, свидетельствует о его гибкости (противники говорили о его непоследовательности), а также о его тревоге по поводу того, что происходит с экономикой. Смит заметил, что обращение Никсона к кейнсианству было «немного похоже на то, как если бы христианский крестоносец сказал: „Учитывая все, я думаю, что Магомет был прав“».[1843]

В долгосрочной перспективе Новая экономическая политика не слишком помогла.[1844] Однако в 1972 году она заклеила несколько трещин в экономике. Отмена фиксированной конвертируемости дала краткосрочный толчок американским компаниям, продающим товары за границу. Дефицит платежного баланса Америки сократился к концу 1972 года. Контроль над заработной платой и ценами на время сдержал инфляцию внутри страны. К моменту выборов, как надеялся Никсон, экономическая картина была несколько более радужной, чем в 1971 году, и в январе 1973 года он временно ослабил контроль.

ТРИ ХАРАКТЕРИСТИКИ ДОМИНИРОВАЛИ решение внутренних вопросов президентом Никсоном. Первая — гибкость. Будучи республиканским центристом на протяжении всей своей политической жизни, он не обладал идеологическим пылом реакционера вроде Голдуотера или принципиального консерватора вроде Тафта или Эйзенхауэра. Хотя он был крайне пристрастен, когда речь шла о его собственном политическом выживании, он не тратил энергию на то, чтобы остановить каждую либеральную идею, которая исходила от демократического большинства в Конгрессе. Некоторые из их предложений, такие как изменения в политике в отношении коренных американцев, казались ему стоящими; в любом случае они не стоили многого. Другие, такие как экологические реформы, пользовались популярностью в народе: Никсон считал, что не стоит выступать против них. Ещё одна политика, например увеличение расходов на социальное страхование, пользовалась поддержкой влиятельных лобби, например пожилых людей. Не испытывая сильных чувств по поводу подобных вопросов, Никсон пошёл навстречу многим из них.

Второй особенностью Никсона был особенно острый инстинкт политического выживания. В этом смысле он был одним из величайших политиков послевоенной эпохи. Те, кто считал его неудачником, как многие после его кампаний 1960 и 1962 годов, были неприятно удивлены. Занимаясь внутренней политикой на посту президента, он в большинстве случаев умудрялся делать то, что требовалось — независимо от того, насколько непоследовательным ему приходилось быть, — чтобы обеспечить себе переизбрание в 1972 году. Его поддержка пожилых людей, его «Южная стратегия», его «Новая экономическая политика» — все это в той или иной степени было политическим по своей сути. Здоровая озабоченность политическими последствиями, конечно, необходима тем, кто надеется занять высокий пост. Тем не менее Никсон просчитывал свои действия с особым упорством, регулярно демонстрируя готовность — как, например, в его апелляции к классовым и расовым чувствам — сделать все, что потребуется, невзирая на цену национального раскола, для продвижения своих интересов. Политическое маневрирование было великой игрой в жизни Ричарда Никсона. Он играл в неё мрачно и с гордостью за своё мастерство. У него не было других увлечений.

Третья особенность проявлялась в особой резкости, безжалостности и менталитете победителя любой ценой. Никсон всегда был застенчивым и несколько неловким, особенно для политика, и на посту президента он оставался одиноким, несчастным, часто осажденным человеком. Ему было так неловко отдавать приказы людям, даже своим помощникам, что он все чаще общался с ними с помощью меморандумов. Многие из них были в виде маргиналий на ежедневных сводках новостей, как их называли, которые готовили для него помощники консерваторов, такие как Патрик Бьюкенен. Некоторые из сводок занимали сорок или пятьдесят страниц, но Никсон, уединившись в Овальном кабинете или в личных покоях, внимательно их читал. Его комментарии к ним выявляли мстительные, агрессивные и жестокие чувства к людям, которые казались ему угрожающими. «Пусть кто-нибудь ударит его», — писал он о противнике. «Увольте его», «сократите его», «заморозьте его», «бросьте его», «сражайтесь с ним», «не отступайте».

Подобные выпады, писавшиеся изо дня в день, возможно, в какой-то мере и были терапевтическими, но не помогали ему расслабиться: в отличие от всех других послевоенных президентов, Никсон, похоже, никогда не получал удовольствия от работы. Его записи обнажали эмоции жалеющего себя, лишённого чувства юмора, склонного к конфронтации и глубоко подозрительного государственного чиновника. Никсон обладал заразительным менталитетом осажденного человека, побуждая помощников составлять «Список заморозки» и «Список противников» людей, которых никогда нельзя было приглашать в Белый дом, а затем длинный «Список врагов» репортеров, политиков и артистов. С самого начала своего правления он считал, что только он может защитить «молчаливое большинство» патриотичных и трудолюбивых американцев от заговорщицких лап либералов и левых, обладавших необоснованной властью в прессе и университетах. Его чрезмерные попытки расширить свою власть в конечном итоге привели его к краху.[1845]

24. Никсон, Вьетнам и мир, 1969–1974 гг.

Никсон, изучавший международные отношения, был уверен, что сможет ослабить напряженность в мире. Хотя он был одним из самых пристрастных «воинов холодной войны» в стране, в 1960-е годы он постепенно смягчил свою риторику. Он пришёл к президентству с надеждой на улучшение отношений, которые позже назвали разрядкой, с Советским Союзом и на открытие диалога с Китайской Народной Республикой.[1846]

За годы своего правления Никсон немного продвинулся в достижении этих целей, значительно улучшив свой имидж к началу президентской избирательной кампании 1972 года. Триумфально вернувшись к власти, он сумел добиться прекращения огня во Вьетнаме в январе 1973 года. Однако в ходе этого процесса он проводил политику — особенно в отношении Вьетнама, — которая затянула и обострила вражду в Соединенных Штатах. Многие из его усилий во внешней политике, как и во внутренней, были направлены на достижение личных политических целей, а не на решительный разрыв с политикой прошлого. Когда он покинул свой пост в августе 1974 года, холодная война — постоянное явление с 1945 года — оставалась такой же холодной, как и прежде.

АЛЬТЕР ЭГО ПРЕЗИДЕНТА в разработке внешней политики был Генри Киссинджер, его советник по национальной безопасности. Киссинджер, еврей, был вынужден бежать из родной Германии в конце 1930-х годов. После службы в американской армии во время Второй мировой войны он стал блестящим студентом, а затем профессором государственного управления в Гарвардском университете. К 1960-м годам он стал претендовать на государственную должность. Он был общительным, высокомерным и необычайно самолюбивым саморекламщиком, который тщательно культивировал хорошие отношения с журналистами и был готов работать практически на любого, кто предоставил бы ему доступ к власти. Заискивая перед Никсоном — у него был большой талант к подхалимству — он получил свой шанс в качестве советника по безопасности в 1969 году.[1847] Киссинджер придерживался «реалистичного» взгляда на международные отношения. Отвергая то, что он считал чрезмерно морализаторскими подходами к политике, он восхищался государственными деятелями, которые вместо этого стремились к установлению стабильного и упорядоченного баланса сил в мире. В своей ранней книге «Восстановленный мир» (A World Restored, 1957) он восхвалял усилия Меттерниха, Каслрига и других консервативных сторонников Realpolitik, которые разработали постнаполеоновские соглашения на Венском конгрессе 1815 года.[1848] Мудрый и реалистичный архитектор внешней политики, считал Киссинджер, не должен пытаться изменить внутренние системы других стран; он не должен быть сентиментальным; он должен принимать ограничения и работать в их рамках. Киссинджер надеялся на установление управляемых отношений между Соединенными Штатами, СССР и Китайской Народной Республикой, а также на баланс сил в некоммунистическом мире между США, Западной Европой и Японией. При наличии крупных держав можно было бы стабилизировать ситуацию в остальном мире.

Никсон, умеривший к 1969 году свой морализаторский антикоммунизм, стал разделять этот подход. В июле 1969 года он сформулировал то, что стало известно как «Доктрина Никсона», суть которой заключалась в том, что Соединенные Штаты должны в первую очередь учитывать свои собственные стратегические интересы, которые, в свою очередь, будут определять их обязательства, а не наоборот. Другие страны, как правило, должны ожидать, что они возьмут на себя основную ответственность за свою собственную оборону. Хотя доктрина Никсона мало что изменила на практике, она дала понять, что новая администрация не будет пытаться спасти мир. Важны были тщательно определенные стратегические интересы, а не моральные привязанности. Никсону, как и Киссинджеру, нравилось считать себя жестким и аналитичным. Сентиментальность в отношениях с другими странами, по его мнению, была глупостью.[1849]

Никсон также разделял страсть Киссинджера к секретности и интригам. Киссинджер, такой же подозрительный человек, как и Никсон, настолько боялся утечек, что санкционировал неконституционное прослушивание телефонов членов своего штаба. Оба мужчины с презрением относились к правительственным бюрократам, даже в самом Совете национальной безопасности. Они не испытывали особого уважения к Конгрессу, который, по их мнению, играл на руку избирателям, когда занимался мировыми делами. Никсон с особым презрением относился к так называемым экспертам в Государственном департаменте: они были теми самыми людьми из восточного истеблишмента, которые насмехались над ним всю его жизнь. По этим причинам Киссинджер и Никсон намеренно обошли стороной госсекретаря Уильяма Роджерса, друга президента, который был мало знаком с иностранными проблемами.[1850] Чтобы справиться с этими уловками, Киссинджер и Никсон создали целый лабиринт секретных «чёрных каналов», связывающих их с лоялистами в различных офисах и посольствах по всему миру. По этим каналам они могли вести сложные переговоры и скрывать их от бюрократии Госдепартамента. Эти каналы сохранились и после того, как Киссинджер сменил Роджерса на посту госсекретаря в 1973 году.[1851]

Нет нужды говорить, что это был циничный и высокопарный способ управления внешними отношениями. Уклоняясь от официальных каналов и в значительной степени игнорируя Конгресс, Никсон и Киссинджер сузили сферу своих консультаций и ещё больше укрепили и без того централизованные процедуры в формировании политики. Наступило время имперского президентства, возвысившегося при Кеннеди и Джонсоне. Во многих случаях стремление Никсона к личному контролю саботировало переговоры, которые вели Роджерс и другие сотрудники Госдепартамента.[1852] Более того, Киссинджер и Никсон глубоко не доверяли друг другу. Киссинджер иногда пренебрежительно отзывался о президенте (за спиной Никсона). Он называл Никсона «нашим пьяным другом», «корзинкой» или «фрикаделькой ума». Киссинджер также был склонен к вспыльчивости. После одной из таких истерик Никсон признался, что, возможно, ему придётся уволить Киссинджера, если тот не получит психологическую помощь. Никсон, очевидно, добавил позже: «Бывают моменты, когда Генри нужно дать по яйцам. Потому что иногда Генри начинает думать, что он президент. Но в другие моменты нужно погладить Генри и обращаться с ним как с ребёнком».[1853]

Эта неустойчивая личная химия, тем не менее, выдержала ряд кислотных испытаний и принесла, казалось, ощутимые результаты, особенно в отношениях с Советским Союзом. В сентябре 1970 года Никсон и Леонид Брежнев, советский лидер, достигли взаимопонимания по кубинским вопросам, которые гноились со времен ракетного кризиса 1962 года. Советы согласились прекратить строительство базы подводных лодок на Кубе и воздержаться от вооружения Кастро наступательными ракетами; американцы в ответ пообещали, что не будут вторгаться. Характерно для Никсона, что соглашение было достигнуто в тайне; даже после того, как оно было заключено, практически никто в правительстве даже не знал о нём. Поэтому оно не имело юридической силы. Тем не менее, оно свидетельствовало о поиске обоими мужчинами точек соприкосновения по острому вопросу. В сентябре 1971 года лидеры двух стран также приняли соглашение четырех держав, которое ослабило напряженность в отношении Берлина, ещё одного из мировых очагов напряженности. Хотя эти шаги к разрядке не остановили холодную войну, они в некоторой степени смягчили враждебность.[1854] К 1972 году «реальная политика» администрации, казалось, творила чудеса. В феврале Никсон, путь которого был проложен тайными поездками в Пекин, предпринятыми Киссинджером в 1971 году, совершил щедрый недельный визит в Китайскую Народную Республику, показав тем самым свою приверженность улучшению отношений с одним из самых решительных врагов Америки. То, что Никсон, всю жизнь бывший «холодным воином» и ругавший Трумэна за «потерю Китая», смог совершить такое путешествие, ошеломило и взволновало современников. Сближение обещало смягчить враждебность между двумя странами и позволить Соединенным Штатам играть на стороне Китая против Советского Союза, чьи отношения с Мао Цзэдуном оставались недружественными. Теплый приём, оказанный Никсону в Пекине, также позволял предположить, что китайцы могут закрыть глаза или два глаза, если Соединенные Штаты прибегнут к эскалации в Северном Вьетнаме.

Ни один акт президентства Никсона не был так тщательно срежиссирован. Ни один не продемонстрировал гибкость, которая сделала его таким грозным политиком.[1855] Более того, сомнительно, что любой лидер демократов смог бы совершить такую поездку, не подвергнувшись серьёзным политическим обвинениям, ведь чувства холодной войны оставались напряженными. Вьетнамская война все ещё бушевала. Кроме того, президент дал понять, что Соединенные Штаты сократят своё военное присутствие на Тайване; позднее в том же году Тайвань был исключен из ООН. Никсон решился на эти шаги, потому что знал, что его репутация воина «холодной войны» защитит его от нападок правых. Он сказал Мао: «Те, кто справа, могут сделать то, о чём те, кто слева, только говорят». Мао радостно кивнул: «Мне нравятся правые».[1856]

Три месяца спустя, в мае, Никсон совершил ещё одну широко разрекламированную поездку, на этот раз в Москву на встречу на высшем уровне с Брежневым. Там два лидера нанесли последние штрихи на ранее проведенные переговоры, которые привели к заключению Договора об ограничении стратегических вооружений (SALT I). Договор устанавливал верхние пределы на будущее наращивание МБР в течение пяти лет. Лидеры двух стран также подписали договор об ограничении развертывания обеими сторонами систем противоракетной обороны (ПРО). Оба соглашения получили одобрение сената позднее в 1972 году. Эксперты, следившие за сложными, высокотехничными переговорами, пришли к выводу, что соглашения не имели большого значения. SALT I не останавливал строительство МБР, которое уже велось, и не препятствовал установке на ракетах MIRV (многозарядных ракет с независимым наведением на цель). Договор по ПРО оставлял достаточно места для развития сложных оборонительных систем. Наращивание советских и американских вооружений продолжалось быстрыми темпами, особенно ракет с разделяющимися головными частями и бомбардировщиков дальнего действия. Тем не менее, соглашения продемонстрировали готовность Никсона к переговорам со старым врагом. Они имели большое символическое и политическое значение для Белого дома.[1857]

Не вся внешняя политика Никсона в этот период вызывала похвалу. Сосредоточившись на отношениях между великими державами, президент оказался столь же слеп, как и его предшественники в Белом доме, по отношению к остальному миру. Даже такие восходящие державы, как Япония, чувствовали себя обделенными. Концентрация на том, что делают Советский Союз и Китай, привела к особому игнорированию региональных конфликтов. Это было очевидно в Южной Азии, где Никсон и Киссинджер в 1971 году проявили чрезмерное стремление обхаживать Пакистан в качестве проводника для своих тайных подходов к Китаю. По этой и другим причинам (они считали, что Советы организовывают индийскую оппозицию Пакистану) они встали на сторону Пакистана, жестоко подавлявшего бенгальцев, которые стремились отделиться. Позднее было подсчитано, что в Пакистане погибло до миллиона человек. Чрезвычайно секретная политика Никсона, основанная на представлениях о балансе великих держав, игнорировала опыт специалистов Госдепартамента в этом регионе. Она вызвала длительные неприязненные отношения с бенгальцами и с Индией.[1858]

Администрация также показала себя гораздо более идеологизированной, чем можно было предположить по её заявлениям о реальной политике. В Чили Никсон и Киссинджер поощряли тайные действия Америки, чтобы не допустить прихода к власти марксиста Сальвадора Альенде. Когда осенью 1970 года Альенде все же победил на демократических выборах, они продолжили санкционировать ЦРУ дестабилизацию его режима, который был свергнут в 1973 году. В ходе восстания Альенде был убит. Хотя прямых доказательств причастности США к перевороту не было, Никсон и Киссинджер ликовали по этому поводу. Действия Америки в Чили — как и во Вьетнаме, Анголе, Иране и других местах, где коммунизм казался угрозой, — в годы Никсона оставались такими же бескомпромиссными и идеологическими, как и с 1945 года.[1859]

Некоторые критики в то время ворчали, что внешняя политика Никсона в первую очередь отражала расчеты на внутриполитическую выгоду. Случайно ли, спрашивали они, что поездки в Пекин и Москву состоялись в год выборов? В этой жалобе была большая доля правды, поскольку Никсон и Киссинджер тщательно выверяли время своих шагов. Более того, Никсон и Киссинджер не изменили общего направления американских внешних отношений. Даже открытие Китая было в основном символическим; дипломатическое признание произошло только в 1978 году. Разрядка, хотя и была достойной целью, не изменила советско-американские отношения, которые стали особенно жесткими во время второго срока Никсона. Однако Никсон и Киссинджер действовали и говорили так, как будто они резко и успешно покончили с прошлым. «Это была неделя, которая изменила мир», — провозгласил Никсон в своём тосте в Пекине. Там, как и в Москве и других местах, он и его помощники особенно старались угодить телевидению, которое фиксировало каждый его шаг. Когда дело доходило до выработки внешней политики, президент был мастером политического времени и искусства связей с общественностью.[1860]

Это мастерство имело большое значение в 1972 году, в год выборов. Тех, кто жаловался на то, что он сделал в Южной Азии или Чили, кто осуждал его за скрытность и двуличность в работе, кто разоблачал его преувеличенные заявления, едва ли можно было услышать под аплодисменты, которые сопровождали его поездки в начале 1972 года в Пекин и Москву. Наконец-то, казалось, в Овальном кабинете Соединенных Штатов появился человек, обладающий опытом и видением. Ничто так не способствовало политическим перспективам Никсона в то время, как репутация сторонника разрядки, которую ему удалось завоевать.

ОДНАКО САМЫМ ВАЖНЫМ испытанием внешней политики Никсона стал Вьетнам. Разбираясь в этом противоречивом конфликте, президент и Киссинджер жонглировали двумя не всегда совместимыми целями: ослабление американского военного присутствия и эскалация военной поддержки южновьетнамцев. Его усилия затянули войну и не смогли спасти Южный Вьетнам. Кроме того, они вызвали растущую внутреннюю оппозицию, которую Никсон и его помощники пытались подавить всеми возможными способами. Действительно, чувствительность Никсона к внутреннему несогласию по поводу войны — чувствительность, граничащая с паранойей, — привела к тому, что он раздул народную реакцию против «непатриотичных» сторонников вывода американских войск. Это отравило его администрацию и привело ко многим эксцессам, которые в конечном итоге разрушили его президентство. Однако, как и многие другие его политики, его курс действий в отношении Вьетнама был продуман до мелочей, так что окончание войны казалось неизбежным в последние недели выборов 1972 года. Ни одна политика его президентства не продемонстрировала политические навыки Никсона лучше, по крайней мере, в краткосрочной перспективе.[1861]

Когда Никсон вступил в должность, американцы и все остальные ждали, что он раскроет секретный план, который, по его словам, должен был положить конец войне. Однако на самом деле у него не было никакого плана, кроме надежды на то, что усилия по разрядке могут побудить русских оказать давление на Ханой. Он также полагал, что сможет запугать противника — как Эйзенхауэр, как считается, поступил с северокорейцами в 1953 году, — заставив их поверить в то, что они рискуют подвергнуться невообразимому американскому возмездию, если не согласятся на урегулирование. По всей видимости, в начале 1969 года он поделился своей верой в этот подход с Холдеманом, назвав его своей «теорией безумца» для прекращения конфликта: «Я хочу, чтобы северовьетнамцы поверили, что я достиг той точки, когда я могу сделать все, чтобы остановить войну. Мы просто подкинем им слово: „Ради Бога, вы же знаете, что Никсон помешан на коммунистах. Мы не можем сдержать его, когда он в ярости и держит руку на ядерной кнопке“ — и через два дня сам Хо Ши Мин будет в Париже, умоляя о мире».[1862]

Говорил ли Никсон когда-либо об этом — он отрицал это — неясно. Но он действительно надеялся запугать противника и заставить его пойти на соглашение в течение года после вступления в должность. Проблема такого подхода заключалась в том, что он неверно истолковал «уроки» истории, которая редко повторяется. Северовьетнамцы, в отличие от северокорейцев в 1953 году, по-прежнему были полны решимости одержать победу любой ценой. Как и в годы правления Джонсона, они отказывались рассматривать любые соглашения, которые позволяли Соединенным Штатам остаться во Вьетнаме или позволяли Тхиеу, лидеру южан, принять участие в коалиционном правительстве Южного Вьетнама. Несмотря на то что Никсон усилил военное давление, проводя интенсивные бомбардировки и значительно увеличивая численность южновьетнамских войск, противник не смирился. Не помогла американцам и разрядка в отношениях с Советским Союзом: Москва продолжала посылать Ханою военную помощь. Угрозы Никсона ничего не изменили в фундаментальной реальности вьетнамской войны: Север и FNL будут сражаться до конца, чтобы победить, а Юг — нет.[1863]

Более того, Никсон, как и Джонсон, персонифицировал вопрос. «Я не стану, — заявил он в конце 1969 года, — первым президентом Соединенных Штатов, проигравшим войну». Отступить, считал Никсон, означало бы пригласить к политическим нападкам правых, снизить престиж президентства и запятнать столь важный «авторитет» Соединенных Штатов. Он снова и снова утверждал, что завоюет «мир с честью». По этим причинам Никсон до 1972 года отказывался рассматривать любые варианты урегулирования, которые позволили бы северовьетнамцам оставить войска в Южном Вьетнаме или дали бы FNL хоть какое-то дипломатическое влияние. Поскольку Ханой настаивал на таких условиях, мирные переговоры, которые Киссинджер и другие проводили в Париже с 1969 года, ни к чему не привели.[1864]

Вместо этого Никсон продолжал попытки заставить врага говорить, санкционировав гораздо более масштабные бомбардировки, чем это сделал Джонсон. Бомбардировки увеличили и без того серьёзный экологический ущерб, нанесенный сельской местности, и выгнали массы мирных жителей из их домов. Никсон и Киссинджер расширили географию войны, атаковав нейтральную Камбоджу, где укрывались войска Северного Вьетнама. Эта дальнейшая эскалация войны, для которой Никсон так и не обратился за поддержкой к Конгрессу, началась в марте 1969 года с совершенно секретной кампании бомбовых налетов. Когда через девять дней после начала бомбардировок New York Times напечатала статью об этом, Никсон и Киссинджер прибегли к помощи ФБР, чтобы прослушивать сотрудников Совета национальной безопасности — своих собственных советников — в надежде обнаружить утечку информации. Тем временем бомбардировки продолжались; в течение следующих четырех лет B–52S сбросили на Камбоджу более миллиона тонн взрывчатки. Когда в марте 1970 года проамериканское правительство во главе с Лон Нолом устроило в Камбодже успешный переворот, Никсон попытался поддержать режим Нола, санкционировав совместное южновьетнамско-американское вторжение, которое, по его словам, было направлено на убежища противника. Эти интервенции, которые оказались малоэффективными в военном отношении, вызвали большой антивоенный протест в Соединенных Штатах и сильно дестабилизировали Камбоджу, которая впоследствии стала жертвой братоубийственной гражданской войны.[1865]

Эскалируя войну такими способами, Никсон одновременно начал процесс урезания отдельных аспектов сугубо американского вклада в неё. Это было частью процесса, направленного на раскол антивоенного движения, которым он и Киссинджер были почти одержимы. В мае 1969 года он объявил о своей поддержке плана по изменению системы избирательной службы, чтобы перейти от порядка призыва по старшинству к порядку призыва по младшинству. Это означало, что местные комиссии будут отбирать в первую очередь 19-летних, а старшие юноши (кроме тех, кто ушёл или закончил колледж) больше не будут подвергаться угрозе. Выбор молодых людей определялся лотереей. В сентябре министр обороны Мелвин Лэрд заявил, что призыв в октябре будет распределен на три месяца и что в ноябре и декабре призыва не будет. Общее количество призванных в эти месяцы, около 30 000 человек, составляло одну десятую от числа призываемых в месяц на пике эскалации при администрации Джонсона. В ноябре Конгресс одобрил систему лотереи, и 1 декабря состоялся первый розыгрыш. Лотерея не сильно демократизировала процесс привлечения рабочей силы, так как отсрочки для студентов сохранялись (до 1971 года), а освобождение от службы по физическим причинам по-прежнему было относительно легко получить. Но это казалось немного более справедливым. Особенно обнадеживало уменьшение числа вызовов: никто с номером выше 195 (из 365) так и не был вызван.[1866]

Никсону удалось снизить количество призывов, потому что он проводил политику, которая к концу 1969 года стала известна как вьетнамизация.[1867] Это был примерно тот же подход, который Джонсон начал применять после Тета. Он предполагал вливание денег и вооружений в вооруженные силы Южного Вьетнама, увеличение численности их армии (с 850 000 до миллиона человек) и обеспечение того, чтобы она принимала на себя большую часть боевых действий. Уже в июне 1969 года Никсон объявил о выводе 25 000 американских боевых войск из Вьетнама.

Политика вьетнамизации расстроила Тхиеу и южновьетнамских военачальников, которые почувствовали, что Соединенные Штаты вырывают у них ковер из-под ног. Как оказалось, они были правы, но Никсон в то время отрицал это. Вместо этого президент настаивал на том, что Соединенные Штаты остаются приверженцами антикоммунистического дела.

Вьетнамизация непреднамеренно помогла подорвать боевой дух американцев. В мае 1969 года американские войска в течение девяти дней, неся большие потери, пытались взять вражескую позицию. Это стало известно как «Гамбургер Хилл». Получив приказ повторить попытку, они чуть было не взбунтовались, но потом всё-таки добились успеха. После достижения цели им сообщили, что холм не имеет военной ценности, и они отступили. Битва за Гамбургер-Хилл стала ярким примером кровавой и бессмысленной войны на земле.[1868]

Как показало близкое восстание, американские войска все больше уставали от такого рода усилий. До 1969 года они сражались очень храбро и дисциплинированно. Но когда стало ясно, что Никсон намерен сократить численность американских войск, многие задались вопросом, почему они должны платить за это. Солдаты-срочники все чаще отказывались выполнять приказы. «Подставы» офицеров стали серьёзным явлением: за период с 1969 по 1972 год было зарегистрировано более 1000 инцидентов. Расовые конфликты раздирали подразделения. Участились случаи дезертирства, в среднем 7 человек на 100 солдат. Более чем вдвое большее число солдат уходили в самоволку. К 1971 году было подсчитано, что 40 000 из 250 000 американцев, находившихся в то время во Вьетнаме, были героиновыми наркоманами.[1869] Воинствующее меньшинство американских солдат вернулось домой разгневанным и готовым протестовать против войны. В апреле того же года около 1000 ветеранов разбили палаточный лагерь на торговом центре в Вашингтоне. Выкрикивая имена своих погибших товарищей, они бросали свои медали на ступени Капитолия.[1870]

Вьетнамизация, которая поначалу продвигалась медленно, мало что сделала, чтобы заглушить антивоенное несогласие. В 1969 и 1970 годах сторонники призыва продолжали свои усилия, устраивая яростные акции протеста против таких компаний, как Dow Chemical и General Electric. Участились случаи сжигания и сдачи призывных карточек. Однако гораздо более значительным был всплеск мирных акций в период с середины 1969 по начало 1971 года. Антивоенные активисты организовывали массовые демонстрации, одна из которых, День мобилизации в Вашингтоне и других городах 15 ноября 1969 года, собрала, по разным оценкам, от 600 000 до 750 000 человек. Подобные демонстрации, безусловно, крупнейшие в истории войны, свидетельствовали о том, что крах таких организаций, как SDS, был относительно незначительным. Напротив, антивоенное движение к 1969 году вышло далеко за пределы университетских городков и переместилось в кварталы Америки. Оно охватывало самую разнообразную коалицию людей: призывников, студентов, ветеранов антивоенных действий, чернокожих, представителей рабочего класса, родителей, пожилых людей, женщин, выступающих за мир, и многих других. Среди тех, кто выступал против продолжения боевых действий, росло число представителей «молчаливого большинства», которые не считали, как многие студенты, что война «аморальна». Но они пришли к убеждению, что войну невозможно выиграть и что её нужно закончить, пока она не разрушила Соединенные Штаты.[1871]

Никсон заявил, что его не трогает антивоенная активность. Он рассказывал, что смотрел футбольный матч Washington Redskins во время одной из крупных демонстраций в Вашингтоне. «Теперь эти либеральные ублюдки у нас в бегах», — сказал он своим сотрудникам. «Мы заставили их бежать, и мы собираемся держать их в бегах».[1872] Все больше опасаясь антивоенных протестов, он активно разжигал обратную реакцию против демонстрантов. Более того, миллионы американцев — возможно, они составляли молчаливое большинство — все ещё надеялись, что Соединенные Штаты смогут закончить войну во Вьетнаме без потерь. Многих из них (а также тех, кто выступал против войны) оскорбляли выходки немногих радикалов, таких как Джерри Рубин и Эбби Хоффман, которые продолжали добиваться широкого освещения в СМИ. В День мобилизации Рубин и Хоффман прошли маршем к Министерству юстиции, подняли флаг FNL, построили заграждения и разожгли костры, отвлекая тем самым внимание от гораздо более масштабного мирного марша к монументу Вашингтона. Раскол в антивоенном движении, который проходил по возрастному и классовому признакам, создавал проблемы для дела.[1873]

Тем не менее, рост антивоенной активности нельзя было игнорировать, как никогда после объявления об американском вторжении в Камбоджу 30 апреля 1970 года. Прежде чем приступить к нападению, Никсон набрался сил и посмотрел фильм «Паттон» в своём убежище в Кэмп-Дэвиде. Когда поползли слухи об американском вмешательстве, он выступил по национальному телевидению, чтобы защитить свои действия. В этой широко известной речи он объяснил, что северовьетнамские убежища должны быть уничтожены и что американцы покинут Камбоджу, когда эта ограниченная цель будет достигнута. Но в остальном Никсон был настроен воинственно, демонстративно заявляя о своей жесткости. В речи Никсона, действительно, как никогда четко излагались причины участия Соединенных Штатов в таких авантюрах холодной войны, как Вьетнам. Речь шла о надежности американских обязательств. «Если, когда дело идет к концу, — объяснял Никсон, — самая могущественная нация в мире, Соединенные Штаты Америки, ведет себя как жалкий, беспомощный гигант, силы тоталитаризма и анархии будут угрожать свободным нациям и институтам по всему миру». Он добавил: «Я предпочел бы быть президентом на один срок и делать то, что считаю правильным, чем быть президентом на два срока и видеть, как Америка превращается во второсортную державу».[1874]

Вторжение в Камбоджу вызвало волну протестов, особенно в студенческих городках. На следующую ночь студенты Кентского государственного университета в Огайо бросали бутылки в полицейские машины и били витрины магазинов, а на следующую ночь неизвестные взорвали здание университетского ROTC. Губернатор штата Джеймс Родс направил национальных гвардейцев для поддержания порядка. Однако 4 мая собралось около 500 протестующих, некоторые из них бросали камни в гвардейцев, которые в ответ применили слезоточивый газ. Хотя ближайшие демонстранты находились на расстоянии шестидесяти футов, некоторые из гвардейцев открыли огонь, убив четырех студентов и ранив девять. Ни один из четырех убитых не был радикалом; двое из них были женщинами, шедшими на занятия. Президентская комиссия по беспорядкам в студенческих городках позже назвала «беспорядочную стрельбу» «ненужной, неоправданной и непростительной».[1875]

Новости об убийствах в Кент-Стейт накалили и без того перегретые кампусы колледжей. Несколько дней спустя известие о том, что полицейские из Миссисипи убили двух и ранили одиннадцать чернокожих студентов колледжа Джексон Стейт, вызвало новые протесты. Кампусы, в которых до этого времени антивоенная активность была незначительной, всколыхнуло насилие; трое студентов получили ножевые ранения в Университете Нью-Мексико. Студенческие забастовки в мае этого года затронули около 350 кампусов; в демонстрациях приняли участие около двух миллионов студентов, или 25 процентов учащихся университетов Америки — рекордный показатель. Тридцать зданий ROTC были сожжены или разбомблены. В шестнадцати штатах и в двадцати одном университетском городке пришлось вызывать Национальную гвардию. Более семидесяти пяти колледжей и университетов были вынуждены закрыться до конца учебного года.[1876]

Однако, как и в 1960-е годы, реакция в университетских кампусах давала лишь частичное представление о калейдоскопе американского общественного мнения по поводу этой самой раскольнической и длительной войны. Опрос журнала Newsweek, проведенный через несколько дней после убийств в Кент-Стейт, показал, что 58 % респондентов винят студентов, и только 11 % — Национальную гвардию. Около 50 % опрошенных одобрили вторжение в Камбоджу, в то время как 39 % высказались против. В условиях нестабильности, возникшей после объявления о вторжении и трагедии в Кент-Стейт, было трудно понять, какой вывод можно сделать из подобных данных опроса. Тем не менее они свидетельствовали о том, что некое молчаливое большинство, хотя и уставшее от войны, остается при своём мнении.

События в Нью-Йорке показали, что некоторые из этих людей были готовы к насильственным действиям. Когда мэр Нью-Йорка Джон Линдси, либерал по убеждениям, решил выделить день в память о жертвах в Кентском университете, сотни людей, многие из которых были студентами, мирно собрались по этому поводу в финансовом районе. Незадолго до обеденного перерыва около 200 строителей внезапно набросились на участников акции. Пока полиция стояла наготове, рабочие замахнулись на студентов своими касками, пробивая головы всем, кому могли. Затем рабочие направились к зданию мэрии, увлекая за собой толпу сочувствующих им прохожих. Там почтовый служащий в форме поднял американский флаг, который был приспущен до полупояса в память о Кентском штате. Помощник Линдси отреагировал на это, вновь приспустив флаг. Это разожгло толпу. Толпа пронеслась мимо полицейских, которые опять почти не вмешивались, по крышам припаркованных машин и поднялась по ступеням мэрии. Скандируя «All way with the USA», они вернули флаг на место. Затем рабочие ворвались в расположенный неподалёку колледж Пэйс и разбили ещё несколько голов, после чего разошлись — был уже час дня — и вернулись на работу. В общей сложности семьдесят человек получили кровавые раны в результате нападения. Только шесть рабочих были арестованы. Шесть дней спустя Питер Бреннан, лидер местного профсоюза строителей, отправился в Белый дом, чтобы вручить Никсону почетную каску. Никсон принял её как «символ, наряду с нашим великим флагом, свободы и патриотизма по отношению к нашей любимой стране».[1877]

Никсон, опираясь на подобную поддержку, придерживался своего курса. Более того, он ещё больше расширил масштабы войны, направив южновьетнамскую армию в Лаос в феврале 1971 года, и эта попытка обернулась военной катастрофой. Но масштабное несогласие также сохранялось, как в университетских городках, так и в других местах. В апреле 1971 года радикальная группа боевиков, назвавшая себя Mayday, поклялась «закрыть правительство» в Вашингтоне. Они устроили «лежки» на мостах и главных проспектах округа. Толпы бродили по улицам и били витрины. Полиция нанесла жестокий ответный удар, спровоцировав одни из самых жестоких беспорядков в истории Вашингтона. Около 12 000 человек были арестованы.[1878]

Другие противоречия, связанные с войной, ещё больше растревожили нацию той весной. Лейтенант Уильям Калли, обвиненный в убийстве многих мирных жителей в Май-Лае в 1968 году, в конце марта был признан военным судом виновным и приговорен к пожизненному заключению на каторжных работах. Его приговор привел в ярость многих сторонников войны, которые были уверены, что из него сделали козла отпущения, и ещё больше разжег внутренние дебаты. Никсон отреагировал на это тем, что освободил Калли из застенков и поместил его в свою каюту в Форт-Беннинге, штат Джорджия, на время пересмотра приговора. Судебный процесс и его последствия, смягчившие наказание Калли, вызвали ещё большее ожесточение и послужили неприятным напоминанием о жестокости конфликта.[1879]

Не меньше разногласий вызвала начавшаяся в середине июня публикация в газете New York Times так называемых «Пентагоновских документов». Это был 7000страничный сборник документов, первоначально заказанный Макнамарой в 1967 году и касающийся ведения войны Америкой к тому времени. Многие из документов были засекречены. Поскольку документы были посвящены войне при Кеннеди и Джонсоне, Никсон вполне мог бы не обращать на них внимания. Но Киссинджер беспокоился о безопасности своих секретных каналов и утверждал, что публикация документов — это нарушение национальной безопасности. Более того, он был возмущен — по словам Холдемана, он разразился «одной из своих самых страстных тирад» — тем, что человеком, слившим документы в Times, был Дэниел Эллсберг, которого Киссинджер включил в штат Совета национальной безопасности в качестве консультанта. Никсон согласился с Киссинджером и добился судебного запрета на дальнейшую публикацию. Две недели спустя Верховный суд пресек усилия Никсона, постановив 6 голосами против 3, что публикация документов не нарушает национальную безопасность. Судья Блэк заявил, что попытка остановить публикацию представляла собой «предварительное ограничение» и являлась «вопиющим, неоправданным» нарушением Первой поправки. Это решение стало важной вехой в судебной интерпретации прав прессы.[1880]

Это решение привело в ярость Никсона и Киссинджера, которые решили поквитаться с Эллсбергом и перекрыть утечки. Сначала они обратились за помощью к Гуверу и ФБР, но Гувер медлил — отчасти, видимо, потому, что был другом тестя Эллсберга. Тогда они решили создать свою собственную операцию — Отдел специальных расследований Белого дома. Никсон сказал Эрлихману: «Если мы не можем заставить кого-либо в этом чертовом правительстве что-то сделать с [утечками], то, ей-богу, мы сделаем это сами. Я хочу, чтобы вы создали небольшую группу прямо здесь, в Белом доме. Пусть они оторвутся от своих хвостов, выяснят, что происходит, и придумают, как это остановить». Эрлихман организовал группу в здании Исполнительного комитета, на двери которого висела табличка PLUMBERS. Им было приказано делать все необходимое для устранения утечек.

Среди тех, кто охотно помогал водопроводчикам, были помощник Никсона Чарльз Колсон, ревностный и беспринципный лоялист, Г. Гордон Лидди, бывший агент ФБР с неуемной тягой к дерзким поступкам, и Э. Говард Хант, бывший агент ЦРУ. Уже через месяц после создания конторы водопроводчиков Эрлихман уполномочил их проникнуть в кабинет психиатра Эллсберга, доктора Льюиса Филдинга, в Лос-Анджелесе, чтобы выведать информацию. Знал ли Никсон об этой тайной акции, остается неясным, но он надавил на Эрлихмана, чтобы тот заставил водопроводчиков действовать. В выходные в День труда Хант, Лидди и трое кубинских изгнанников, завербованных Хантом, устроили взлом, но не нашли ничего интересного. Одержимость администрации утечками, приведшая к преступной деятельности, должна была впоследствии привести к катастрофическим последствиям.[1881]

Тем временем Никсон неуклонно проводил вьетнамизацию, заставляя южновьетнамскую армию вести все больше и больше боевых действий. К марту 1972 года в стране оставалось всего 95 000 американских военнослужащих, в то время как на момент вступления Никсона в должность в 1969 году их было более 500 000. В этот момент северовьетнамцы предприняли ещё одну крупную военную атаку, так называемое Пасхальное наступление, и Никсон предпринял ответные массированные бомбардировки как северян, так и их опорных пунктов на Юге. «Этих ублюдков никогда не бомбили так, как будут бомбить в этот раз», — сказал он. Никсон также ввел морскую блокаду Северного Вьетнама и заминировал северовьетнамскую гавань Хайфон — шаги, на которые Джонсон, опасаясь прямого вмешательства Китая, так и не решился пойти.

Если бы Никсон так же яростно отреагировал в 1969 или 1970 году, он вполне мог бы вызвать массовые протесты внутри страны. Однако в середине 1972 года их не было — отчасти потому, что к тому времени южные вьетнамцы несли основную часть потерь. Более того, ни русские, ни китайцы не прислали боевые войска. Обе страны к тому времени, казалось, были больше заинтересованы в улучшении отношений с Соединенными Штатами, чем в поддержке Северного Вьетнама на веки вечные. Брежнев, действительно, приветствовал Никсона в Москве на саммите в мае 1972 года, даже несмотря на то, что бомбы повредили четыре советских корабля. Жестокость американского военного ответа, уничтожившего, по оценкам, 100 000 северовьетнамских солдат, также смогла остановить вражеское наступление. Южный Вьетнам удержал свои крупные города, а Тхиеу остался у власти.[1882] Летом 1972 года обещанный Никсоном «мир с честью» все ещё казался далёким, но, тем не менее, он мог заявить, что Америка придерживается выбранного курса.

К ЭТОМУ ВРЕМЕНИ Никсон уделял все больше внимания переизбранию себя и Агню, снова ставшего его помощником. Это оказалось относительно легким, но в то же время вызывающим разногласия и в конечном итоге пагубным делом.

Его главным преимуществом была слабость его оппозиции. Он боялся, что против него выступит сенатор Эдвард «Тед» Кеннеди из Массачусетса. Но 19 июля 1969 года (всего за несколько часов до того, как Америка высадила своих людей на Луну) Кеннеди совершил самоубийство, когда автомобиль, за рулем которого он находился, упал с моста на острове Чаппакиддик в штате Массачусетс. Кеннеди выбрался из машины, доплыл до берега и лег спать в своём отеле. Он сообщил о происшествии только на следующее утро, и тогда выяснилось, что пассажирка машины, двадцативосьмилетняя Мэри Джо Копечне, утонула в результате аварии. Безответственное поведение Кеннеди не повредило ему в глазах звездных избирателей Массачусетса, которые неоднократно переизбирали его в Сенат. Но оно сильно повредило его стремлению стать президентом. Удача улыбнулась Никсону.

Ещё одна трагедия, произошедшая 15 мая 1972 года, ещё больше укрепила шансы президента на переизбрание. В тот день невменяемый молодой человек по имени Артур Бремер застрелил и тяжело ранил Джорджа Уоллеса, который активно участвовал в президентских праймериз демократов, победив во Флориде, Теннесси и Северной Каролине и заняв второе место в северных штатах, таких как Висконсин, Индиана и Пенсильвания. Хотя было ясно, что Уоллес не выиграет демократическую номинацию, казалось вероятным, что в конечном итоге он покинет демократов и будет баллотироваться как независимый кандидат. В этом случае он мог бы оттянуть миллионы голосов у Никсона. Стрельба все изменила. Уоллес выиграл праймериз в Мэриленде (где он был ранен) и Мичигане на следующий день после ранения Бремера. Но пуля пробила позвоночник и парализовала его от пояса вниз. Испытывая хронические боли и передвигаясь в инвалидном кресле, Уоллес был вынужден снять свою кандидатуру.

Никсону было приятно наблюдать, как демократы разрываются на части. Эдмунд Маски, один из первых лидеров, уже выбыл из борьбы, став жертвой отчасти собственной неумелости как участника кампании, отчасти «грязных трюков» (позднее разоблаченных во время Уотергейтского скандала), которые Никсон приказал подорвать его кандидатуру. В борьбе за демократическую номинацию тогда участвовали Хьюберт Хамфри, все ещё жаждавший стать президентом, и Джордж Макговерн из Южной Дакоты. На решающих праймериз в Калифорнии в июне Макговерн, казалось, имел безопасный перевес. Но Хамфри вел активную кампанию, привлекая внимание общественности к враждебности своего оппонента к расходам на оборону в штате, где от этого зависели тысячи рабочих мест. Хамфри также презрительно отозвался о предложении «демогрантов», которое предложил Макговерн. Переработанная и плохо продуманная версия Никсоновского плана помощи семьям, она должна была дать 1000 долларов в виде налоговых выплат миллионам американцев. Хамфри также удалось изобразить Макговерна радикалом, ассоциируя его с «тремя А» — кислотой, абортами и амнистией (для уклонистов от призыва во Вьетнам). Макговерн поддерживал третий из этих пунктов, но не первый, и не занимал четкой позиции по второму. Тем не менее, обвинения Хамфри, казалось, попали в точку. Макговерн одержал узкую победу в Калифорнии, но это был раненый кандидат. Никсон с удовольствием подумал о том, что повторит нападки Хамфри на Макговерна в предстоящей кампании.[1883]

В середине июля Макговерн выиграл демократическую номинацию, но в процессе заплатил ещё одну высокую цену. Новые правила партии, разработанные Комиссией по структуре партии (которую он возглавлял) в годы, последовавшие за спорным съездом партии в 1968 году, предусматривали значительное увеличение процента мест делегатов для женщин, чернокожих и молодёжи в 1972 году. Новые правила, по сути, ускорили тенденцию к низовой политике, пионером которой стал Маккарти в 1968 году, и произвели революцию в характере избирательных процедур в партии.[1884] На съезде 38 % делегатов составляли женщины (по сравнению с 13 % в 1968 году), 15 % — чернокожие (по сравнению с 5 %) и 23 % — молодые люди до 30 лет (по сравнению с 2,6 %). Многие из них были восторженными либералами, не имевшими большого опыта участия в национальной политике; некоторые отстаивали радикальные цели. Городские боссы, лидеры рабочих и представители белых этнических групп — ключи к избирательной коалиции демократов — были возмущены. Венцом оскорбления этих верных партии людей и символом того, как далеко влево сдвинулась партия за четыре года, стало голосование делегатов за исключение мэра Ричарда Дейли и его сторонников. Вместо них была выдвинута делегация во главе с преподобным Джесси Джексоном, молодым чернокожим проповедником, который был союзником Мартина Лютера Кинга. Только один из пятидесяти девяти членов делегации Джексона был итало-американцем, и только трое — польско-американцами. Фрэнк Манкевич, представитель Макговерна, язвительно признал: «Думаю, сегодня мы, возможно, потеряли Иллинойс».[1885]

Неразбериха на съезде, казалось, только усиливалась по мере того, как зрелище близилось к завершению. Макговерн с трудом нашел кандидата в вице-президенты и в конце концов остановился на сенаторе Томасе Иглтоне из Миссури, относительно неизвестном. Но затем делегаты выдвинули ещё тридцать девять кандидатов на место номер два, включая Мао Цзэдуна, Арчи Банкера и Марту Митчелл, откровенную жену руководителя предвыборной кампании Никсона. Когда Макговерн произнёс свою речь, было уже 2:30 ночи. Американцы, наблюдавшие за съездом, были потрясены беспорядком, охватившим партию.[1886] Затем Никсон получил ещё одну неожиданную удачу. Через десять дней после окончания съезда Иглтон признался, что ранее в своей жизни проходил электрошоковую терапию от депрессии. Макговерн поначалу поддерживал своего кандидата «на 1000 процентов». Но споры о психическом здоровье Иглтона усилились, и Макговерн отступил, продемонстрировав тем самым непоследовательность и нерешительность. Макговерн нашел себе замену, Сарджента Шрайвера, только после неловких отказов Маски, Кеннеди и Хамфри. Никсон, презрительно относившийся к Шрайверу, был в восторге от уязвимости билета, который теперь предстал перед ним. Обсуждая, как принизить Шрайвера в ходе кампании, он сказал Холдеману: «Уничтожь его… убей его». Билет Макговерн-Шрайвер, по его признанию, был «обоюдоострой мистификацией».[1887]

По общему мнению, Макговерн был достойным человеком. Во время Второй мировой войны он был пилотом бомбардировщика и получил крест «За выдающиеся заслуги». Затем он получил докторскую степень по американской истории, преподавал в Дакота Уэслиан и был конгрессменом и сенатором от Южной Дакоты. Он был одним из первых сенаторов, призвавших к выходу из войны во Вьетнаме, поддержав в 1970 году поправку (вместе с сенатором Марком Хэтфилдом из Орегона), которая требовала вывода всех американских войск оттуда к середине 1971 года. Выход из Вьетнама был его главной проблемой в 1972 году. Он также пытался возложить на Никсона вину за взлом 17 июня штаб-квартиры Демократического национального комитета в вашингтонском здании Уотергейт. Никсон, по его словам, руководил «самой коррумпированной администрацией в истории». Но Макговерн был неинтересным оратором и плохим организатором. Благонамеренный и либеральный, он, казалось, узнавал о проблемах только по ходу дела. «Каждый раз, когда он открывал рот, — сказал один из ранних сторонников в конце кампании, — он выходил безответственным. Начиная с дела Иглтона, я просто почувствовал, что это человек, который не уверен в себе. Поэтому я голосовал за Никсона без энтузиазма».[1888]

Подобные комментарии свидетельствовали о том, что народное восприятие Макговерна как искреннего, но неуклюжего и левоцентристского либерала сильно ему вредило. Исполнительный совет AFL–CIO, в котором было всего три несогласных, отказался поддержать его кандидатуру на пост президента. Так же поступили и лидеры отдельных профсоюзов, особенно в строительной отрасли.[1889] Многие демократы из рабочего класса, традиционно составлявшие сердце партии, также были разочарованы. Некоторые выступали против Макговерна, потому что считали его сильную оппозицию войне унизительной и непатриотичной. Другие считали его леваком, который выступал от имени либералов и интеллектуалов среднего класса, а не «синих воротничков». Макговерн, действительно, во многом представлял собой политическую кульминацию протестных движений и причин 1960-х годов; он был самым левоцентристским кандидатом в президенты от любой крупной политической партии в истории Соединенных Штатов. Миллионы бывших демократов либо проголосовали за Никсона в ноябре, либо вообще отказались от участия в выборах.[1890]

Никсон с презрением относился к Макговерну, которого считал проповедником. Он стремился атаковать его. Но оппозиция была так сильно разделена, что ему почти не пришлось бороться. Более того, он пользовался значительной поддержкой прессы. За исключением «Вашингтон пост», СМИ в основном игнорировали обвинения Макговерна о взломе в Уотергейте во время предвыборной кампании. Никсон, играя роль высокоумного государственного деятеля, сумел держать всех репортеров, кроме дружественных, на некотором расстоянии и изолировать тех немногих, кто имел смелость критически высказываться: хотя журналисты стали более скептичными в результате разрыва доверия к Вьетнаму, они ещё не были настолько враждебными, какими им предстояло стать в ближайшие несколько лет. И издатели в подавляющем большинстве поддерживали действующего президента. Из 1054 ежедневных газет, опрошенных издательством Editor and Publisher, 753, или 71,4 %, поддержали его; только 56 поддержали Макговерна.[1891]

Ожидание победы, однако, не помешало Никсону сделать все возможное, чтобы заручиться поддержкой. Как и на выборах 1970 года, он выступил в роли защитника «закона и порядка» и обвинил оппозицию в «мягкости» по отношению к преступности и в «принудительном» автобусном сообщении. Он прилагал особые усилия, чтобы настроить экономику так, чтобы она достигла пика в ноябре. В начале года он одобрил проект космического челнока стоимостью 5,5 миллиарда долларов, но не потому, что считал его перспективным с научной точки зрения — эксперты сказали ему, что это не так, — а потому, что понимал, какие политические выгоды можно извлечь из такого предприятия.[1892] Во время предвыборной кампании он существенно увеличил федеральные расходы. Как вспоминал Мелвин Лэрд, его министр обороны, «было сделано все возможное, чтобы создать экономический бум к выборам 1972 года. Министерство обороны, например, закупило двухгодичный запас туалетной бумаги. Мы заказали достаточно грузовиков… на следующие несколько лет».[1893] Конгресс также стимулировал расходы в предвыборный год, одобрив резкое повышение пособий по социальному обеспечению: в октябре было выдано около 8 миллиардов долларов дополнительных чеков. Выплаты ветеранам также увеличились, как и федеральные субсидии штатам и местным органам власти в соответствии с планом Никсона по распределению доходов.

Не оставляя ничего на волю случая, Никсон постарался заручиться поддержкой влиятельных групп интересов, особенно в корпоративном секторе. В 1971 году он согласился увеличить федеральную поддержку цен на молоко, в обмен на что молочники, представляющие собой сильное лобби, внесли 2 миллиона долларов на его кампанию. В начале 1972 года он подал антимонопольный иск против компании ITT, которая пожертвовала 400 000 долларов на поддержку съезда GOP. Кампания GOP в 1972 году стала практически хрестоматийной демонстрацией той огромной роли, которую большие деньги, особенно корпоративные, стали играть в американских президентских выборах. Список фирм, сделавших крупные пожертвования (некоторые из них были незаконными) на переизбрание Никсона, можно сравнить со списком представителей регулируемых отраслей, включая авиакомпании, банкиров и дальнобойщиков.[1894]

Никсон и Киссинджер особенно усердно трудились летом и осенью 1972 года, чтобы управлять ситуацией во Вьетнаме так, чтобы она понравилась американским избирателям. С приближением выборов летом 1972 года они удвоили свои усилия за мирным столом в Париже, впервые уступив ключевому требованию северовьетнамцев: им было разрешено оставить войска на Юге после прекращения огня. Никсон также отступил от обязательств Америки перед Тхиеу, согласившись на создание трехсторонней избирательной комиссии, состоящей из представителей Сайгона, FNL и нейтралистов. Её задача заключалась в организации урегулирования после того, как прекращение огня вступит в силу. Во главе с главным делегатом Ле Дуе Тхо северовьетнамцы также пошли на компромисс, согласившись, чтобы Тхиеу продолжал контролировать Юг до тех пор, пока не будут достигнуты более поздние договоренности. К середине октября было выработано соглашение по таким пунктам. Войска Соединенных Штатов покинут Южный Вьетнам в течение шестидесяти дней после прекращения огня, а Северный Вьетнам вернёт американских военнопленных. Трехсторонняя комиссия должна была организовать политическое урегулирование, провести выборы и взять на себя ответственность за реализацию их результатов.[1895]

Киссинджер, который почти отчаянно желал закончить войну к выборам (и приписать себе заслугу за результат), думал, что ему удалось совершить прорыв. 31 октября он публично заявил: «Мир близок». Но он не посоветовался с Тхиеу, который отказался принять соглашение, которое позволило бы северовьетнамским войскам остаться на Юге или признало бы суверенитет FNL. Такие уступки, боялся Тхиеу, сулили гибель ему и его правительству. Никсон, к тому же, временно склонялся на сторону Тьеу. Уверенный в победе на выборах, мир или не мир, он не терял надежды на лучшие условия — что-то вроде «мира с честью», который он обещал народу. По этим причинам выборы прошли без урегулирования. Тем не менее, широко разрекламированные усилия администрации помогли показать его как человека, стремящегося к миру, и ослабить антивоенную оппозицию. Как показали его поездки в Китай и СССР, президент был мастером делать символические шаги во внешней политике, которые способствовали его политической удаче внутри страны.

Никто не удивился, когда Никсон одержал убедительную победу в ноябре. Он получил 47,1 миллиона голосов, 60,7 от общего числа проголосовавших, против 29,1 миллиона у Макговерна, и победил во всех штатах, кроме Массачусетса и округа Колумбия. Его общее число голосов было на 15,3 миллиона больше, чем в 1968 году (и на 5,4 миллиона больше, чем совокупное число голосов, отданных за него и Уоллеса в 1968 году). Макговерн получил на 2 миллиона голосов меньше, чем Хамфри четырьмя годами ранее. Это были одни из самых односторонних президентских выборов в современной американской истории — такие же ошеломляющие для Никсона, как выборы 1964 года для Джонсона.

Результаты выборов говорят об американской политике не так однозначно. Хотя демократы потеряли двенадцать мест в Палате представителей, они сохранили контроль над палатой. Отчасти благодаря Закону об избирательных правах 1965 года Барбара Джордан, избранная в Техасе, и Эндрю Янг, победивший в Джорджии, стали первыми чернокожими южанами, попавшими в Палату представителей со времен Реконструкции.[1896] Демократы получили одно место в Сенате. Было очевидно, что две долгосрочные тенденции послевоенной американской политики — рост голосования по раздельным билетам и упадок партийных организаций — ускоряются. Кроме того, выборы стали скорее отказом от Макговерна, чем признаком симпатии избирателей к Никсону. Активность избирателей, которая падала в 1960-х годах, ещё больше снизилась в 1972 году — до самого низкого уровня с 1948 года. Опросы свидетельствовали о силе ещё одного тревожного наследия 1960-х годов: растущего недоверия к национальным политикам и сомнений в способности правительства в большинстве случаев поступать правильно.

Тем не менее, никто не сомневался ни в масштабах победы Никсона, ни в удивительно быстром падении демократической коалиции, по крайней мере, на президентских выборах. Впервые этот спад стал резким в 1966 году, когда значительное число белых избирателей из рабочего класса либо отказались голосовать, либо перешли в ряды GOP. В 1968 году Никсон и Уоллес привлекли миллионы таких избирателей, а в 1972 году, когда Уоллес отошел на второй план, Никсон отвоевал их для себя. В 1972 году отголоски той реакции, которая прокатилась по американской жизни с середины 1960-х годов, зазвучали сильнее, чем когда-либо.

БЕЗУПРЕЧНО ПЕРЕИЗБРАННЫЙ, Никсон почувствовал себя свободным, чтобы обрушить на северовьетнамцев потрясающую разрушительную мощь американской авиации. Он сказал адмиралу Томасу Муреру, председателю Объединенного комитета начальников штабов: «Мне больше не нужна вся эта чушь о том, что мы не смогли поразить ту или иную цель. Это ваш шанс использовать военную мощь для победы в войне, и если вы этого не сделаете, я буду считать вас ответственным». Последовавшие за этим двенадцатидневные «рождественские бомбардировки» действительно были интенсивными, взорвали город Ханой и вызвали бурю протеста во всём мире. Газета New York Times назвала её «варварством каменного века». За это время было сброшено 36 000 тонн взрывчатки — больше, чем за период с 1969 по 1971 год. Они убили около 1600 мирных жителей. Северяне, оснащенные к тому времени ракетами класса «земля-воздух», сбили пятнадцать B–52S и одиннадцать других американских самолетов, в результате чего погибли или попали в плен девяносто три американских летчика.[1897]

26 декабря, на восьмой день бомбардировок, северовьетнамцы (у которых закончились ракеты) заявили, что готовы вернуться за стол переговоров, когда бомбардировки прекратятся. Никсон отменил его 30 декабря, и вскоре обе стороны возобновили переговоры в Париже. 14 января Киссинджер и Тхо достигли соглашения, которое по сути совпадало с тем, которое они выработали в октябре.[1898] На этот раз Никсон навязал его Тхиеу, немного подсластив вкус, пообещав в одностороннем порядке (и без участия Конгресса), что продолжит оказывать ему военную поддержку и «ответит полной силой», если северовьетнамцы нарушат соглашение. Прекращение огня началось в полночь на сайте 27 января, через пять дней после того, как Линдон Джонсон перенес смертельный сердечный приступ на своём ранчо.

Объявляя о прекращении огня, Никсон пять раз сказал всему миру, что оно представляет собой «мир с честью», который он давно обещал. Но американцы были настроены скептически. Опрос Гэллапа показал, что две трети людей не верили, что Никсон говорит всю правду. Таймс-сквер, которая была заполнена толпами в День Победы в 1945 году, была пустынна. «Нечего праздновать, — сказал Newsweek один из командиров Американского легиона, — и не с кем праздновать».[1899]

Американцы были вправе относиться к этому скептически, поскольку было ясно, что соглашение далеко от «мира с честью». Соединенные Штаты уступили самое важное требование Севера — разрешить его войскам остаться на Юге — и получили не больше, чем могли бы получить в октябре. Бомбардировки ничего не дали. Предположим, спрашивали критики, что Никсон был готов удовлетворить это требование в 1969 году? Если бы он это сделал, говорили они, Север мог бы отказаться от своего требования (как это произошло в 1972 году) немедленно отстранить Тьеу от власти. Тогда можно было бы достичь прекращения огня. Вместо этого, подчеркивали критики, было ещё четыре года кровавой бойни. С января 1969 года, когда Никсон вступил в должность, по январь 1973 года, когда вступило в силу прекращение огня, Соединенные Штаты потеряли 20 553 военнослужащих — более трети из 58 000, погибших во время войны. По официальным оценкам, за эти четыре года погибли 107 504 южновьетнамских военнослужащих, а также полмиллиона военнослужащих северовьетнамского и FNL.[1900]

Перемирие едва ли остановило боевые действия. Как знали Никсон и Киссинджер (но не объяснили американскому народу), политическое будущее Южного Вьетнама придётся решать силой. Соединенные Штаты продолжали вливать военную помощь в Южный Вьетнам. В течение следующих семи месяцев они сбросили на Камбоджу 250 000 тонн бомб — больше, чем было использовано против Японии за всю Вторую мировую войну. Конгресс, однако, проявил жесткость и с 15 августа 1973 года прекратил ассигнования на подобные бомбардировки. В ноябре он преодолел президентское вето и принял Акт о военных полномочиях. В соответствии с ним президенты США должны были в течение сорока восьми часов информировать Конгресс о развертывании американских войск за рубежом и в течение шестидесяти дней возвращать войска домой, если Конгресс не одобрит действия президента.[1901]

К тому времени администрация Никсона вынуждена была защищаться от обвинений в незаконной деятельности, связанных с «Уотергейтом». Она теряла политические мускулы, необходимые ей для руководства внешней политикой. Но Конгресс в любом случае отказался бы помогать Тьеу, и он сократил помощь. Он почти прекратил её после ухода Никсона с поста президента в августе 1974 года. Лон Нол пал от власти в Камбодже в апреле 1975 года, и на смену ему пришёл жестокий режим «красных кхмеров» во главе с Пол Потом. В течение следующих трех лет «красные кхмеры» убили около 2 миллионов человек, после чего Северный Вьетнам вступил в войну и загнал их в укрытие. Тхиеу, ошеломленный наступлением северовьетнамских войск, был вынужден уйти в отставку 21 апреля 1975 года. Пока его сторонники отчаянно пытались взобраться на борт американских вертолетов, 1 мая Ханой поднял свой флаг в Сайгоне и переименовал столицу в Хошимин. Южный Вьетнам больше не был государством.

НИКСОН И КИССИНДЖЕР, конечно, не несли ответственности за первоначальное участие Америки во Вьетнаме. Они также не были виноваты в падении Тхиеу. Это было главным образом результатом непоколебимой решимости Северного Вьетнама захватить страну, неспособности Южного Вьетнама сопротивляться и усталости Америки от боевых действий. С самого начала американские лидеры недооценили волю к борьбе Севера, переоценили стойкость Юга и неверно оценили выносливость американского народа. В мире происходят события, которые не под силу контролировать даже величайшим военным державам.

Некоторые люди утверждают, что Никсон достойно справился с управлением войной, особенно учитывая ужасные обстоятельства, с которыми он столкнулся после вступления в должность. Его эскалация в Камбодже, отмечают они, последовала за более ранними вторжениями противника — северовьетнамцы первыми дестабилизировали эту несчастную страну — и, казалось, имела смысл с сугубо военной точки зрения. Вряд ли справедливо, добавляют они, винить Соединенные Штаты во всей той крови, которая впоследствии запятнала камбоджийский пейзаж. Некоторые также считают, что заигрывания Никсона с Мао и Брежневым дали ему больше свободы, чем Джонсону, для нанесения бомбовых ударов, что позволило ему немного образумить северовьетнамцев в Париже. В любом случае, настаивают защитники президента, бомбардировки не были безрассудными в смысле риска расширения мировой войны, поскольку Никсон сначала заверил себя, что Пекин и Москва будут терпимы к ним. И они действительно терпели, даже рождественские бомбардировки 1972 года. Сближение Никсона с китайцами и русскими, возможно, также усилило чувство изоляции в Ханое к 1972 году, что немного помогло (хотя и не так сильно, как американские уступки) склонить северян к согласию на временное пребывание у власти Тхиеу.[1902]

Никсон и его защитники прежде всего подчеркивают, что до 1972 года было бы очень трудно добиться хорошего урегулирования по двум причинам. Во-первых, северовьетнамцы были упрямыми и хитрыми переговорщиками. Не раз за бесплодные годы переговоров они казались уступчивыми, но в основном для того, чтобы задобрить мировое мнение, после чего упирались. Во-вторых, Никсон и Киссинджер подчеркивали, что не смеют идти на компромисс до 1972 года. Если бы они достигли соглашения, которое, казалось бы, открывало путь к победе Северного Вьетнама, они тем самым отказались бы от всего, за что боролись Соединенные Штаты, включая их союзников в Сайгоне. Это подорвало бы «авторитет» Америки в мире и побудило бы такие державы, как Советский Союз и Китай, в будущем финансировать войны «по доверенности». Такое соглашение, понимал Никсон, также подвергло бы его критике со стороны миллионов американцев, которые в 1969 году (и позже) все ещё надеялись на мир с честью. Вместо этого он провел политику вьетнамизации, которая позволила сократить американское участие, укрепить военный потенциал Южного Вьетнама и в конечном итоге (после уступок) вывести Соединенные Штаты из войны. Тщательно проведенная вьетнамизация, утверждал Никсон, привела к урегулированию, которое было приемлемым с политической точки зрения в Соединенных Штатах, что позволило стране смягчить потенциально катастрофические внутренние упреки.

Тем не менее, в ретроспективе политика Никсона во Вьетнаме выглядит столь же политически мотивированной, как и для критиков в то время. Тотальная вьетнамизация, учитывая хорошо заметную коррупцию и политическую нестабильность, царившие в Южном Вьетнаме, была почти наверняка обречена на провал. Без огромных и, по-видимому, бесконечных вливаний американской поддержки ни Тхиеу, ни кто-либо другой в Сайгоне не смог бы противостоять неумолимому натиску врага. Надеясь на лучшее, Никсон все равно упорствовал, используя вьетнамизацию как фиговый листок для уменьшения американских потерь и как средство, позволяющее Тьеу продержаться некоторое время. Это позволило бы создать политически важный для Никсона промежуток между выводом американских войск и поражением Южного Вьетнама. Большую часть кровопролития, произошедшего при Никсоне, можно было бы предотвратить, если бы он больше старался идти на компромисс. Когда ему это наконец удалось, в год выборов 1972 года, он добился соглашения, которое было политически более приемлемым, чем в 1969 году, когда поддержка войны была сильнее. Но оно было не лучше того, что могло быть достигнуто в то время, и было достигнуто только после ещё четырех лет бойни. Это не был мир с честью.

Война во Вьетнаме преподала американцам несколько уроков, главный из которых — опасность широкомасштабного военного вмешательства в стратегически второстепенные регионы мира. В последующие годы американские политики и военные руководители чаще устанавливали пределы, прежде чем скатываться в трясины, подобные той, что поглотила столько человечества в Юго-Восточной Азии. «Больше никаких Вьетнамов», — предупреждали они. Учитывая грандиозные ожидания, которые американцы до этого времени возлагали на свою способность формировать мир, это был сдвиг исторической важности — тот, который обозначил послевоенную эпоху. Как позже, в 1970-х годах, объяснял Максвелл Тейлор: «После Второй мировой войны у нас [США] было ощущение, что мы можем пойти почти в любое место и сделать почти все. Что ж, мы сделали многое с огромными затратами, но отныне нам будет трудно прокормить и осчастливить своё население, как и всем остальным странам. Сейчас не время для нашего правительства браться за конечности, которые не являются жизненно необходимыми».[1903]

Этот полезный урок, однако, был усвоен только после чрезвычайных затрат, которые политика Никсона способствовала эскалации. После 1969 года война ещё больше разорила и сильно дестабилизировала Вьетнам и Камбоджу. Как и прежде, она отвлекала внимание американских внешнеполитических деятелей от серьёзных проблем в других странах, особенно в Латинской Америке, Африке и на Ближнем Востоке. Продолжающаяся зацикленность на Вьетнаме также оставила Соединенные Штаты относительно слабыми по отношению к Советам, чей арсенал ракет и средств доставки достиг к 1970-м годам паритета с американским.[1904] Внутри страны война вызвала серьёзные экономические трудности, особенно инфляцию, к 1973 году. Она ускорила рост имперского президентства и внесла мощный вклад — благодаря стремлению Никсона к контролю — в конституционный кризис Уотергейта.

В целом война подорвала авторитет политических элит. Ничто так, как Вьетнам, не подрывало грандиозные ожидания, которые сложились у многих американцев к 1965 году относительно способности правительства решать общественные проблемы. Народные сомнения и цинизм в отношении «системы» и вашингтонского истеблишмента сохранялись ещё долго после того, как мужчины вернулись домой.

Война, прежде всего, оставила в Соединенных Штатах неизгладимый осадок. Ветераны войны ощущали это с особой силой. В отличие от военнослужащих, вернувшихся на парады и праздники в 1945 году, те, кто вернулся после 1968 года, столкнулись со все более усталой и раздражительной нацией. Выброшенные в гражданскую жизнь после пережитых ужасов буша, они столкнулись с огромными проблемами, включая безработицу, чувство вины, депрессию, ярость и ощущение отверженности. Сотни тысяч страдали от «посттравматического невроза», воспоминаний и ночных кошмаров. Уровень самоубийств среди ветеранов был гораздо выше, чем среди населения в целом.[1905]

Обида в Америке распространялась далеко за пределы приёма ветеранов, хотя он и был небрежным. Более широкие упреки, возникшие во время войны, сохранялись в течение многих лет после неё. Многие люди, включая политических лидеров, таких как Рональд Рейган, не переставали настаивать на том, что война не должна была быть проиграна. Они относились к антивоенным активистам и уклонистам от призыва с яростью и презрением, которые не ослабли со временем.[1906] Другие люди, в том числе многие из тех, кто когда-то поддерживал войну, гневно осуждали военных и политических лидеров, втянувших страну в конфликт, и Никсона за его макиавеллистские маневры. Лишь немногие из них спустя много лет продолжали настаивать на том, что Северный Вьетнам, вопреки утверждениям Никсона в марте 1973 года, не выдал всех американских военнопленных или солдат, считавшихся пропавшими без вести в ходе боевых действий. Самая продолжительная война Америки нанесла раны, которые время лечит очень медленно.

25. Конец эпохи? Ожидания на фоне Уотергейта и рецессии

В то время как Соединенные Штаты выводили последних своих солдат из боевых действий во Вьетнаме, скандал, известный как Уотергейт, начал разрушать вторую администрацию Никсона. С тех пор и до своей отставки под огнём в августе 1974 года президент все больше загонял себя в угол. По мере того как он пытался спастись, он избавлялся от советников, включая Холдемана и Эрлихмана, которые были вовлечены в сокрытие взлома в вашингтонском комплексе Уотергейт. Но одно странное событие за другим, включая разоблачение в июле 1973 года того, что президент тайно записывал разговоры в Овальном кабинете, не давало ему покоя. Сам по себе взлом был мелочью, но попытки Никсона скрыть его были грубыми, циничными и незаконными действиями по воспрепятствованию правосудию. Затянувшиеся, но часто захватывающие события Уотергейтского скандала в конечном итоге привели к конституционному кризису и ещё больше раскололи нацию.[1907]

В самом широком смысле скандал «Уотергейт» возник на фоне бурных и дестабилизирующих тенденций 1960-х годов, особенно войны во Вьетнаме, а также плутовства и захвата власти, связанных с ростом имперского президентства.[1908] В конституционный тупик он зашел во многом благодаря особой страсти Никсона к мести и контролю. Однако в более узком смысле скандал начался с Гордона Лидди, неуемного «водопроводчика», который проник в кабинет психиатра Эллсберга. В феврале 1972 года Лидди работал в качестве эксперта по шпионажу в Комитете Никсона по переизбранию президента (CREEP), который возглавлял друг Никсона и бывший генеральный прокурор Джон Митчелл. Лидди рекомендовал Митчеллу, чтобы КРИП прослушивал телефоны председателя Демократического национального комитета Лоуренса О’Брайена в комплексе Уотергейт. Митчелл и его главный помощник Джеб Стюарт Магрудер одобрили эту идею, и 27 мая агенты CREEP под прикрытием проникли внутрь, чтобы прослушать телефон О’Брайена. Однако с прослушкой что-то пошло не так, и 17 июня группа под прикрытием в составе трех кубинских изгнанников из Майами, Фрэнка Стерджеса и Джеймса Маккорда, начальника службы безопасности CREEP, вернулась, чтобы исправить ситуацию. Сторож застал их за проникновением в офис и вызвал полицию, которая арестовала их.

Остается спорным, почему CREEP прибегла к такой незаконной деятельности. Однако наиболее распространенная теория гласит, что CREEP хотел узнать все возможное о предвыборной стратегии демократов.[1909] Если говорить более конкретно, то он, возможно, надеялся выяснить, что О’Брайен, бывший лоббист магната-затворника Говарда Хьюза, может знать о возможных постыдных связях между Хьюзом, братом Никсона Дональдом и различными криминальными фигурами. Некоторые люди также предполагают, что Никсон хотел выяснить, нет ли у О’Брайена доказательств, связывающих его с заговорами против Фиделя Кастро.[1910]

Знал ли Никсон заранее о планах проникновения в национальную штаб-квартиру демократов — ещё один нерешенный вопрос. Он всегда отрицал, что знал, а его пресс-секретарь Рон Зиглер отвергал сообщения о причастности президента, называя это дело «третьесортной попыткой взлома». Возможно, Никсон говорил правду, отрицая свою осведомленность; благодаря многолетним усилиям его адвокатов, которые подавали иски, чтобы предотвратить публикацию соответствующих документов и пленок, узнать это было невозможно. Но сверхлояльные помощники Никсона в 1972 году не могли сомневаться в его пристрастном рвении поставить «врагов» в неловкое положение, особенно в год выборов. Как и их босс, они пренебрегали демократическими процедурами и тонкостями конституционной защиты. В конце концов, президент уже санкционировал прослушку собственных советников, пытался (через «План Хьюстона») вовлечь ФБР и ЦРУ в незаконную слежку, поощрял создание «Списка врагов» и приказал установить «водопроводчиков», ограбивших кабинет психиатра Эллсберга. Митчелл, Магрудер и другие, кроме того, были хорошо осведомлены об особой неприязни Никсона к О’Брайену. В условиях осадного положения, которое Никсон насаждал среди своих помощников, нечто подобное Уотергейту, вероятно, было эксцессом, который только и ждал, чтобы произойти.

К несчастью для Никсона, в записных книжках, изъятых у двух грабителей, было указано имя Э. Говарда Ханта, бывшего «водопроводчика», работавшего в то время на CREEP.[1911] И он, и Лидди находились в здании Уотергейта в ночь на 17 июня; впоследствии оба были арестованы как соучастники взлома и прослушивания. В этот момент Никсон мог бы уволить всех причастных помощников и тем самым разрядить обстановку. Но была середина избирательной кампании, и он решил скрыть тайну. «Играй жестко», — приказал он Холдеману. «Так играют они, и так будем играть мы».[1912] В течение нескольких дней после взлома он договорился о предоставлении обвиняемым денег за молчание. Сумма, выделенная на эти цели, в конечном итоге приблизилась к 500 000 долларов.[1913] 23 июня он приказал Холдеману, чтобы ЦРУ прекратило расследование ФБР по этому делу. Это расследование было начато Л. Патриком Греем, исполняющим обязанности главы ФБР, который был назначен на эту должность после смерти Гувера 2 мая. Приказ Никсона был незаконным использованием ЦРУ и преднамеренным препятствованием правосудию.[1914]

Решение Никсона о сокрытии информации стало его роковой ошибкой. Одно разоблачение за другим разрушало его попытки, многие из которых были незаконными, отсидеться за крышкой. Но в ретроспективе легко понять, почему он пытался это сделать. Собравшись с Холдеманом, Эрлихманом и другими сразу после взлома, он узнал (если уже не знал) о причастности CREEP. Признание в такой деятельности грозило не только признанием вины администрации в Уотергейте, но и разоблачением других тайных усилий, таких как более раннее проникновение, осуществленное Хантом и Лидди, в кабинет психиатра Эллсберга. Кроме того, Никсон гордился тем, что умеет выкарабкиваться из ямы. Он считал свою жизнь чередой кризисов, каждый из которых замышлялся непримиримыми заговорщиками. Уотергейт был таким кризисом, и он преодолеет и его.

Уже осенью 1972 года события указывали на то, что прикрытие не удастся. В конце сентября большое жюри предъявило обвинения взломщикам, а также Ханту и Лидди, которые должны были предстать перед судом федерального окружного судьи Джона Сирики. Репортеры Washington Post Карл Бернстайн и Роберт Вудворд внимательно следили за ходом дела, печатая материалы, описывающие «слякотный фонд», который собирала CREEP. Они также установили связи между CREEP и помощниками президента, такими как Холдеман и специальный советник Белого дома Колсон, который первоначально нанял Лидди и Ханта в качестве водопроводчиков. При составлении своих материалов, которые позже превратились в бестселлер о скандале, Бернстайн и Вудворд опирались на тайный источник, ставший известным как «Глубокая глотка».[1915] Личность этого человека — еще одна загадка, связанная с этим делом. По лучшим предположениям, репортеры опирались на информацию, полученную от высокопоставленного и недовольного агента ФБР. Считается, что этот агент, разозленный тем, что ему не дали расследовать взлом, слил информацию в прессу.[1916]

Однако во время предвыборной кампании Никсону сопутствовала удача. К неудовольствию Макговерна, который нападал на взлом, суд над заговорщиками был отложен до окончания выборов, а Сирика приказал причастным ничего не говорить об этом деле. Большинство репортеров, кроме того, не обратили на взлом особого внимания: по сравнению с возможностью установления мира во Вьетнаме он казался незначительной историей. Роль прессы в разворачивании скандала, как тогда, так и позже, была не столь важна, как утверждали журналисты. Гораздо большее значение имели расследования судей и политиков.[1917]

В начале 1973 года эти раскопки принесли свои плоды. В январе пятеро взломщиков, а также Хант и Лидди были признаны виновными. Судья Сирика объявил, что во взломе было нечто большее, чем кажется на первый взгляд, и пригрозил суровыми приговорами. Маккорд, опасаясь взять на себя вину за всех остальных, в марте выступил с обвинениями в адрес высших чинов администрации. Он также рассказал членам специального сенатского комитета по расследованию, возглавляемого народным избранником Сэмом Эрвином из Северной Каролины, который начал расследовать это дело. Откровения Маккорда привели к тому, что другие участники скандала, в том числе Джон Дин, советник Никсона, и Магрудер, начали спасаться. Оба говорили с большим жюри, которое было созвано по этому вопросу. К концу апреля Никсон и сам почувствовал давление и заставил Дина уволиться. Ричард Клейндинст, сменивший Митчелла на посту генерального прокурора, также подал в отставку. Никсон даже заставил уйти Холдемана и Эрлихмана. Берлинская стена вокруг Белого дома пала.[1918]

В мае комитет Эрвина открыл телевизионные слушания по этому вопросу, что позволило общественности увидеть, как Маккорд обвиняет Дина и Митчелла в предвидении взлома, а Митчелла и Магрудера — в его санкционировании. Летом этого года показания перед комитетом Эрвина, особенно Дина, принесли новые известия о водопроводчиках, о плане Хьюстона по злоупотреблению полномочиями ФБР и ЦРУ, о прослушивании телефонных разговоров президента и о том, что Никсон санкционировал выделение денег, чтобы замять сокрытие. Американцы были ошеломлены, узнав от Александра Баттерфилда, бывшего помощника Холдемана, что президент тайно записывал разговоры в Овальном кабинете. К осени 1973 года все заинтересованные стороны — Сирика, Комитет Эрвина и Арчибальд Кокс, профессор Гарвардской школы права, которого Никсон под давлением вынужден был назначить независимым специальным прокурором, — боролись с президентом и его адвокатами за обнародование записей.[1919]

Никсон упорно сопротивлялся, и в октябре приказал своему новому генеральному прокурору Эллиоту Ричардсону уволить Кокса. Однако Ричардсон подал в отставку вместо того, чтобы выполнить приказ. Уильям Рукельсхаус, следующий по рангу в министерстве юстиции, также подал в отставку. В конце концов Никсон убедил генерального солиситора (к тому времени исполняющего обязанности генерального прокурора) Роберта Борка произвести увольнение. Критики этих действий, которые произошли 20 октября, назвали их «бойней субботнего вечера». Затем Никсон согласился назначить другого прокурора, Леона Яворского из Хьюстона, и передал Сирике часть пленок. Но было очевидно, что президент не готов сдаться. Как и прежде, он ссылался на привилегию исполнительной власти, чтобы не выдавать все пленки. Одна из пленок, которую он все же передал Сирике, содержала восемнадцати — и полутораминутный пробел, стертый случайно, по добровольному заявлению секретаря Никсона, из ключевого разговора между президентом и Холдеманом 20 июня, через три дня после взлома. Это удаление вызвало новую бурю подозрений.[1920]

В конце 1973 года рухнули и другие стены. Вице-президент Агню был уличен в получении откатов от подрядчиков в бытность губернатором Мэриленда и даже в бытность вице-президентом. 10 октября он был вынужден уйти в отставку, признав себя виновным в уклонении от уплаты налогов, после чего Никсон назначил заменой Агнью лидера палаты представителей ГП Джеральда Форда из Мичигана.[1921] Расследование финансовых дел Никсона в то время нанесло администрации ещё больший ущерб. Они показали, что его адвокаты подделали его подпись на договоре о дарении его бумаг Национальному архиву, чтобы получить право на вычет по подоходному налогу в 1969 году. Изучение его налоговых деклараций, которые также были подготовлены адвокатами, показало, что он не задекларировал облагаемые налогом улучшения, сделанные правительством в его значительной личной собственности в Ки-Бискейне, Флорида, и Сан-Клементе, Калифорния. Никсон ответил на это памятным заявлением: «Я никогда не наживался… на государственной службе… Я никогда не препятствовал правосудию… Я не мошенник». Он пообещал заплатить налоги. Однако было очевидно, что за свою жизнь он накопил огромное состояние и что он подделал свои налоговые декларации.[1922]

Яворский, тем временем, оказался таким же упорным обвинителем, как и Кокс, и большое жюри, которому он представил доказательства, ответило на 1 марта 1974 года, предъявив обвинения семи членам штаба КРИП и Белого дома, включая Холдемана, Эрлихмана и Митчелла, по обвинению в препятствовании правосудию и воспрепятствовании расследованию Уотергейтского дела. Никсон был назван в качестве неназванного соучастника. Большое жюри поручило Сирике передать имеющиеся у него записи судебному комитету Палаты представителей, который к тому времени рассматривал вопрос об импичменте президента. И Сирика, и комитет Палаты представителей обратились в Белый дом с требованием выдать множество пленок, которые все ещё находились в распоряжении Никсона.[1923] Никсон продолжал сопротивляться. Вместо того чтобы отдать сами пленки, он опубликовал 30 апреля около 1300 страниц отредактированных расшифровок с них. В них, как он объяснил, были «удалены эксплицитные выражения». Оправдывая свой поступок по телевидению, президент заявил, что стенограммы «включают все значимые фрагменты разговоров, вызванных в суд…как грубые, так и гладкие… Президенту нечего скрывать». На самом деле стенограммы были подвергнуты санитарной обработке. Но даже в этом случае стенограммы наносили ущерб президенту, так как показывали, что он обсуждал с Дином возможные выплаты Ханту и что он приказывал помощникам выполнять «грязные трюки» в отношении политических оппонентов. Фраза «удалено нецензурное выражение», часто встречающаяся в стенограммах, ещё больше подрывала моральный авторитет президента.

Сирика, прослушавший все записи, знал, что стенограммы были подвергнуты дезинфекции. На одной из пленок, например, было записано, как в 1973 году президент велел помощникам ничего не говорить большому жюри. «Мне плевать, что произойдет», — сказал он. «Я хочу, чтобы вы все упирались, чтобы они заявляли о Пятой поправке, о сокрытии или о чём угодно ещё, если это спасет план». В опубликованных им стенограммах ничего этого нет, в том числе и нецензурных выражений.[1924] Поэтому Сирика, Яворский и комитет Палаты представителей вновь настояли на том, чтобы Никсон сам передал пленки. Никсон по-прежнему отказывался это сделать, ссылаясь на исполнительную привилегию, и передал дело в Верховный суд. Он обещал рассмотреть дело в июле.

24 июля суд единогласно постановил, что исполнительные привилегии не применяются в Уотергейтском деле, которое было уголовным, и приказал Никсону передать все пленки Сирике.[1925] Поколебавшись несколько часов, Никсон согласился. Однако было уже слишком поздно, поскольку судебный комитет Палаты представителей уже заканчивал общенациональное телеобсуждение статей импичмента. С 27 по 30 июля он проголосовал за импичмент президента за препятствование правосудию в расследовании Уотергейта, за нарушение конституционных прав в связи с незаконной прослушкой и злоупотреблениями ФБР, ЦРУ и налоговой службы, а также за нарушение Конституции в связи с сопротивлением повесткам комитета. Голосования, 27 против 11 и 28 против 10, показали, что семь или восемь республиканцев присоединились ко всем двадцати демократам в комитете в принятии решения об импичменте.

Пока комитет голосовал по этим статьям импичмента, адвокаты президента прослушивали пленки. То, что они услышали, ошеломило их, особенно запись приказа Никсона от 23 июня 1972 года — через шесть дней после взлома, — в котором он приказал ЦРУ остановить расследование ФБР. Это был «дымящийся пистолет», который для многих стал решающим в деле против президента. Лидеры республиканцев, предчувствуя беду, стали призывать Никсона уйти в отставку. Среди них были Киссинджер, генерал Александр Хейг, сменивший Холдемана на посту главного советника Никсона, сенатор Барри Голдуотер и председатель республиканской партии Джордж Буш. Когда 5 августа пленки были обнародованы, подтвердив многие худшие подозрения относительно поведения президента, давление на Никсона с целью заставить его уйти в отставку стало непреодолимым.

То, что Никсон все ещё пытался остаться на своём посту, говорит о его упорстве и отчаянной страсти к контролю. Но было ясно, что он может рассчитывать не более чем на пятнадцать членов Сената, который будет заседать в качестве суда над ним, как только Палата представителей вынесет ему импичмент. Чтобы не оттягивать неизбежное, вечером 8 августа он выступил с безапелляционной речью и сообщил американскому народу, что уходит в отставку. На следующее утро Джеральд Форд был приведен к присяге в качестве президента.

ПО СРАВНЕНИЮ С ДЕСЯТИЛЕТНИМ ПУТЕШЕСТВИЕМ, вызванным войной во Вьетнаме, Уотергейтский взлом был пустяком. Более того, некоторые из незаконных действий администрации Никсона, такие как прослушивание телефонных разговоров, уже были опробованы другими президентами, в частности Кеннеди. Сквернословие Никсона, о котором много говорилось в то время, было обычным делом среди политиков, о чём хорошо знали многие, кто признавался, что потрясен.[1926] Если бы Никсон тихо уничтожил пленки, вполне можно предположить, что он смог бы удержаться в Белом доме, поскольку немногие политики, даже демократы, стремились войти в неизведанные воды импичмента, если у них не было веских доказательств. Почему Никсон сохранил пленки, вызвав тем самым бешеную волну подозрений, которая привела к конституционному кризису, — ещё одна загадка, связанная со всем этим делом.[1927]

Комментаторы, которые стремятся избежать мрачных и мрачных вскрытий, последовавших за скандалом, любят добавлять, что у этой полемики были и положительные последствия. Среди них, конечно, вынужденный уход из правительства Никсона и многих его помощников, которые ставили под угрозу конституционные свободы и постоянно лгали общественности: четырнадцать высокопоставленных чиновников, включая двух членов кабинета, были оштрафованы или попали в тюрьму.[1928] Празднуя такой исход, некоторые люди говорили, что это дело показало стабильность и силу политических институтов Америки, особенно прессы, судебной системы и Конгресса. Отставка Никсона, ликовал Time, стала «экстраординарным триумфом американской системы».[1929] Один из жителей Бруклина добавил: «Это здорово. Я могу сказать своему сенатору, чтобы он шёл к черту, права — мои. Я горжусь страной, которая может выгнать президента… Уотергейт укрепил демократию. Он доказал, что Конституция работает. Политическая система выдержала испытание».[1930]

Однако трудно извлечь большое удовлетворение из разрешения скандала. Хотя верно, что «система» — конгресс, суды, пресса — помогла свергнуть Никсона, верно и то, что президент сам себе навредил. Если бы он не настоял на сохранении пленок, то вполне мог бы остаться в живых. Для того чтобы «система» свалила его, потребовалось немало удачи.

Пытаясь спасти своё президентство, Никсон неоднократно заявлял, что оппоненты, которые ссылаются на Уотергейт, подрывают его внутреннюю и внешнюю политику. В этом была доля правды, поскольку падение политического авторитета его администрации в 1973 и 1974 годах подстегнуло его недоброжелателей.

Министр обороны Джеймс Шлезингер, враждебно относившийся к Киссинджеру, зимой 1973–74 годов открыто препятствовал усилиям администрации по заключению новых соглашений. Противники разрядки в Палате представителей, объединившись с друзьями Израиля, в декабре 1973 года приняли так называемую поправку Джексона-Вэника, которая предусматривала отказ Советам в статусе наибольшего благоприятствования, если они не согласятся на серьёзные уступки в отношении еврейской эмиграции.[1931] Возможность одобрения этой поправки в Сенате вызвала раздражение Советов и ухудшила отношения с Соединенными Штатами. Когда в июне 1974 года Никсон вновь отправился в Москву, ему не удалось добиться ничего значительного.[1932]

Но трудно утверждать, что «Уотергейт» сильно изменил политические возможности Вашингтона. Никсон начал свой второй срок, не задумывая никаких новых программ, кроме резкого сокращения числа федеральных бюрократов (многие из которых делали все возможное, чтобы противостоять президенту после 1972 года) и демонстративного выбивания ассигнований из конгресса, особенно на борьбу с загрязнением воды.[1933] Эти усилия значительно обострили партийные разногласия с демократическим Конгрессом с самого начала его срока и практически гарантировали, что мало значимых законов будет принято. В 1974 году он призвал к расширению программы гарантированных студенческих займов для помощи студентам колледжей и университетов, а также повторил ранее высказанные просьбы о расширении медицинского страхования и реформе системы социального обеспечения. Но, как и в прошлом, он мало что сделал для реализации своих заявлений о намерениях, отчасти потому, что знал, что демократы в Конгрессе к тому времени заблокируют почти все, чего бы он ни добивался.[1934]

Более того, Никсон всегда преувеличивал значение разрядки. Советы поддерживали её только тогда, когда это отвечало их интересам, оставляя за собой право (как и Соединенные Штаты) идти своим путем. В октябре 1973 года Москва не сообщила Соединенным Штатам о том, что Сирия и Египет собираются начать войну с Израилем. В феврале 1974 года она выслала из страны писателя Александра Солженицына, в результате чего физик Андрей Сахаров объявил голодовку на второй день саммита в июне. Утверждая, что споры вокруг «Уотергейта» поставили под угрозу американскую внешнюю политику, президент и его защитники сильно преувеличивали. Сам Никсон позже признал, что «военные учреждения обеих стран» препятствовали прогрессу в области контроля над вооружениями. «Эти проблемы, — добавил он, — существовали бы и независимо от „Уотергейта“».[1935]

Заманчиво думать, что Уотергейтский скандал уменьшил имперское президентство до более управляемых размеров и возродил моральные соображения при ведении государственных дел. Всякий раз, когда последующие президенты, казалось, превышали свои полномочия или прибегали к сомнительным с точки зрения конституции действиям — как это сделал Рональд Рейган в деле об иранской контре в 1987 году, — воскрешались проступки Никсона. Иран-контра стала «Ирангейтом».[1936] Тем не менее, необычайная популярность Рейгана в то время, как и других президентов с 1974 года, которые утверждали большие прерогативы в вопросах внешней политики, свидетельствует о том, что американцы продолжают восхищаться смелым исполнительным руководством. Хотя реакция на самоуправство Никсона (и Джонсона) умерила императивные соблазны его преемников, она не изменила конституционного баланса американского правительства, которое до конца холодной войны оставалось сильно склоненным в сторону Пенсильвания-авеню 1600 по военным и внешнеполитическим вопросам.

В политическом плане грязное дело «Уотергейта» имело значительные партийные результаты, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Демократы одержали крупные победы на выборах 1974 года и отправили Джимми Картера в Белый дом в 1976 году. Консерваторы в GOP, вклинившись в вакуум, оставленный Никсоном и его центристскими союзниками, постепенно установили контроль над партией и заблокировали все надежды на серьёзное рассмотрение таких нерешенных вопросов, как реформа социального обеспечения и медицинское страхование. В 1980 году они избрали Рейгана на пост президента. Однако формирование политики в 1974–1976 годах мало чем отличалось от того, что, вероятно, было бы при Никсоне. Президент Форд, помиловав своего предшественника, избегал новых рубежей. Вместо этого он большую часть времени боролся с уже существующими проблемами: напряженностью по поводу обязательных по решению суда автобусных маршрутов и позитивных действий, эмоциональными дебатами по поводу абортов и, прежде всего, стагнацией экономики.

Центральный вопрос, поднятый Уотергейтом, так и не был решен. Он заключался в том, как сделать американское правительство, особенно президента, более подотчетным народу. В 1973–74 годах был принят целый ряд законодательных актов, включая Закон о военных полномочиях 1973 года (), закон о регулировании финансирования и расходов избирательных кампаний (1974), Закон о свободе информации (1974) и Закон о бюджете и конфискации средств Конгресса (1974), которые пытались способствовать такой подотчетности, но эти законы в большинстве своём не достигли поставленных целей, в основном потому, что президенты и другие политики нашли способы обойти их. Как показали действия последующих президентов, произвол Белого дома может повториться и повторится в будущем.[1937]

Задолго до того, как произошли эти последующие злоупотребления, многие американцы опасались именно этого. Уотергейт, по их мнению, в очередной раз доказал изворотливость и высокомерие правительственных чиновников, претендовавших на служение общественным интересам. Сначала Линдон Джонсон и преувеличенные заявления о Великом обществе. Затем ложь за ложью о Вьетнаме. Теперь Уотергейт и ещё больше лжи. Один учитель выразил чувства многих американцев:

После Уотергейта доверять политикам просто безумие. Я абсолютно циничен, скептичен. Неважно, идет ли речь о власти или влиянии, главное, кого ты знаешь на всех уровнях. Никсон сказал, что он — государь! Вы можете в это поверить? Я был возмущен. Кто-то должен был сказать ему, что это демократия, а не монархия.[1938]

КРИТИЧЕСКИЕ НАСТРОЕНИЯ, подобные этим, оставались сильными в Соединенных Штатах после 1974 года. Вместе с неизменным недовольством населения другими внутренними проблемами — автобусами, позитивными действиями, абортами, преступностью, зависимостью от социального обеспечения — они обострили социальные противоречия и поставили в тупик либеральных реформаторов. Консерваторы сохраняли инициативу в Вашингтоне на протяжении двух последующих десятилетий. Хотя грандиозные ожидания относительно «прав» внутри страны, а также грандиозные планы относительно роли Америки в мире не исчезли после 1974 года — это было неизгладимое наследие послевоенной эпохи — многие люди выглядели встревоженными и спорными. Это происходило не потому, что им было абсолютно хуже — большинство людей жили в экономическом плане так же хорошо или чуть лучше, особенно в середине и конце 1980-х годов, — а потому, что их завышенные ожидания стали разочаровывать. Соединенные Штаты, столь могущественные на протяжении большей части послевоенного периода, казались дрейфующими, неспособными примирить расы (или классы, или полы) у себя дома или столь же эффективно действовать на мировой арене. Одна женщина воскликнула: «Иногда возникает ощущение, что после смерти Джона Кеннеди ничто не идет на лад. У нас была война во Вьетнаме, все эти беспорядки… До этого вы привыкли к тому, что Америка во всём побеждает, но теперь вам иногда кажется, что наш день может закончиться».[1939]

Однако большинство людей не задумывались о больших политических проблемах. Скорее, они были склонны сосредоточиться на проблемах, близких к дому: их семьи, их районы, их работа, их экономическое благополучие, их будущее. Эти частные сферы казались людям совсем другими после 1973–74 годов. Данные опросов говорили о том, что все больше американцев после этого времени теряли веру в способность нации двигаться вперёд в будущем.[1940] Очень большие надежды предыдущих десятилетий — ключ к драйву, оптимизму, идеализму и правосознанию той эпохи — становились все более труднодостижимыми.

Ничто так не способствовало возникновению этих тревог, как экономический спад в 1973–74 годах. Признаки неблагополучия, конечно, появились раньше, что заставило Никсона ввести меры контроля в 1971 году. Но меры контроля, хотя и принесли определенную пользу в 1972 году, оказались пластырем, который не смог остановить кровотечение. Все структурные проблемы, о которых предупреждали экономисты, объединились в 1973–74 годах и всколыхнули американскую жизнь. К ним относились падение производительности труда, снижение конкурентоспособности на мировых рынках, ускорение инфляции, рост безработицы, особенно среди меньшинств и миллионов бэби-бумеров, ищущих работу, и замедление создания хорошо оплачиваемых, способствующих карьере рабочих мест за пределами все более доминирующего сектора услуг.[1941]

Новая экономическая политика Никсона, возобновленная после выборов 1972 года, не смогла обуздать инфляцию, главным образом потому, что она не решала основную проблему — слишком большие расходы, как государственные, так и частные, — и в 1973 году цены выросли. Никсон вновь ввел контроль в июне и ослабил его в августе, но стоимость жизни продолжала расти. Кроме того, НЭП ничего не сделал для решения глубоких проблем американского производства. Автомобильная промышленность, и без того вялая, пострадала особенно сильно, в основном из-за конкуренции из-за рубежа. Пытаясь возместить ущерб, Никсон в начале 1973 года снова девальвировал доллар. Это не помогло: Продажи американских автомобилей в 1973 году упали на 11 миллионов, а безработица — что особенно тревожно в обрабатывающей промышленности — выросла в 1974 году до 7,2 процента, самого высокого уровня с 1960 года. AFL–CIO жаловалась (с некоторым преувеличением), что Соединенные Штаты превратились в «нацию гамбургерных киосков, страну, лишённую промышленного потенциала и значимой работы… экономику услуг… нацию граждан, занятых покупкой и продажей чизбургеров и плова с пивом».[1942]

Вдобавок к этим проблемам последовал ещё один удар — один из самых травматичных, постигших Соединенные Штаты в послевоенное время. Это был «энергетический кризис». Некоторые наблюдатели и раньше предупреждали, что Соединенные Штаты будут уязвимы, если цены на нефть вырастут, но ни Никсон, ни Конгресс не прислушались к ним. Энергетический кризис потряс американцев после «войны Йом-Киппура» между Израилем и арабскими противниками в октябре 1973 года. Война показала ограниченность разрядки, поскольку Соединенные Штаты и Советский Союз, опираясь на своих союзников, казалось, были готовы к военному столкновению на Ближнем Востоке. Киссинджер, действуя, пока Никсон спал, импульсивно объявил однодневную всемирную повышенную боевую готовность американских сил, включая Стратегическое воздушное командование. Пока она длилась, тревога была глубоко нервирующей. Элизабет Дрю из New Yorker назвала этот день «Днём странной любви».[1943]

Более серьёзным последствием войны стало влияние, которое она оказала на арабских лидеров. Расстроенные девальвацией Никсоном доллара — валюты, которая обычно использовалась для оплаты нефти, — они уже подняли свои тарифы, что привело к мировой инфляции. Арабские лидеры также обиделись на Соединенные Штаты за их давнюю поддержку Израиля. В ответ они ввели эмбарго на поставки нефти в Соединенные Штаты. Два месяца спустя, в декабре, Организация стран-экспортеров нефти (ОПЕК) подняла свои тарифы до 11,65 доллара за баррель, что на 387 % превышало цену до войны Йом-Киппур.[1944] Последствия эмбарго, которое продлилось до 18 марта 1974 года, и последовавшего за ним роста цен на нефть серьёзно расстроили многих жителей США. Дешевая нефть была ключом к американскому процветанию и экономическому росту в послевоенную эпоху, принося огромную пользу таким крупным отраслям, как автомобилестроение и коммунальное хозяйство, ускоряя масштабные социальные преобразования, такие как распространение субурбанизации, и стимулируя потребительство, которое лежало в основе послевоенной американской культуры.[1945] В 1973 году Соединенные Штаты, на долю которых приходилось 6 процентов населения планеты, потребляли треть всей добываемой в мире нефти.

Послевоенная доступность дешевой нефти из-за рубежа, особенно с Ближнего Востока, также привела к тому, что Соединенные Штаты стали полагаться на зарубежные источники. В 1960 году 19 процентов потребляемой в Америке нефти поступало из-за рубежа, а к 1972 году эта цифра выросла до 30 процентов. Затем, внезапно, наступил более сложный мир. Поскольку спрос в Соединенных Штатах превысил предложение, внутренние цены на нефть (и прибыли американских производителей) значительно выросли. Тем не менее дефицит сохранялся. Отчаявшиеся автовладельцы часами ждали бензина — очереди в Нью-Джерси достигали четырех миль, — а иногда дрались между собой или нападали на работников заправочных станций. К моменту окончания эмбарго цены на печное топливо и бензин выросли местами на 33 %.

В некоторых отношениях последствия эмбарго были преувеличены: стоимость нефти и бензина в Соединенных Штатах все ещё оставалась намного ниже, чем в большинстве промышленно развитых стран. Но, тем не менее, для многих американцев они оказались травмирующими, поскольку эмбарго усилило чувство национальной уязвимости, которое уже возникло на фоне разочарований, вызванных войной во Вьетнаме. Сначала Соединенные Штаты были унижены Северным Вьетнамом, страной, которую Джонсон назвал «страной-писюном». Теперь их потрясли действия арабов, некоторые из которых (например, саудовцы) должны были стать союзниками. Чудесный американский век, который Генри Люс предвидел в 1941 году, похоже, рушился раньше времени. По словам одного из исследователей, эмбарго стало «переломным моментом, резко разделившим вторую половину двадцатого века на две удлиненные четверти века — двадцатисемилетний период с конца Второй мировой войны по 1973 год (послевоенная четверть века) и другой двадцатисемилетний период с 1973 года до конца века».[1946]

Последствия эмбарго и другие структурные недостатки в экономике привели к тому, что в стране начались неспокойные времена, которые продолжались до 1983 года.[1947] Только в 1974 году розничные цены выросли на 11 %, а оптовые — на 18 %. Безработица продолжала расти, достигнув к 1975 году послевоенного максимума в 8,5 %. Реальный валовой национальный продукт упал более чем на 2 % в 1974 году и почти на 3 % в 1975 году. К концу десятилетия Соединенные Штаты столкнулись со «стагфляцией», которая характеризовалась двузначной инфляцией и двузначной безработицей.

Плохое состояние американской экономики не поддавалось никаким лекарствам, которые пытались прописать политики, тем самым ещё больше стимулируя недовольство правительством и «экспертами» в целом. Никсон признал это, заявив американцам, что «мы движемся к самой острой нехватке энергии со времен Второй мировой войны». Отчаявшись найти быстрые решения, Никсон, Конгресс, губернаторы и законодатели штатов призвали снизить температуру термостатов, сократить авиаперевозки, снизить скоростные ограничения и ускорить лицензирование атомных электростанций. Было увеличено финансирование, направленное на изучение источников энергии внутри страны. Частный сектор вносил свою лепту: заводы сокращали рабочий день, чтобы сэкономить топливо; колледжи отменяли занятия в середине зимы; пассажиры формировали автомобильные пулы или пользовались массовым транспортом. Однако ничего не изменилось. Прибыли нефтяных компаний продолжали стремительно расти, ускоряя и без того значительное перемещение национального богатства и власти на Юго-Запад, но в остальном усиливая классовые и региональные антагонизмы. БУДЕТ ХОРОШО, предупреждал газетный заголовок, ДО ТОГО, КАК БУДЕТ ХОРОШО.[1948]

ПРАВИЛЬНО ПОДМЕЧЕНО, что американцы имеют особую склонность препарировать свою культуру, как бы сомневаясь в том, что их великий эксперимент в области демократии может устоять. Многие из потенциальных Токвилей, искавших сущность Соединенных Штатов в середине 1970-х и позже, были почти так же пессимистичны, как и автор вышеприведенного заголовка. Американцы, по их словам, стали недовольными, раздробленными, отчужденными и разделенными на все более самосознательные группы, которые идентифицируют себя узко по регионам, полу, возрасту, религии, этнической и расовой принадлежности. Эксперты считали, что люди отказываются от социальных проблем и все меньше хотят откладывать удовлетворение. Том Вулф в 1976 году, в день двухсотлетия США, сказал, что семидесятые стали «десятилетием Я» в Америке. Чуть позже Кристофер Лаш написал, что Соединенные Штаты стали «культурой нарциссизма».[1949]

Подобные иеремиады создавали ложное впечатление, что американское общество и культура внезапно развалились. Напротив, многие черты американской жизни в период после Второй мировой войны сохранились и после 1974 года. Как и прежде, Соединенные Штаты оставались одним из самых стабильных обществ в мире. Большинство американцев по-прежнему придерживались давно устоявшихся ценностей, включая приверженность Конституции, уважение к закону, веру в необходимость равных возможностей и уверенность в полезности упорного труда. Ни одна западная культура не была более религиозной. Даже вьетнамские страдания не омрачили уверенности американцев в том, что коммунизм должен быть сдержан, а холодная война продолжена, как в Азии, так и в других странах. Это одни из многих взглядов и ценностей, которые процветали с 1945 по 1974 год и оставались живыми и здоровыми в последующие годы.

Также было неверно полагать, как это делали некоторые пессимистично настроенные либералы, что американцы готовы отказаться от прогрессивной социальной политики, которая получила распространение после 1945 года, особенно в 1960-е годы. Несмотря на расовую напряженность, большинство людей и после 1974 года сохраняли приверженность законам о гражданских правах, которые с 1945 года кардинально изменили правовой статус меньшинств. Это были самые значительные законодательные достижения той эпохи. Американцы также продолжали поддерживать более высокие уровни внутренних расходов на здравоохранение, образование и социальное обеспечение в реальных долларах на душу населения и в процентах от ВНП, чем в 1940-х и 1950-х годах. Рост большого правительства и расширение государства всеобщего благосостояния стали главным наследием того периода: после 1975 года выплаты по социальному страхованию для пожилых людей и инвалидов стали просто огромными.[1950] Третье либеральное наследие послевоенной эпохи, достижения в области гражданских свобод, также пережило 1970-е годы. Американцы, боровшиеся с маккартизмом, были очень довольны тем, что сделали Суд Уоррена и политические активисты, чтобы вдохнуть жизнь в свободы прессы, слова и религии, провозглашенные в Билле о правах.

Некоторые проявления послевоенного правосознания, конечно, не так прочно укоренились в период с 1945 по 1974 год, и впоследствии они столкнулись с пагубной обратной реакцией. Например, защитники прав женщин до 1974 года сделали многое, чтобы изменить характер мышления о гендерных отношениях: отныне дискуссии о «сексизме» оставались в центре общественных дебатов.[1951] Но после этого феминизм утратил часть своего драйва: ERA, ратификация которой в 1973 году казалась несомненной, провалилась в следующем десятилетии.[1952] А многие группы меньшинств, хотя и пользовались большими юридическими правами, чем раньше, продолжали сталкиваться с широко распространенной дискриминацией, особенно в сфере труда, школьного образования и жилья. Они также непропорционально страдали от бедности, а также от уровня насильственной преступности и употребления наркотиков, который страшно вырос в 1970-е и 1980-е годы.

Тем не менее, многие цели послевоенного американского либерализма, в частности демонтаж «Джима Кроу» и повышение федеральных стандартов в социальной политике, особенно в отношении инвалидов и пожилых людей, были гораздо ближе к реализации в 1974 году, чем в 1945-м, и они сохранились в политической культуре, которая, хотя и была более консервативной, чем в середине 1960-х годов, продолжала поддерживать социальные программы. Эти стандарты были значительно более щедрыми, чем люди 1940–1950-х годов могли себе представить. Обратная реакция не погубила все.

Другая цель многих американцев в послевоенное время — расширение личного выбора — также продвигалась с особой скоростью в период с 1945 по 1974 год, особенно на фоне фантастического изобилия 1960-х годов. Вековые стигмы, казалось, рухнули. К началу 1970-х годов люди имели гораздо больше свободы в одежде, прическах и общении. Они стали больше путешествовать и познакомились с гораздо более широким миром. У них был гораздо больший выбор фильмов, телевидения и музыки, не говоря уже о средствах для его осуществления. Разнообразие книг в мягкой обложке и журналов, доступных после 1974 года, было бы немыслимо в 1945 году. Это были не тривиальные вопросы. Отчасти благодаря «Пиллу» и, что ещё важнее, росту вседозволенности в культуре в целом, женщины получили гораздо большую сексуальную свободу. После 1973 года они получили конституционное право на аборт. Были ли все эти события «хорошими» или «плохими», очевидно, зависело от точки зрения зрителя.[1953] Тем не менее, освободительные процессы в личной жизни происходили быстро и драматично, более стремительно, чем в большинстве эпох сопоставимой продолжительности. И после 1974 года они тоже сохранились.

После 1974 года «думщики», озабоченные стагфляцией, иногда склонны были не замечать сохраняющуюся силу этих важных послевоенных событий и вместо этого фокусироваться на современных проблемах. Как и многие другие американцы, они также стали едко критиковать «экспертов» — будь то в правительстве, медицине, юриспруденции или бизнесе, — чьи «ответы» на проблемы были перепроданы. Средства массовой информации, ставшие гораздо более подозрительными, чем раньше, усугубили эти опасения населения. Однако опросы, проведенные в неспокойной середине 1970-х годов, показали, что американцы были примерно так же довольны своей повседневной жизнью в настоящем, в том числе качеством своей работы, как и в «веселые пятидесятые» или в бурно развивающиеся шестидесятые. Они продолжали получать особое удовлетворение от своей роли супругов и родителей. Как и в большинстве эпох человеческой истории, эти вещи менялись медленно, если вообще менялись.

Тем не менее, захлебывающаяся экономика по понятным причинам тревожила людей. По мере того как стагфляция продолжалась, американцы все более открыто выражали сомнения в своей способности добиться успеха и в том, что их дети будут жить так же хорошо или лучше, чем они. Вера в восходящую социальную мобильность — центральный элемент американской мечты — казалось, ослабевала. Особая живость и энергия послевоенной американской культуры — качества, которые часто удивляли и восхищали вновь прибывших в Соединенные Штаты, — казалось, пошла на спад.[1954]

Эти экономические трудности оказались более губительными для более полной реализации все ещё грандиозных ожиданий американцев, чем война во Вьетнаме или Уотергейт, какими бы важными они ни были.[1955] Ведь экономический прогресс был тонизирующим средством для миллионов людей в период между 1945 и началом 1970-х годов. Достижения в области науки и техники способствовали впечатляющему росту производительности труда, а также феноменальному распространению домовладения, широкому доступу к высшему образованию и повсеместному использованию потребительских товаров. Это были цели, которые в 1945 году лишь мерцали. При всей своей вульгарности, культура потребления, взорвавшаяся в послевоенную эпоху, значительно улучшила комфорт большинства американцев. При этом она частично затушевывала сохраняющееся расовое, классовое, региональное и гендерное неравенство.[1956]

Динамичное развитие экономики в послевоенное время действительно стимулировало беспрецедентные и к концу 1960-х годов почти фантастические ожидания хорошей жизни. Эти ожидания, в свою очередь, объединились с революцией в области гражданских прав — моральным делом трансцендентной силы — и ускорили развитие сознания прав, которое всегда было присуще американской демократической культуре. Когда экономический рост снизился, особенно после 1974 года, это не убило эти ожидания и не уничтожило стремление к правам: отдельные люди и группы, получив силу в культуре с сознанием прав, продолжали требовать широкого спектра свобод, прав и удовольствий. Но вялость экономики увеличила пропасть между грандиозными ожиданиями и реальными границами прогресса, подорвав столь важное ощущение, что у страны есть средства, чтобы сделать практически все, и усугубив противоречия, которые раздирали американское общество с конца 1960-х годов. Это была последняя ирония захватывающих и необычайно ожидаемых тридцати лет после Второй мировой войны.

Иллюстрации

Черчилль, Трумэн и Сталин на Потсдамской конференции, Германия, июль 1945 года. UPI/Бетманн.

Бесс и Гарри Трумэн, лидер демократов палаты представителей Сэм Рэйберн из Техаса и Маргарет Трумэн на праздничном ужине, Вашингтон, апрель 1947 года. Acme Photo, Национальный архив.

Джеймс Ф. Бирнс, Трумэн и министр торговли Генри Уоллес ожидают похоронный поезд Рузвельта на вашингтонском вокзале Юнион, апрель 1945 года. К 1946 году Бирнс, занимавший в то время пост государственного секретаря, и Уоллес придерживались резко противоположных взглядов на внешнюю политику. Эбби Роу, Служба национальных парков США.

Генерал Джордж Маршалл и государственный секретарь Дин Ачесон на встрече, посвященной прогрессу в реализации плана Маршалла, апрель 1950 г. Харрис и Юинг, Национальный архив.

Роберт Тафт (1.) и Томас Дьюи, противостоящие лидеры Г.О.П. в 1940-х годах, принимают позу сотрудничества в июле 1948 года, во время предвыборной кампании Дьюи за президентское кресло. Acme Photo, Библиотека Конгресса США.

Трумэн награждает генерала Дугласа МакАртура медалью «За выдающиеся заслуги», остров Уэйк, октябрь 1950 года. Библиотека Конгресса США.

Генерал МакАртур (справа) беседует с генералом Мэтью Риджуэем (2 слева) вблизи линии фронта в Корее, январь 1951 года. Генерал Кортни Уитни, высокопоставленный помощник МакАртура, слева. Фото армии США, Библиотека Конгресса.

Генерал Эйзенхауэр, в то время командующий войсками НАТО, узнает об отставке МакАртура, апрель 1951 года. Звезды и полосы, Библиотека Конгресса.

Американские морские пехотинцы прикрывают только что запыхавшегося северокорейского солдата, август 1950 года. AP, Библиотека Конгресса США.

Джеки Робинсон, преодолевший цветовую черту в бейсболе, в 1947 году. Беттманн.

Евангелист Билли Грэм. AP/Wide World Photos.

Элвис Пресли, 1957 год. Боб Морланд, «Санкт-Петербург Таймс», Библиотека Конгресса США.

Мэрилин Монро позирует фотографам во время съемок фильма «Зуд седьмого года» (1955). Мэтью Циммерман, AP/Wide World Photos.

Культура потребления: Автомобили. Новости США, август 1952 г., Библиотека Конгресса.

Культура потребления: Электроника — рост транзистора. Look, июль 1962 г., Библиотека Конгресса США.

Сенатор Джо Маккарти, март 1954 года. УП, Библиотека Конгресса США.

«Ну же, Джо, давай будем благоразумны!» Охота на Красных в 1950-х годах. Рег Мэннинг, 9 марта 1953 года, Библиотека Конгресса США.

Суд Уоррена в Белом доме, ноябрь 1953 года. Слева направо, первый ряд: судья Уильям Дуглас, судья Стэнли Рид, Уоррен, Айк, судья Хьюго Блэк, судья Феликс Франкфуртер. Другие судьи (задний ряд): Роберт Джексон (3-й слева), Том Кларк (4-й слева), Шерман Минтон (5-й слева) и Гарольд Бартон (6-й слева). Генеральный прокурор Герберт Браунелл — крайний справа в заднем ряду. UP, Библиотека Конгресса США.

Верховный суд в осаде: Уоррен и протестующие, октябрь 1963 года. AP, Библиотека Конгресса США.

Айк и государственный секретарь Даллес. Служба национальных парков, Библиотека Эйзенхауэра.

«Не бойся — я всегда могу вытащить тебя обратно». Опасности бринкманшипа. Из книги Herblock’s Special for Today, Simon & Schuster, 1958.

Кухонные дебаты, 1959 год, Москва. AP/Wide World Photos.

Кандидат в президенты Адлай Стивенсон (справа) и его товарищ по демократической партии Эстес Кефаувер в 1956 году. AP, Библиотека Конгресса США.

Ричард и Пэт Никсон во время предвыборной кампании за президентское кресло, август 1960 года. AP, Библиотека Конгресса США.

Антивоенные демонстранты, Вашингтон, октябрь 1967 года. Библиотека Конгресса США.

Спец. 4 Рональд Абернати из Эванстона, 111, во время патрулирования в Южном Вьетнаме, март 1967 года. AP, Библиотека Конгресса США.

Раненый солдат в бою под Хюэ, 1968 год. Дональд Маккаллин, Magnum Photos.

ЛБДж, 31 июля 1968 года. Джек Найтлингер, Библиотека ЛБДж.

Бетти Фридан, 1964 год. Библиотека Конгресса США.

Протест в защиту прав женщин, 1970 год. UPl/Bettmann.

Губернатор Алабамы Джордж Уоллес, май 1964 года. Библиотека Конгресса США.

Сенатор от штата Миннесота Юджин Маккарти, июль 1964 года. Библиотека Конгресса США.

Генри Киссинджер, вице-президент Спиро Агню и президент Ричард Никсон, январь 1970 года. Олли Аткинс, Национальный архив.

Киссинджер, скрестив пальцы, держит кнут и щит мира, сентябрь 1973 года. Чоэ, Библиотека Конгресса США.

Джордж Макговерн (справа) с советником по предвыборной кампании Ларри О’Брайеном (1.) и сенатором Томасом Иглтоном из Миссури, кандидатом в президенты от Макговерна, июль 1972 года. Библиотека Конгресса США.

Ожидания нарушены. Ирен Спрингер, AP/Wide World Photos.

У Розы Паркс снимают отпечатки пальцев, февраль 1956 года, во время автобусного бойкота в Монтгомери. AP, Библиотека Конгресса США.

Десегрегация автобусов в Монтгомери: Преподобный Ральф Абернати (в первом ряду слева), преподобный Мартин Лютер Кинг-младший (во втором ряду) и преподобный Гленн Смайли едут в автобусе в декабре 1956 года. Женщина не опознана. AP Библиотека Конгресса США.

Сидячая забастовка в Гринсборо, 2 февраля 1960 года. Изображенные на фотографии чернокожие — Рональд Мартин, Роберт Паттерсон и Марк Мартин. Белая женщина подошла к стойке за обедом, но решила не садиться. UPI, Библиотека Конгресса США.

Кинг и Хьюберт Хамфри на банкете, май 1965 года. Библиотека Конгресса США.

Малкольм Икс, март 1964 года. AP, Библиотека Конгресса США.

Представитель «Чёрной силы» Стоукли Кармайкл, май 1966 года. UPI, Библиотека Конгресса США.

ЛБДж и Кеннеди на Демократическом национальном съезде, июль 1960 года. UPI/Беттманн.

Братья Кеннеди и Дж. Эдгар Гувер из ФБР. Библиотека Джона Ф. Кеннеди.

Бобби Кеннеди и Сесар Чавес. Эрнест Лоу, UPI/Бетманн.

Министр обороны США Роберт Макнамара, генерал Максвелл Тейлор, Кеннеди и государственный секретарь Дин Раск. AP/Wide World Photos.

Дин Раск и сенатор Дж. Уильям Фулбрайт, январь 1962 года. UPI, Библиотека Конгресса.

Слева направо: Советник по национальной безопасности Макджордж Банди, посол Максвелл Тейлор и генерал Уильям Вестморленд во Вьетнаме, февраль 1965 года. UPI/Bettmann.

Библиографический очерк

Как следует из сносок в тексте, литература, посвященная послевоенной истории Соединенных Штатов, огромна. В этом кратком библиографическом очерке упоминаются только те книги, которые оказались для меня наиболее полезными. Он начинается с определения общих трактовок эпохи, а также источников, посвященных различным темам и сюжетам: расовым отношениям, религии, экономике и так далее. Затем библиография следует хронологической организации глав, ссылаясь на книги (статьи см. в сносках), посвященные конкретным временным периодам и противоречиям, начиная с эпохи Трумэна и заканчивая источниками о начале 1970-х годов.

Общие толкования: Среди лучших книг, пытающихся осмыслить эту эпоху, — William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), особенно хорошо написанный и аргументированный обзор; Джон Блюм, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991); John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988); Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), сборник статей, посвященных труду и политике; Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976); William Leuchtenburg, In the Shadow of F.D.R.: From Harry Truman to Ronald Reagan (Ithaca, 1983); Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society since 1945 (Boston, 1973); Alonzo Hamby, Liberalism and Its Challengers: From F.D.R. to Bush (New York, 1992), книга информированных эссе о крупных политических деятелях; Marty Jezer, The Dark Ages: Life in the United States, 1945–1960 (Boston, 1982), критический обзор; Уильям О’Нил, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), в котором представлен взгляд, сильно отличающийся от взгляда Джезера; Джеймс Сундквист, Politics and Policy: The Eisenhower, Kennedy, and Johnson Years (Washington, 1968), по-прежнему полезный анализ государственных программ; Morris Janowitz, The Last Half-Century: Societal Change and Politics in America (Chicago, 1978), содержащая информацию о социальных тенденциях; Alan Wolfe, America’s Impasse: The Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981); Wolfe, ed., America at Century’s End (Berkeley, 1991), особенно сильное собрание актуальных эссе о тенденциях после Второй мировой войны; и Frederick Siegel, Troubled Journey: От Перл-Харбора до Рональда Рейгана (Нью-Йорк, 1984). Важными книгами, предлагающими интерпретационные обзоры послевоенной внешней политики, являются John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982); Stephen Ambrose, Rise to Globalism: American Foreign Policy Since 1938 (4th rev. ed., New York, 1988); и Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York, 1991).

Тематические книги: Среди этих источников — Дайан Равич, «Крестовый поход: Американское образование», 1945–1980 (New York, 1983), взвешенное рассмотрение спорной темы; Чарльз Силберман, Crisis in the Classroom: The Remaking of American Education (New York, 1970); James Baughman, The Republic of Mass Culture: Journalism, Filmmaking, and Broadcasting in America Since 1941 (Baltimore, 1992), краткий, тщательный рассказ; Walter Dean Burnham, Critical Elections and the Mainsprings of American Politics (New York, 1970); Kathleen Hall Jamieson, Packaging the Presidency: A History and Criticism of Presidential Campaign Advertising (zd ed., New York, 1992); John Diggins, The Rise and Fall of the American Left (New York, 1992), в которой интерпретируются тенденции двадцатого века; Thomas Edsall, with Mary Edsall, Chain Reaction: The Impact of Race, Rights, and Taxes on American Politics (New York, 1992), которая посвящена годам после 1960 года; Фред Гринштейн, ред., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), сборник научных эссе о президентах; Харви Левенштейн, Paradox of Plenty: A Social History of Eating in Modern America (New York, 1993); Charles Silberman, Criminal Violence, Criminal Justice (New York, 1978); James Wilson, Thinking About Crime (rev. ed., New York, 1983).

Некоторые темы вызвали особенно глубокое освещение со стороны историков и других авторов. Актуальные обзоры аспектов расовых отношений см. в Robert Weisbrot, Freedom Bound: A History of America’s Civil Rights Movement (New York, 1990); и Harvard Sitkoff, The Struggle for Black Equality, 1954–1992 (New York, 1993). Среди других книг, посвященных расовой проблематике, можно назвать Steven Lawson, Black Ballots: Voting Rights in the South, 1944–1969 (New York, 1976); Lawson, In Pursuit of Power: Southern Blacks and Electoral Politics, 1965–1982 (New York, 1985); August Meier and Elliot Rudwick, CORE: A Study in the Civil Rights Movement, 1942–1968 (New York, 1973); Aldon Morris, The Origins of the Civil Rights Movement: Black Communities Organizing for Change (New York, 1984); Reynolds Farley and Walter Allen, The Color Line and the Quality of Life in America (New York, 1987), ценный обзор социально-экономических данных; Bart Landry, The New Black Middle Class (Berkeley, 1987); и Herbert Hill and James Jones, Jr., eds., Race in America: The Struggle for Equality (Madison, 1993), сборник научных статей, посвященных вопросам труда, образования и права. Также Дэвид Голдфилд, «Чёрные, белые и южане: Расовые отношения и культура Юга, с 1940 по настоящее время» (Батон-Руж, 1990); Manning Marable, Race, Reform, and Rebellion: The Second Reconstruction in Black America, 1945–1990 (Jackson, 1991); Walter Jackson, Gunnar Myrdal and America’s Conscience: Социальная инженерия и расовый либерализм, 1938–1987 (Chapel Hill, 1990); и Николас Леманн, Земля обетованная: The Great Black Migration and How It Changed America (New York, 1991), хорошо написанная книга о ключевом событии послевоенной эпохи. Ценными источниками по расовым отношениям также являются «Комиссия Кернера», «Отчет Национальной консультативной комиссии по гражданским беспорядкам» (Вашингтон, 1968); и «Негр-американец» (Бостон, 1966), сборник глубоких статей Кеннета Кларка и Талкотта Парсонса, под ред. Другие, более целенаправленные книги, касающиеся расовых отношений и гражданских прав, представлены ниже в хронологически упорядоченной части этой библиографии.

Этнические отношения: Очень толковой отправной точкой является книга Ричарда Поленберга «Одна нация разделена: Класс, раса и этническая принадлежность в Соединенных Штатах с 1938 года» (New York, 1980). Также хорошо сделаны Джонатан Ридер, Канарси: The Jews and Italians of Brooklyn Against Liberalism (Cambridge, Mass., 1985), в которой основное внимание уделяется реакции после 1970 года; Reed Ueda, Postwar Immigrant America: A Social History (Boston, 1994), краткий интерпретационный обзор; Ronald Takaki, Strangers from a Different Shore: A History of Asian Americans (Boston, 1989); Roger Daniels, Asian America: Китайцы и японцы в Соединенных Штатах с 1850 года (Сиэтл, 1988); Марио Гарсия, Мексиканские американцы: Leadership, Ideology, and Identity, 1930–1960 (New Haven, 1989); David Reimers, Still the Golden Door: Третий мир приходит в Америку (Нью-Йорк, 1992); Терри Уилсон, Преподавание истории американских индейцев (Вашингтон, 1993), полезное историографическое руководство; и Натан Глейзер и Дэниел Мойнихан, За пределами плавильного котла: Негры, пуэрториканцы, евреи, итальянцы и ирландцы Нью-Йорка (Кембридж, Массачусетс, 1963).

Религия: Прекрасный сборник эссе — Майкл Лейси, ред., «Религия и интеллектуальная жизнь двадцатого века» (Вашингтон, 1989). Он дополняет солидный обзор «Перестройка американской религии» (Robert Wuthnow, The Restructuring of American Religion, Princeton, 1988); и «Культурные войны: борьба за определение Америки» (James Davison Hunter, Culture Wars: The Struggle to Define America, New York, 1991), в котором подчеркивается растущее значение, особенно с 1960 года, раскольнических религиозных/моральных мировоззрений в послевоенную эпоху. Более специализированные статьи см. в Paul Boyer, When Time Shall No More: Prophecy Belief in Modern American Culture (New York, 1992); и William McLoughlin, Billy Graham: Revivalist in a Secular Age (New York, 1960). Ключевым первоисточником является Уилл Херберг, Protestant, Catholic, Jew: An Essay in American Religious Sociology (Garden City, N.Y., 1955).

История городов и пригородов: Среди наиболее полезных книг в этой области — Kenneth Jackson, Crabgrass Frontier: The Suburbanization of the United States (New York, 1985), обширный исторический обзор; Арнольд Хирш, Making the Second Ghetto: Race and Housing in Chicago, 1940–1960 (New York, 1983), отличная монография; Марк Гельфанд, A Nation of Cities: The Federal Government and Urban America, 1933–1965 (New York, 1975); и два кратких, но толковых обзора: Peter Muller, Contemporary Sub/Urban America (Englewood Cliffs, N.J., 1981); и Jon Teaford, The Twentieth-Century American City: Problem, Promise, and Reality (Baltimore, 1986). Влиятельной критикой градостроительства является Джейн Джейкобс, «Смерть и жизнь великих американских городов» (Нью-Йорк, 1961). Две блестящие книги Герберта Ганса — «Левиттаунеры: Образ жизни и политика в новой пригородной общине» (Нью-Йорк, 1967); и «Городские жители: Группа и класс в жизни итало-американцев» (Нью-Йорк, 1962).

Труд: Помимо вышеупомянутых книг, см. краткий обзор Robert Zieger, American Workers, American Unions, 1920–1985 (Baltimore, 1986). Другие важные источники: Мелвин Дубофски, «Государство и труд в современной Америке» (Чапел Хилл, 1994); Кристофер Томлинс, «Государство и профсоюзы: Трудовые отношения, право и организованное рабочее движение в Америке», 1880–1960 (New York, 1985); Gary Gerstle, Working-Class Americanism: The Politics of Labor in an Industrial City, 1914–1960 (New York, 1989), посвященная Вунсокету, штат Калифорния; David Halle, America’s Working Man: Work, Home, and Politics Among Blue-Collar Property-Owners (Chicago, 1984); William Harris, The Harder We Run: Black Workers Since the Civil War (New York, 1982); и Juliet Schor, The Overworked American: Неожиданный упадок досуга (Нью-Йорк, 1991). Также см. ниже источники по истории женщин.

Экономические и деловые тенденции: Хорошей отправной точкой является книга Фрэнка Леви «Доллары и мечты: Изменение распределения доходов в Америке» (New York, 1987), ясный и хорошо написанный отчет об исторических тенденциях. Книга Вульфа «Американский тупик» (Wolfe, America’s Impasse), о которой говорилось выше, ценна тем, что в ней уделяется внимание роли экономического роста в американской культуре и политике. Три книги, подчеркивающие экономический спад, — Беннет Харрисон и Барри Блю-стоун, «Великий разворот: Реструктуризация корпораций и поляризация Америки» (New York, 1990), в которой очень критично оцениваются решения корпораций; Дэвид Каллео, The Imperious Economy (New York, 1983), в которой большое внимание уделяется международным событиям; и Пол Кеннеди, «Взлет и падение великих держав: Экономические изменения и военные конфликты с 1500 по 2000 год» (Нью-Йорк, 1987), представляющая собой обширную интерпретацию. Более специализированные источники — Брюс Шульман, «От хлопкового пояса до солнечного пояса: Федеральная политика, экономическое развитие и трансформация Юга, 1938–1980 гг.» (New York, 1991); David Vogel, Fluctuating Fortunes: The Political Power of Business in America (New York, 1989); Robert Collins, The Business Response to Keynes, 1929–1964 (New York, 1981); Herbert Stein, The Fiscal Revolution in America (Chicago, 1969); Cathie Martin, Shifting the Burden: The Struggle over Growth and Corporate Taxation (Chicago, 1991); John Witte, The Politics and Development of the Federal Income Tax (Madison, 1985); и James Wilson, ed., The Politics of Regulation (New York, 1980). Джон Кеннет Гэлбрейт, «Общество изобилия» (Бостон, 1958), является важным современным источником.

Бедность и социальное обеспечение: Эти темы вызвали множество публикаций. Полезно начать с Джеффри Уильямсона и Питера Линдерта, American Inequality: A Macroeconomic History (New York, 1980); Sheldon Danziger, Gary Sandefur, and Daniel Weinberg, eds., Confronting Poverty: Prescriptions for Change (Cambridge, Mass., 1994), авторитетное собрание эссе ученых-социологов; Edward Berkowitz, America’s Welfare State from Roosevelt to Reagan (Baltimore, 1991); John Schwarz, America’s Hidden Success: Переоценка двадцатилетней государственной политики (Нью-Йорк, 1983). См. также James Patterson, America’s Struggle Against Poverty, 1900–1994 (Cambridge, Mass., 1995); и Margaret Weir, Ann Orloff, and Theda Skocpol, eds., The Politics of Social Policy in the United States (Princeton, 1988). Консервативная интерпретация программ социального обеспечения представлена в книге Charles Murray, Losing Ground: American Social Policy, 1950–1980 (New York, 1984). Левая точка зрения — Frances Fox Piven and Richard Cloward, Regulating the Poor: The Functions of Public Welfare (обновленное издание, Нью-Йорк, 1993). Среди многих источников, посвященных бедности внутри города, в основном среди афроамериканцев, можно назвать Уильяма Джулиуса Уилсона, The Truly Disadvantaged: The Inner City, the Underclass, and Public Policy (Chicago, 1987); Michael Katz, ed., The «Underclass» Debate: Взгляды из истории (Принстон, 1993); и Christopher Jencks, Rethinking Social Policy: Race, Poverty, and the Underclass (Cambridge, Mass., 1992). Среди других полезных книг — Carol Stack, All Our Kin: Стратегии выживания в чёрной общине (Нью-Йорк, 1974); Daniel Moynihan, Maximum Feasible Misunderstanding: Community Action in the War on Poverty (New York, 1969); и James Sundquist, ed., On Fighting Poverty (Boston, 1969), сборник эссе ученых. Майкл Харрингтон, «Другая Америка: Бедность в Соединенных Штатах» (Нью-Йорк, 1962), как никакая другая книга, способствовала включению проблемы бедности в национальную повестку дня в 1960-е годы.

Юридические события: В этой истории велика роль судов. Удобным справочником по делам Верховного суда является Congressional Quarterly, Guide to the U.S. Supreme Court (2d ed., Washington, 1990). Солидный обзор — Paul Murphy, The Constitution in Crisis Times, 1918–1969 (New York, 1972). Блюм, а также Хилл и Джонс, упомянутые выше, предлагают компетентные комментарии по ключевым правовым и конституционным событиям. Другие важные источники включают Энтони Льюиса, «Труба Гидеона» (Нью-Йорк, 1964), язвительное рассмотрение дела «Гидеон против Уэйнрайта» (1963); Ричарда Клюгера, «Простое правосудие: История дела „Браун против Совета по образованию“ и борьба чернокожей Америки за равенство» (Нью-Йорк, 1976); J. Harvie Wilkinson, From «Brown» to «Bakke»: The Supreme Court and School Integration, 1954–1978 (New York, 1979); David Garrow, Liberty and Sexuality: The Right to Privacy and the Making of «Roe v. Wade» (New York, 1994); и Stanley Kutler, The American Inquisition: Правосудие и несправедливость в холодной войне (Нью-Йорк, 1982).

Женщины: Здесь также представлена обширная литература, отражающая подъем феминизма с 1960-х годов. Бетти Фридан, «Фемининная мистика» (Нью-Йорк, 1963), сделала многое для ускорения женского движения. Лучшие истории включают Уильяма Чейфа, «Парадокс перемен: Американские женщины в XX веке» (New York, 1991); и Carl Degler, At Odds: Women and the Family in America from the Revolution to the Present (New York, 1980). См. также Susan Hartmann, The Home Front and Beyond: American Women in the 1940s (Boston, 1982); и Rosalind Rosenberg, Divided Lives: American Women in the Twentieth Century (New York, 1992). Более целенаправленными исследованиями являются Джо Фримен, «Политика женского освобождения: Исследование случая зарождающегося общественного движения и его связи с политическим процессом» (New York, 1975); Sara Evans, «Личная политика: Корни женского освобождения в движении за гражданские права и новых левых» (Нью-Йорк, 1979); Wini Breines, Young, White, and Miserable: Growing Up Female in the Fifties (Boston, 1992); Alice Echols, Daring to Be Bad: Radical Feminism in America, 1967–1975 (Minneapolis, 1989); Cynthia Harrison, On Account of Sex: The Politics of Women’s Issues, 1945–1968 (Berkeley, 1988); и Janice Radway, «Читая романтику: Женщины, патриархат и популярная литература» (Чапел Хилл, 1984). Барбара Эренрайх, «Сердца мужчин: Американские мечты и бегство от обязательств» (Нью-Йорк, 1983) — это энергичная коллекция феминистских эссе, посвященных отношению и поведению мужчин.

Семья/демография/социальные тенденции: На протяжении всей книги я в значительной степени опираюсь на следующие источники: Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991); Landon Jones, Great Expectations: Америка и поколение бэби-бума (Нью-Йорк, 1980); Ричард Истерлин, Рождение и удача: The Impact of Numbers on Personal Welfare (New York, 1980); и Randall Collins and Scott Cottrane, Sociology of Marriage and the Family (3d ed., Chicago, 1991). См. также Elaine Tyler May, Homeward Bound: American Families in the Cold War Era (New York, 1988). Книги о сексуальности включают John D’Emilio and Estelle Freedman, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (New York, 1988); D’Emilio, Sexual Politics, Sexual Communities: The Making of a Homosexual Minority in the United States, 1940–1970 (Chicago, 1983); и Edward Lauman et al., The Social Organization of Sexuality (Chicago, 1994), попытка расширить представления Альфреда Кинси в 1940-х и 1950-х годах.

Культурные тенденции: Два широко читаемых сборника научных эссе — Richard Fox и T. J. Jackson Lears, eds., The Culture of Consumption: Critical Essays in American History, 1880–1980 (New York, 1983); и Lary May, eds, Recasting America: Культура и политика в эпоху холодной войны (Чикаго, 1989). Значительное влияние оказали работы социолога Дэниела Белла; см. особенно «Культурные противоречия капитализма» (Нью-Йорк, 1976) и «Конец идеологии: Об исчерпании политических идей в 1950-е годы» (Glencoe, 1960). Среди других значимых книг — Рассел Джейкоби, Последние интеллектуалы: Американская культура в эпоху академизма (Нью-Йорк, 1987); Ричард Пеллс, Либеральный разум в консервативную эпоху: Американская интеллигенция в 1940–1950-е годы (New York, 1985); Stephen Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), особенно проницательная интерпретация; и George Lipsitz, Class and Culture in Cold War America: A Rainbow at Midnight (New York, 1981). Важными современными интерпретациями социальных и культурных тенденций являются Дэвид Рисман и другие, «Одинокая толпа: Исследование меняющегося американского характера» (Нью-Хейвен, 1950); Дэвид Поттер, Люди изобилия: Economic Abundance and the American Character (Chicago, 1954); William Whyte, The Organization Man (New York, 1956); C. Wright Mills, The Power Elite (New York, 1956); Paul Goodman, «Взросление абсурда: Проблемы молодёжи в организованном обществе» (Нью-Йорк, 1960); и Кристофер Лаш, «Культура нарциссизма: Американская жизнь в эпоху уменьшения ожиданий» (Нью-Йорк, 1979). Среди многочисленных специальных исследований — Брюс Кук, «Поколение бит» (Нью-Йорк, 1971); Джеймс Гилберт, «Цикл возмущения: Реакция Америки на несовершеннолетних преступников в 1950-е годы» (New York, 1986), которая более обширна, чем можно предположить из названия; Питер Гуральник, Last Train to Memphis: The Rise of Elvis Presley (Boston, 1994); Эд Уорд и др: The Rolling Stone History of Rock and Roll (New York, 1988). Томас Хайн, «Populuxe» (Нью-Йорк, 1986), — это прекрасно иллюстрированная и очень доступная для чтения книга о тенденциях в искусстве, дизайне и других аспектах популярной культуры, главным образом в 1950-х годах.

Если вы изучаете средства массовой информации и кино, начните с книги Baughman, The Republic of Mass Culture, о которой говорилось выше. Источники, касающиеся кино, включают Нору Сейр, Running Time: Films of the Cold War (New York, 1982); и Peter Biskind, Seeing Is Believing: How Hollywood Taught Us to Stop Worrying and Love the Fifties (New York, 1983). Три вдумчивые интерпретации СМИ, особенно телевидения, — Тодд Гитлин, «Весь мир смотрит: СМИ в становлении и распаде новых левых» (Беркли, 1980); Эдвин Даймонд и Стивен Бейтс, «Пятно: Рост политической рекламы на телевидении» (Cambridge, Mass., 1993); и Karal Ann Marling, «Как показывают по телевизору: Визуальная культура повседневной жизни в 1950-е годы» (Кембридж, Массачусетс, 1994). См. также Robert Sklar, Prime-Time America: Life On and Behind the Television Screen (New York, 1980); Erik Barnouw, «Трубка изобилия: Эволюция современного телевидения» (Нью-Йорк, 1975); Джон Фиске, ред., Понимание популярной культуры (Бостон, 1989); и Фиске, Телевизионная культура (Лондон, 1987). Современная работа, которая часто обсуждается, — это Маршалл Маклюэн, «Понимание медиа: Расширения человека» (New York, 1964).

Спорту и популярной культуре посвящены книги Ричарда Дэвиса «Одержимость Америкой: Спорт и общество с 1945 года» (Ft. Worth, 1994); и Randy Roberts and James Olson, Winning Is the Only Thing: Sports in America since 1945 (Baltimore, 1989).

Несмотря на то, что история окружающей среды — относительно молодая область, несколько хороших книг послужили основой для моего обращения к этой теме. См. Майкл Лейси, ред., «Правительство и экологическая политика: Очерки об исторических событиях после Второй мировой войны» (Washington, 1989); Samuel Hays, Beauty, Health, and Permanence: Environmental Politics in the United States, 1955–1985 (New York, 1987); William McKibben, The End of Nature (New York, 1989); John McCormick, «Отвоевывая рай: Глобальное экологическое движение» (Блумингтон, Инд., 1989). Дональд Уорстер, Реки империи: Water, Aridity, and the Growth of the American West (New York, 1985) — это призыв экологов к оружию. Книга Рейчел Карсон «Безмолвная весна» (Нью-Йорк, 1962) во многом является библией для американских экологов.

В приведенных ниже книгах указаны источники, которые больше всего помогли мне в хронологически упорядоченном подходе к событиям послевоенной эпохи.

Конец 1940-х годов и Гарри Трумэн: Вдумчивая и энергичная интерпретация послевоенных настроений — Joseph Goulden, The Best Years, 1945–1950 (New York, 1976). Алан Бринкли, Конец реформ: New Deal Liberalism in Recession and War (New York, 1995), создает основу для либеральных идей в послевоенную эпоху. Майкл Лейси, изд. «Президентство Трумэна» (Вашингтон, 1989), включает первоклассные эссе по различным аспектам трумэновских лет. Книга Алонзо Хэмби «За пределами „Нового курса“: Гарри С. Трумэн и американский либерализм» (Нью-Йорк, 1973) является выдающимся исследованием этой темы. Два тома Роберта Донована «Конфликт и кризис: Президентство Гарри С. Трумэна, 1945–1948» (Нью-Йорк, 1977) и «Бурные годы: Президентство Гарри С. Трумэна, 1949–1953 гг.» (New York, 1982), являются солидными отчетами. Дэвид Маккалоу, «Трумэн» (Нью-Йорк, 1992), является хорошо написанной биографией. Роберт Феррелл, «Гарри С. Трумэн и современное американское президентство» (Бостон, 1983), также легко читается, но гораздо более краток. Среди толковых специальных исследований — Steven Gillon, Politics and Vision: The ADA and American Liberalism, 1947–1985 (New York, 1987); Barton Bernstein, ed., Politics and Policies of the Truman Administration (Chicago, 1970); Maeva Marcus, Truman and the Steel Seizure Case: The Limits of Presidential Power (New York, 1977); Allen Matusow, Farm Policies and Politics in the Truman Administration (Cambridge, Mass., 1967); William Berman, The Politics of Civil Rights in the Truman Administration (Columbus, 1970); Donald McCoy and Richard Ruetten, Quest and Resistance: Minority Rights and the Truman Administration (Lawrence, 1973); и Ingrid Winther Scobie, Center Stage: Helen Gahagan Douglas (New York, 1992). См. также James Patterson, Mr. Republican: A Biography of Robert A. Taft (Boston, 1972). Историю культуры атомного века см. в Paul Boyer, By the Bomb’s Early Light: American Thought and Culture at the Dawn of the Atomic Age (New York, 1985), где повествование ведется до 1950 года; и Allan Winkler, Life Under a Cloud: American Anxiety About the Atom (New York, 1993) — более краткая интерпретация, выходящая за рамки эпохи Трумэна.

Внешние сношения в первые годы холодной войны: Истоки холодной войны вызвали множество историографических споров. Я попытался создать интерпретацию, взяв за основу различные источники, в частности, Джон Гэддис, «Стратегии сдерживания» (см. выше); Гэддис, «Соединенные Штаты и истоки холодной войны, 1941–1947» (Нью-Йорк, 1972); и Мелвин Леффлер, «Преобладание силы: национальная безопасность, администрация Трумэна и холодная война» (Стэнфорд, 1992). Также полезны книги: Walter Isaacson и Evan Thomas, The Wise Men: Six Friends and the World They Made: Acheson, Bohlen, Harriman, Kennan, Lovett, McCloy (New York, 1986); Thomas Paterson, ed., Cold War Critics: Альтернативы американской внешней политики в годы Трумэна (Чикаго, 1971); Paterson, On Every Front: The Making of the Cold War (New York, 1979), ревизионистская интерпретация; Robert Pollard, Economic Security and the Origins of the Cold War, 1945–1950 (New York, 1985); Michael Hogan, The Marshall Plan: Америка, Британия и реконструкция Западной Европы, 1947–1952 (Нью-Йорк, 1987); и Дэниел Ергин, «Разбитый мир: Истоки холодной войны и государства национальной безопасности» (Бостон, 1977). Среди других значимых источников — Wilson Miscamble, George Kennan and the Making of American Foreign Policy, 1947–1950 (Princeton, 1992); Gaddis Smith, Dean Acheson (New York, 1970); Lloyd Gardner, Architects of Illusion: Men and Ideas in American Foreign Policy, 1941–1949 (Chicago, 1970), где представлены критические эссе об отдельных политиках; и подробные мемуары Дина Ачесона «Присутствовал при создании: Мои годы работы в Государственном департаменте» (New York, 1969).

Корейская война: Среди многочисленных книг о войне можно назвать «Дороти Фут, неправильная война: американская политика и масштабы корейского конфликта, 1950–1953» (Итака, 1985); «Бертон Кауфман, корейская война: проблемы кризиса, доверия и командования» (Филадельфия, 1986); «Уильям Стуэк, дорога к конфронтации: Американская политика в отношении Китая и Кореи», 1947–1950 (Chapel Hill, 1981); и Callum MacDonald, Korea: The War Before Vietnam (New York, 1986). Военные события хорошо освещены в книге Роберта Леки «Конфликт: История Корейской войны, 1950–1953» (Нью-Йорк, 1962); и Дэвид Рис, Ограниченная война (Балтимор, 1964). Брюс Кумингс, «Истоки Корейской войны» (2 тома, Принстон, 1981, 1990), весьма критично оценивает американскую политику. О генерале Дугласе МакАртуре см. D. Clayton James, The Years of MacArthur, 1945–1954 (Boston, 1985); и Michael Schaller, MacArthur: Far Eastern General (New York, 1989).

Маккартизм и «красная угроза»: Особенно хорошо интерпретируют эти события Стивен Уитфилд, «Культура холодной войны» (см. выше), и Ричард Фрид, «Красный кошмар: Эпоха маккартизма в перспективе» (Нью-Йорк, 1990). Роберт Гриффит, «Политика страха: Джозеф Маккарти и Сенат» (Лексингтон, штат Кипр, 1970), убедительно концентрируется на политических проявлениях. Гриффит и Атан Теохарис, ред: Original Essays on the Cold War and the Origins of McCarthyism (New York, 1974), содержит хорошо изученные статьи об аспектах «красной угрозы». Дэвид Каут, «Великий страх: антикоммунистическая чистка при Трумэне и Эйзенхауэре» (Нью-Йорк, 1978), предлагает невероятный обзор. Две биографии — Дэвид Ошински, «Заговор столь безмерен: Мир Джо Маккарти» (New York, 1983); и Thomas Reeves, The Life and Times of Joe McCarthy: A Biography (New York, 1982). См. также резко критическое исследование Ричарда Ровере «Сенатор Джо Маккарти» (Нью-Йорк, 1959). Более специализированные книги включают Ellen Schrecker, No Ivory Tower: McCarthyism and the Universities (New York, 1986); Allen Weinstein, Perjury: The Hiss-Chambers Case (New York, 1978); и Richard Freeland, The Truman Doctrine and the Origins of McCarthyism (New York, 1971), в которой критикуется администрация Трумэна. Дэниел Белл, изд. «Радикальные правые» (Нью-Йорк, 1964), включает эссе, в которых «красная угроза» укоренена в социальных противоречиях.

1950-е годы и политика Эйзенхауэра: Я в значительной степени опирался на книгу Дж. Рональда Оукли «Страна Бога: Америка в пятидесятые годы» (New York, 1986), хорошо написанный обзор; и на Стивена Амброуза, Eisenhower: Soldier and President (New York, 1990). Другие полезные работы, посвященные 1950-м годам, включают Hine, Populuxe, упомянутую выше; Charles Alexander, Holding the Line: The Era Eisenhower, 1952–1961 (Bloomington, Ind., 1975); и David Halberstam, The Fifties (New York, 1993). Среди многочисленных книг, посвященных Айку, можно назвать Craig Allen, Eisenhower and the Mass Media: Peace, Prosperity, and Prime-Time TV (Chapel Hill, 1993); Jeff Broadwater, Eisenhower and the Anti-Communist Crusade (Chapel Hill, 1992); Robert Burk, Dwight D. Eisenhower: Hero and Politician (Boston, 1986), краткая биография; William Pickett, Dwight David Eisenhower and American Power (Wheeling, 111., 1995), также краткая; Herbert Parmet, Eisenhower and the American Crusades (New York, 1972), более подробное исследование; Fred Greenstein, The Hidden-Hand Presidency: Eisenhower as Leader (New York, 1982), ревизионистский рассказ в пользу Айка; Shirley Anne Warshaw, ed., Reexamining the Eisenhower Presidency (Westport, Conn., 1993); и Emmet John Hughes, The Ordeal of Power: A Political Memoir of the Eisenhower Years (New York, 1963), увлекательный рассказ одного из спичрайтеров Айка. См. также Stephen Ambrose, Nixon: The Education of a Politician, 1913–1962 (New York, 1987); и I. F. Stone, The Haunted Fifties, 1953–1963 (Boston, 1963), в которой собрано множество язвительных эссе Стоуна о событиях той эпохи.

Иностранные дела в эпоху Эйзенхауэра: Роберт Дивайн, «Эйзенхауэр и холодная война» (Нью-Йорк, 1981), представляет тему в стимулирующих эссе. Амброуз, Эйзенхауэр, предлагает благоприятную интерпретацию. Среди других актуальных исследований — Divine, The Sputnik Challenge: Eisenhower’s Response to the Soviet Satellite (New York, 1993); David Anderson, Trapped by Success: The Eisenhower Administration and Vietnam, 1953–1961 (New York, 1991); Lloyd Gardner, Approaching Vietnam: From World War II Through Dienbienphu, 1941–1954 (New York, 1988); Peter Grose, Gentleman Spy: The Life of Allen Dulles (Boston, 1994); и David Wise and Thomas Ross, The U–2 Affair (New York, 1962).

Расовые отношения в 1950-е годы: Помимо «Клугера», «Простого правосудия» и вышеупомянутых обзоров расовых отношений, я рекомендую начать с «Тейлора Бранча», «Расставаясь с водами: Америка в годы правления короля, 1954–1963 гг.» (New York, 1988), масштабную, хорошо написанную историю. Отличные работы о Мартине Лютере Кинге-младшем включают книгу Дэвида Гэрроу «Несение креста: Мартин Лютер Кинг-младший и Южная конференция христианского лидерства» (New York, 1986); Adam Fairclough, To Redeem the Soul of America: The Southern Christian Leadership Conference and Martin Luther King, Jr. (Athens, Ga., 1987); и David Lewis, King: A Biography (Urbana, 1970). Среди специализированных исследований — Джо Робинсон, «Бойкот автобусов в Монтгомери и женщины, которые его начали» (Ноксвилл, 1987); Тони Фрейер, «Кризис в Литл-Роке: Конституционная интерпретация» (Westport, Conn., 1984). Что касается реакции южных белых, то лучшими книгами являются Numan Bartley, The Rise of Massive Resistance: Race and Politics in the South During the 1950s (Baton Rouge, 1969); и Neil McMillen, The Citizens’ Council: Организованное сопротивление второй Реконструкции, 1954–1964 (Урбана, 1964). К. Ванн Вудворд в книге «Странная карьера Джима Кроу» (изд. дополненное, Нью-Йорк, 1974 г.) дает важный исторический контекст.

Общие работы о 1960-х годах: Три критические книги: Аллен Матусоу, «Разгадка Америки: История либерализма в 1960-е годы» (New York, 1984), в которой подчеркиваются неудачи либеральной внутренней политики; Чарльз Моррис, A Time of Passion: America, 1960–1980 (New York, 1984), в которой содержится много острых наблюдений; и Уильям О’Нил, Coming Apart: An Informal History of America in the 1960s (Chicago, 1971), часто сардоническое повествование. Тодд Гитлин, «Шестидесятые: Годы надежды, дни ярости» (New York, 1987); и Терри Андерсон, The Movement and the Sixties: Protest in America from Greensboro to Wounded Knee (New York, 1995), уделяют значительное внимание протестной деятельности. Среди книг, посвященных левым, — Джеймс Миллер, «Демократия на улицах»: От Порт-Хурона до осады Чикаго (Нью-Йорк, 1987); Kirkpatrick Sale, SDS (Нью-Йорк, 1973); Maurice Isserman, If I Had a Hammer: The Death of the Old Left and the Birth of the New Left (New York, 1987); W. J. Rorabaugh, Berkeley at War: The 1960s (Berkeley, 1989); и Michael Wreszin, A Rebel in Defense of Tradition: The Life and Politics ofDwight Macdonald (New York, 1994). Культурные события 1960-х годов получили живое и интеллектуальное освещение в книге Морриса Дикштейна «Врата Эдема: Американская культура в шестидесятые годы» (New York, 1977). См. также William Braden, The Age of Aquarius: Technology and the Cultural Revolution (Chicago, 1970); David Farber, ed., The Sixties: From History to Memory (Chapel Hill, 1994), современное собрание научных эссе; и Jim Heath, Decade of Disillusionment: The Kennedy-Johnson Years (Bloomington, Ind., 1975).

Джон Ф. Кеннеди: Среди многочисленных исследований, посвященных Кеннеди и его президентству, особого упоминания заслуживают четыре добросовестных исследования. Это Герберт Пармет, JFK: Президентство Джона Ф. Кеннеди (Нью-Йорк, 1983); Ричард Ривз, Президент Кеннеди: Profile of Power (New York, 1993); David Burner, John F. Kennedy and a New Generation (Boston, 1988); и James Giglio, The Presidency of John F. Kennedy (Lawrence, 1991), очень рассудительный том. Очень критичное исследование — Томас Ривз, «Вопрос характера: Жизнь Джона Ф. Кеннеди» (New York, 1991). Артур Шлезингер-младший, «1000 дней: Джон Ф. Кеннеди в Белом доме» (Бостон, 1965); и Теодор Соренсен, Кеннеди (Нью-Йорк, 1965) — это пространные, прокеннедистские рассказы советников. Среди других значимых книг: Шлезингер «Роберт Кеннеди и его время» (Бостон, 1978); Виктор Наваски «Правосудие Кеннеди» (Нью-Йорк, 1971), в которой критически рассматривается решение администрацией Кеннеди вопросов, связанных с офисом генерального прокурора; Джеральд Познер «Дело закрыто: Ли Харви Освальд и убийство Кеннеди» (New York, 1993), тщательно исследованное рассмотрение вопроса, вызывающего нескончаемые споры. Теодор Уайт «Создание президента, 1960» (Нью-Йорк, 1961) — первая из четырех его книг о президентских выборах (по 1972 год). Все книги, посвященные личностям и политическим стратегиям, отличаются быстрым темпом. Ключевыми источниками по внешней политике Кеннеди являются Майкл Бешлосс, «Кризисные годы: Кеннеди и Хрущев, 1960–1963 гг.» (New York, 1991); и Thomas Paterson, ed., Kennedy’s Quest for Victory: Американская внешняя политика, 1961–1963 (Нью-Йорк, 1989), критическое исследование. О космической программе см. в книге Walter McDougall, … The Heavens and the Earth: A Political History of the Space Age (New York, 1985); и Tom Wolfe, The Right Stuff (New York, 1979), весьма ироничный взгляд умного писателя.

Гражданские права: В этой области также много научных и популярных работ. Помимо вышеупомянутых книг о расовых отношениях, см. Carl Brauer, John F. Kennedy and the Second Reconstruction (New York, 1977); Clayborne Carson, In Struggle: SNCC and the Black Awakening of the 1960s (Cambridge, Mass., 1981); Hugh Davis Graham, «Эпоха гражданских прав: Истоки и развитие национальной политики, 1960–1972» (Нью-Йорк, 1990), тщательная, хорошо изученная работа; Уильям Чейф, «Гражданские права: Гринсборо, Северная Каролина, и борьба чернокожих за свободу» (New York, 1980), вдумчивая книга, которая выходит за рамки своего названия; и John Dittmer, Local People: Борьба за гражданские права в Миссисипи (Урбана, 1994), выдающаяся история. Anne Moody, Coming of Age in Mississippi (New York, 1968) — трогательные мемуары активистки движения за гражданские права, а Howell Raines, ed., My Soul Is Rested: Movement Days in the Deep South Remembered (New York, 1977), содержит хорошо подобранные воспоминания. Более специализированные книги — David Garrow, The FBI and Martin Luther King, Jr: From «Solo» to Memphis (New York, 1981); Garrow, Protest at Selma: Martin Luther King, Jr. and the Voting Rights Act of 1965 (New Haven, 1978); Stokely Carmichael and Charles Hamilton, Black Power: The Politics of Liberation in America (New York, 1967); Malcolm X (with Alex Haley), The Autobiography of Malcolm X (New York, 1965); E. U. Essien-Udom, Black Nationalism: A Search for an Identity in America (Chicago, 1962); Lee Rainwater and William Yancey, eds., The Moynihan Report and the Politics of Controversy (Cambridge, Mass., 1967), в которой перепечатан вызвавший бурные споры доклад и много содержательных комментариев к нему; и Robert Conot, Rivers of Blood, Years of Darkness: Незабываемый классический рассказ о бунте в Уоттсе (Нью-Йорк, 1968).

Линдон Джонсон: Книги, посвященные Линдону Джонсону и его внутренней политике, включают Пол Конкин, Большой папа из Педерналеса: Lyndon Baines Johnson (Boston, 1986), сбалансированное исследование; Брюс Шульман, Lyndon Johnson and American Liberalism: A Brief Biography with Documents (New York, 1995); Doris Kearns, Lyndon Johnson and the American Dream (New York, 1976), в которой исследуются личные источники политики Линдона Джонсона; Joseph Califano, The Triumph and Tragedy of Lyndon Johnson: The White House Years (New York, 1991), сочувственный рассказ бывшего советника; и Robert Divine, ed., Exploring the Johnson Years (Austin, 1981), в которой собраны хорошо изученные эссе. Два тома биографий Роберта Каро, «Годы Линдона Джонсона: путь к власти» (Нью-Йорк, 1982) и «Годы Линдона Джонсона: Средства подъема» (New York, 1989), предлагают очень враждебное отношение к LBJ с момента его рождения по 1948 год. Роберт Даллек, «Восход Одинокой звезды: Линдон Джонсон и его время, 1908–1960 гг.» (New York, 1991), продолжает историю Джонсона до 1960 года.

Вьетнам: Джордж Херринг, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (2d ed., Philadelphia, 1986) — замечательно дисциплинированная общая история. Ларри Берман, «Война Линдона Джонсона: путь к тупику во Вьетнаме» (Нью-Йорк, 1989), критически оценивает политику Джонсона. Нил Шихан, «Яркая сияющая ложь: Джон Пол Ванн и Америка во Вьетнаме» (Нью-Йорк, 1988), предлагает эпический рассказ о разрушенных надеждах и предположениях. Фрэнсис Фицджеральд, «Огонь в озере: Вьетнамцы и американцы во Вьетнаме» (Бостон, 1972), подчеркивает культурные недоразумения. Лорен Баритц, Backfire: A History of How American Culture Led Us into Vietnam and Made Us Fight the Way We Did (New York, 1985), подчеркивает глубокие исторические корни американской политики. К общим описаниям относятся Гюнтер Леви, Америка во Вьетнаме (Нью-Йорк, 1979); Стэнли Карноу, Vietnam: A History (New York, 1991); и Marilyn Young, The Vietnam Wars, 1945–1990 (New York, 1991). Д. Майкл Шафер, ред., Legacy: The Vietnam War in the American Imagination (Boston, 1990), содержит прекрасные эссе об отдельных аспектах войны. Исследование призыва в армию см. в книге Джорджа Флинна «Льюис Б. Херши-младший» См. George Flynn, «Льюис Б. Херши, младший: Мистер Избирательная служба» (Чапел Хилл, 1985); и Лоуренс Баскир и Уильям Штраус, Второй шанс: The Draft, the War, and the Vietnam Generation (New York, 1978). Кристиан Аппи, «Война рабочего класса: американские солдаты во Вьетнаме» (Чапел-Хилл, 1993); и Уоллес Терри, ред: An Oral History of the Vietnam War by Black Veterans (New York, 1984), рассказывают о вербовке и опыте участия в боевых действиях.

Ответная реакция в конце 1960-х годов: Помимо Rieder, Canarsie; Edsall, Chain Reaction; Matusow, Unraveling; и других книг, упомянутых выше, существует множество источников, которые подчеркивают аспекты разочарования в либерализме, приведшие к политической перестройке после 1965 года. Среди них — E. J. Dionne, Jr., Why Americans Hate Politics (New York, 1991); Kevin Phillips, The Emerging Republican Majority (New Rochelle, N.Y., 1969); David Farber, Chicago ’68 (Chicago, 1988); Lewis Chester et al., An American Melodrama: The Presidential Election of 1968 (New York, 1969); William Chafe, Never Stop Running: Allard Lowenstein and the Struggle to Save American Liberalism (New York, 1993), в которой много говорится о политике в 1967–68 годах; Steven Gillon, The Democrats’ Dilemma: Walter F. Mondale and the Legacy of Liberalism (New York, 1992); и Marshall Frady, Wallace (New York, 1968). Похожие книги: Майкл Новак, «Восход неплавящейся этнической группы: Политика и культура семидесятых» (Нью-Йорк, 1972); Питер Стейнфелс, Neoconservatives: The Men Who Are Changing American Politics (New York, 1979); и Джером Химмельштейн, To the Right: Трансформация американского консерватизма (Беркли, 1990).

Начало 1970-х годов и Ричард Никсон: Основным исследованием 1970-х годов является книга Питера Кэрролла «Казалось, что ничего не произошло: Трагедия и перспективы американской жизни в 1970-е годы» (New York, 1982). Наиболее полным источником о президентстве Никсона является книга Стивена Амброуза «Никсон: Триумф политика, 1962–1972» (Нью-Йорк, 1989) и Никсон: Ruin and Recovery, 1973–1990 (New York, 1993). См. также Joan Hoff, Nixon Reconsidered (New York, 1994), в некотором роде ревизионистский рассказ; и Stanley Kutler, The Wars of Watergate: The Last Crisis of Richard Nixon (New York, 1990), в которой очень критично отзывается о президенте. Гэрри Уиллс, Nixon Agonistes: The Crisis of the Self-Made Man (Boston, 1970) — провокационное биографическое исследование, опубликованное в начале президентского срока Никсона. Герберт Пармет, «Ричард Никсон и его Америка» (Бостон, 1990), рассматривает некоторые аспекты карьеры Никсона. Дэниел Мойнихан, «Политика гарантированного дохода: Администрация Никсона и план помощи семьям» (New York, 1973) — подробная история реформы социального обеспечения, написанная советником Никсона по внутренним делам. Помимо вышеупомянутых книг о Вьетнаме, наиболее глубоко исследованным источником по внешней политике в годы правления Никсона является книга Реймонда Гартхоффа «Разрядка и конфронтация: Американо-советские отношения от Никсона до Рейгана» (Вашингтон, 1985). Среди других книг по международным отношениям — Роберт Литвак, Detente and the Nixon Doctrine: American Foreign Policy and the Pursuit of Stability, 1969–1976 (New York, 1984); и William Shawcross, Sideshow: Kissinger, Nixon, and the Destruction of Cambodia (New York, 1979), резкий обвинительный акт в адрес американской политики. Об экономических проблемах см. в Calleo, Imperious Economy, и Harrison and Bluestone, Great U-turn, отмеченные выше. Источники, касающиеся американских взглядов в конце 1960-х — начале 1970-х годов, включают две книги Дэниела Янкеловича: «Новая мораль» (Нью-Йорк, 1974) и «Новые правила: В поисках самореализации в мире, перевернутом с ног на голову» (New York, 1981).

Примечания

1

Eric Hobsbawm, in Age of Extremes: The Short Twentieth Century, 1914–1991 (London, 1994), применяет термин «Золотой век» к большей части западной истории между 1947 и 1991 годами.

2

Newsweek, Aug. 20, 1945, pp. 32–33.

3

Jon Teaford, The Twentieth-Century American City: Problem, Promise, and Reality (Baltimore, 1986), 97.

4

В последнее время при описании Второй мировой войны большое внимание уделяется её жестокости. См. Gerhard Weinberg, A World at Arms: A Global History of World War II (Cambridge, Eng., 1994); Paul Fussell, Wartime: Understanding and Behavior in the Second World War (New York, 1989); and Michael Adams, The Best War Ever: America and World War II (Baltimore, 1994). Название книги Адамса намеренно иронично. Вайнберг, 894, оценивает число погибших в 60 миллионов человек, включая более 25 миллионов человек из многочисленных этнических групп Советского Союза, 15 миллионов китайцев и 6 миллионов поляков. Число погибших немцев оценивается в 4 миллиона, японцев — в 2 миллиона, югославов — от 1,5 до 2 миллионов, британцев — в 300 000 человек.

5

Американские потери в более поздних войнах были более скромными, особенно учитывая большую численность населения: 54 246 убитых и 103 284 раненых в Корее и 58 151 убитый и 153 303 раненых во Вьетнаме. Все цифры включают смерти, не связанные с боевыми действиями. Население США составляло 139,9 миллиона человек в 1945 году, 151,7 миллиона человек в 1950 году, 194,3 миллиона человек в 1965 году и 204,9 миллиона человек в 1970 году.

6

Newsweek, Aug. 20, 1945, p. 33; Aug. 27, 1945, p. 29.

7

Lawrence Wittner, Rebels Against War: The American Peace Movement, 1941–1960 (New York, 1969), 114. См. также Alan Winkler, Life Under a Cloud: American Anxiety About the Atom (New York, 1993).

8

Richard Polenberg, War and Society (Philadelphia, 1972), 124.

9

William Leuchtenburg et al., The Unfinished Century: America Since 1900 (Boston, 1973), 454.

10

Wittner, Rebels Against War, 47.

11

Paul Boyer, «‘Some Sort of Peace’: President Truman, the American People, and the Atomic Bomb», in Michael Lacey, ed., The Truman Presidency (Washington, 1989), 192; Robert Ferrell, Harry Truman and the Modern American Presidency (Boston, 1983), 54–56. См. также более подробный рассказ Бойера об отношении американцев к атомной энергии в период с 1945 по 1950 год, By the Bomb’s Early Light: American Thought and Culture at the Dawn of the Atomic Age (New York, 1985).

12

David Halberstam, The Fifties (New York, 1993), 34.

13

New York Times, Aug. 20, 1945, p. 19; Time, Aug. 20, 1945. Более полный рассказ о решениях американцев сбросить бомбу на Хиросиму и Нагасаки см. в главе 5.

14

Wittner, Rebels Against War, 105.

15

Boyer, «‘Some Sort of Peace’», 176.

16

Многие историки считают, что Япония была на грани капитуляции ещё до Хиросимы и что применение бомбы Америкой было излишним. Подробнее об этой яростной дискуссии читайте в главе 5. Критические оценки американской политики включают Barton Bernstein, ed., The Atomic Bomb: The Critical Issues (Boston, 1976); Gar Alperovitz, Atomic Diplomacy and the Decision to Use the Bomb (New York, 1995); Robert Messer, The End of an Alliance: James F. Byrnes, Roosevelt, Truman, and the Origins of the Cold War (Chapel Hill, 1982); Martin Sherwin, A World Destroyed: The Atomic Bomb and the Grand Alliance (New York, 1975); and Kai Bird, John J. McCloy: The Making of the American Establishment (New York, 1992).

17

Alan Brinkley, «For America, It Truly Was a Great War», New York Times Magazine, May 7, 1995, pp. 54–57.

18

Time, Aug. 20, 1945, p. 21; Newsweek, Aug. 27, 1945,29, pp. 34–35.

19

J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 20–22; William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 1–4. Если не указано иное, статистические данные здесь и в других разделах взяты из Statistical History of the United States, from Colonial Times to the Present (New York, 1976).

20

Harvey Levenstein, Paradox of Plenty: A Social History of Eating in Modern America (New York, 1993), 119–22.

21

Oakley, God’s Country, 11–13.

22

Там же, 21.

23

Lionel Trilling, The Liberal Imagination (New York, 1951), 9; Daniel Bell, «The Culture Wars: American Intellectual Life, 1965–1992», Wilson Quarterly (Summer 1992), 74–117.

24

Joseph Goulden, The Best Years, 1945–1950 (New York, 1976), 19–49; Frederick Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 36.

25

I. F. Stone, The Haunted Fifties, 1953–1963 (Boston, 1963), 185.

26

Goulden, Best Years, 31.

27

Там же.

28

Там же, 46–49.

29

Полезной книгой о послевоенном кино является Nora Sayre, Running Time: Films of the Cold War (New York, 1982). См. 50–52.

30

Здесь, как и в последующих главах, я часто использую широко распространенные в то время термины, такие как «негр» или «индеец». До 1950 года классификация населения по «расам» обычно производилась на основе наблюдений регистратора. Лица со смешанным белым и «другим» происхождением обычно не учитывались как белые. В категорию «индейцы» включались американские индейцы без смешанного происхождения, а также лица со смешанным белым и индейским происхождением, если они были зарегистрированы в индейской резервации или индейском агентстве. Лица, частично принадлежавшие к индейцам, считались индейцами, если они составляли одну четвертую или более индейцев, или если они считались индейцами в общине, в которой проживали. Начиная с 1960 года (и полностью в 1970 году) перепись все больше полагалась на самоклассификацию людей. С ростом этнической и расовой самооценки и уверенности в себе, особенно после 1965 года, число людей, называющих себя «индейцами» или «коренными американцами», резко возросло. Перепись упустила многих людей, особенно бедных. Поэтому афроамериканцы, мексиканцы и мексикано-американцы, а также некоторые другие группы населения были недоучтены.

31

Gary Gerstle, Working-Class Americanism: The Politics of Labor in a Textile City, 1914–1960 (New York, 1989).

32

Рекордно высоким годом переписи населения, родившегося за границей, был 1910-й — 14,7 %. Рекордно низким годом переписи был 1970-й, когда процент составил 4,7. См. Rubén Rumbaút, «Passages to America: Perspectives on the New Immigration», в Alan Wolfe, ed., America at Century’s End (Berkeley, 1991), 212ff, for a useful survey.

33

Данные о религиозной принадлежности в значительной степени зависели от отчетов, представленных самими церквями; они отличались полнотой и должны рассматриваться с осторожностью. Приведенные здесь валовые показатели, включенные в Statistical History, 391–92, вероятно, достаточно точны.

34

Stephen Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 83–84.

35

James Hunter and John Rice, «Unlikely Alliances: The Changing Contours of American Religious Faith», in Wolfe, ed., America at Century’s End, 318–39; George Marsden, «Evangelicals and the Scientific Culture: An Overview», in Michael Lacey, ed., Religion and Twentieth-Century Intellectual Life (Washington, 1989), 23–48.

36

Everson v. Board of Education, 330 U.S. 1 (1947); Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 29–39.

37

Arnold Hirsch, Making the Second Ghetto: Race and Housing in Chicago, 1940–1960 (New York, 1983), 185–200.

38

Herbert Gans, The Urban Villagers: Group and Class in the Life of Italian-Americans (New York, 1962), остается классическим изображением послевоенной этнической общины такого рода в Бостоне.

39

Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 34–36.

40

Nicholas Lemann, The Promised Land: The Great Black Migration and How It Changed America (New York, 1991).

41

Ralph Ellison, Invisible Man (New York, 1952), 332.

42

Harvard Sitkoff, The Struggle for Black Equality, 1954–1992 (New York, 1993), 3–19; Manning Marable, Race, Reform, and Rebellion: The Second Reconstruction in Black America, 1945–1990 (Jackson, 1991), 13–39; David Goldfield, Black, White, and Southern: Race Relations and Southern Culture, 1940 to the Present (Baton Rouge, 1990), 45–62; and William Harris, The Harder We Run: Black Workers Since the Civil War (New York, 1982), 123–89, Это четыре из многих книг, частично посвященных послевоенным расовым отношениям. См. также James Jones, Bad Blood: The Tuskegee Experiment, a Tragedy of Race and Medicine (New York, 1981), особенно вопиющую историю расистской науки.

43

Smith v. Allwright, 321 U.S. 649 (1944).

44

Morgan v. Virginia, 328 U.S. 373 (1946).

45

Jules Tygiel, Baseball’s Great Experiment: Jackie Robinson and His Legacy (New York, 1983). В период с 1934 по 1945 год чернокожим не разрешалось играть в Национальной футбольной лиге. После этого они были вновь допущены (в очень небольшом количестве), в основном из-за конкуренции со стороны новообразованной Всеамериканской футбольной конференции, которая подписала двух чернокожих игроков в 1946 году и ещё пятерых в 1947 году. В Национальной баскетбольной лиге (Ассоциация после 1950 года) с 1946 года играл один чернокожий игрок, но в остальном она открыла свои ворота только в 1950 году. См. Arthur Ashe, Jr., A Hard Road to Glory: A History of the African-American Athlete Since 1946 (New York, 1988); and Richard Davies, America’s Obsession: Sports and Society Since 1945 (Ft. Worth, 1994), 35–62.

46

Walter Jackson, Gunnar Myrdal and America’s Conscience: Social Engineering and Racial Liberalism, 1938–1987 (Chapel Hill, 1990), 235.

47

Gunnar Myrdal, An American Dilemma: The Negro Problem and American Democracy (New York, 1944), lxi; Jackson, Gunnar Myrdal and America’s Conscience, 161–73, 197–201.

48

Ellison, Invisible Man, 7–8.

49

Myrdal, American Dilemma, 928–29; Jackson, Gunner Myrdal and America’s Conscience, 170, 225–26.

50

Jackson, Gunnar Myrdal and America’s Conscience, 234–36; Polenberg, One Nation Divisible, 76; John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988), 28; Charles Moskos, «From Citizens’ Army to Social Laboratory», Wilson Quarterly (Winter 1993), 10–21.

51

Polenberg, One Nation Divisible, 77.

52

Goulden, Best Years, 353.

53

До 1963 года в Соединенных Штатах не существовало официальных государственных определений бедности. Подобная статистика отражает более поздние правительственные оценки того, что означало быть «бедным» — жить ниже (произвольных) правительственных представлений о современных стандартах прожиточного минимума в 1940-х годах. Современные определения бедности 1940-х годов были суровыми по сравнению с теми, которые были приняты в гораздо более благополучные 1960-е годы, когда многие люди, считавшиеся «бедными», владели автомобилями, телевизорами и другими бытовыми удобствами. Если бы определения бедности 1960-х годов применялись к менее обеспеченным 1940-м, процент афроамериканцев, считавшихся «бедными» в то время, превысил бы 70 %. Суть, конечно, в том, что большинство чернокожих в 1940-х годах, как и всегда, жили в самом низу экономической пирамиды.

54

Polenberg, One Nation Divisible, 26, 74.

55

Там же, 119.

56

Myrdal, American Dilemma, 660–62; Ravitch, Troubled Crusade, 117.

57

Polenberg, One Nation Divisible, 27–28.

58

Это сексуальное смешение было настолько распространено на протяжении многих лет, что ставит под сомнение само понятие «раса». Но это уже другая история: на протяжении всего периода, описанного в этой книге, большинство американцев считали само собой разумеющимся предположение, что «белые» и «чёрные» принадлежат к разным «расам».

59

Sayre, Running Time, 43; Thomas Cripps, Making Movies Black: The Hollywood Message Movie from World War II to the Civil Rights Era (New York, 1993).

60

William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 86–87.

61

Это оценки «грамотности», используемые при переписи населения, в Statistical History, 364–65, 382. Можно немного поспорить с процентным соотношением — определения с течением времени несколько менялись, — но тенденция была очевидной и заметной. Историческую справку см. James Anderson, The Education of Blacks in the South, 1860–1935 (Chapel Hill, 1988), esp. 148–85.

62

Kenneth Jackson, Crabgrass Frontier: The Suburbanization of the United States (New York, 1985), 279.

63

Hirsch, Making the Second Ghetto, 175–79.

64

Там же, 30–31; Peter Muller, Contemporary Sub/Urban America (Englewood Cliffs, N.J., 1981), 89–92. Дело Shelley v. Kraemer, 334 U.S. 1 (1948).

65

Hirsch, Making the Second Ghetto, 13–15, 214–15.

66

Там же, 24–28.

67

Ann Petry, The Street (Boston, 1946), 388.

68

Use of «ethnic» here includes English-American.

69

Hirsch, Making the Second Ghetto, 40–67.

70

Thomas Sugrue, «The Structures of Urban Poverty: The Reorganization of Space and Work in Three Periods of American History», in Michael Katz, ed., The «Underclass» Debate: Views from History (Princeton, 1993), 85–117.

71

Lemann, Promised Land, 74–76.

72

Charles Hamilton, Adam Clayton Powell, Jr.: The Political Biography of an American Dilemma (New York, 1991).

73

Robert Garson, The Democratic Party and the Politics of Sectionalism, 1941–1948 (Baton Rouge, 1974).

74

Oakley, God’s Country, 12.

75

Melvin Ely, The Adventures of Amos ’n’ Andy: A Social History of an American Phenomenon (New York, 1991), 245–47; Joseph Boskin, Sambo: The Rise and Demise of an American Jester (New York, 1986), 176–97.

76

Популярность на радио Одинокого рейнджера, которому помогал почтительный индеец Тонто, говорит о других современных способах использования расовых и этнических стереотипов.

77

Прекрасные интерпретации см. Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991); William Chafe, The Paradox of Change: American Women in the 20th Century (New York, 1991); and Carl Degler, At Odds: Women and the Family in America from the Revolution to the Present (New York, 1980).

78

Chafe, Paradox, 172. См. также Karen Anderson, Wartime Women: Sex Roles, Family Relations, and the Status of Women During World War II (Westport, Conn., 1981); and D’Ann Campbell, Women at War in America: Private Lives in a Patriotic Era (Cambridge, Mass., 1984).

79

Degler, At Odds, 420–21.

80

Cynthia Harrison, On Account of Sex: The Politics of Women’s Issues, 1945–1968 (Berkeley, 1988), 4–5.

81

James Davidson and Mark Lytle, After the Fact: The Art of Historical Detection (New York, 1986), 310.

82

Diggins, Proud Decades, 25–27.

83

Degler, At Odds, 420–21.

84

Harrison, On Account of Sex, 23–35.

85

Oakley, God’s Country, 31.

86

Griswold v. Connecticut, 381 U.S. 479 (1965).

87

John D’Emilio and Estelle Freedman, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (New York, 1988), 253.

88

New York, 1947. Многие ученые подчеркивали внимание к этой книге, в том числе Chafe, Paradox, 177–79, и Skolnick, Embattled Paradise, 71.

89

Chafe, Unfinished Journey, 16.

90

Harrison, On Account of Sex, 18; Записка Женского бюро, цитируемая в Chafe, Unfinished Journey, 85.

91

Richard Fried, Nightmare in Red: The McCarthy Era in Perspective (New York, 1990), 165.

92

Harrison, On Account of Sex, 16–23.

93

Gary Gerstle, Working-Class Americanism: The Politics of Labor in a Textile City, 1914–1960 (New York, 1989), 278–309 (on Woonsocket, R.I.).

94

Nelson Lichtenstein, Labor’s War at Home: The CIO in World War II (New York, 1982).

95

Nancy Gabin, Feminism and the Labor Movement: Women and the United Automobile Workers, 1935–1975 (Ithaca, 1990); Dorothy Cobble, Dishing It Out: Waitresses and Their Unions in the 20th Century (Urbana, 1991).

96

Nelson Lichtenstein, «From Corporatism to Collective Bargaining: Organized Labor and the Eclipse of Social Democracy in the Postwar Era», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 30; Jack Bloom, Class, Race, and the Civil Rights Movement (Bloomington, Ind., 1987).

97

Melvyn Dubofsky, The State and Labor in Modern America (Chapel Hill, 1994), 188–95.

98

Robert Zieger, American Workers, American Unions, 1920–1985 (Baltimore, 1986), 160.

99

Там же, 107.

100

Там же, 104–5, 159–60; Joseph Goulden, The Best Years, 1945–1950 (New York, 1976), 114; Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 92.

101

Lichtenstein, «Corporatism»; David Halle and Frank Romo, «The Blue-Collar Working Class: Continuity and Change», in Alan Wolfe, ed., America at Century’s End (Berkeley, 1991), 152–78; Zieger, American Workers, 100–101.

102

Goulden, Best Years, 110–12; Zieger, American Workers, 102. Other estimates put the average at $2,374. См. Statistical History of the United States, from Colonial Times to the Present (New York, 1976), 164.

103

Alan Wolfe, America’s Impasse: The Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981), 13–79; Alonzo Hamby, Beyond the New Deal: Harry S. Truman and American Liberalism (New York, 1973), 66–68; Robert Donovan, Conflict and Crisis: The Presidency of Harry S. Truman, 1945–1948 (New York, 1977), 119–22, 166–68; Goulden, Best Years, 113.

104

Zieger, American Workers, 104.

105

Goulden, Best Years, 118–20.

106

John Barnard, Walter Reuther and the Rise of the Auto Workers (Boston, 1983), 101–7.

107

Alan Brinkley, The End of Reform: New Deal Liberalism in Recession and War (New York, 1995); Brinkley, «The New Deal and the Idea of the State», in Fraser and Gerstle, eds., Rise and Fall, 85–121.

108

Nelson Lichtenstein, «Labor in the Truman Era: Origins of the ‘Private Welfare State’», in Michael Lacey, ed., The Truman Presidency (Washington, 1989), 151.

109

Barton Bernstein, «The Truman Administration and Its Reconversion Wage Policy», Labor History, 4 (1965), 216–25.

110

Donovan, Conflict and Crisis, 208–16; Robert Ferrell, Harry S. Truman and the Modern Presidency (Boston, 1983), 91–92; David McCullough, Truman (New York, 1992), 493–506; Goulden, Best Years, 121–22.

111

Clark Clifford, «Serving the President: The Truman Years (1)», New Yorker, March 25,1991, pp. 54–55.

112

Richard Pells, The Liberal Mind in a Conservative Age: American Intellectuals in the 1940s and 1950s (New York, 1985), 59.

113

Melvyn Dubofsky and Warren Van Tine, John L. Lewis: A Biography (New York, 1978); Lichtenstein, «Labor», 138.

114

Goulden, Best Years, 123.

115

Там же, 123–27.

116

Там же.; Donovan, Conflict and Crisis, 239–42; McCullough, Truman, 528–29; Truman, Memoirs of Harry S. Truman, Vol. 1, Year of Decisions (Garden City, N.Y., 1955), 552–56.

117

Clifford, «Serving (1)», 57–59.

118

Christopher Tomlins, The State and the Unions: Labor Relations, Law, and the Organized Labor Movement in America, 1880–1960 (New York, 1985).

119

Liechtenstein, «Labor», 421; Lichtenstein, «Corporatism», 134.

120

Zieger, American Workers, 114.

121

James Patterson, Mr. Republican: A Biography of Robert A. Taft (Boston, 1972), 352–66; R. Alton Lee, Truman and Taft-Hartley: A Question of Mandate (Lexington, Ky., 1966).

122

Benjamin Aaron, «Amending the Taft-Hartley Act: A Decade of Frustration», Industrial and Labor Relations Review, 11 (April 1958), 352–60.

123

Robert Norrell, «Caste in Steel: Jim Crow Careers in Birmingham, Alabama», Journal of American History, 73 (Dec. 1966), 669–701.

124

F. Ray Marshall, Labor in the South (Cambridge, Mass., 1967); Philip Taft, Organizing Dixie: Alabama Workers in the Industrial Era (Westport, Conn., 1981); Lichtenstein, «Corporatism»; Ira Katznelson, «Was the Great Society a Lost Opportunity?», in Fraser and Gerstle, eds., Rise and Fall, 185–211.

125

David Oshinsky, «Labor’s Civil War: The CIO and the Communists», in Robert Griffith and Athan Theoharis, eds., The Specter: Original Essays on the Cold War and the Origins of McCarthyism (New York, 1974), 116–51.

126

Zieger, American Workers, 123–27.

127

Там же, 131; Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 106.

128

William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 107.

129

Steven Gillon, Politics and Vision: The ADA and American Liberalism, 1947–1985 (New York, 1987), 3–32; Harvey Levenstein, Communism, Anti-Communism, and the CIO (Westport, Conn., 1981); and Mary Sperling McAuliffe, Crisis on the Left: Cold War Politics and American Liberalism, 1947–1954 (Amherst, Mass., 1978). Более подробное обсуждение послевоенной «красной угрозы» см. в главе 7.

130

Республиканская партия, также известная как Grand Old Party (Великая старая партия), — Прим. переводчика.

131

Sidney Milkis, The President and the Parties: The Transformation of the American Party System Since the New Deal (New York, 1993).

132

Herbert Stein, The Fiscal Revolution in America (Chicago, 1969), 194–96.

133

Robert Collins, The Business Response to Keynes, 1929–1964 (New York, 1981); Byrd Jones, «The Role of Keynesians in Wartime Policy and Postwar Planning, 1940–1946», American Economic Review, 62 (1972), 125–33.

134

317 U.S. 111 (1942).

135

Richard Adelstein, «The Nation as an Economic Unit: Keynes, Roosevelt, and the Management Ideal», Journal of American History, 78 (June 1991), 160–87.

136

C. Eugene Steuerle, The Tax Decade: How Taxes Came to Dominate the Public Agenda (Washington, 1992), 13–15; John Witte, The Politics and Management of the Federal Income Tax (Madison, 1985), 252.

137

Barton Bernstein, «The Road to Watergate and Beyond: The Growth and Abuse of Executive Authority Since 1940», Law and Contemporary Problems, 40 (Spring 1976), 58–76.

138

John Blum, V Was for Victory: Politics and American Culture During World War II (New York, 1976), 122.

139

Howell Harris, The Right to Manage: Industrial Relations Policies of American Business in the 1940s (Madison, 1982).

140

Robert Griffith, «Forging America’s Postwar Order: Domestic Politics and Political Economy in the Age of Truman», in Lacey, ed., Truman Presidency, 64–66. Businessman cited is William Barton.

141

Frank Levy, Dollars and Dreams: The Changing American Income Distribution (New York, 1987), 23–44.

142

Brinkley, End of Reform, 227–71.

143

Об этих моментах см. David Potter, People of Plenty: Economic Abundance and the American Character (Chicago, 1954); and Gordon Wood, The Radicalism of the American Revolution (New York, 1992), 313.

144

Brian Balogh, «Reorganizing the Organizational Synthesis: Federal-Professional Relations in Modern America», Studies in American Political Development, 5 (Spring 1991), 119–72; Katznelson, «Was the Great Society a Lost Opportunity?»

145

Theodore Lowi, The End of Liberalism (New York, 1979); Samuel Lubell, The Future of American Politics (New York, 1952).

146

Daniel Yankelovich, The New Morality (New York, 1974), 166.

147

Alan Wolfe, America’s Impasse: The Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981), 155; Morris Janowitz, The Last Half-Century: Societal Change and Politics in America (Chicago, 1978), 411–12; Richard Easterlin, Birth and Fortune: The Impact of Numbers on Personal Welfare (New York, 1980), 32–34.

148

Иммиграция в период с 1932 по 1945 год варьировалась от минимума в 23 068 человек в 1933 году до максимума в 82 998 человек в 1939 году. В конце 1940-х годов она возросла, но только до максимума в 188 317 человек в 1949 году.

149

Charles Silberman, Criminal Violence, Criminal Justice (New York, 1978), 30–33; Landon Jones, Great Expectations: America and the Baby Boom Generation (New York, 1980), 144.

150

Frank Levy, Dollars and Dreams: The Changing American Income Distribution (New York, 1987), 25; Robert Collins, «Growth Liberalism in the Sixties», in David Farber, ed., The Sixties: From Memory to History (Chapel Hill, 1994), 11–15; James Patterson, America’s Struggle Against Poverty, 1900–1994 (Cambridge, Mass., 1995), 78–96.

151

Kirkpatrick Sale, Power Shift: The Rise of the Southern Rim and Its Challenge to the Eastern Establishment (New York, 1975), 20–21; Marty Jezer, The Dark Ages: Life in the United States, 1945–1960 (Boston, 1982), 55.

152

Alfred Chandler, «The Competitive Performance of U.S. Industrial Enterprises Since the Second World War», Business History Review, 68 (Spring 1994), 1–72.

153

Цифры в текущих долларах, от Statistical History of the United States, from Colonial Times to the Present (New York, 1976), 1105.

154

Richard Nelson and Gavin Wright, «The Rise and Fall of American Technological Leadership: The Postwar Era in Historical Perspective», Journal of Economic Literature, 30 (Dec. 1992), 1931–64.

155

Levy, Dollars and Dreams, 48; Thomas Edsall, The New Politics of Inequality (New York, 1984), 213–14.

156

Janowitz, Last Half-Century, 155.

157

Gordon Wood, The Radicalism of the American Revolution (New York, 1992), 234.

158

Herbert Gans, The Urban Villagers: Group and Class in the Life of Italian-Americans (New York, 1962), x, 122–25, 181–86, 250–55.

159

См. David Brody, «The Old Labor History and the New: In Search of an American Working Class», Labor History, 20 (1979), 111–26.

160

Claude Fischer, «Ambivalent Communities: How Americans Understand Their Localities», in Alan Wolfe, ed., America at Century’s End (Berkeley, 1991), 79–90.

161

Carole Shammas, «A New Look at Long-Term Trends in Wealth Inequality in the United States», American Historical Review, 98 (April 1993), 412–31; Isabel Sawhill and Mark Condon, «Is U.S. Inequality Really Growing?», Policy Bites (Urban Institute, Washington, 1992); James Patterson, «Poverty and the Distribution of Income and Wealth in Twentieth-Century America», in Stanley Kutler, ed., Encyclopedia of the United States in the Twentieth Century (New York, 1995); Christopher Jencks, Rethinking Social Policy: Race, Poverty, and the Underclass (Cambridge, Mass., 1992), 6–7.

162

James Patterson, The Dread Disease: Cancer and Modern American Culture (Cambridge, Mass., 1987), 141–44.

163

Newsweek, Aug. 13, 1945.

164

Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 20–21.

165

Это были жалобы защитников интересов учителей. Противники возражали, что учителя не работают полный год и что зачастую они сами плохо подготовлены.

166

Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 3–7, 324.

167

GI означало Government Issue — одежда и снаряжение для военнослужащих во время войны.

168

Ravitch, Troubled Crusade, 14; Joseph Goulden, The Best Years, 1945–1950 (New York, 1976), 55–60.

169

Цитаты Кларка Керра, главы Калифорнийского университета в Беркли, из Ravitch, Troubled Crusade, 183.

170

Stuart Leslie, The Military-Industrial-Academic Complex at M.I.T. and Stanford (New York, 1993).

171

Goulden, Best Years, 265.

172

Ravitch, Troubled Crusade, 68.

173

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 93.

174

J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 9.

175

Polenberg, One Nation Divisible, 130. В 1950 году также было зарегистрировано 8,6 миллиона грузовиков.

176

Russell Jacoby, The Last Intellectuals: American Culture in the Age of Academe (New York, 1987), 40–42.

177

Jon Teaford, The Twentieth-Century American City: Problem, Promise, and Reality (Baltimore, 1986), 100–101.

178

William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 15–18.

179

Polenberg, One Nation Divisible, 131; O’Neill, American High, 17.

180

Polenberg, One Nation Divisible, 132–34; Teaford, Twentieth-Century American City, 102; Alexander Boulton, «The Buy of the Century», American Heritage, July/Aug. 1993, pp. 62–69.

181

Kenneth Jackson, Crabgrass Frontier: The Suburbanization of the United States (New York, 1985), 58–64.

182

Peter Muller, Contemporary Sub/Urban America (Englewood Cliffs, N.J., 1981), 51; Polenberg, One Nation Divisible, 128.

183

Jackson, Crabgrass Frontier, 62–64.

184

Lewis Mumford, The City in History: Its Origins, Its Transformation, and Its Prospects (New York, 1961), 486.

185

Muller, Contemporary Sub/Urban America, 69.

186

Boulton, «Buy of the Century.»

187

Фраза, приписываемая музыкальному исполнителю Джорджу Клинтону, написана Корнелом Уэстом в New York Times Book Review, Aug. 2, 1992.

188

David Halberstam, The Fifties (New York, 1993), 141.

189

Douglas Gomery, «Who Killed Hollywood?», Wilson Quarterly (Summer 1991), 106–11.

190

Herbert Gans, The Levittowners: Ways of Life and Politics in a New Suburban Community, rev. ed. (New York, 1982), 408–13.

191

Там же, 408–9.

192

Там же, 413.

193

New York Times, Jan. 28, 1994.

194

Уровень брачности определяется здесь, как и в переписи населения, как количество браков в год на 1000 незамужних женщин в возрасте 15 лет и старше. В 1939 году этот показатель составлял 73,0, в 1940 году — 82,8, в 1942 году — 93,0, а в 1946 году — 118,1. В период с 1947 по 1951 год уровень брачности колебался от 106,2 до 86,6, после чего медленно снизился до уровня конца 1930-х годов к 1958 году.

195

Используемое здесь определение уровня разводов, данное переписью населения, — это количество разводов в год на 1000 замужних женщин. В 1939 году он составлял 8,5, в 1942 — 10,1, в 1946 — 17,9, в 1947 — 13,6, в 1951 — 9,9, а с 1953 по 1963 год — от 8,9 до 9,6.

196

Easterlin, Birth and Fortune, 48.

197

Jones, Great Expectations, 11.

198

Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991), 64–68; Randall Collins and Scott Cottrane, Sociology of Marriage and the Family, 3d ed. (Chicago, 1991), 164–66; Elaine Tyler May, Homeward Bound: American Families in the Cold War Era (New York, 1988); and May, «Cold War — Warm Hearth: Politics and the Family in Postwar America», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 153–81.

199

Jones, Great Expectations, 23–35.

200

Easterlin, Birth and Fortune, 39–53; Skolnick, Embattled Paradise, 64–67.

201

Jones, Great Expectations, 21.

202

Jackson, Crabgrass Frontier, 231–45.

203

Jones, Great Expectations, 38.

204

Там же, 37.

205

Там же, 2.

206

Skolnick, Embattled Paradise, 51–52, 169–71; Judith Stacy, «Backward Toward the Postmodern Family», in Wolfe, ed., America at Century’s End, 17–34.

207

William Leuchtenburg, «Franklin D. Roosevelt», in Fred Greenstein, ed., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), 10.

208

Ernest May, «Cold War and Defense», in Keith Nelson and Robert Haycock, eds., The Cold War and Defense (New York, 1990), 9.

209

John Gaddis, «The Insecurities of Victory: The United States and the Perception of the Soviet Threat After World War II», in Michael Lacey, ed., The Truman Presidency (Washington, 1989), 235–72.

210

Daniel Yergin, Shattered Peace: The Origins of the Cold War and the National Security State (Boston, 1977); John Gaddis, The United States and the Origins of the Cold War, 1941–1947 (New York, 1972).

211

Including Thomas Paterson, ed., Cold War Critics: Alternatives to American Foreign Policy in the Truman Years (Chicago, 1971); Walter La Feber, America, Russia, and the Cold War, 1945–1966 (New York, 1967); and Richard Freeland, The Truman Doctrine and the Origins of McCarthy ism: Foreign Policy, Domestic Politics, and Internal Security, 1946–1948 (New York, 1970).

212

John Gaddis, «The Emerging Post-Revisionist Synthesis on the Origins of the Cold War», Diplomatic History, 7 (Summer 1983), 171–90.

213

Stephen Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 2; Michael Beschloss, The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963 (New York, 1991), 322.

214

William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 61.

215

Gaddis, «Insecurities», 249.

216

Raymond Garthoff, Detente and Confrontation: American-Soviet Relations from Nixon to Reagan (Washington, 1985), 20, 38–41.

217

May, «Cold War and Defense», 54–61.

218

Vojtech Mastny, Russia’s Road to the Cold War: Diplomacy, War, and the Politics of Communism, 1941–1945 (New York, 1979); Gaddis, «Insecurities», 268–70; «Comments» by Gaddis and by Bruce Kuniholm, in American Historical Review, 89 (April 1984), 385–90.

219

Gaddis, «Insecurities», 261.

220

Там же, 257.

221

Eric Hobsbawm, Age of Extremes: The Short Twentieth Century, 1914–1991 (London, 1994), 236.

222

Bruce Cumings, «Revising Postrevisionism, or, The Poverty of Theory in Diplomatic History», Diplomatic History, 17 (Fall 1993), 539–69; Gabriel Kolko, The Limits of Power: The World and United States Foreign Policy, 1945–1954 (New York, 1972); Lloyd Gardner, Architects of Illusion: Men and Ideas in American Foreign Policy, 1941–1949 (Chicago, 1970).

223

Хорошо аргументированное обобщение многих положений ревизионизма можно найти в книге Melvyn Leffler, «Reply», American Historical Review, 89 (April 1984), 391–400.

224

Американская сфера, конечно, была гораздо более консенсусной; Советы навязывали свою.

225

Jacob Heilbrun, «Who Is to Blame for the Cold War?», New Republic, Aug. 15, 1994, PP. 31–38.

226

Cited in Frank Freidel, Frankin D. Roosevelt: A Rendezvous with Destiny (Boston, 1990), 466.

227

Chafe, Unfinished Journey, 41.

228

Gaddis, «Insecurities», 243.

229

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 13.

230

Alonzo Hamby, Beyond the New Deal: Harry S. Truman and American Liberalism (New York, 1973), 17.

231

John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982), 5–13.

232

Chafe, Unfinished Journey, 47.

233

Harry S. Truman, Memoirs, Vol. 1, Year of Decisions (Garden City, N.Y., 1955), 5.

234

Hamby, Beyond the New Deal, 54–55.

235

Robert Griffith, «Forging America’s Postwar Order: Domestic Politics and Political Economy in the Age of Truman», in Lacey, ed., Truman Presidency, 60.

236

John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988), 96; Alonzo Hamby, «The Mind and Character of Harry S. Truman», in Lacey, ed., Truman Presidency, 20ff.

237

Robert Ferrell, Harry S. Truman and the Modern Presidency (Boston, 1983), 179–81; Clark Clifford, «Serving the President: The Truman Years (1)», New Yorker, March 25, 1991, pp. 49–52.

238

Clifford, «Serving (1)»,49.

239

«The buck stops here» означает, что говорящий или ответственное лицо принимает на себя окончательную ответственность за что-то и не пытается переложить вину или переложить ответственность на кого-то другого. Это означает стремление к подотчетности и принятию на себя ответственности за решения и их последствия. Фраза произошла от сленгового термина «pass the buck», что означает избегать ответственности. В покере «бакс» (часто нож с рукояткой в виде рога) использовался для обозначения того, чья очередь сдавать. Если игрок не хотел сдавать, он мог «передать бакс» следующему игроку. Президент Гарри С. Трумэн популяризировал эту фразу, держа табличку с надписью «The Buck Stops Here» на своем столе. Он использовал ее для того, чтобы передать свое стремление принимать решения и брать на себя ответственность за них, а не перекладывать ответственность на других. — Прим. переводчика.

240

На самом деле рост Трумэна составлял пять футов десять дюймов. Но на фотографиях он казался меньше.

241

Clark Clifford, «Serving the President: The Truman Years (2)», New Yorker, April 1, 1991, p. 60; J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 25.

242

Alonzo Hamby, «An American Democrat: A Reevaluation of the Personality of Harry S. Truman», Political Science Quarterly, 106 (1991), 33–55.

243

Alonzo Hamby, «Harry S. Truman: Insecurity and Responsibility», in Greenstein, ed., Leadership, 47–48.

244

David McCullough, Truman (New York, 1992), 15–34; Hamby, «Mind and Character», 20ff.

245

Hamby, «Harry S. Truman», 47.

246

Ronald Steel, New Republic, Aug. 10, 1992, pp. 34–39.

247

Arthur McClure and Donna Costigan, «The Truman Vice Presidency: Constructive Apprenticeship or Brief Interlude?» Missouri Historical Review, 65 (1970), 318–41.

248

Hamby, «Mind and Character», 41; Hamby, «Harry S. Truman», 47–48.

249

Chafe, Unfinished Journey, 57.

250

Gaddis, Strategies, 56.

251

Walter Isaacson and Evan Thomas, The Wise Men: Six Friends and the World They Made (New York, 1986), которая фокусируется на Dean Acheson, Charles Bohlen, Averell Harriman, George Kennan, Robert Lovett, and John McCloy; Kai Bird, John J. McCloy: The Making of the American Establishment (New York, 1992).

252

Forrest Pogue, George C. Marshall: Statesman, 1945–1959 (New York, 1987); Mark Stoler, George C. Marshall: Soldier-Statesman of the American Century (Boston, 1989); Gardner, Architects of Illusion, 139–70.

253

Rudy Abramson, Spanning the Century: The Life of W. Averell Harriman, 1891–1986 (New York, 1992).

254

Melvyn Leffler, «Negotiating from Strength: Acheson, the Russians, and American Power», in Douglas Brinkley, ed., Dean Acheson and the Making of U.S. Foreign Policy (New York, 1993), 178–86; Gaddis Smith, Dean Acheson (New York, 1972); Gardner, Architects of Illusion, 202–31.

255

Dean Acheson, Present at the Creation: My Years in the State Department (New York, 1969), 3–5, 274–75.

256

Wilson Miscamble, George F. Kennan and the Making of American Foreign Policy, 1947–1950 (Princeton, 1992); Charles Bohlen, Witness to History, 1929–1969 (New York, 1973).

257

Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 144.

258

May, «Cold War and Defense», 10–14.

259

Melvyn Leffler, A Preponderance of Power: National Security, the Truman Administration, and the Cold War (Stanford, 1992), 179.

260

Frank Ninkovich, «The End of Diplomatic History?», Diplomatic History, 15 (Summer 1991), 439–48; John Gaddis, «The Tragedy of Cold War History», Там же, 17 (Winter 1993), 1–16.

261

Gaddis, Strategies, 355; Leffler, Preponderance, 51–54; John Thompson, «America’s Cold War in Retrospect», Historical Journal, 37 (1994), 745–55.

262

Ninkovich, «End of Diplomatic History?»

263

Встреча часто описывается. См. Stephen Ambrose, Rise to Globalism: American Foreign Policy Since 1938, 4th rev. ed. (New York, 1985), 61–63; William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 57; and John Gaddis, «The Insecurities of Victory: The United States and the Perception of the Soviet Threat After World War II», in Michael Lacey, ed., The Truman Presidency (Washington, 1989), 235–72.

264

Harry Truman, Memoirs of Harry S. Truman, Vol. 1, Year of Decisions (Garden City, N.Y., 1955), 77–82.

265

Chafe, Unfinished Journey, 60.

266

Alonzo Hamby, Beyond the New Deal: Harry S. Truman and American Liberalism (New York, 1973), 113–15; and John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982), 16.

267

Hamby, Beyond the New Deal, 115; Gaddis, «Insecurities», 251; Robert Ferrell, Harry S. Truman and the Modern Presidency (Boston, 1983), 52.

268

Цитируется по Barton Bernstein and Allen Matusow, eds., The Truman Administration: A Documentary History (New York, 1966), 25–26.

269

Практически весь японский гарнизон на Окинаве — около 107 500 человек — сражался насмерть, в результате чего потери США составили почти 12 000 человек убитыми и 37 000 ранеными. Ещё 150 000 гражданских лиц погибли. См. Michael Adams, The Best War Ever: America and World War II (Baltimore, 1994), 112; and William O’Neill, A Democracy at War: America’s Fight at Home and Abroad in World War II (New York, 1993), 413–15.

270

Об убедительной защите атомной политики Трумэна см. Robert Maddox, «The Biggest Decision: Why We Had to Drop the Bomb», American Heritage, May/June 1995, 71–76. Ключевой ревизионистский взгляд Gar Alperovitz, Atomic Diplomacy and the Decision to Use the Atomic Bomb (New York, 1995). См. также Paul Boyer, «‘Some Sort of Peace’: President Truman, the American People, and the Atomic Bomb», in Lacey, ed., Truman Presidency, 174–204; and Martin Sherwin, A World Destroyed (New York, 1975), 193–219.

271

Caddis, «Insecurities», 251.

272

David Robertson, Sly and Able: A Political Biography of James F. Byrnes (New York, 1994).

273

John Gaddis, The United States and the Origins of the Cold War, 1941–1947 (New York, 1972), 347.

274

Ernest May, «Cold War and Defense», in Keith Nelson and Robert Haycock, eds., The Cold War and Defense (New York, 1990), 20.

275

Hamby, Beyond the New Deal, 117–19; Gaddis, «Insecurities», 251–52.

276

Melvyn Leffler, «The American Conception of National Security and the Beginnings of the Cold War, 1945–1948», American Historical Review, 89 (April 1984), 366–38.

277

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 39–40; William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 66; Gaddis, Cold War, 300.

278

Robert Pollard, «The National Security State Reconsidered: Truman and Economic Containment, 1945–1950», in Lacey, ed., Truman Presidency, 210.

279

X, «The Sources of Soviet Conduct», Foreign Affairs, 25 (July 1947), 566–82.

280

Там же.; Caddis, «Insecurities», 262.

281

Широко цитируется. См. Joseph Goulden, The Best Years, 1945–1950 (New York, 1976), 257–58.

282

Clark Clifford, «Serving the President: The Truman Years (2)», New Yorker, April 1, 1991, pp. 37–38.

283

Gaddis, Strategies of Containment, 22.

284

Henry Stimson and McGeorge Bundy, On Active Service in Peace and War (New York, 1948), 644; Chafe, Unfinished Journey, 63.

285

John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988), 62.

286

Cited in Goulden, Best Years, 257.

287

James Baughman, The Republic of Mass Culture: Journalism, Filmmaking, and Broadcasting in America Since 1941 (Baltimore, 1992), 33–34.

288

Stephen Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 159–60.

289

Goulden, Best Years, 258.

290

Hamby, Beyond the New Deal, 102.

291

Там же, 111.

292

Pollard, «National Security State», 208; May, «Cold War and Defense», 29.

293

May, «Cold War and Defense», 8.

294

Там же, 49; Pollard, «National Security State.»

295

Leffler, «American Conception of National Security», 379.

296

Gaddis, «Insecurities», 265–66.

297

Hamby, Beyond the New Deal, 22–24.

298

John Blum, ed., The Price of Vision: The Diary of Henry A. Wallace (Boston, 1973), 589–603; Robert Donovan, Conflict and Crisis: The Presidency of Harry S. Truman, 1945–1948 (New York, 1977), 219–28.

299

Hamby, Beyond the New Deal, 126–30.

300

Как признал (но не сказал) Уоллес, у президентов нет времени на просмотр длинных речей, пока члены кабинета сидят напротив стола. Уоллес знал, что его речь противоречит политике администрации.

301

Robert Griffith, «Harry S. Truman and the Burden of Modernity», Reviews in American History, 9 (Sept. 1991), 298.

302

Goulden, Best Years, 217–23.

303

Gaddis, «Insecurities», 254.

304

Bruce Kuniholm, «U.S. Policy in the Near East: The Triumphs and Tribulations of the Truman Age», in Lacey, ed., Truman Presidency, 299–338; Donovan, Conflict and Crisis, 279–91; Truman, Memoirs, Vol. 2, Years of Trial and Hope (Garden City, N.Y., 1956), 128–36; Daniel Yergin, Shattered Peace: The Origins of the Cold War and the National Security State (Boston, 1977), 282–86.

305

May, «Cold War and Defense», 19.

306

Dean Acheson, Present at the Creation: My Years in the State Department (New York, 1969), 219; Wilson Miscamble, «Dean Acheson’s Present at the Creation: My Years in the State Department», Reviews in American History, 22 (Sept. 1994), 544–60.

307

Siegel, Troubled Journey, 56.

308

Bernstein and Matusow, eds., Truman Administration, 251–56; Truman, Memoirs, 2:129–30.

309

Gaddis, Strategies of Containment, 66.

310

Goulden, Best Years, 269–73; Hamby, Beyond the New Deal, 175, 198.

311

Steven Gillon, Politics and Vision: The ADA and American Liberalism, 1947–1985 (New York, 1987), 3–32.

312

Bernstein and Matusow, eds., Truman Administration, 257–60; Donovan, Conflict and Crisis, 133–48; Michael Hogan, The Marshall Plan, America, Britain, and the Reconstruction of Western Europe, 1947–1952 (New York, 1987).

313

Ferrell, Harry S. Truman, 71.

314

Michael Hogan, «The Search for a ‘Creative Peace’: The United States, European Unity, and the Origins of the Marshall Plan», Diplomatic History, 6 (Summer 1982), 284; Charles Maier, «Alliance and Autonomy: European Identity and U.S. Foreign Policy Objectives in the Truman Years», in Lacey, ed., Truman Presidency, 278.

315

Hogan, «Search.»

316

Siegel, Troubled Journey, 62–64.

317

Marty Jezer, The Dark Ages: Life in the United States, 1945–1960 (Boston, 1982), 47.

318

Scott Parrish, «The Turn Toward Confrontation: The Soviet Reaction to the Marshall Plan, 1947», Cold War International History Working Paper no. 9, March 1994, Woodrow Wilson Center, Washington, D.C.

319

Alan Wolfe, America’s Impasse: The Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981), 152.

320

Maier, «Alliance», 298.

321

Gaddis, Strategies of Containment, 33–40.

322

Clifford, «Serving (2)», 52–55.

323

Alonzo Hamby, «Harry S. Truman: Insecurity and Responsibility», in Fred Greenstein, ed., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), 61.

324

Chafe, Unfinished Journey, 70; David Halberstam, The Fifties (New York, 1993), 19.

325

Советский Союз окончательно прекратил блокаду в сентябре 1949 года.

326

См. главу 7.

327

William Leuchtenburg, In the Shadow of Roosevelt: From Harry Truman to Ronald Reagan (Ithaca, 1983), 1–40; Robert Griffith, «Harry Truman and the Burden of Modernity», Reviews in American History, 9 (Sept. 1981), 295–306.

328

Richard Pells, The Liberal Mind in a Conservative Age: American Intellectuals in the 1940s and 1950s (New York, 1985), 45–47; Alonzo Hamby, Beyond the New Deal: Harry S. Truman and American Liberalism (New York, 1973), xix, 40–41.

329

Murray Seidler, Norman Thomas: Respectable Rebel (Syracuse, 1961); Bernard Johnpoll, Pacifist’s Progress: Norman Thomas and the Decline of American Socialism (Chicago, 1970).

330

David Shannon, The Decline of American Communism: A History of the Communist Party in the United States Since 1945 (New York, 1959); Maurice Isserman, Which Side Were You On? The American Communist Party During the Second World War (Westport, Conn., 1982).

331

William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 14; Alan Wolfe, America’s Impasse: The Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981), 23; Hamby, Beyond the New Deal, 510–11.

332

Allen Drury, A Senate Journal, 1943–1945 (New York, 1963).

333

Samuel Lubell, The Future of American Politics (New York, 1952), 8–28.

334

Robert Griffith, «Forging America’s Postwar Order: Domestic Politics and Political Economy in the Age of Truman», in Michael Lacey, ed., The Truman Presidency (Washington, 1989), 86–87; Alonzo Hamby, «The Mind and Character of Harry S. Truman», in Там же, 44–52.

335

Hamby, Beyond the New Deal, 82–84.

336

I. F. Stone, The Truman Era (New York, 1972 ed.), xx.

337

Joseph Goulden, The Best Years, 1945–1950 (New York, 1976), 257.

338

Hamby, Beyond the New Deal, 63, 83–85.

339

Там же, 59–62.

340

Alfred Steinberg, Man from Missouri: The Life and Times of Harry S. Truman (New York, 1962), 262.

341

Кливленд наложил вето на множество специальных пенсионных законопроектов.

342

Richard Neustadt, Presidential Power: The Politics of Leadership (New York, 1960), 177.

343

Griffith, «Forging», 76–82.

344

Monte Poen, Harry S. Truman Versus the Medical Lobby (Columbia, Mo., 1979).

345

Wolfe, America’s Impasse, 88–90.

346

Crawford Goodwin, «Attitudes Toward Industry in the Truman Administration: The Macroeconomic Origins of Microeconomic Policy», in Lacey, ed., Truman Presidency, 101–2; Hamby, Beyond the New Deal, 69.

347

Bowles to Truman, Jan. 24, 1946, in Barton Bernstein and Allen Matusow, eds., The Truman Administration: A Documentary History (New York, 1966), 65–66.

348

Goulden, Best Years, 102–6.

349

Robert Ferrell, Harry S. Truman and the Modern American Presidency (Boston, 1983), 85.

350

Ferrell, Harry S. Truman, 89.

351

Goulden, Best Years, 106–7.

352

В оригинале «Halfbright», в сравнении с фамилией Fullbright. — Прим. переводчика.

353

Steven Gillon, Politics and Vision: The ADA and American Liberalism, 1947–1985 (New York, 1987), 3–32; Hamby, Beyond the New Deal, 159–62.

354

James Patterson, Mr. Republican: A Biography of Robert A. Taft (Boston, 1972), 301–68.

355

О Трумэне, труде и Тафт-Хартли см. главу 2. Также Robert Donovan, Conflict and Crisis: The Presidency of Harry S. Truman, 1945–1948 (New York, 1977), 299–304; Hamby, Beyond the New Deal, 180–87.

356

Clark Clifford, «Serving the President: The Truman Years (2)», New Yorker, April 1, 1991, p. 60.

357

Hamby, Beyond the New Deal, 188; William Chafe, «Postwar American Society: Dissent and Social Reform», in Lacey, ed., Truman Presidency, 167.

358

Hamby, Beyond the New Deal, 46.

359

Barton Bernstein, «The Ambiguous Legacy: The Truman Administration and Civil Rights», in Bernstein, ed., Politics and Policies of the Truman Administration (Chicago, 1970), 269–314; Donald McCoy and Richard Ruetten, Quest and Response: Minority Rights and the Truman Administration (Lawrence, 1973); and William Berman, The Politics of Civil Rights in the Truman Administration (Columbus, Ohio, 1970).

360

New York Times, Feb. 1, 1993.

361

Bruce Kuniholm, «U.S. Policy in the Near East: The Triumphs and Tribulations of the Truman Age», in Lacey, ed., Truman Presidency, 324.

362

Clark Clifford, «Serving the President: The Truman Years (1)», New Yorker, March 25, 1991, p. 59.

363

Kuniholm, «U.S. Policy», 324.

364

Там же, 324.

365

David McCullough, Truman (New York, 1992), 614.

366

Clifford, «Serving (1)», 60–64; Ernest May, «Cold War and Defense», in Keith Nelson and Robert Haycock, eds., The Cold War and Defense (New York, 1990), 11.

367

Kuniholm, «U.S. Policy», 336.

368

Irwin Ross, The Loneliest Campaign: The Truman Victory of 1948 (New York, 1968).

369

Curtis MacDougall, Gideon’s Army (New York, 1965); Norman Markowitz, The Rise and Fall of the People’s Century: Henry A. Wallace and American Liberalism, 1941–1948 (New York, 1973); Hamby, Beyond the New Deal, 201–2.

370

Hamby, Beyond the New Deal, 225–26.

371

Там же, 242; Goulden, Best Years, 381–91.

372

Dwight Eisenhower, Crusade in Europe (Garden City, N.Y., 1948), 444.

373

Stephen Ambrose, Eisenhower: The President (New York, 1984), 278.

374

Goulden, Best Years, 402–3; Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 110.

375

John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988), 105.

376

Hamby, Beyond the New Deal, 230–32, 245.

377

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 69; Hamby, Beyond the New Deal, 223.

378

Pells, Liberal Mind, 107–12; Hamby, Beyond the New Deal, 263.

379

Richard Smith, Thomas E. Dewey and His Times (New York, 1982).

380

David Halberstam, The Fifties (New York, 1993), 6.

381

Diggins, Proud Decades, 107.

382

Siegel, Troubled Journey, 69.

383

Ferrell, Harry S. Truman, 87–104; Donovan, Conflict and Crisis, 395–439; Hamby, Beyond the New Deal, 244.

384

Clifford, «Serving (2)», 62–63.

385

Goulden, Best Years, 393.

386

William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 100; Ferrell, Harry S. Truman, 100–1; Hamby, Beyond the New Deal, 248–52.

387

Goulden, Best Years, 398.

388

Там же, 415.

389

Newsweek, Nov. 15, 1948, p. 56.

390

Goulden, Best Years, 421; Dewey, in J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 36.

391

Goulden, Best Years, 409–12.

392

Newsweek, Nov. 15, 1948, p. 25.

393

David McCullough, Truman (New York, 1992), 723–24.

394

Alonzo Hamby, Beyond the New Deal: Harry S. Truman and American Liberalism (New York, 1973), 293.

395

Alan Wolfe, America’s Impasse: The Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981), 84–87. Обсуждение закона о жилье см. в главе 11.

396

Alan Matusow, Farm Policies and Politics in the Truman Years (New York, 1970), 191–221; Robert Griffith, «Forging America’s Postwar Order: Domestic Politics and Political Economy in the Age of Truman», in Michael Lacey, ed., The Truman Presidency (Washington, 1989), 75; Hamby, Beyond the New Deal, 305–10.

397

Помимо США, это были Бельгия, Канада, Дания, Франция, Великобритания, Исландия, Италия, Люксембург, Нидерланды, Норвегия и Португалия. Греция и Турция присоединились в 1952 году, Западная Германия — в 1955 году.

398

John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar National Security Policy (New York, 1982), 72–73; Robert Pollard, «The National Security State Reconsidered: Truman and Economic Containment, 1945–1950», in Lacey, ed., Truman Presidency, 223–25.

399

Дин Раск, рассказанный Ричарду Раску, As I Saw It (New York, 1990), 141.

400

Hamby, Beyond the New Deal, 371; Wolfe, America’s Impasse, 174–76.

401

Ernest May, «Cold War and Defense», in Keith Nelson and Robert Haycock, eds., The Cold War and Defense (New York, 1990), 44–51.

402

Ibid, 44–54.

403

Evan Thomas and Walter Isaacson, The Wise Men: Six Friends and the World They Made (New York, 1986), 338.

404

Robert Jungk, Brighter Than a Thousand Suns: The Story of the Men Who Made the Bomb (New York, 1958), 265.

405

Gaddis, Strategies of Containment, 82–83; Pollard, «National Security State.»

406

Barbara Tuchman, Stilwell and the American Experience in China, 1911–1945 (New York, 1970), 3–5, 283, 494.

407

Tang Tsou, America’s Failure in China, 1941–1950 (Chicago, 1963); Dorothy Borg and Waldo Heinrichs, Uncertain Years: Chinese and American Relations, 1947–1950 (New York, 1980); Robert McMahon, «The Cold War in Asia: Towards a New Synthesis», Diplomatic History, 12 (Summer 1988), 307–27.

408

William Stueck, The Wedemeyer Mission: American Politics and Foreign Policy During the Cold War (Athens, Ga., 1984).

409

Barton Bernstein and Allen Matusow, eds., The Truman Administration: A Documentary History (New York, 1966), 300–309.

410

Richard Fried, Nightmare in Red: The McCarthy Era in Perspective (New York, 1990), 87–89.

411

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 72.

412

Gaddis, Strategies of Containment, 68–70; McMahon, «Cold War in Asia.»

413

Robert McMahon, «Toward a Post-Colonial Order: Truman Administration Policies Toward South and Southeast Asia», in Lacey, ed., Truman Presidency, 352–55. Вьетнам был частью французского Индокитая; в его состав входили Аннам, Тонкин и китайский Кочин.

414

McCullough, Truman, 761.

415

David Halberstam, The Fifties (New York, 1993), 29–33.

416

Gaddis, Strategies of Containment, 79–82.

417

Там же, 81.

418

Halberstam, Fifties, 46; Gaddis, Strategies of Containment, 82.

419

Hamby, Beyond the New Deal, 374.

420

J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 45. Британцы провели успешное атомное испытание у берегов Австралии в октябре 1952 года, а французы последовали за ними в феврале 1960 года, проведя испытания в Сахаре. Китай стал пятой ядерной державой в 1964 году. Об испытаниях H-«бомб» в середине 1950-х годов см. главу 10.

421

Gaddis, Strategies of Containment, 91–99.

422

Samuel Wells, «Sounding the Tocsin: NSC 68 and the Soviet Threat», International Security, 4 (Fall 1979), 129–30.

423

Gaddis, Strategies of Containment, 99.

424

Там же, 93–94. Выделение моё.

425

Там же, 100–101; Wells, «Sounding the Tocsin.»

426

Wells, «Sounding the Tocsin.»

427

Walter Goodman, The Committee: The Extraordinary Career of the House Committee on Un-American Activities (New York, 1964).

428

Fried, Nightmare in Red, 50–56.

429

Gary Gerstle, Working-Class Americanism: The Politics of Labor in an Industrial City, 1914–1960 (Cambridge, Eng., 1989), 278–309.

430

Arthur Schlesinger, Jr., The Vital Center: The Politics of Freedom (Boston, 1949), 151; Stephen Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 43.

431

Alan Berube, Coming Out Under Fire: The History of Gay Men and Women in World War II (New York, 1990).

432

Joseph Goulden, The Best Years, 1945–1950 (New York, 1976), 278–88; Robert Ferrell, Harry S. Truman and the Modern American Presidency (Boston, 1983), 134–35.

433

David Caute, The Great Fear: The Anti-Communist Purge Under Truman and Eisenhower (New York, 1978), 55–56.

434

Fried, Nightmare in Red, 57–67.

435

Там же, 85, 97; Whitfield, Culture of the Cold War, 92–94.

436

David Oshinsky, «Labor’s Cold War: The CIO and the Communists», in Robert Griffith and Athan Theoharis, eds., The Specter: Original Essays on the Cold War and the Origins of McCarthyism (New York, 1974), 116–51. См. также главу 2.

437

As an example, Schlesinger, Vital Center, 102–30.

438

Whitfield, Culture of the Cold War, 114.

439

David Shannon, The Decline of American Communism: A History of the Communist Party in the United States Since 1945 (New York, 1959).

440

Samuel Stouffer, Communism, Conformity, and Civil Liberties: A Cross-Section of the Nation Speaks Its Mind (Garden City, N.Y., 1955), 59–87.

441

Fried, Nightmare in Red, 59–60

442

Там же, 97–99; Marty Jezer, The Dark Ages: Life in the United States, 1945–1960 (Boston, 1982), 85.

443

Mary McAuliffe, «The Politics of Civil Liberties: The American Civil Liberties Union During the McCarthy Years», in Griffith and Theoharis, eds., Specter, 152–71; Fried, Nightmare in Red, 164–66.

444

Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 94ff; Ellen Schrecker, No Ivory Tower: McCarthyism and the Universities (New York, 1986), 105–25, 308–37; Fried, Nightmare in Red, 101–4.

445

Richard Pells, The Liberal Mind in a Conservative Age: American Intellectuals in the 1940s and 1950s (New York, 1985), 288.

446

Ravitch, Troubled Crusade, 96.

447

Там же, 97–98.

448

Schrecker, No Ivory Tower, 339–41.

449

Willam O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 165–68.

450

Russell Jacoby, The Last Intellectuals: American Culture in the Age of Academe (New York, 1987), 125–26.

451

Pells, Liberal Mind, 288; John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988), 166.

452

Конечно, это была неточная аббревиатура.

453

Richard Freeland, The Truman Doctrine and the Origins of McCarthyism: Foreign Policy, Domestic Politics, and Internal Security, 1946–1948 (New York, 1970), 117–34.

454

Richard Powers, «Anti-Communist Lives», American Quarterly, 41 (Dec. 1989), 714–23.

455

David Oshinsky, New York Times Book Review, Sept. 15, 1991.

456

Jezer, Dark Ages, 84.

457

Robert Griffith, «Harry S. Truman and the Burden of Modernity», Reviews in American History, 9 (Sept. 1981), 299.

458

Fried, Nightmare in Red, 83–84; Halberstam, Fifties, 335–42.

459

Halberstam, Fifties, 12.

460

Time, March 16, 1950, p. 17.

461

Les Adler, «The Politics of Culture: Hollywood and the Cold War», in Griffith and Theoharis, eds., Specter, 240–61; Goulden, Best Years, 297.

462

Fried, Nightmare in Red, 74–77; Caute, Great Fear, 487–516.

463

Whitfield, Culture of the Cold War, 142.

464

Fried, Nightmare in Red, 74–77.

465

Там же, 66–68.

466

Goulden, Best Years, 309.

467

Hamby, Beyond the New Deal, 388.

468

Oakley, God’s Country, 67.

469

341 U.S. 494.

470

Fried, Nightmare in Red, 114; Whitfield, Culture of the Cold War, 45–51; Schrecker, No Ivory Tower, 6.

471

Whitfield, Culture of the Cold War, 45–51.

472

Там же, 50.

473

Alistair Cooke, A Generation on Trial: U.S.A. v. Alger Hiss (New York, 1950); Allen Weinstein, Perjury: The Alger Hiss Case (New York, 1978); Goulden, Best Years, 322–34; Hamby, Beyond the New Deal, 379–81.

474

Goulden, Best Years, 324.

475

Pells, Liberal Mind, 271.

476

Siegel, Troubled Journey, 74.

477

Fried, Nightmare in Red, 22.

478

Thomas Reeves, The Life and Times of Joe McCarthy: A Biography (New York, 1982), 223–28; Fried, Nightmare in Red, 120–24.

479

Reeves, Life and Times, 235–42; Richard Fried, Men Against McCarthy (New York, 1976), 43–57.

480

David Oshinsky, A Conspiracy So Immense: The World of Joe McCarthy (New York, 1983), 30–35; Oakley, God’s Country, 60.

481

Richard Rovere, Senator Joe McCarthy (New York, 1959), 122–23.

482

Oakley, God’s Country, 61.

483

William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 36.

484

Rovere, Senator Joe McCarthy, 49; Siegel, Troubled Journey, 77.

485

Rovere, Senator Joe McCarthy, 11; Oakley, God’s Country, 61.

486

Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 42–43.

487

Stanley Kutler, The Inquisition: Justice and Injustice in the Cold War (New York, 1982), 183–214; Fried, Nightmare in Red, 125–28.

488

Oakley, God’s Country, 58.

489

Fried, Nightmare in Red, 128–30.

490

Hamby, Beyond the New Deal, 396–97.

491

Robert Griffith, The Politics of Fear: Joseph R. McCarthy and the Senate (Lexington, Ky., 1970), 100.

492

Там же, 101.

493

Edwin Bayley, Joe McCarthy and the Press (Madison, 1981); James Baughman, The Republic of Mass Culture: Journalism, Filmmaking, and Broadcasting in America Since 1945 (Baltimore, 1992), 6.

494

Siegel, Troubled Journey, 73.

495

Halberstam, Fifties, 52–53.

496

Jonathan Rieder, «The Rise of the Silent Majority», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 247; Pells, Liberal Mind, 333.

497

Griffith, Politics of Fear, 101–14.

498

Hodgson, America in Our Time, 34.

499

Griffith, Politics of Fear, 115.

500

James Patterson, Mr. Republican: A Biography of Robert A. Taft (Boston, 1972), 455–59.

501

George Kennan, Memoirs, 1950–1963 (Boston, 1972), 228.

502

См. главу 9.

503

Caute, Great Fear, 62–68; Ronald Radosh and Joyce Milton, The Rosenberg File: A Search for the Truth (New York, 1983). The Rosenbergs were the first American civilians to suffer the death penalty in an espionage trial.

504

Newsweek, Jan. 11, 1993, p. 32.

505

Clay Blair, The Forgotten War: America in Korea, 1950–1953 (New York, 1987).

506

David Rees, Korea: The Limited War (Baltimore, 1964), 460.

507

David McCullough, Truman (New York, 1992), 785–86.

508

Rosemary Foot, «Making Known the Unknown War: Policy Analysis of the Korean Conflict in the Last Decade», Diplomatic History, 15 (Summer 1991), 411–31; William Stueck, The Korean War: An Internatonal History (Princeton, 1995).

509

Barton Bernstein, «The Truman Administration and the Korean War», in Michael Lacey, ed., The Truman Presidency (Washington, 1989), 419.

510

Там же, 417.

511

Sergei Gocharov, John Lewis, and Xue Litai, Uncertain Partners: Stalin, Mao, and the Korean War (Palo Alto, 1994); Jacob Heilbrun, «Who’s to Blame for the Korean War? The Revision Thing», New Republic, Aug. 15, 1994, pp. 31–38; Bruce Cumings, The Origins of the Korean War: The Roaring of the Cataract, 1947–1950 (Princeton, 1990).

512

Robert McMahon, «Toward a Post-Colonial Order: Truman Administration Policies Toward South and Southeast Asia», in Lacey, ed., Truman Presidency, 364.

513

William Stueck, The Road to Confrontation: American Policy Toward China and Korea, 1947–1950 (Chapel Hill, 1981), 177–220; Glenn Paige, The Korean Decision: June 24–30, 1950 (New York, 1968); Robert Donovan, The Tumultuous Years: The Presidency of Harry S. Truman, 1949–1953 (New York, 1982), 187–240.

514

McMahon, «Toward a Post-Colonial Order», 339–65; Foot, «Making Known.»

515

Bernstein, «Truman Adminsitration», 422.

516

Robert Ferrell, Harry S. Truman and the Modern American Presidency (Boston, 1983), 124.

517

Bernstein, «Truman Administration», 425.

518

McCullough, Truman, 782–83.

519

Там же, 781–83; Alonzo Hamby, Beyond the New Deal: Harry S. Truman and American Liberalism (New York, 1973), 404–8.

520

Newsweek, July 10, 1950, p. 24.

521

Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 78; William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 118; on Harsch, Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 80.

522

Callum MacDonald, Korea: The War Before Vietnam (New York, 1986), 203.

523

David Halberstam, The Fifties (New York, 1993), 74.

524

McCullough, Truman, 785–87.

525

Foot, «Making Known.»

526

Robert Divine, «Vietnam Reconsidered», Diplomatic History, 12 (Winter 1988), 79–93.

527

Robert Leckie, Conflict: The History of the Korean War, 1950–1953 (New York, 1962), 50–73; Rees, Korea, 36–54; Stueck, Road to Confrontation, 223–31; Mac-Donald, Korea, 48–50.

528

Trumbull Higgins, Korea and the Fall of MacArthur: A Precis in Limited War (New York, 1960), 44.

529

О МакАртуре см. D. Clayton James, The Years of MacArthur, Vol. 3 (Boston, 1985); and Douglas Schaller, MacArthur: The Far Eastern General (New York, 1989).

530

Oakley, God’s Country, 79; Halberstam, Fifties, 79–82; Stephen Ambrose, Eisenhower: Soldier and President (New York, 1990), 42–52.

531

McCullough, Truman, 792–94.

532

Donovan, Tumultuous Years, 268–80; James, Years of MacArthur, 476.

533

Bernstein, «Truman Administration», 429–32.

534

Hamby, Beyond the New Deal, 407.

535

Harry S. Truman, Memoirs, Vol. 2, Years of Trial and Hope (Garden City, N.Y., 1956), 414–20; Stueck, Road to Confrontation, 238–39; Donovan, Tumultuous Years, 284–88; MacDonald, Korea, 57–59.

536

Higgins, Korea and the Fall, 58; McCullough, Truman, 800–807.

537

Foot, «Making Known.»

538

Это была одна из многих причин китайско-советского раскола, которая лишь позже стала очевидной для Запада.

539

Halberstam, Fifties, 104–7.

540

Leckie, Conflict, 178–96; Rees, Korea, 161–77.

541

John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982), 118; MacDonald, Korea, 71–90.

542

McCullough, Truman, 808–13.

543

Stephen Ambrose, Nixon: The Education of a Politician, 1913–1962 (New York, 1987), 197–223; Ingrid Winther Scobie, Center Stage: Helen Gahagan Douglas: A Life (New York, 1992), 221–52; Roger Morris, Richard Milhous Nixon: The Rise of an American Politician (New York, 1990), 515–624; Richard Fried, «Electoral Politics and McCarthyism: The 195 °Campaign», in Robert Griffith and Athan Theoharis, eds., The Specter: Original Essays on the Cold War and the Origins of McCarthyism (New York, 1974), 190–223.

544

Paul Boyer, «‘Some Sort of Peace’: President Truman, the American People, and the Atomic Bomb», in Lacey, ed., Truman Presidency, 192; McCullough, Truman, 820–22.

545

McCullough, Truman, 826–31.

546

Там же, 815–16.

547

Oakley, God’s Country, 84.

548

Ferrell, Harry S. Truman, 124; Leckie, Conflict, 204–26; Rees, Korea, 176–95; McCullough, Truman, 831–33.

549

Halberstam, Fifties, 109.

550

Oakley, God’s Country, 87.

551

McCullough, Truman, 835–37; Halberstam, Fifties, 113–14.

552

Oakley, God’s Country, 87.

553

Ferrell, Harry S. Truman, 127; McCullough, Truman, 837–39; James, Years of MacArthur, 589–90.

554

Donovan, Tumultuous Years, 352.

555

Truman, Memoirs, 2:499–510.

556

Oakley, God’s Country, 87.

557

Newsweek, April 30, 1951, p. 18; Oakley, God’s Country, 88.

558

Oakley, God’s Country, go; Newsweek, April 30, 1951, p. 20; Halberstam, Fifties, 115; McCullough, Truman, 848–51.

559

McCullough, Truman, 847–48.

560

Newsweek, April 30, 1951, p. 18.

561

Oakley, God’s Country, 88.

562

Newsweek, April 30, 1951, p. 24.

563

McCullough, Truman, 844.

564

William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 22.

565

McCullough, Truman, 846–47.

566

Rosemary Foot, A Substitute for Victory: The Politics of Peacemaking at the Korean Armistice Talks (Ithaca, 1990).

567

Bernstein, «Truman Administration», 438–40.

568

Caddis, Strategies of Containment, 123; Bernstein, «Truman Administration», 430.

569

Stephen Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 5.

570

Boyer, «‘Some Sort of Peace’», 198.

571

Там же, 198.

572

Gaddis, Strategies of Containment, 123.

573

Ambrose, Eisenhower, 294–96, 327–30, говорит, что явной ядерной угрозы не было, но репутация Эйзенхауэра как человека, который пойдёт на все ради победы, вероятно, повлияла на противника. См. также Foot, «Making Known.»

574

John Dower, «Occupied Japan and the Cold War in Asia», in Lacey, ed., Truman Presidency, 361–400.

575

McMahon, «Toward a Post-Colonial Order», 352–55.

576

Maeva Marcus, Truman and the Steel Seizure Case: The Limits of Presidential Power (New York, 1977); Ferrell, Harry S. Truman, 144–45. The case was Youngstown Sheet and Tube Co. v. Sawyer, 343 U.S. 579 (1952).

577

Oakley, God’s Country, 47, 68.

578

Serge Guilbaut, How New York Stole the Idea of Modern Art: Abstract Expressionism, Freedom, and the Cold War (Chicago, 1983); and Erika Doss, Benton, Pollock, and the Politics of Modernism from Regionalism to Abstract Expressionism (Chicago, 1991). Однако Гильбо утверждает, что «свобода», которую прославляли абстрактные экспрессионисты, нравилась «холодным воинам» в Соединенных Штатах.

579

Whitfield, Culture of the Cold War, 80, 170–72.

580

Oakley, God’s Country, 71; Whitfield, Culture of the Cold War, 166–69.

581

Martin Duberman, Paul Robeson (New York, 1988), 328–30, 388–89, 414–25; Whitfield, Culture of the Cold War, 192–201.

582

Richard Pells, The Liberal Mind in a Conservative Age: American Intellectuals in the 1940s and 1950s (New York, 1985), 310.

583

Peter Biskind, Seeing Is Believing: How Hollywood Taught Us to Stop Worrying and Love the Fifties (New York, 1983), 162. Nora Sayre, Running Time: Films of the Cold War (New York, 1982), 80, насчитывает пятьдесят таких фильмов в период с 1947 по 1954 год.

584

Les Adler, «The Politics of Culture: Hollywood and the Cold War», in Griffith and Theoharis, eds., Specter, 240–61; Sayre, Running Time, 80–99; Whitfield, Culture of the Cold War, 133.

585

Biskind, Seeing Is Believing, 102–13.

586

Pells, Liberal Mind, 310.

587

Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 119; Whitfield, Culture of the Cold War, 187–92.

588

Whitfield, Culture of the Cold War, 29; Richard Fried, Nightmare in Red: The McCarthy Era in Perspective (New York, 1990), 150–53.

589

Robert Griffith, The Politics of Fear: Joseph R. McCarthy and the Senate (Lexington, Ky., 1970), 118–19; John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988), 117.

590

Fried, Nightmare in Red, 116–17.

591

Gary May, China Scapegoat: The Diplomatic Ordeal of John Carter Vincent (Washington, 1979); E. J. Kahn, The China Hands: America’s Foreign Service Officers and What Befell Them (New York, 1975); Griffith, Politics of Fear, 133–35; Fried, Nightmare in Red, 145–50.

592

Polenberg, One Nation Divisible, 123.

593

Vincent De Santis, «Eisenhower Revisionism», Review of Politics, 38 (April 1976), 196. Chicago Tribune, Jan. 10, 1982

594

Stephen Ambrose, Eisenhower: Soldier and President (New York, 1990), 11. Other useful books on Ike include Herbert Parmet, Eisenhower and the American Crusades (New York, 1972); Robert Burk, Dwight D. Eisenhower: Hero and Politician (Boston, 1986); R. Alton Lee, Dwight D. Eisenhower: Soldier and Statesman (Chicago, 1981); Charles Alexander, Holding the Line: The Eisenhower Era, 1952–1961 (Bloomington, Ind., 1975); and William Pickett, Dwight D. Eisenhower and American Power (Wheeling, 111., 1995).

595

Richard Hofstadter, Anti-lntellectualism in American Life (New York, 1963), 10.

596

Arthur Schlesinger, Jr., «The Ike Age Revisited», Reviews in American History, 4 (March 1983), 11. См. также Richard Rovere, The Eisenhower Years: Affairs of State (New York, 1956), 8.

597

Ambrose, Eisenhower, 416.

598

James David Barber, The Presidential Character: Predicting Perfection in the White House (Englewood Cliffs, N.J., 1972), 161.

599

I. F. Stone, The Haunted Fifties, 1953–1963 (Boston, 1983), 6 (Jan. 24, 1953).

600

Marquis Childs, Eisenhower: Captive Hero (London, 1959), 261; J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 152.

601

Clark Clifford, «Serving the President: The Truman Years (2)», New Yorker, April 1, 1991, p. 12.

602

Robert Divine, Eisenhower and the Cold War (New York, 1981), 6; William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 177; Robert Donovan, Eisenhower: The Inside Story (New York, 1956), 3; Ambrose, Eisenhower, 292–93.

603

Divine, Eisenhower and the Cold War, 8.

604

Fred Greenstein, «Dwight D. Eisenhower: Leadership Theorist in the White House», in Greenstein, ed., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), 77.

605

Craig Allen, Eisenhower and the Mass Media: Peace, Prospects, and Prime-Time TV (Chapel Hill, 1993); Robert Griffith, «Dwight D. Eisenhower and the Corporate Commonwealth», American Historical Review, 87 (Feb. 1982), 95.

606

Oakley, God’s Country, 430.

607

Kempton, «The Underestimation of Dwight D. Eisenhower», Esquire, 68 (Sept. 1967), 108ff. См. также Stephen Rabe, «Eisenhower Revisionism: A Decade of Scholarship», Diplomatic History, 17 (Winter 1993), 97–115.

608

Griffith, «Dwight D. Eisenhower», 88.

609

Schlesinger, «Ike Age Revisited», 6.

610

Ambrose, Eisenhower, 246–48.

611

Robert Griffith, «Forging America’s Postwar Order: Domestic Politics and Political Economy in the Age of Truman», in Michael Lacey, ed., The Truman Presidency (Washington, 1989), 88.

612

Dwight Eisenhower, Mandate for Change (New York, 1963), 54–78.

613

David Halberstam, The Fifties (New York, 1993), 209; James Patterson, Mr. Republican: A Biography of Robert A. Taft (Boston, 1972), 483–84.

614

Divine, Eisenhower and the Cold War, 4.

615

Ambrose, Eisenhower, 267.

616

Patterson, Mr. Republican, 509–34; Ambrose, Eisenhower, 270–75; Eisenhower, Mandate for Change, 79–110; Paul David, Presidential Nominating Politics in 1952, Vol. 4 (Baltimore, 1954).

617

Sherman Adams, First-Hand Report: The Story of the Eisenhower Administration (New York, 1961), 34; Alexander, Holding the Line, 11.

618

Roger Morris, Richard Milhous Nixon: The Rise of an American Politician (New York, 1990), 695–736; Parmet, Eisenhower and the American Crusades, 102–17.

619

Alonzo Hamby, Beyond the New Deal: Harry S. Truman and American Liberalism (New York, 1973), 493.

620

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 98. Biographies include John Bartlow Martin, Adlai Stevenson of Illinois (Garden City, N. Y., 1976), and Adlai Stevenson and the World: The Life of Adlai Stevenson (Garden City, N.Y., 1977); and Bert Cochran, Adlai Stevenson: Patrician Among the Politicians (New York, 1969).

621

Siegel, Troubled Journey, 99.

622

O’Neill, American High, 181–83; Hamby, Beyond the New Deal, 497.

623

Richard Pells, The Liberal Mind in a Conservative Age: American Intellectuals in the 1940s and 1950s (New York, 1985), 397.

624

Robert Ferrell, Harry S. Truman and the Modern American Presidency (Boston, 1983), 146.

625

O’Neill, American High, 181.

626

Hamby, Beyond the New Deal, 496–97.

627

Cabell Phillips, The Truman Presidency: The History of a Triumphant Succession (New York, 1966), 402–14; William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 22; Ferrell, Harry S. Truman, 143.

628

Leuchtenburg, Troubled Feast, 34; Oakley, God’s Country, 135.

629

Hofstadter, Anti-Intellectualism, 225, 227.

630

David Oshinsky, A Conspiracy So Immense: The World of Joe McCarthy (New York, 1983), 236–38; Ambrose, Eisenhower, 282–84.

631

Childs, Eisenhower, 155.

632

Halberstam, Fifties, 237–42; Oakley, God’s Country, 135–37.

633

Stephen Ambrose, Nixon: The Education of a Politician, 1913–1962 (New York, 1987), 271–300; Morris, RMN, 757–808; Ambrose, Eisenhower, 279–82.

634

Morris, RMN, 835–50; Alexander, Holding the Line, 18–21.

635

Ambrose, Eisenhower, 279–82.

636

Edwin Diamond and Stephen Bates, The Spot: The Rise of Political Advertising on Television (Cambridge, Mass., 1992), 41–49.

637

Там же, 50–59; Halberstam, Fifties, 224–36.

638

Martin Mayer, Madison Avenue, U.S.A. (New York, 1958), 296–97; Halberstam, Fifties, 231.

639

Kathleen Hall Jamieson, Packaging the Presidency: A History and Criticism of Presidential Campaign Advertising (New York, 1992), 39–89.

640

Walter Dean Burnham, Critical Elections and the Mainsprings of American Politics (New York, 1970), 91–134; James MacGregor Burns, The Deadlock of Democracy: Four-Party Politics in America (Englewood Cliffs, N.J., 1963), 265–79.

641

Divine, Eisenhower and the Cold War, 19.

642

См. главу 8.

643

Ronald Caridi, The Korean War and American Politics: The Republican Party as a Case Study (Philadelphia, 1968), 209–45; Robert Griffith, The Politics of Fear: Joseph R. McCarthy and the Senate (Lexington, Ky., 1970), 186–207.

644

Maurice Isserman and Michael Kazin, «The Failure and Success of the New Radicalism», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 214.

645

Todd Gitlin, The Sixties: Years of Hope, Days of Rage (New York, 1987), 28–29.

646

Pells, Liberal Mind, 384.

647

Russell Jacoby, The Last Intellectuals: American Culture in the Age of Academe (New York, 1987), 75–76.

648

Steven Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 49; Griffith, Politics of Fear, 292–94.

649

Фукс был досрочно освобожден через девять лет и прожил после этого много лет как заслуженный деятель Восточной Германии.

650

Morris Dickstein, Gates of Eden: American Culture in the Sixties (New York, 1977), 188; Richard Fried, Nightmare in Red: The McCarthy Era in Perspective (New York, 1990), 115–16; Whitfield, Culture of the Cold War, 31.

651

Griffith, «Dwight D. Eisenhower», 113; Fried, Nightmare in Red, 133–34. Фрид отмечает, что к началу 1954 года, по утверждению GOP, было уволено 2200 федеральных служащих, но эти цифры были несколько завышены; многие из тех, кто покинул правительство, сделали это по другим причинам.

652

Fried, Nightmare in Red, 188–89; Jeff Broadwater, Eisenhower and the Anti-Communist Crusade (Chapel Hill, 1992).

653

Его допуск был восстановлен в 1963 году.

654

Thomas Reeves, The Life and Times of Joe McCarthy: A Biography (New York, 1982), 589–90; O’Neill, American High, 228–30; Halberstam, Fifties, 329–58.

655

Fred Greenstein, The Hidden-Hand Presidency: Eisenhower as Leader (New York, 1982), 155–227; Griffith, «Dwight D. Eisenhower», 114; Ambrose, Eisenhower, 307–10.

656

Ambrose, Eisenhower, 307–10; John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988), 147–50.

657

H. W. Brands, Cold Warriors: Eisenhower’s Generation and American Foreign Policy (New York, 1988), 191ff; Divine, Eisenhower and the Cold War, 9.

658

James Baughman, The Republic of Mass Culture: Journalism, Filmmaking, and Broadcasting in America Since 1941 (Baltimore, 1992), 49.

659

Griffith, Politics of Fear, 245.

660

Reeves, Life and Times, 595–637; O’Neill, American High, 199–202.

661

Ambrose, Eisenhower, 365.

662

Arthur Schlesinger, Jr., The Imperial Presidency (Boston, 1973), 156; Carol Lynn Hunt, «Executive Privilege», Presidential Studies Quarterly, 16 (Spring 1986), 237–46.

663

Ambrose, Eisenhower, 365. Далее он утверждает (347–52), что Айк прежде всего беспокоился о том, что Маккарти может завладеть досье Оппенгеймера, хранившимся до завершения его дела, и использовать его для того, чтобы обвинить администрацию Эйзенхауэра в том, что она удерживала Оппенгеймера в качестве консультанта долгое время после того, как он выступил против создания H-бомбы.

664

Reeves, Life and Times, 627–31; Oshinsky, Conspiracy, 457–71.

665

Griffith, Politics of Fear, 270–315; Fried, Nightmare in Red, 139–41. Слово «осуждение» было менее серьёзным, чем «порицание», но эффект был тот же.

666

Fried, Nightmare in Red, 135.

667

Parmet, Eisenhower and the American Crusades, 36.

668

Siegel, Troubled Journey, 103.

669

Greenstein, Hidden-Hand, 49; Patterson, Mr. Republican, 578, 590.

670

William Leuchtenburg et al., The Unfinished Century: America Since 1900 (Boston, 1973), 762.

671

Donovan, Eisenhower, 208.

672

Iwan Morgan, «Eisenhower and the Balanced Budget», in Shirley Anne Warshaw, ed., Reexamining the Eisenhower Presidency (Westport, Conn., 1993), 121–32; Pickett, Dwight D. Eisenhower and American Power, 145–46.

673

Herbert Stein, The Fiscal Revolution in America (Chicago, 1969), 281–84, 462–6.

674

Griffith, «Dwight D. Eisenhower», 102.

675

Wilfred Binkley, American Political Parties: Their Natural History (New York, 1958), 354; Richard Neustadt, Presidential Power: The Politics of Leadership (New York, 1976), 77–79; Adams, First-Hand Report, 27.

676

Burns, Deadlock of Democracy, 192–95.

677

Ambrose, Eisenhower, 333–34; Patterson, Mr.Republican, 588–98; Adams, First-Hand Report, 26–28.

678

Bruce Seely, Building the American Highway System: Engineers as Policy-Makers (Philadelphia, 1987).

679

Richard Davies, The Age of Asphalt: The Automobile, the Freeway, and the Condition of Metropolitan America (New York, 1975), 133.

680

Mark Reutter, «The Lost Promise of the American Railroad», Wilson Quarterly (Winter 1994), 10–35.

681

Griffith, «Dwight D. Eisenhower», 106.

682

О расовых и гражданских правах в 1950-е годы см. главу 13.

683

Allan Winkler, Life Under a Cloud: American Anxiety About the Atom (New York, 1993), 94–96; Jeffrey Davis, «Bikini’s Silver Lining», New York Times Magazine, May 11, 1994, pp. 43ff; David Halberstam, The Fifties (New York, 1993), 345; John McCormick, Reclaiming Paradise: The Global Environmental Movement (New York, 1989), 51–52. Соединенные Штаты извинились перед Японией и позже выделили 2 миллиона долларов в качестве компенсации японской рыбной промышленности.

684

New York Times, Nov. 7, 1993.

685

Winkler, Life Under a Cloud, 91–93; J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 359; New York Times, July 24, 1993, Jan. 11, 1994. После долгих отказов от медицинских претензий американцев с Запада, утверждавших, что атомные испытания вызвали у них рак и другие заболевания, Министерство юстиции начало сбавлять обороты. К 1994 году оно удовлетворило медицинские претензии 818 (из 1460) человек.

686

New York Times, Dec. 28, 31, 1993, Oct. 12, 22, 1994, and Aug. 20,1995. Во время Второй мировой войны нацисты проводили жуткие медицинские эксперименты на людях в концентрационном лагере Бухенвальд и других местах.

687

В Индиан-Пойнт, штат Нью-Йорк, на реке Гудзон.

688

Michael Smith, «Advertising the Atom», in Michael Lacey, ed., Government and Environmental Politics: Essays on Historical Developments Since World War Two (Washington, 1989), 233–62; New York Times, March 15, 1995.

689

John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982), 174.

690

Oakley, God’s Country, 148; Marty Jezer, The Dark Ages: Life in the United States, 1945–1960 (Boston, 1982), 60.

691

Robert Divine, Eisenhower and the Cold War (New York, 1981), 108.

692

Emmet Hughes, The Ordeal of Power: A Political Memoir of the Eisenhower Years (New York, 1963), 103–5; David Patterson, «Pacifism, Internationalism, and Arms Limitation», in Stanley Kutler, ed., Encyclopedia of the United States in the Twentieth Century (New York, 1995); Stephen Ambrose, Eisenhower: Soldier and President (New York, 1990), 323–25.

693

H. W. Brands, «The Age of Vulnerability: Eisenhower and the National Security State», American Historical Review, 94 (October 1989), 974. Это был отчет, подготовленный комитетом, возглавляемым Джеймсом Киллианом, президентом Массачусетского технологического института.

694

Gaddis, Strategies of Containment, 140–45.

695

Ambrose, Eisenhower, 379; Halberstam, Fifties, 396–98.

696

John Steele Gordon, «The Ordeal of Engine Charlie», American Heritage, Feb./March 1995, pp. 18–22.

697

Ambrose, Eisenhower, 375. Амброуз отмечает, что собаки, охотящиеся на птиц, не охотятся ради еды.

698

Hughes, Ordeal, 77; Marquis Childs, Witness to Power (New York), 177. Пишущим был Джерри Персонс, получающим — Хьюз. Высказывание об Уилсоне и автоматической коробке передач приписывается различным журналистам, обычно Джеймсу Рестону.

699

Hughes, Ordeal, 251; Ambrose, Eisenhower, 289.

700

Richard Immerman, «Eisenhower and Dulles: Who Made the Decisions?» Political Psychology, 1 (1979), 21–38; Gaddis, Strategies of Containment, 160.

701

Books on Dulles include Ronald Pruessen, John Foster Dulles and the Road to Power (New York, 1982); Frederick Marks, Power and Peace: The Diplomacy of John Foster Dulles (Westport, Conn., 1993); and Richard Immerman, ed., John Foster Dulles and the Diplomacy of the Cold War (Princeton, 1990).

702

I. F. Stone, The Haunted Fifties, 1953–1963 (Boston, 1963), 99–101. См. также 14, 15, 263 для других едких ссылок на Даллеса.

703

Gaddis, Strategies of Containment, 136–37.

704

Stephen Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 7–9.

705

Robert Divine, «John Foster Dulles: What You See Is What You Get», Diplomatic History, 15 (Spring 1991), 284–85.

706

Peter Grose, Gentleman Spy: The Life of Allen Dulles (Boston, 1994); Gaddis, Strategies of Containment, 157.

707

Bruce Kuniholm, «U.S. Policy in the Near East: The Triumphs and Tribulations of the Truman Age», in Michael Lacey, ed., The Truman Presidency (Washington, 1989), 299–338; Divine, Eisenhower, 73–78; Ambrose, Eisenhower, 332–33

708

Richard Immerman, The CIA in Guatemala: The Foreign Policy of Intervention (Austin, 1987); Stephen Schlesinger and Stephen Kinzer, Bitter Fruit: The Untold Story of the American Coup in Guatemala (Garden City, N.Y., 1982); Stephen Ambrose, Eisenhower: The President (New York, 1984). (Это второй том большой биографии Эйзенхауэра, написанной Амброузом. Другие ссылки Амброуза на Эйзенхауэра в этой главе относятся к ранее цитированной однотомной версии [1990]).

709

Джозеф Алсоп, известный синдицированный обозреватель, заранее знал о планах ЦРУ в Иране, но хранил молчание. New York Times, Jan. 23, 1994. Обсуждение «дела U–2» см. в главе 14.

710

John Prados, Presidents’ Secret Wars: CIA and Pentagon Covert Operations Since World War II (New York, 1987); New York Times, Oct. 9, 1994 (относительно Японии).

711

Kermit Roosevelt, Counter-Coup: The Struggle for the Control of Iran (New York, 1979)

712

Halberstam, Fifties, 387.

713

Samuel Wells, «The Origins of Massive Retaliation», Political Science Quarterly, 96 (Spring 1981), 31–52; Russell Weigley, The American Way of War: A History of United States Military Strategy and Policy (New York, 1973), 404.

714

Brands «Age of Vulnerability»; Divine, Eisenhower, 38.

715

John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988), 146.

716

Ambrose, Eisenhower, 478; William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 231–32, 272. Советы первыми успешно запустили на орбиту искусственный спутник Земли, Sputnik, в октябре 1957 года, но этот громкий успех свидетельствовал главным образом о том, что они имели преимущество в тяге ракеты, что говорит об их чрезмерной зависимости от тяжелых, неудобных боеголовок. См. главу 14.

717

Gaddis, Strategies of Containment, 133.

718

Sherman Adams, First-Hand Report: The Story of the Eisenhower Administration (New York, 1961), 154–55; Ambrose, Eisenhower, 311–13.

719

В начале 1960-х годов процентная доля по отношению к ВНП ещё немного снизилась и составила около 8 процентов в 1965 году. Это отражало значительный рост гражданской экономики в те годы, а не снижение расходов на оборону (которые быстро росли).

720

Matthew Ridgway, Soldier: The Memoirs of Matthew B. Ridgway (New York, 1956); and Maxwell Taylor, The Uncertain Trumpet (New York, 1960).

721

Обсуждается далее в этой главе.

722

Цитата из Brands, «Age of Vulnerability», 979. Эти дебаты также хорошо освещены в Wells, «Origins of Massive Retaliation»; Gaddis, Strategies of Containment, 147–51, 161, 251, 300–301; and Arthur Schesinger, Jr., «The Ike Age Revisited», Reviews in American History, 4 (March 1983), 1–11.

723

Gaddis, Strategies of Containment, 150.

724

Wells, «Origins of Massive Retaliation», 36.

725

George Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (Philadelphia, 1986), 3.

726

Robert McMahon, «Toward a Post-Colonial Order: Truman Administration Policies Toward South and Southeast Asia», in Lacey, ed., Truman Presidency, 339–65.

727

Служебная записка Государственного департамента, 1950 г., цитируется по William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 257.

728

Историческая вражда разделяла Китай и соседний Вьетнам, и Хо глубоко не доверял Мао. Однако китайцы предложили Хо большие запасы оружия и убежище во время его борьбы с французами.

729

Stephen Ambrose, Rise to Globalism: American Foreign Policy Since 1938 (New York, 1985), 140–45; Herring, America’s Longest War, 11–42.

730

David Anderson, Trapped by Success: The Eisenhower Administration and Vietnam, 1953–1961 (New York, 1991), 154; Lloyd Gardner, Approaching Vietnam: From World War II Through Dienbienphu, 1941–1954 (New York, 1988).

731

Herring, America’s Longest War, 25–29.

732

Там же, 30–32.

733

Divine, Eisenhower, 49; Lloyd Gardner, «America’s War in Vietnam: The End of Exceptionalism», in D. Michael Shafer, ed., The Legacy: The Vietnam War in the American Imagination (Boston, 1990), 9–29; Ambrose, Rise, 143.

734

Herring, America’s Longest War, 29–35.

735

Divine, Eisenhower, 50.

736

Ambrose, Eisenhower, 363.

737

Anderson, Trapped by Success, 25–39; Herring, America’s Longest War, 32; Halberstam, Fifties, 407.

738

Herring, America’s Longest War, 33–35.

739

George Herring and Richard Immerman, «Eisenhower, Dulles, and Dienbienphu: ‘The Day We Didn’t Go to War’ Revisited», Journal of American History, 71 (Sept. 1984), 343–63; Marilyn Young, The Vietnam Wars, 1945–1990 (New York, 1991), 31–36.

740

Anderson, Trapped by Success, 59–67.

741

Townsend Hoopes, The Devil and John Foster Dulles (Boston, 1973), 222. Соединенные Штаты не признали Народную Республику, что стало причиной их отказа от участия.

742

Herring, America’s Longest War, 45.

743

Там же, 57.

744

Там же, 50.

745

William Knowland, «Be Prepared to Fight in China», Collier’s, Jan. 24, 1954, p. 120; Norman Graebner, The New Isolationism: A Study in Politics and Foreign Policy Since 1950 (New York, 1956), 125. Формоза — это португальское название Тайваня, которое в то время широко использовалось в Соединенных Штатах.

746

Мацу и Куэмой находились на расстоянии более 150 миль друг от друга, у разных частей побережья материка. Упоминания о Куэмой обычно означают главный остров Куэмой, среди нескольких островов, которые в совокупности называются Куэмой. Группа Мацу находится более чем в 100 милях от ближайших районов Тайваня, а Куэмой — в 150 милях от Тайваня.

747

Gordon Chang, «The Absence of War in the U.S.-China Confrontation over Quemoy and Matsu in 1954–1955: Contingency, Luck, Deterrence?», American Historical Review, 98 (Dec. 1993), 1500–1524; Herbert Parmet, Eisenhower and the American Crusades (New York, 1972), 397–99; Ambrose, Eisenhower, 373–75.

748

Ambrose, Eisenhower, 383–84; Brands, «Age of Vulnerability.»

749

Ambrose, Eisenhower, 383–84.

750

Gaddis, Strategies of Containment, 194–95.

751

Chang, «Absence of War.»

752

Divine, Eisenhower, 65; Ambrose, Eisenhower, 385.

753

Oakley, God’s Country, 218.

754

Richard Rovere, The Eisenhower Years: Affairs of State (New York, 1956), 277, 285.

755

Divine, Eisenhower, 120.

756

Там же, 121.

757

David Patterson, «The Legacy of President Eisenhower’s Arms Control Policies», in Gregg Walker et al., eds., The Military-Industrial Complex: Eisenhower’s Warning Three Decades Later (New York, 1992), 217–36; Gaddis, Strategies of Containment, 189–96.

758

Oakley, God’s Country, 219; Ambrose, Eisenhower, 390–94.

759

Ambrose, Eisenhower, 400–405.

760

Кефаувер обошел сенатора Джона Ф. Кеннеди в борьбе за номинацию на пост вице-президента в ходе напряженного голосования на открытом съезде.

761

Robert Divine, Blowing on the Wind: The Nuclear Test Ban Debate, 1954–1960 (New York, 1978).

762

Michael Beschloss, The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1961–1963 (New York, 1991), 301.

763

Edwin Diamond and Stephen Bates, The Spot: The Rise of Political Advertising on Television (Cambridge, Mass., 1992), 82–85.

764

Charles Alexander, Holding the Line: The Eisenhower Era, 1952–1961 (Bloomington, Ind., 1975), 172–78; Ambrose, Eisenhower, 421–22, 424–26, 430–33; Diane Kunz, The Economic Diplomacy of the Suez Crisis (Chapel Hill, 1991).

765

Divine, Eisenhower, 85; Ambrose, Eisenhower, 427.

766

Hughes, Ordeal, 222–23; Divine, Eisenhower, 87; Ambrose, Eisenhower, 431–35.

767

См. главу 14.

768

Ambrose, Eisenhower, 422–24; Alexander, Holding the Line, 178–81; Dwight D. Eisenhower, Waging Peace, 1956–1963 (Garden City, N.Y, 1965), 62–69.

769

Diggins, Proud Decades, 302.

770

Kenneth Kitts and Betty Glad, «Presidential Personality and Improvisational Decision-Making: Eisenhower and the 1956 Hungarian Crisis», in Shirley Anne Warshaw, ed., Reexamining the Eisenhower Presidency (Westport, Conn., 1993), 183–208.

771

Steven Lawson, Black Ballots: Voting Rights in the South, 1944–1969 (New York, 1976), 256–57; Whitfield, Culture of the Cold War, 17.

772

См. John Updike, Newsweek, Jan. 4, 1994; J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 428. Были и другие, менее радостные новые слова и фразы, такие как «апартеид», «обратный отсчет», «выпадение», «взрыв», «жесткая продажа», «спам», «косяк», «встряхнуться» и «обкуриться».

773

О «буме» 1940-х годов см. главу 3. Многие писатели подчеркивают изобилие 1950-х и особый блеск середины 1950-х; названия книг раскрывают их точку зрения. Среди них William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986); John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988); and Thomas Hine, Populuxe (New York, 1986). Дэвид Хальберстам, чья книга называется просто The Fifties (New York, 1993), называет эти годы «эпохой поразительного материального изобилия» (jacket). См. также Harold Vatter, The American Economy in the 1950s (New York, 1963); and David Potter, People of Plenty (Chicago, 1954), вдумчивая оценка роли достатка в истории Соединенных Штатов.

774

За исключением этого параграфа, большинство статистических данных в этой главе — а их очень много — будет приведено в сносках. Источником большинства из них является Statistical History of the United States, from Colonial Times to the Present (New York, 1976). Статистические данные о социально-экономическом развитии в 1940-х годах см. в главе 3..

775

ВНП вырос с 227,2 миллиарда долларов в 1940 году до 355,3 миллиарда долларов в 1950 году, то есть на 56,3 %, но все это произошло в период с 1940 по 1945 год; в 1950 году ВНП составлял 355,3 миллиарда долларов, то есть почти точно такой же, как в 1945 году. Рост в 1960-е годы, в значительной степени опирающийся на технологические достижения 1940–1950-х годов, оказался особенно впечатляющим: ВНП в 1970 году составил 722,5 млрд долларов, что на 48,1 % больше, чем в 1960 году. ВНП на душу населения составлял 1720 долларов в 1940 году, 2342 доллара в 1950 году, 2699 долларов в 1960 году и 3555 долларов в 1970 году. Все цифры приведены в постоянных долларах 1958 года.

776

Базовая трехцентовая марка существовала с 1932 года. В 1958 году она подорожала до четырех центов, а в период с 1963 по 1968 год — до пяти центов. После этого цена росла ещё быстрее, до тридцати двух центов в 1995 году.

777

Среднедневная посещаемость школ выросла с 22,3 миллиона в 1950 году до 32,3 миллиона в 1960 году, а число учителей (и другого не руководящего персонала) — с 914 тысяч до 1,4 миллиона (две трети из них — женщины). Процент 17-летних, окончивших среднюю школу, вырос за эти годы с 57,4 до 63,4 % (и до 75,6 % в 1970 году). Общее число студентов колледжей и университетов, желающих получить степень, увеличилось с 2,3 миллиона в 1950 году (14,2 процента людей в возрасте от 18 до 24 лет) до 3,6 миллиона (22,2 процента) в 1960 году (и до 7,9 миллиона, 32,1 процента, в 1970 году).

778

Richard Easterlin, Birth and Fortune: The Impact of Numbers on Personal Welfare (New York, 1980), 21. О критике образования в то время см. Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 43–80.

779

Alfred Chandler, Jr., «The Competitive Performance of U.S. Industrial Enterprise Since the Second World War», Business History Review, 68 (Spring 1994), 1–72; John Brooks, The Great Leap: The Past Twenty-Five Years in America (New York, 1966); Stephen Ambrose, Eisenhower: Soldier and President (New York, 1990), 490.

780

Kirkpatrick Sale, Power Shift: The Rise of the Southern Rim and Its Challenge to the Eastern Establishment (New York, 1975), 29–35.

781

Общество с большим количеством детей вынуждено направлять ресурсы на людей, которые, не будучи занятыми в трудовой деятельности, не являются производителями. В этом смысле дети (как и многие пожилые люди) могут быть «бременем» для экономики. Тем не менее, дети бэби-бума представляли собой большой рынок товаров. См. главу 3.

782

Десятилетие после 1900 года ознаменовалось рекордно высокой иммиграцией и ростом населения с 76,1 до 92,4 миллиона человек, или на 21,4 процента. С 1940 по 1950 год население выросло с 132,1 до 151,6 миллиона, или на 14,7 %; с 1960 по 1970 год — с 180,6 до 204,8 миллиона, или на 13,5 %.

783

В этих цифрах измеряется частный, некорпоративный долг. Частный долг, включая корпоративный, вырос с 246,4 миллиарда долларов в 1950 году до 566,1 миллиарда долларов в 1960 году. Цифры приведены в текущих долларах; в постоянных долларах рост был несколько скромнее.

784

Экспансия, а также бесхозяйственность и распространение телевидения нанесли серьёзный ущерб второстепенным лигам. Десегрегация бейсбола помогла убить негритянские лиги.

785

Oakley, God’s Country, 250.

786

Крок купил бизнес в 1961 году у братьев Макдональд в Калифорнии. Harvey Levenstein, Paradox of Plenty: A Social History of Eating in Modern America (New York, 1993), 227–30. К 1992 году в США насчитывалось 8600 франшиз McDonald’s.

787

John Keats, The Insolent Chariots (Philadelphia, 1958).

788

Halberstam, Fifties, 124–27, 478–95; Stephen Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 74.

789

Hine, Populuxe, 3–5, 87–88, 160–68; Levenstein, Paradox of Plenty, 114; Elaine Tyler May, «Cold War — Warm Hearth: Politics and the Family in Postwar America», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 157–58.

790

Michael Smith, «Advertising the Atom», in Michael Lacey, ed., Government and Environmental Politics: Essays on Historical Developments Since World War Two (Washington, 1989), 246; and Allan Winkler, Life Under a Cloud: American Anxiety About the Atom (New York, 1993), 136–64. См. Paul Boyer, By the Bomb’s Early Light: American Thought and Culture at the Dawn of the Atomic Age (New York, 1985), для отношения к атомным вещам до 1950 года.

791

Фрэнсис Крик, английский физик, был ещё одним ключевым членом команды.

792

Lewis Thomas, The Youngest Science: Notes of a Medicine-Watcher (New York, 1983), 27–30; Paul Starr, The Social Transformation of American Medicine (New York, 1982), 338–47.

793

Oakley, God’s Country, 313.

794

Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991), 157. Статистика продолжительности жизни была одной из многих данных о состоянии здоровья, которые выявили влияние бедности и расовой дискриминации. В 1950 году ожидаемая продолжительность жизни при рождении для белых составляла 69,1, для негров (и «других») — 60,8. В 1960 году эти показатели составили 70,6 для белых и 63,6 для негров. Ожидаемая продолжительность жизни женщин при рождении в 1950 году превышала ожидаемую продолжительность жизни мужчин на 5,5 лет (71,1 года против 65,6). Постепенно гендерный разрыв увеличивался: к 1970 году ожидаемая продолжительность жизни женщин при рождении составила 74,8 года по сравнению с 67,1 года у мужчин — разница в 7,7 года.

795

Thomas McKeown, The Role of Medicine: Dream, Mirage, or Nemesis? (Princeton, 1979).

796

James Patterson, The Dread Disease: Cancer and Modern American Culture (Cambridge, Mass., 1987).

797

В 1957 году курили 52 процента американских мужчин и 34 процента американских женщин старше 18 лет. И только в конце 1970-х годов — после широкого распространения научных предупреждений о вреде табака — эти показатели начали неуклонно снижаться.

798

John Burnham, «American Medicine’s Golden Age: What Happened to It?» Science, 215 (March 19, 1982), 1474–79.

799

Дети с ревматической лихорадкой или лейкемией умирали гораздо чаще, чем дети, заболевшие полиомиелитом; полиомиелит обычно не приводил к смерти. Но полиомиелит распространялся эпидемиями и был гораздо страшнее в то время.

800

O’Neill, American High, 136–39. К 1960-м годам АМА отдавала предпочтение живым вирусным вакцинам, которые предпочитал доктор Альберт Сабин и другие исследователи.

801

Daniel Bell, «The End of Ideology in the West», in Bell, The End of Ideology: On the Exhaustion of Political Ideas in the Fifties (Glencoe, 1960), 393–407.

802

Juliet Schor, The Overworked American: The Unexpected Decline of Leisure (New York, 1991). Шор считает 1950-е и 1960-е годы «золотым веком» относительно короткой рабочей недели в Америке; «переутомление» пришло позже.

803

В число исключенных вошли федеральные служащие, работающие по планам гражданской службы; большинство работников железных дорог, у которых был свой собственный пенсионный план; большинство работников домашнего хозяйства и фермерских хозяйств; а также многие самозанятые. Работники, охваченные программой социального обеспечения (программа страхования по старости, потери кормильца и инвалидности, или OASDI), в 1950-е годы платили все больший процент от своей зарплаты — с 1,5 процента в 1950 году до 3 процентов в 1960 году. Работодатели отчисляли те же проценты. Самозанятые платили более высокий процент.

804

В 1954 году профсоюзы представляли 25,4 процента всех работников, что уступает только рекордному показателю в 25,5 процента, зафиксированному в 1953 году.

805

Nelson Lichtenstein, «From Corporatism to Collective Bargaining: Organized Labor and the Eclipse of Social Democracy in the Postwar Era», in Fraser and Gerstle, eds., Rise and Fall, 142.

806

David Brody, «Workplace Contractualism in Comparative Perspective», in Nelson Lichtenstein and Howell John Harris, eds., Industrial Democracy in America: The Ambiguous Promise (Cambridge, Eng., 1993), 176–205.

807

Robert Zieger, American Workers, American Unions, 1920–1985 (Baltimore, 1986), 138–57, 169; Robert Griffith, «Dwight D. Eisenhower and the Corporate Commonwealth», American Historical Review, 87 (Feb. 1982), 87–122. Во время Корейской войны число перерывов в работе выросло до рекордного (для того времени) уровня — 5117 в 1952 году. После этого, однако, наступил относительный мир: значительно меньше остановок (менее 4000 в год в течение большинства последующих лет 1950-х годов) и значительно меньше работников, участвовавших в них.

808

Levenstein, Paradox of Plenty, 116–18; Skolnick, Embattled Paradise, 55–56.

809

Daniel Bell, «Toward the Great Instauration: Religion and Culture in a Post-Industrial Age», in Bell, The Cultural Contradictions of Capitalism (New York, 1976), 146–71.

810

David Halle and Frank Romo, «The Blue-Collar Working Classes», in Alan Wolfe, ed., America at Century’s End (Berkeley, 1991), 152–78; Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 478–84; Morris Janowitz, The Last Half-Century: Societal Change and Politics in America (Chicago, 1978), 129–33; Richard Parker, The Myth of the Middle Class (New York, 1972); Daniel Bell, «Work and Its Discontents», in Bell, End of Ideology, 227–72.

811

Zieger, American Workers, 140–44, делает предварительный вывод о том, что в 1974 году 60 процентов американской рабочей силы все ещё относились к «рабочему классу».

812

C. Wright Mills, White Collar: The American Middle Classes (New York, 1951); Paul Goodman, Growing Up Absurd: Problems of Youth in the Organized Society (New York, 1960).

813

О женщинах и работе см. главу 12.

814

Herbert Gans, The Levittowners: Ways of Life and Politics in a New Suburban Community (New York, 1967), 417; Eli Chinoy, Automobile Workers and the American Dream (Boston, 1955); David Halle, America’s Working Man: Work, Home, and Politics Among Blue-Collar Property Owners (Chicago, 1984).

815

Определения бедности весьма противоречивы. Чаще всего как современники, так и более поздние наблюдатели используют процентное соотношение этой величины для той эпохи. Под «бедностью» в таких определениях подразумевалось наличие недостаточного дохода (из всех источников, включая государственную помощь и благотворительность), чтобы жить на «достойном» уровне. В середине-конце 1950-х годов этот уровень обычно считался равным примерно 2000–2500 долларов в год для семьи из четырех человек. James Patterson, America’s Struggle Against Poverty, 1900–1994 (Cambridge, Mass., 1995), 78–98. Более подробное обсуждение проблемы бедности в послевоенный период см. в главах 17 и 18.

816

В 1980-х годах профсоюзы стремительно сокращались; к 1995 году только 15 процентов работников несельскохозяйственного сектора США состояли в профсоюзах.

817

Zieger, American Workers, 158–62.

818

Melvyn Dubofsky, The State and Labor in Modern America (Chapel Hill, 1994), 217–23; Diggins, Proud Decades, 322.

819

Кроме того, эти показатели продолжали снижаться в 1960-е годы. К 1970 году процент родившихся за границей снизился до 4,7 %, что стало рекордно низким показателем за все десятилетия, а процент людей с иностранным или смешанным происхождением упал до 11,7 %. Для сравнения, в 1910 году иностранные уроженцы составляли 14,7 % американского населения, а в 1920 году 21,3 % — уроженцы иностранного или смешанного происхождения. Это были рекордные показатели для десятилетних периодов двадцатого века. После 1970 года, отчасти благодаря более либеральным иммиграционным законам, иммиграция возросла — стремительно в 1980-х и 1990-х годах. См. главу 19.

820

Bernard Weisberger, «A Nation of Immigrants», American Heritage, Feb./March 1994, pp. 75ff; Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 145–46. О более ранних тенденциях см. Robert Divine, American Immigration Policy, 1924–1952 (New Haven, 1957).

821

Нет нужды говорить, что многие люди, особенно из Мексики, имевшей длинную и легко пересекаемую границу с Соединенными Штатами, приехали в США незамеченными переписью. Тем не менее в 1950-х годах нелегальная иммиграция из Мексики и других стран была относительно незначительной; значительный рост произошел позже, в основном после 1970 года.

822

Polenberg, One Nation Divisible, 145–46.

823

Herberg’s subtitle was An Essay in American Religious Sociology (Garden City, N.Y., 1955).

824

The subtitle of Glazer and Moynihan’s book was The Negroes, Puerto Ricans, Jews, Italians, and Irish of New York City (Cambridge, Mass., 1963).

825

Leo Ribuffo, «God and Contemporary Politics», Journal of American History, 79 (March 1993), 1515–33.

826

Whitfield, Culture of the Cold War, 83–84; O’ Neill, American High, 212–15.

827

Католические лидеры, конечно, не говорили за всех верующих; миллионы людей практиковали контроль рождаемости.

828

James Hunter and John Rice, «Unlikely Alliances: The Changing Contours of American Religious Faith», in Wolfe, ed., America at Century’s End, 310–39.

829

Nora Sayre, Running Time: Films of the Cold War (New York, 1982), 207–14.

830

Whitfield, Culture of the Cold War, 88.

831

Robert Bellah, «Civil Religion in America», Daedalus, 96 (Winter 1967), 1–21.

832

Whitfield, Culture of the Cold War, 78–80; George Marsden, «Evangelicals and the Scientific Culture: An Overview», in Michael Lacey, ed., Religion and Twentieth-Century Intellectual Life (Washington, 1989), 23–48.

833

Грэм также был близок к семье Никсона. Много позже (в 1993 и 1994 годах) он проводил похоронные службы для Патриции и Ричарда Никсона.

834

William McLoughlin, Billy Graham: Revivalist in a Secular Age (New York, 1960).

835

Oakley, God’s Country, 322.

836

Paul Boyer, When Time Shall Be No More: Prophecy Belief in Modern American Culture (Cambridge, Mass., 1992). По оценкам Бойера, 2, эти убеждения становились все более сильными в более поздние годы. Около 40 % американцев, пишет он, заявили в 1980 году в ходе опроса Гэллапа, что Библия — это буквальное слово Бога; ещё 45 % сказали, что Библия боговдохновенна.

837

Donald Meyer, The Positive Thinkers: Religion as Pop Psychology from Mary Baker Eddy to Oral Roberts (New York, 1980), 258–95; New York Times, Dec. 16, 1993 (obituary); Whifield, Culture of the Cold War, 83–84.

838

Frederick Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 113. См. также William Lee Miller, «Some Negative Thinking About Norman Vincent Peale», Reporter, 12 (Jan. 13, 1955), 19–24.

839

Landon Jones, Great Expectations: America and the Baby Boom Generation (New York, 1980), 38–39. Разумеется, не стоит воспринимать эти цифры слишком буквально: ни одно из двух определений понятия «пригород» не совпадает полностью. Используемые здесь цифры основаны на определениях переписи населения и описывают людей, живущих «за пределами центральных городов», но в пределах «стандартных столичных статистических районов» (SMSA). В разных регионах и в разных переписях населения определение ССМСП было разным, но в целом этот термин обозначал округ или группу прилегающих округов, содержащих город или «города-побратимы» с населением 50 000 человек и более.

840

James Baughman, The Republic of Mass Culture: Journalism, Filmmaking, and Broadcasting in America Since 1941 (Baltimore, 1992), 35–36, 61–62.

841

Jon Teaford, The Twentieth-Century American City: Problem, Promise, and Reality (Baltimore, 1986), 98–110. Mumford cited in Russell Jacoby, The Last Intellectuals: American Culture in the Age of Academe (New York, 1987), 57–60.

842

Teaford, Twentieth-Century American City, 112; Mark Reutter, «The Last Promise of the American Railroad», Wilson Quarterly (Winter 1994), 10–35.

843

Kenneth Jackson, Crabgrass Frontier: The Suburbanization of the United States (New York, 1985), 219–30. Also Martin Anderson, The Federal Bulldozer: A Critical Analysis of Urban Renewal, 1949–1962 (New York, 1962); Mark Gelfand, A Nation of Cities: The Federal Government and Urban America, 1933–1968 (New York, 1975); and Thomas O’Connor, Building a New Boston: Politics and Urban Renewal, 1950–1970 (Boston, 1993).

844

Robert Griffith, «Forging America’s Postwar Order: Domestic Politics and Political Economy in the Age of Truman», in Michael Lacey, ed., The Truman Presidency (Washington, 1989), 57–88.

845

Teaford, Twentieth-Century American City, 122–26.

846

Jane Jacobs, The Death and Life of Great American Cities (New York, 1961); Lewis Mumford, The Urban Prospect (New York, 1962); William Whyte, ed., The Exploding Metropolis (New York, 1958).

847

Robert Fishman, Bourgeois Utopias: The Rise and Fall of Suburbia (New York, 1987), 182–220.

848

(Boston, 1956).

849

Слово «disturbia» в английском языке не является самостоятельным словом в строгом смысле. Оно является неологизмом, образованным от слов «disturb» (беспокоить, тревожить) и «suburbia» (пригород, пригородная зона). В основном, «disturbia» используется для описания чувства тревоги, беспокойства или дискомфорта, вызванного современной жизнью, особенно в контексте жизни в пригороде с его однообразием и потребительством. — Прим. переводчика.

850

Richard Gordon et al., The Split-Level Trap (New York, 1960), 33, 54, 142.

851

Stanley Rowland, «Suburbia Buys Religion», Nation, July 28, 1956, pp. 78–80.

852

With Reuel Denney, subtitled A Study of the Changing American Character (New Haven, 1950).

853

David Riesman, «The Suburban Sadness», in William Dobriner, ed., The Suburban Community (New York, 1958), 375–402.

854

O’Neill, American High, 23.

855

Удобное резюме многих из этих критических замечаний в Richard Pells, The Liberal Mind in a Conservative Age: American Intellectuals in the 1940s and 1950s (New York, 1985), 232–48. Книга Уайта вышла в 1956 году.

856

Daniel Bell, End of Ideology. Also Howard Brick, Daniel Bell and the Decline of Intellectual Radicalism (Madison, 1986).

857

Janowitz, Last Half-Century, 418–30; Skolnick, Embattled Paradise, 151–52; and Jonathan Imber, ed., The Feeling Intellect: Selected Writings by Philip Rieff (Chicago, 1990). Oscar Handlin’s The Uprooted (New York, 1951) об американской иммиграции, здесь подчеркиваются подобные психологические эффекты. Книга получила Пулитцеровскую премию по истории.

858

Mills, White Collar, xv.

859

Randy Roberts and James Olson, Winning Is the Only Thing: Sports in America Since 1945 (Baltimore, 1989), 73–92.

860

(Boston, 1958).

861

John Higham, «Changing Paradigms: The Collapse of Consensus History», Journal of American History, 76 (Sept. 1989), 460–66.

862

Jonathan Rieder, Canarsie: The Jews and Italians of Brooklyn Against Liberalism (Cambridge, Mass., 1985), 17–18; Hine, Populuxe, 32–35; Gans, The Levittowners, xxvii, 180.

863

Skolnick, Embattled Paradise, 60–62, 151–52, 160–63, 174–77, 202–3.

864

George Lipsitz, «The Making of Disneyland», in William Graebner, ed., True Stories from the American Past (New York, 1993), 179–96.

865

Адорно (1954) цитируется по James Gilbert, A Cycle of Outrage: America’s Reaction to the Juvenile Delinquent in the 1950s (New York, 1986), 75; Van Dusen (1953) cited in David Halberstam, «Discovering Sex», American Heritage, May/June, 1993, p. 42; Самым тревожным борцом с преступностью среди несовершеннолетних (в 1954 году) был Роберт Хендриксен, сенатор-республиканец из Нью-Джерси, цитируемый в Gilbert, Cycle of Outrage, 75. См. также Daniel Bell, The Cultural Contradictions of Capitalism (New York, 1976), esp. 33–84; и Daniel Boorstin, The Americans: The Democratic Experience (New York, 1973), esp. 525–55.

866

О продуктах питания и диетах см. Harvey Levenstein, Paradox of Plenty: A Social History of Eating in Modern America (New York, 1993), 106–10, 119–26. Общие интерпретации подъема консьюмеризма и массовой культуры, особенно до 1940 года, включены в David Nasaw, Going Out: The Rise and Fall of Public Amusements (New York, 1993); William Leach, Land of Desire: Merchants, Power, and the Rise of a New American Culture (New York, 1993); и Richard Fox and T. J. Jackson Lears, eds., The Culture of Consumption: Critical Essays in American History (New York, 1983), esp. 1–38, 101–41.

867

Первоначально в Partisan Review, Spring 1960. Reprinted in his Against the American Grain (New York, 1962), quote on 37.

868

Оценки Макдональда и других критиков включены в Michael Wreszin, A Rebel in Defense of Tradition: The Life and Politics of Dwight Macdonald (New York, 1994); Richard Pells, The Liberal Mind in a Conservative Age: American Intellectuals in the 1940s and 1950s (New York, 1985), 174–82, 348–49; William O’Neill, Coming Apart: An Informal History of America in the 1960s (Chicago, 1971), 225–26; and Gilbert, Cycle of Outrage, 118–20.

869

Однако новый литературный канон в основном исключал женщин-писательниц.

870

Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991), 56–57; Janice Radway, Reading the Romance: Women, Patriarchy, and Popular Literature (Chapel Hill, 1984), 25–30; Morris Janowitz, The Last Half-Century: Societal Change and Politics in America (Chicago, 1978), 351–52.

871

Nora Sayre, Running Time: Films of the Cold War (New York, 1982), 195–98. См. также chapter 7 on the Red Scare, above.

872

Peter Biskind, Seeing Is Believing: How Hollywood Taught Us to Stop Worrying and Love the Fifties (New York, 1983), esp. 44–56, 117–20. Также см. Douglas Gomery, «Who Killed Hollywood?» Wilson Quarterly (Summer 1991), 106–12.

873

Антивоенная тематика, конечно, была осторожно подана: Paths of Glory (Тропы славы), хотя и был бескомпромиссным, затрагивал относительно безопасную тему — идиотизм иностранных армий в Первой мировой войне. Голливуд, как и другие создатели популярной культуры после 1945 года, в основном прославлял участие Америки во Второй мировой войне.

874

См. George Lipsitz, Class and Culture in Cold War America: A Rainbow at Midnight (New York, 1981), 173–94; and John Fiske, ed., Understanding Popular Culture (Boston, 1989), 18–21, 159–62.

875

Joseph Goulden, The Best Years, 1945–1950 (New York, 1976), 175.

876

Erik Barnouw, Tube of Plenty: The Evolution of American Television (New York, 1982); Karal Ann Marling, As Seen on TV: The Visual Culture of Everyday Life in the 1950s (Cambridge, Mass., 1994); Stephen Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 153–54; Douglas Gomery, «As the Dial Turns», Wilson Quarterly (Autumn 1993), 41–46; William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 67.

877

Janowitz, Last Half-Century, 337–338; Landon Jones, Great Expectations: America and the Baby Boom Generation (New York, 1980), 120–23.

878

James Baughman, The Republic of Mass Culture: Journalism, Filmmaking, and Broadcasting in America Since 1941 (Baltimore, 1992), 48–54.

879

Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 148.

880

Baughman, Republic of Mass Culture, 61.

881

J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 103–10.

882

Там же, 107; Baughman, Republic of Mass Culture, 74–75.

883

Статистику по аудиториям и многим другим вопросам можно найти в Tim Brooks and Earle Marsh, The Complete Directory to Prime Time Network TV Shows, 1946– Present, 5th ed. (New York, 1992), 802–4.

884

«The Honeymooners», featuring Gleason as a bus driver, focused on working-class life and did very well. So did «The Life of Riley.»

885

Oakley, God’s Country, 104. См. также James Davidson and Mark Lytle, «From Rosie to Lucy: The Mass Media and Images of Women in the 1950s», in Davidson and Lytle, After the Fact: The Art of Historical Detection (New York, 1992), 303–28.

886

Скандалы с викторинами описывали многие историки, в том числе Whitfield, Culture of the Cold War, 172–76.

887

Oakley, God’s Country, 110. Спустя несколько лет Дэвид Карп добавил, что телевидение — это «самая наглая, вульгарная, шумная и позорная форма развлечений со времен медвежьей травли, собачьих боев и сезонных погромов в царской России». (New York Times Magazine, Jan. 23, 1966).

888

By Rudolph Flesch.

889

Marty Jezer, The Dark Ages: Life in the United States, 1945–1960 (Boston, 1982), 132; David Farber, The Age of Great Dreams: America in the 1960s (New York, 1994), 49–66.

890

Среди его самых известных работ были The Gutenberg Galaxy: The Making of Typographic Man (Toronto, 1962), и Understanding Media: The Extensions of Men (New York, 1964). Вдумчивая оценка мышления Маклюэна — это William McKibben, «Reflections: What’s On?», New Yorker, March 9, 1992, pp. 40ff.

891

Whitfield, Culture of the Cold War, 153–54. См. также Ben Bagdikian, The Media Monopoly (Boston, 1983); и William Tillinghast, «Declining Newspaper Readership: The Impact of Region and Urbanization», Journalism Quarterly, 58 (1981), 14–23.

892

Herbert Gans, The Urban Villagers: Group and Class in the Life of Italian-Americans (New York, 1962), 187–96.

893

Рецензии на некоторые из этих работ см. Frank McConnell, «Seeing Through the Tube», Wilson Quarterly (Sept. 1993), 56–65; Douglas Davis, The Five Myths of Television Power (New York, 1993); Fiske, Understanding Popular Culture, 134–36; and Gilbert, Cycle of Outrage, 109–26.

894

См. Lawrence Levine, «The Folklore of Industrial Capitalism: Popular Culture and Its Audiences» (и реплики других), American Historical Review, 94 (Dec. 1992), 1369–1430.

895

Gans, Urban Villagers, 194–96; Radway, Reading the Romance, 209–22; John Fiske, Television Culture (London, 1987), 314–17.

896

John D’Emilio and Estelle Freedman, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (New York, 1988), 260–62; George Chauncey, Jr., «The Postwar Sex Crime Panic», in William Graebner, ed., True Stories from the American Past (New York, 1993), 161–78.

897

Книги были изданы компанией W. B. Saunders из Филадельфии. Удобное изложение данных и влияния Кинси можно найти в Goulden, Best Years, 188–94; William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 45–48; and Regina Markell Morantz, «The Scientist as Sex Crusader: Alfred C. Kinsey and American Culture», American Quarterly, 29 (Winter 1979), 563–89. О’Нил назвал Кинси «одним из великих революционеров частной жизни» (48). John Burnham, Bad Habits: Drinking, Smoking, Taking Drugs, Gambling, Sexual Misbehavior, and Swearing in American History (New York, 1993), 190–91, гораздо более цензурна.

898

Whitfield, Culture of the Cold War, 184–85.

899

O’Neill, American High, 47–48.

900

Goulden, Best Years, 194.

901

Lionel Trilling, «The Kinsey Report», in Trilling, The Liberal Imagination: Essays on Literature and Society (New York, 1950), 223–42.

902

Однако Университет Индианы продолжал поддерживать Кинси. Институт секс-исследований при нём оставался центром подобных исследований.

903

О Маттахине см. John D’Emilio, Sexual Politics, Sexual Communities: The Making of a Homosexual Minority in the United States, 1940–1970 (Chicago, 1983), 58–86.

904

«Life Before Stonewall», Newsweek, July 4, 1994, pp. 78–79.

905

Следующее крупное исследование сексуального поведения американцев появилось только в 1994 году.: Edward Laumann et al., The Social Organization of Sexuality: Sexual Practices in the United States (Chicago, 1994). It, too, relied mainly on interviews and provoked debate.

906

Oakley, God’s Country, 306–7; Halberstam, «Discovering Sex.»

907

Burnham, Bad Habits, 194–96. А Провокационная феминистская критика, подчеркивающая, что «Плейбой» особенно привлекал молодых мужчин, стремящихся к свободе и безответственности, — это Barbara Ehrenreich, «Playboy Joins the Battle of the Sexes», in Ehrenreich, The Hearts of Men: American Dreams and the Flight from Commitment (New York, 1983), 42–51.

908

Oakley, God’s Country, 307–8.

909

Код, как описано в New York Times, Feb. 4, 1994. См. также Gilbert, Cycle of Outrage, 169, 189.

910

Oakley, God’s Country, 309.

911

Sayre, Running Time, 161.

912

Halberstam, «Discovering Sex», 48. См. также Burnham, Bad Habits, 191; and O’Neill, American High, 48–50.

913

Randall Collins and Scott Cottrane, Sociology of Marriage and the Family (Chicago, 1991), 158.

914

Carl Degler, At Odds: Women and the Family in America from the Revolution to the Present (New York, 1980), 456–57.

915

Daniel Yankelovich, The New Morality (New York, 1974), 96–97.

916

Проницательная оценка книги Фридан и других аспектов 1950-х годов — это Joanne Meyerowitz, «Beyond the Feminine Mystique: A Reassessment of Postwar Mass Culture, 1946–1958», Journal of American History, 79 (March 1993), 1455–82. Обзор женщин в 1950-х гг. Eugenia Kaledin, Mothers and More: American Women in the 1950s (Boston, 1984).

917

Davidson and Lytle, «From Rosie to Lucy», 312.

918

Skolnick, Embattled Paradise, 71.

919

Jezer, Dark Ages, 247.

920

Halberstam, «Discovering Sex», 56, from Better Homes and Gardens.

921

Автор сценария — Джозеф Манкевич. В фильме снялся весь звездный состав, включая Гэри Меррилла, Джорджа Сандерса, Селесту Хольм и (в первой роли, которая привлекла к ней внимание) Мэрилин Монро.

922

Paul Goodman, Growing Up Absurd (New York, 1960), 13; Pells, Liberal Mind, 214.

923

Oakley, God’s Country, 407; Jezer, Dark Ages, 223.

924

Для другого аргумента, который склонен обвинять культуру холодной войны в поощрении домашнего уюта, см. Elaine Tyler May, «Cold War — Warm Hearth: Politics and the Family in Postwar America», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 153–81; и May, Homeward Bound: American Families in the Cold War Era (New York, 1988).

925

Cynthia Harrison, On Account of Sex: The Politics of Women’s Issues, 1945–1958 (Berkeley, 1988), 37, 59–61.

926

William Chafe, The Paradox of Change: American Women in the 20th Century (New York, 1991), 179–81; Leuchtenburg, Troubled Feast, 74; Degler, At Odds, 440.

927

Процент взрослых мужчин, занятых в трудовой деятельности, в эти годы колебался от 84 до 87 процентов.

928

Dorothy Cobble, Dishing It Out: Waitresses and Their Unions in the 20th Century (Urbana, 1991); Nancy Gabin, Feminism in the Labor Movement: Women and the United Automobile Workers, 1935–1975 (Ithaca, 1990).

929

Degler, At Odds, 424–25.

930

Richard Easterlin, Birth and Fortune: The Impact of Numbers on Personal Welfare (New York, 1980), 66–69, 170; Collins and Cottrane, Sociology, 178. В 1950 году работало 30 процентов женщин с детьми в возрасте от 6 до 17 лет, в 1960 году — 40 процентов. Процент работающих женщин с детьми до 6 лет увеличился за тот же период с 13 до 20 процентов. В 1960 году 50 процентов женщин в возрасте от 45 до 54 лет были заняты в рабочей силе, по сравнению с 36 процентами женщин в возрасте от 25 до 34 лет, 46 процентами женщин в возрасте от 20 до 24 лет и 37 процентами женщин в возрасте от 55 до 64 лет.

931

Leach, Land of Desire; and Chafe, Paradox, 188, о тенденциях среди замужних женщин среднего класса.

932

O’Neill, American High, 42–44.

933

Skolnick, Embattled Paradise, 207; Gilbert, Cycle of Outrage, 5–8; Chauncey, «Postwar Sex Crime Panic.»

934

Gilbert, Cycle of Outrage, 64, 93–104.

935

Biskind, Seeing Is Believing, 202–6; Sayre, Running Time, 110–12.

936

Oakley, God’s Country, 272.

937

Белая версия была самым продаваемым вариантом.

938

Carl Belz, The Story of Rock (New York, 1969); Ed Ward et al., Rock of Ages: The Rolling Stone History of Rock and Roll (New York, 1986); George Lipsitz, «‘Ain’t Nobody Here But Us Chickens’: The Class Origins of Rock and Roll», in Lipsitz, Class and Culture, 195–225. Другая чернокожая звезда эпохи, Литтл Ричард, достиг второго места в ритм-энд-блюзовых чартах в 1955 году с песней «Tutti Frutti». См. Tony Scherman, «Little Richard’s Big Noise», American Heritage, Feb./March 1995, pp. 54–56.

939

Todd Gitlin, The Sixties: Years of Hope, Days of Rage (New York, 1987), 37–41.

940

Peter Guralnick, Last Train to Memphis: The Rise of Elvis Presley (Boston, 1994), 5–6, 60–65; Jezer, Dark Ages, 280; Halberstam, Fifties, 471.

941

New York Times, June 7, 1993; Daniel Boorstin, The Image in America: A Guide to Pseudo-Events in America (New York, 1961), 156–61.

942

Jezer, Dark Ages, 279; Gilbert, Cycle of Outrage, 18.

943

Обсуждение битников см. в главе 14.

944

Как и в предыдущих главах, я иногда использую здесь слова «негр», «индеец», «мексиканец», которые большинство американцев (как белых, так и «небелых») использовали в 1950-х годах. (См. примечание 12 к главе 1.) После 1970 года или около того термин «коренной американец» стал предпочитаться некоторыми американскими индейцами. Люди, осознающие своё смешанное происхождение, часто не знали, как себя называть. До 1970-х годов многие «индейцы смешанной крови» говорили переписчикам, что они «белые». Предполагается, что так же поступали и некоторые светлокожие люди африканского происхождения, которые обижались, что их называют «мулатами» или «небелыми». Перепись не учитывала «латиноамериканцев» до 1970 года. К 1980-м годам термин «испаноязычный» подвергся критике — ведь далеко не все жители Южной Америки или Вест-Индии имеют испанское происхождение, но эти споры — другая, более поздняя история.

945

Terry Wilson, Teaching American Indian History (Washington, 1993), 39–42; Russell Thornton, American Indian Holocaust and Survival: A Population History Since 1492 (Norman, 1987).

946

Robert Berkhofer, The White Man’s Indian: Images of the American Indian from Columbus to the Present (New York, 1978), 179–88; William Hagan, American Indians (Chicago, 1979); Kenneth Philp, John Collier’s Crusade for Indian Reform, 1920–1954 (Tucson, 1976); and Ronald Takaki, A Different Mirror: A History of Multicultural America (Boston, 1993), 84–105, 228–45.

947

Francis Paul Prucha, «Indian Relations», in Jack Greene, ed., Encyclopedia of American Political History, Vol. 2 (New York, 1984), 609–22; Berkhofer, White Man’s Indian, 186–90.

948

В 1960 году в число индейцев впервые вошли жители Аляски и Гавайев, которые были приняты в штат в 1959 году. Примерно 15 000 индейцев проживали в этих новых штатах, в основном на Аляске. Как отмечалось ранее, все эти цифры могут обманывать. Многие индейцы, особенно до 1960 года, говорили переписчикам, что они белые. Только в 1960-х годах, с ростом самоуверенности и гордости индейцев, эта привычка начала меняться в значительной степени. К 1970 году 793 000 человек заявили переписчикам, что они индейцы. Это на 450 000 человек больше, чем в 1950 году, и такой скачок невозможно объяснить ростом населения.

949

Reed Ueda, Postwar Immigrant America: A Social History (Boston, 1994), 42–44; Victor Greene, «Immigration Policy», in Jack Greene, ed, Encyclopedia, 2:579–91; Roger Daniels, Asian America: Chinese and Japanese in the United States Since 1850 (Seattle, 1988), 195–98; Takaki, Different Mirror, 191–224, 246–76; and David Reimers, Still the Golden Door: The Third World Comes to America (New York, 1985). См. также главу 1 для получения дополнительных данных об американцах азиатского происхождения.

950

Daniels, Asian America, 283–84, 305–6. К близким родственникам относились супруги, родители, дети, братья и сестры граждан Соединенных Штатов. Когда эти новоприбывшие получали гражданство, их близкие родственники тоже могли приехать в Америку в качестве неквотируемых иммигрантов. Таким образом, со временем положения о воссоединении семей привели к гораздо более высокой иммиграции, чем предполагали законодатели. Законодательство 1948 года и последующих лет, касающееся «перемещенных лиц» и других беженцев, пострадавших от войны, позволило ещё нескольким южным и восточным европейцам (и другим) приехать в Соединенные Штаты, но их число было невелико. Американцы, выступавшие за либерализацию иммиграционной политики в эти годы, остались недовольны.

951

Joseph Fitzpatrick, Puerto Rican Americans: The Meaning of Migration to the Mainland (Englewood Cliffs, N.J., 1971), 10–15.

952

Программа была завершена в 1964 году. См. Ueda, Postwar Immigrant America, 32–35. Also Ernesto Galarza, Merchants of Labor: The Mexican Bracero Story (Charlotte, Calif., 1964); Richard Craig, The Bracero Program: Interest Groups and Foreign Policy (Austin, 1971); Carlos Cortes, «Mexicans», in Stephan Thernstrom, ed., Harvard Encyclopedia of American Ethnic Groups (Cambridge, Mass., 1980), 703; Mario Garcia, Mexican Americans: Leadership, Ideology, and Identity, 1930–1960 (New Haven, 1989); and Takaki, Different Mirror, 166–90, 311–39.

953

Abraham Hoffman, Unwanted Mexicans in the Great Depression (Tucson, 1974).

954

Reimers, Still the Golden Door, 37–60.

955

Ueda, Asian America, 32–34.

956

См. главу 1.

957

Stanley Lieberson, A Piece of the Pie: Blacks and White Immigrants Since 1880 (Berkeley, 1980), esp. 363–93.

958

Однако «Amos ’n’ Andy» оставался на радио до 1960 года. Melvin Ely, The Adventures of Amos ’n’ Andy: A Social History of an American Phenomenon (New York, 1991).

959

Robert Zangrando, The NAACP Crusade Against Lynching, 1909–1950 (Philadelphia, 1980). На пике в 1890–1895 годах число случаев линчевания негров составляло в среднем 121 в год. В 1950-х годах было зарегистрировано одиннадцать случаев линчевания негров. В период с 1960 по 1964 год было зарегистрировано ещё три случая, а в оставшуюся часть 1960-х годов — ни одного.

960

Robert Harris, Jr., Teaching African-American History (Washington, 1992), 51–64; Steven Lawson, Black Ballots: Voting Rights in the South, 1944–1969 (New York, 1976), 133–39.

961

Эти обычаи имели долгую историю, как описано в Edward Ayers, The Promise of the New South (New York, 1993), 132. См. также John Howard Griffin, Black Like Me (Boston, 1960), про чувства белого человека, который в 1950-х годах сделал себе чёрное лицо и выдавал себя за чёрного. Написание белыми газетами слова «negro» со строчной буквой «n» было ещё одной попыткой унизить чернокожих людей.

962

Werner Sollors, «Of Mules and Mares in a Land of Difference; or, Quadrupeds All?» American Quarterly, 42 (June 1990), 167–90.

963

Robert Zieger, American Workers, American Unions, 1920–1985 (Baltimore, 1986), 174–77; Herbert Hill, «Black Workers, Organized Labor, and Title VII of the 1964 Civil Rights Act: Legislative History and Litigation Record», in Hill and James Jones, Jr., eds., Race in America: The Struggle for Equality (Madison, 1993), 263–341; Reynolds Farley and Walter Allen, The Color Line and the Quality of Life in America (New York, 1987); and William Harris, The Harder We Run: Black Workers Since the Civil War (New York, 1982), 123–89.

964

Nora Sayre, Running Time: Films of the Cold War (New York, 1982), 180–82.

965

В 1990 году загородный клуб в Бирмингеме (штат Алабама), где проходил чемпионат PGA, по-прежнему не допускал чернокожих к участию в соревнованиях.

966

Richard Davies, America’s Obsession: Sports and Society Since 1945 (Ft. Worth, 1994), 35–61; Randy Roberts and James Olson, Winning Is the Only Thing: Sports in America Since 1945 (Baltimore, 1989), 30–45.

967

Arnold Hirsch, Making the Second Ghetto: Race and Housing in Chicago, 1940–1960 (New York, 1983), 242–74; Nicholas Lemann, The Promised Land: The Great Black Migration and How It Changed America (New York, 1991), esp. 59–107, 223–305; Thomas Sugrue, «Crabgrass-Roots Politics: Race, Rights, and the Reaction against Liberalism in the Urban North, 1940–1964», Journal of American History, 82 (Sept. 1995), 551–78.

968

Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 152.

969

Beyond the Melting Pot: The Negroes, Puerto Ricans, Jews, Italians, and Irish of New York City (Cambridge, Mass., 1963), 53.

970

См. главу 1.

971

Harvard Sitkoff, The Struggle for Black Equality, 1954–1992 (New York, 1993), 3–18.

972

Mark Tushnet, Making Civil Rights Law: Thurgood Marshall and the Supreme Court, 1936–1961 (New York, 1994); Nicholas Lemann, «The Lawyer as Hero», New Republic, March 13, 1993, pp. 32–37.

973

Genna Rae McNeil, «Charles Hamilton Houston: Social Engineer for Civil Rights», in John Hope Franklin and August Meier, eds., Black Leaders of the Twentieth Century (Urbana, 1982), 221–40; Richard Kluger, Simple Justice: The History of «Brown v. Board of Education» and Black America’s Struggle for Equality (New York, 1976), 105–94.

974

Ravitch, Troubled Crusade, 121.

975

Эти решения, соответственно, были в Sweatt v. Painter (339 U.S. 629 [1950]) и McLaurin v. Oklahoma State Regents for Higher Education (339 U.S. 637 [1950]).

976

Маршалл и другие, взяв на себя непростую задачу, полагали, что у них будет больше шансов одержать победу в делах о государственных школах, где, как они надеялись, судьи будут применять формулировку Четырнадцатой поправки, запрещающую штатам отказывать людям в равных правах без «надлежащей правовой процедуры», чем в попытках оспорить дискриминацию в частном секторе, практикуемую работодателями, ресторанами, столовыми, гостиницами и другими учреждениями. Борьба с расизмом требовала сложной последовательности юридических и политических сражений.

977

Ravitch, Troubled Crusade, 121.

978

Joe Klein, «The Legacy of Summerton: Brown v. Board of Education 40 Years Later», Newsweek, May 16, 1994, pp. 26–30.

979

На уровне Верховного суда это было 347 U.S. 483 (1954).

980

Kluger, Simple Justice, 656.

981

Dwight Eisenhower, Mandate for Change (Garden City, N.Y., 1963), 284–87; Kluger, Simple Justice, 657–75.

982

Anthony Lewis, Gideon’s Trumpet (New York, 1964); James Weaver, Warren: The Man, the Court, the Era (Boston, 1967); Kluger, Simple Justice, 678–99.

983

Kluger, Simple Justice, 700–710.

984

William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 153; Robert Norrell, Reaping the Whirlwind: The Civil Rights Movement in Tuskegee (New York, 1985), 72–74, 86–89; Chafe, Civilities and Civil Rights: Greensboro, North Carolina and the Black Struggle for Freedom (New York, 1980), 98–141; Kluger, Simple Justice, 724–29.

985

Julius Chambers, «Brown v. Board of Education», in Hill and Jones, eds., Race in America, 184–94; James Liebman, «Three Strategies for Implementing Brown Anew», in Там же, 112–66.

986

Sollors, «Of Mules and Mares», 171.

987

Ravitch, Troubled Crusade, 124–28; Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 155.

988

Существует обширная литература на эту тему. См. Christopher Jencks, Inequality: A Reassessment of the Effect of Family and Schooling in America (New York, 1972); and Jencks and Susan Mayer, The Social Consequences of Growing Up in a Poor Neighborhood: A Review (Evanston, 1989), 56–65.

989

Michael Klarman, «How Brown Changed Race Relations: The Backlash Thesis», Journal of American History, 81 (June 1994), 81–118.

990

Richard Fried, Nightmare in Red: The McCarthy Era in Perspective (New York, 1990), 176.

991

Newsweek, May 24, 1954, p. 25.

992

Stephen Ambrose, Eisenhower: Soldier and President (New York, 1990), 335, 406–19; Herbert Parmet, Eisenhower and the American Crusades (New York, 1972), 438–40; Charles Alexander, Holding the Line: The Eisenhower Era, 1952–1961 (Bloomington, Ind., 1975), 117–18; Robert Burk, The Eisenhower Administration and Black Civil Rights (Knoxville, 1984).

993

Ravitch, Troubled Crusade, 135.

994

Robert Griffith, «Dwight D. Eisenhower and the Corporate Commonwealth», American Historical Review, 87 (Feb. 1982), 116.

995

Ambrose, Eisenhower, 367–68.

996

Emmet John Hughes, The Ordeal of Power: A Political Memoir of the Eisenhower Years (New York, 1963), 201.

997

349 U.S. 294 (1955); Kluger, Simple Justice, 744–77.

998

Robert Weisbrot, Freedom Bound: A History of the Civil Rights Movement (New York, 1990), 94; Halberstam, The Fifties (New York, 1993), 430–31.

999

Weisbrot, Freedom Bound, 93.

1000

Time, Oct. 3, 1955, p. 19; I. F. Stone, The Haunted Fifties, 1953–1963 (Boston, 1963), 107–9; Stephen Whitfield, A Death in the Delta: The Story of Emmett Till (Baltimore, 1988); John Dittmer, Local People: The Struggle for Civil Rights in Mississippi (Urbana, 1994), 54–58. Позднее Брайант и Милам признали свою вину в обмен на деньги.

1001

Numan Bartley, The Rise of Massive Resistance: Race and Politics in the South During the 1950s (Baton Rouge, 1969).

1002

J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1956), 335.

1003

Dittmer, Local People, 45–54; Chafe, Civilities and Civil Rights; Neil McMillen, The Citizens’ Council: Organized Resistance to the Second Reconstruction, 1954–1964 (Urbana, 1971), 358.

1004

Ravitch, Troubled Crusade, 133–34.

1005

David Goldfield, Black, White, and Southern: Race Relations and Southern Culture, 1940 to the Present (Baton Rouge, 1990), 76–87.

1006

Jack Greenberg, Crusaders in the Courts: How a Dedicated Band of Lawyers Fought for the Civil Rights Revolution (New York, 1994); J. Harvie Wilkinson, From «Brown» to «Bakke»: The Supreme Court and School Integration, 1954–1978 (New York, 1978).

1007

Ravitch, Troubled Crusade, 138, 162; John Blum, Liberty, Justice, Order. Essays on Past Politics (New York, 1993), 311–12.

1008

Klein, «Legacy of Summerton.»

1009

«Segregation Persists: 40 Years After Brown», New York Times, May 17, 1994.

1010

Chambers, «Brown»; Washington Post, April 11, 1992.

1011

Adam Fairclough, Martin Luther King, Jr. (Athens, Ga., 1995), 23–26; William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 257.

1012

Taylor Branch, Parting the Waters: America in the King Years, 1954–1963 (New York, 1988), 125; David Lewis, King: A Biography (Urbana, 1970), 46–84; Martin Luther King, Jr., Stride Toward Freedom: The Montgomery Story (New York, 1958).

1013

Oakley, God’s Country, 204.

1014

Jo Ann Robinson, The Montgomery Bus Boycott and the Women Who Started It (Knoxville, 1987); Weisbrot, Freedom Bound, 13–15; Goldfield, Black, White, and Southern, 93–94.

1015

Aldon Morris, The Origins of the Civil Rights Movement: Black Communities Organizing for Change (New York, 1984), 18–25.

1016

О бойкоте см. Branch, Parting the Waters, 137–63, 173–205; Morris, Origins of the Civil Rights Movement, 51–63. Об исследованиях, посвященных Кингу, см. David Garrow, Bearing the Cross: Martin Luther King, Jr., and the Southern Christian Leadership Conference (New York, 1986), 11–82; и Adam Fairclough, To Redeem the Soul of America: The Southern Christian Leadership Conference and Martin Luther King, Jr. (Athens, Ga., 1987).

1017

Stephen Whitfield, Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 22.

1018

Branch, Parting the Waters, 87.

1019

John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988), 295–96.

1020

Уже после смерти Кинга стало известно, что он занимался плагиатом у других авторов во время подготовки своей докторской диссертации.

1021

Keith Miller, Voice of Deliverance: The Language of Martin Luther King, Jr., and Its Sources (New York, 1992).

1022

Branch, Parting the Waters, 119.

1023

Ambrose, Eisenhower, 408.

1024

Lemann, «Lawyer as Hero.»

1025

Branch, Parting the Waters, 191–93.

1026

Fairclough, To Redeem the Soul, 40, 53–54; Garrow, Bearing the Cross, 103–4, 120–21; Sitkoff, Struggle for Black Equality, 36.

1027

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 120. Also Eric Goldman, «Good-by to the Fifties — and Good Riddance», Harper’s, 220 (Jan. 1960), 27–29.

1028

Morris Dickstein, Gates of Eden: American Culture in the Sixties (New York, 1977), 88.

1029

Richard Pells, The Liberal Mind in a Conservative Age: American Intellectuals in the 1940s and 1950s (New York, 1985), 368–69.

1030

О школе «Горец» см. Todd Gitlin, The Sixties: Years of Hope, Days of Rage (New York, 1987), 75. Об Обществе Джона Бёрча см. Stephen Whitfield, The Culture of the Cold War (Baltimore, 1991), 41–42. Джон Бёрч был капитаном армии и баптистским миссионером, погибшим в столкновении с китайскими коммунистами вскоре после окончания Второй мировой войны.

1031

Daniel Bell, The Cultural Contradictions of Capitalism (New York, 1976), esp. 33–84; and Robert Collins, «David Potter’s People of Plenty and the Recycling of Consensus History», Reviews in American History, 16 (Sept. 1988), 321–35.

1032

Среди многочисленных вторичных свидетельств о битниках можно назвать следующие Lawrence Lipton, The Holy Barbarians (New York, 1958); и Bruce Cook, The Beat Generation (New York, 1971). См. также J. Ronald Oakley, God’s Country: America in the Fifties (New York, 1986), 397–400; Russell Jacoby, The Last Intellectuals: American Culture in the Age of Academe (New York, 1987), 64–67; and John Diggins, The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960 (New York, 1988), 267–69. Резкую критику поведения битников см. Norman Podhoretz, «The Know-Nothing Bohemians», Partisan Review, 25 (Spring 1958), 305–18. Гинзберг, при поддержке ACLU, одержал победу в последующих судебных баталиях и добился публикации своей работы.

1033

Kerouac, 8.

1034

Gitlin, Sixties, 51–52.

1035

James Sundquist, Politics and Policy: The Eisenhower, Kennedy, and Johnson Years (Washington, 1968), esp. 3–250.

1036

Robert Weisbrot, Freedom Bound: A History of America’s Civil Rights Movement (New York, 1990), 77.

1037

Taylor Branch, Parting the Waters: America in the King Years, 1954–1963 (New York, 1988), 257–58; Oakley, God’s Country, 377–78.

1038

Stephen Ambrose, Eisenhower: Soldier and President (New York, 1990), 441–44.

1039

Paul Conkin, Big Daddy from the Pedernales: Lyndon Baines Johnson (Boston, 1986), 139–42.

1040

Branch, Parting the Waters, 221.

1041

Sundquist, Politics and Policy, 243.

1042

Numan Bartley, The Rise of Massive Resistance: Race and Politics in the South During the 1950s (Baton Rouge, 1969), 7–8; Steven Lawson, Black Ballots: Voting Rights in the South, 1944–1969 (New York, 1976), 133–34.

1043

Tony Freyer, The Little Rock Crisis: A Constitutional Interpretation (Westport, Conn., 1984); Harvard Sitkoff, The Struggle for Black Equality, 1954–1992 (New York, 1993), 29–33; Herbert Parmet, Eisenhower and the American Crusades (New York, 1972), 509–12; Charles Alexander, Holding the Line: The Eisenhower Era, 1952–1961 (Bloomington, Ind., 1975), 197–200; Dwight Eisenhower, Waging Peace (Garden City, N.Y., 1965), 162–76; and William Pickett, Dwight D. Eisenhower and American Power (Wheeling, 111., 1995), 152–53.

1044

Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 136–38.

1045

Sherman Adams, First-Hand Report: The Story of the Eisenhower Administration (New York, 1961), 355.

1046

Oakley, God’s Country, 338–40.

1047

Там же, 341.

1048

Newsweek, Oct. 7, 1957, p. 30.

1049

Ключевыми случаями были Jencks v. U.S., 353 U.S. 657 (1957); Watkins v. U.S., 354 U.S. 178 (1957); and Yates v. U.S., 355 U.S. 66 (1957). Об этих случаях см. Whitfield, Culture of the Cold War, 50–51; and Richard Fried, Nightmare in Red: The McCarthy Era in Perspective (New York, 1990), 184–86.

1050

I. F. Stone, The Haunted Fifties, 1953–1963 (Boston, 1963), 203 (June 24, 1957).

1051

Bernard Schwartz, Super Chief: Earl Warren and His Supreme Court: Judicial Biography (New York, 1983), 250.

1052

William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 101.

1053

Walter Murphy, Congress and the Court: A Study in the Political Process (Chicago, 1962), 89.

1054

Там же, 161.

1055

Barenblatt v. U.S., 360 U.S. 109 (1959).

1056

Robert Divine, The Sputnik Challenge (New York, 1993); David Patterson, «The Legacy of President Eisenhower’s Arms Control Policies», in Gregg Walker et al., eds., The Military-Industrial Complex (New York, 1992), 228–29.

1057

Шуточная игра слов от агнл. «flope» — провал, неудача; «to stay» — оставаться, задерживаться и нового для американцев русского слова «спутник». — Прим. переводчика.

1058

Peter Biskind, Seeing Is Believing: How Hollywood Taught Us to Stop Worrying and Love the Fifties (New York, 1983), 337.

1059

William O’Neill, American High: The Years of Confidence, 1945–1960 (New York, 1986), 270.

1060

Названа в честь её председателя Роуэна Гейтера, юриста и главы Фонда Форда. Отчеты о докладе см. John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982), 184; Paul Nitze, with Ann Smith and Steven Reardon, From Hiroshima to Glasnost: At the Center of Decision, a Memoir (New York, 1989), 169; and Alan Wolfe, America’s Impasse: The Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981), 120–21.

1061

Впоследствии они были собраны и опубликованы в 1961 году под названием Prospect for America.

1062

John Blum, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 15.

1063

Gaddis, Strategies of Containment, 187–88; O’Neill, American High, 273–75.

1064

Oakley, God’s Country, 346; Ambrose, Eisenhower, 453–54.

1065

Ambrose, Eisenhower, 463.

1066

Alexander, Holding the Line, 131–32; Oakley, God’s Country, 346–47, 352.

1067

См. Michael Beschloss, The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963 (New York, 1991), 25–26. Бешлосс противопоставляет хладнокровное командование Эйзенхауэра и хвастливое поведение Кеннеди в 1961–62 годах — поведение, которое разозлило Хрущева и помогло разжечь Кубинский ракетный кризис 1962 года.

1068

Gaddis, Strategies of Containment, 164.

1069

Цитаты взяты из Siegel, Troubled Journey, 116 (Kennan), and Oakley, God’s Country, 414.

1070

Ambrose, Eisenhower, 465–70.

1071

Gaddis, Strategies of Containment, 159; Arthur Schlesinger, Jr., «The Ike Age Revisited», Reviews in American History, 4 (March 1983), 1–11.

1072

Ambrose, Eisenhower, 457–61.

1073

Там же, 471–79; O’Neill, American High, 232–39; Robert Divine, Eisenhower and the Cold War (New York, 1981), 127–31.

1074

Или говорили, что говорили; надзора и наблюдения почти не существовало.

1075

Ambrose, Eisenhower, 482.

1076

Thomas Ross and David Wise, The U–2 Affair (New York, 1962), 98; Newsweek, May 16, 1960, p. 28; Michael Beschloss, Mayday: Eisenhower, Khrushchev, and the U–2 Affair (New York, 1986).

1077

Oakley, God’s Country, 388–91.

1078

Beschloss, Crisis Years, 149.

1079

Ambrose, Eisenhower, 498–500, 516–17, 538–39.

1080

Siegel, Troubled Journey, 133.

1081

George Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (Philadelphia, 1986), 55–63.

1082

Herring, «‘People Quite Apart’: Americans, South Vietnamese, and the War in Vietnam», Diplomatic History, 14 (Winter 1990), 2.

1083

Herring, America’s Longest War, 71–79.

1084

David Anderson, Trapped by Success: The Eisenhower Administration and Vietnam, 1953–1961 (New York, 1991), 199–209.

1085

Herring, America’s Longest War, 43.

1086

William Chafe, Civilities and Civil Rights: Greensboro, North Carolina, and the Black Struggle for Freedom (New York, 1980), 98–141; Aldon Morris, The Origins of the Civil Rights Movement: Black Communities Organizing for Change (New York, 1984), 197–215; Howard Zinn, SNCC: The New Abolitionists, 2d ed. (Boston, 1965); Weisbrot, Freedom Bound, 1–3, 19–42; Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 184.

1087

Clayborne Carson, In Struggle: SNCC and the Black Awakening of the 1960s (Cambridge, Mass., 1981), 10–18; Branch, Parting the Waters, 271–73; Gitlin, Sixties, 81.

1088

Weisbrot, Freedom Bound, 19.

1089

Morris, Origins of the Civil Rights Movement, 215–26; Branch, Parting the Waters, 272–93; Carson, In Struggle, 19–30; Manning Marable, Race, Reform, and Rebellion: The Second Reconstruction in Black America, 1945–1980 (Jackson, 1991), 40–61. В 1980-х и 1990-х годах Барри стал весьма противоречивым мэром Вашингтона, округ Колумбия.

1090

William Chafe, Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 303.

1091

Thomas Sugrue, «Crabgrass-Roots Politics: Race, Rights, and the Reaction against Liberalism in the Urban North, 1940–1964», Journal of American History, 82 (Sept. 1995), 551–78.

1092

Chafe, Civilities, 136; Hodgson, America in Our Time, 184.

1093

Weisbrot, Freedom Bound, 38.

1094

Там же, 31–33.

1095

Основными источниками о Никсоне в эти годы являются Stephen Ambrose, Nixon: The Education of a Politician, 1913–1962 (New York, 1987); и Roger Morris, Richard Milhous Nixon: The Rise of an American Politician (New York, 1990). Более благоприятная оценка Никсона в Jonathan Aitken, Nixon: A Life (Washington, 1994).

1096

Blum, Years of Discord, 15.

1097

Morris, RMN, 129.

1098

Leuchtenburg, Troubled Feast, 115.

1099

См. Herbert Parmet, Jack: The Struggles of John F. Kennedy (New York, 1980), 72–78, 88–94, 100–103, 190–92, 307–10, 330–33, убедительные рассказы о противоречивых аспектах допрезидентской карьеры Кеннеди, включая его здоровье и личную жизнь.

1100

Теодор Рузвельт был самым молодым президентом, но он был старше Кеннеди, когда впервые стал кандидатом в президенты в 1904 году.

1101

Herbert Parmet, JFK: The Presidency of John F. Kennedy (New York, 1983), 3–60; David Burner, John F. Kennedy and a New Generation (Boston, 1988), 38–56; James Giglio, The Presidency of John F. Kennedy (Lawrence, 1991), 1–22; Theodore White, The Making of the President, 1960 (New York, 1961), 150–79.

1102

Thomas Reeves, A Question of Character: A Life of John F. Kennedy (New York, 1991), 153–67; Burner, JFK, 48; White, Making… 1960, 78–114.

1103

См. Doris Kearns Goodwin, The Fitzgeralds and the Kennedys (New York, 1987). Среди критиков — Nigel Hamilton, J.F.K.: Reckless Youth (New York, 1992); и Richard Whalen, The Founding Father: The Story of Joseph P. Kennedy (New York, 1964).

1104

Parmet, Jack, 242–87; James MacGregor Burns, John F. Kennedy: A Political Profile (New York, 1960), 132–52, 183–98.

1105

Arthur Schlesinger, Jr., A Thousand Days: John F. Kennedy in the White House (New York, 1965), 65. Также Reeves, Question of Character, 195; Oakley, God’s Country, 416.

1106

Kathleen Hall Jamieson, Packaging the Presidency: A History of Presidential Campaign Advertising (New York, 1992), 122–68.

1107

Beschloss, Crisis Years, 26–27.

1108

Сенатор Гарри Берд из Вирджинии получил пятнадцать голосов выборщиков, в том числе все восемь от Миссисипи, шесть от Алабамы и один от Оклахомы.

1109

Ambrose, Eisenhower, 524; Robert Ferrell, ed., The Eisenhower Diaries (New York, 1981), 242.

1110

Newsweek, Oct. 10, 1960, p. 23; White, Making… 1960, 279–95; Edwin Diamond and Stephen Bates, The Spot: The Rise of Political Advertising on Television (Cambridge, Mass., 1992), 90–95.

1111

Newsweek, Oct. 10, 1960, p. 26; White, Making… 1960, 331.

1112

Haynes Johnson, «Why Camelot Lives: JFK’s Image and the Kennedys’ Troubles», Washington Post, Aug. 18, 1991.

1113

Carl Brauer, «John F. Kennedy: The Endurance of Inspirational Leadership», in Fred Greenstein, ed., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), 108–33.

1114

Doris Kearns, Lyndon Johnson and the American Dream (New York, 1976), 290; Conkin, Big Daddy, 151–56.

1115

Branch, Parting the Waters, 340; Oakley, God’s Country, 417.

1116

Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 167–68, приходит к выводу, что Кеннеди получил 80 процентов голосов католиков и только 38 процентов голосов значительно большего числа протестантов, но ему очень помогли голоса католиков в крупных северных штатах.

1117

Lawson, Black Ballots, 256.

1118

Это предположение. Чернокожие активно голосовали за кандидатов в президенты от демократов с 1936 года и, вероятно, вернулись в 1960 году, когда Эйзенхауэр, очень популярный лично, больше не возглавлял список GOP. Чернокожие также были склонны к либеральной социальной политике, ассоциирующейся с Демократической партией.

1119

Lawson, Black Ballots, 255–58.

1120

Reeves, Question of Character, 215.

1121

Marty Jezer, The Dark Ages: Life in the United States, 1945–1960 (Boston, 1982), 3; Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991), 89–99; William Braden, Age of Aquarius: Technology and the Cultural Revolution (Chicago, 1970), 6.

1122

Daniel Bell, The Cultural Contradictions of Capitalism (New York, 1976), 81; Wills, цитируется в Skolnick, Embattled Paradise, 78; Braden, Age of Aquarius, 6.

1123

Morris Dickstein, Gates of Eden: American Culture in the Sixties (New York, 1977), 250.

1124

В 1962 году вышла книга «Fail-Safe» Юджина Бурдика и Харви Уилера. Популярный роман, в центре которого оказалась ядерная катастрофа, вызванная механической поломкой. В 1964 году по нему был снят фильм.

1125

Kirkpatrick Sale, SDS (New York, 1973); James Miller, «Democracy Is in the Streets»; From Port Huron to the Siege of Chicago (New York, 1987).

1126

Mark Day, Cesar Chdvez and the Farm Workers (New York, 1971); Juan Gonzales, Mexican and Mexican-American Farm Workers: The California Agricultural Industry (New York, 1985).

1127

Engel v. Vitale, 370 U.S. 421 (1962). Неконфессиональная молитва гласила: «Всемогущий Бог, мы признаем нашу зависимость от Тебя и просим Твоего благословения на нас, наших родителей, наших учителей и нашу страну». До принятия этого решения школы могли использовать молитву или нет. Ученики, не желающие читать её, могли покинуть класс. См. Newsweek, July 9, 1962, pp. 21–22, 43–45, for vocal public reaction.

1128

Jonathan Rieder, Canarsie: The Jews and Italians of Brooklyn Against Liberalism (Cambridge, Mass., 1985), 134–36; James David Hunter, Culture Wars: The Struggle to Define America (New York, 1991), 67–106.

1129

Maurice Immerman and Michael Kazin, «The Failure and Success of the New Radicalism», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 212–42; George Lipsitz, «Who’ll Stop the Rain? Youth Culture, Rock ’n’ Roll, and Social Crises», in David Farber, ed., The Sixties: From Memory to History (Chapel Hill, 1994), 206–34.

1130

Smoking and Health: Report of the Advisory Committee to the Surgeon General of the Public Health Service (Washington, 1964).

1131

Как отмечалось ранее, американцы сократили курение лишь на время; к 1966 году потребление сигарет на одного взрослого выросло до уровня, существовавшего до составления отчета. См. James Patterson, The Dread Disease: Cancer and Modern American Culture (Cambridge, Mass., 1987), 201–30.

1132

W. J. Rorabaugh, Berkeley at War: The 1960s (New York, 1989); Seymour Martin Lipset, Rebellion in the University (Chicago, 1971); Kenneth Keniston, Youth and Dissent: The Rise of a New Opposition (New York, 1971).

1133

Kenneth Cmiel, «The Politics of Civility», in Farber, ed., Sixties, 263–90.

1134

James Baughman, The Republic of Mass Culture: Journalism, Filmmaking, and Broadcasting in America Since 1941 (Baltimore, 1992), 91, отмечает, что в 1961 году 92,6 процента американских домохозяйств имели один или несколько телевизоров, а в 1963 году они были включены в среднем почти шесть часов в день. Другие полезные источники включают Todd Gitlin, The Whole World Is Watching: Mass Media in the Making and Unmaking of the New Left (Berkeley, 1980), 296; Michael Schudson, «National News Culture and the Rise of the Informational Citizen», in Alan Wolfe, ed., America at Century’s End (Berkeley, 1991), 263–82; и David Farber, The Age of Great Dreams: America in the 1960s (New York, 1994), 49–66.

1135

Назван в честь близлежащего города Вудсток.

1136

Skolnick, Embattled Paradise, 92–93. См. Charles Reich, The Greening of America (New York, 1970); and Tom Wolfe, The Electric Kool-Aid Acid Test (New York, 1968), для современных описаний контркультурной деятельности.

1137

Beth Bailey, «Sexual Revolution(s)», in Farber, ed., Sixties, 235–62; Edward Lauman et al., The Social Organization of Sexuality: Sexual Practices in the United States (Chicago, 1994).

1138

John Burnham, Bad Habits: Drinking, Smoking, Taking Drugs, Gambling, Sexual Misbehavior, and Swearing in American History (New York, 1993).

1139

Alice Echols, «Women’s Liberation and Sixties Radicalism», in Farber, ed., Sixties, 149–74; Skolnick, Embattled Paradise, 85–87, 128.

1140

John D’Emilio and Estelle Freedman, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (New York, 1988), 302–53. Quote on 353.

1141

Названия двух важных историй 1960-х годов подчеркивают децентрализацию Америки после 1965 года. См. William O’Neill, Coming Apart: An Informal History of the 1960s (Chicago, 1971); и Allen Matusow, The Unraveling of America: A History of Liberalism in the 1960s (New York, 1984). Also Hunter, Culture Wars.

1142

O’Neill, Coming Apart, 269; Bruce Bawer, «Notes on Stonewall», New Republic, June 13, 1994, pp. 24–30; D’Emilio and Freedman, Intimate Matters, 318–19.

1143

Stephen Ruggles, «The Transformation of American Family Structure», American Historical Review, 99 (Feb. 1994), 103–28; Jack Katz, «Criminal Passions and the Progressive Dilemma», in Wolfe, ed., America at Century’s End, 390–420; James Q. Wilson, Thinking About Crime (New York, 1983), 23–44, 224–27, 238–40, 253–58; Charles Silberman, Criminal Violence, Criminal Justice (New York, 1978), 3–6, 31–33, 424–55; and Charles Easterlin, Birth and Fortune: The Impact of Numbers on Personal Welfare (New York, 1980), 106.

1144

Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 321–30; and Landon Jones, Great Expectations: America and the Baby Boom Generation (New York, 1980), 304–10.

1145

Michael Frisch, «Woodstock and Altamont», in William Graebner, ed., True Stories from the American Past (New York, 1993), 217–39.

1146

Заявление, подтвержденное данными опроса. См. Daniel Yankelovich, The New Morality (New York, 1974), xiii.

1147

Skolnick, Embattled Paradise, 181–91; Carl Degler, At Odds: Women and the Family in America from the Revolution to the Present (New York, 1980), 460–65.

1148

Easterlin, Birth and Fortune, 60–61, 148–50. Доля работающих женщин с детьми в возрасте от 6 до 17 лет выросла с 40 процентов в 1960 году до 50 процентов в 1970 году (и более чем до 70 процентов к 1990 году). Доля работающих женщин, имеющих детей в возрасте до 6 лет, составляла 20 % в 1960 году, 30 % в 1970 году и более 50 % к 1995 году. Коэффициент рождаемости снизился с 20 рождений на 1000 человек населения в 1960 году до 18 в 1970 году (и до 13 в 1990 году). См. Randall Collins and Scott Cottrane, Sociology of Marriage and the Family (Chicago, 1991), 178.

1149

Wilson, Thinking About Crime, 9–10.

1150

James Patterson, America’s Struggle Against Poverty, 1900–1994 (Cambridge, Mass., 1995), 157–62; Sheldon Danziger and Daniel Weinberg, «The Historical Record: Trends in Family Income, Inequality, and Poverty», in Danziger, Gary Sandefur, and Weinberg, eds., Confronting Poverty: Prescriptions for Change (Cambridge, Mass., 1994), 18–50. Официальный уровень бедности достиг рекордно низкого уровня в 11 процентов в 1973 году.

1151

Jones, Great Expectations, 80–81.

1152

Там же, 254; Skolnick, Embattled Paradise, 96; Yankelovich, New Morality, 188, 234–38.

1153

Peter Conrad and Joseph Schneider, Deviance and Medicalization: From Badness to Sickness (St. Louis, 1980); Renée Fox, «The Medicalization and Demedicalization of American Society», in John Knowles, ed., Doing Better and Feeling Worse: Health in the United States (New York, 1977), 9–22.

1154

Randy Roberts and James Olson, Winning Is the Only Thing: Sports in America Since 1945 (Baltimore, 1989), 135–39.

1155

Tom Wolfe, The Right Stuff (New York, 1979); Michael Smith, «Selling the Moon: The U.S. Manned Space Program and the Triumph of Commodity Scientism», in Richard Wightman Fox and T. J. Jackson Lears, eds., The Culture of Consumption: Critical Essays in American History, 1880–1940 (New York, 1983), 175–209.

1156

В 1962 году «Я люблю Люси» превратилось в «Шоу Люси» и шло до 1974 года. Шоу Уэлка выходило с 1955 по 1982 год. Для получения достоверных данных по этому вопросу см. Tim Brooks and Earle Marsh, eds., The Complete Directory to Prime Time TV Shows, 5th ed. (New York, 1992).

1157

Слова обеих песен принадлежат Джонни Мерсеру. Песни прозвучали в фильмах «Завтрак у Тиффани» (1961) и «Дни вина и роз» (1962) соответственно.

1158

Baughman, Republic of Mass Culture, 139.

1159

Richard Fried, Nightmare in Red: The McCarthy Era in Perspective (New York, 1990), 196–97.

1160

Rieder, Canarsie, 157.

1161

Leo Ribuffo, «God and Contemporary Politics», Journal of American History, 79 (March 1993), 1515–33; James Hunter and John Rice, «Unlikely Alliances: The Changing Contours of American Religious Faith», in Wolfe, ed., America at Century’s End, 318–39; Robert Wuthnow, The Restructuring of American Religious Society and Faith Since World War II (Princeton, 1991). Предостережение относительно статистики посещаемости церкви в C. Kirk Hadaway et al., «What the Polls Don’t Show: A Closer Look at U.S. Church Attendance», in American Sociological Review (Dec. 1993).

1162

Paul Boyer, When Time Shall Be No More: Prophecy Belief in Modern American Culture (New York, 1992), 5; Ronald Numbers, The Creationists: The Evolution of Scientific Creationism (New York, 1992), 300; Stephen Bates, Battleground: One Mother’s Crusade, the Religious Right, and the Struggle for Control of Our Classrooms (New York, 1993), 50–60.

1163

Peter Muller, Contemporary Sub/Urban America (Englewood Cliffs, N.J., 1981), 67–70.

1164

Alan Brinkley, «The Problem of American Conservatism», American Historical Review, 99 (April 1994), 409–29; Leo Ribuffo, «Why Is There So Much Conservatism in the United States and Why Do So Few Historians Know Anything About It?» Там же, 438–49.

1165

New York Times, Jan. 22, 1961; Richard Reeves, President Kennedy: Profile of Power (New York, 1993), 35–36. Other books on the Kennedy administration include Herbert Parmet, JFK: The Presidency of John F. Kennedy (New York, 1983); David Burner, John F. Kennedy and a New Generation (Boston, 1988); James Giglio, The Presidency of John F. Kennedy (Lawrence, 1991); Jim Heath, Decade of Disillusionment: The Kennedy-Johnson Years (Bloomington, Ind., 1975); Henry Fairlie, The Kennedy Promise: The Politics of Expectation (Garden City, N.Y., 1973); and Irving Bernstein, Promises Kept: John F. Kennedy’s New Frontier (New York, 1991).

1166

Авторы ранних историй, посвященных администрации Кеннеди: Schlesinger, A Thousand Days: John F. Kennedy in the White House (Boston, 1965); и Sorensen, Kennedy (New York, 1965).

1167

Thomas Paterson, ed., Kennedy’s Quest for Victory: American Foreign Policy, 1961–1963 (New York, 1989), 19.

1168

Carl Brauer, «John F. Kennedy: The Endurance of Inspirational Leadership», in Fred Greenstein, ed., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), 117–18. Пресс-конференции Эйзенхауэра снимались на пленку и могли быть отредактированы. Лишь немногие из них попадали в телевизионные новости, которые до конца 1963 года длились всего пятнадцать минут.

1169

(New York, 1961), 371. Отчет был продан тиражом 4 миллиона экземпляров. Кеннеди также стал первым президентом (насколько известно), установившим скрытые микрофоны в Овальном кабинете. Он сделал это в 1962 году, после чего тайно записывал на пленку всевозможные встречи. William Safire, New York Times, Dec. 26, 1994.

1170

Newsweek, Nov. 14, 1960, p. EE4.

1171

Tom Wicker, JFK and LBJ: The Influence of Personality upon Politics (Baltimore, 1968), 26–148. Повышение минимальной заработной платы должно было пройти в два этапа: до 1,15 доллара в сентябре 1961 года и до 1,25 доллара в сентябре 1963 года. Минимальная ставка составляла примерно 50 процентов от среднего валового почасового заработка производственных рабочих в обрабатывающей промышленности.

1172

К тому времени Рузвельт умер, и его сменила Эстер Петерсон, директор Женского бюро правительства. Петерсон, профсоюзный активист и лоббист, была давним союзником Кеннеди и занимала в комиссии доминирующее положение. См. Cynthia Harrison, On Account of Sex: The Politics of Women’s Issues, 1945–1968 (Berkeley, 1988), 85, 113, 139, 214–15; и Carl Degler, Af Odds: Women and the Family from the Revolution to the Present (New York, 1980), 441.

1173

Harrison, On Account of Sex, 75. Трумэн получил в наследство от Рузвельта министра труда Фрэнсис Перкинс и быстро заменил её мужчиной. Он не назначил ни одной женщины в свои кабинеты.

1174

Harrison, On Account of Sex, 104–5.

1175

Edward Berkowitz, «Mental Retardation Policies and the Kennedy Administration», Social Science Quarterly, 61 (June 1980), 129–42; Gerald Grob, «The Severely and Chronically Mentally 111 in America: Retrospect and Prospect», Transactions of the College of Physicians of Philadelphia, 13 (1991), 337–62; Grob, The Mad Among Us: A History of America’s Care of the Mentally III (New York, 1994); David Mechanic and David Rochefort, «A Policy of Inclusion for the Mentally 111», Health Affairs, 2 (Spring 1992), 128–50. Другие события, в частности разработка новых психотропных препаратов и принятие (в 1965 году) программ Medicare и Medicaid, особенно ускорили процесс деинституционализации.

1176

Herbert Stein, The Fiscal Revolution in America (Chicago, 1969), 370; Allen Matusow, The Unraveling of America: A History of Liberalism in the 1960S (New York, 1984), 33.

1177

Grant McConnell, Steel and the Presidency, 1962 (New York, 1963); John Blum, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 59. Thomas Reeves, in A Question of Character: A Life of John F. Kennedy (New York, 1991), пишет, 331, что Кеннеди позже сказал, что его неправильно процитировали. Кеннеди сказал одному другу: «Я сказал „сукины дети“, или „ублюдки“, или „придурки“. Я не знаю, что именно. Но я никогда не говорил ничего о всех бизнесменах».

1178

Stein, Fiscal Revolution, 384.

1179

James Sundquist, Politics and Policy: The Eisenhower, Kennedy, and Johnson Years (Washington, 1968), 34–56; Matusow, Unraveling, 30–59; Schlesinger, Thousand Days, 625–34, 644–56; Seymour Harris, Economics of the Kennedy Years, and a Look Ahead (New York, 1964), 66–77. К концу 1963 года Хеллер, влиятельный советник Кеннеди, также убедил его рассмотреть программы по борьбе с бедностью. См. главу 18.

1180

Schlesinger, Thousand Days, 649; Alan Wolfe, America’s Impasse: The Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981), 68.

1181

Stein, Fiscal Revolution, 455.

1182

Michael Beschloss, The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963 (New York, 1991), 48.

1183

Schlesinger, Thousand Days, 709.

1184

Blum, Years of Discord, 31–32.

1185

Matusow, Unraveling, 97–107.

1186

Grob, «Severely and Chronically Mentally 111.»

1187

Cathie Martin, Shifting the Burden: The Struggle over Growth and Corporate Taxation (Chicago, 1991), 10–11.

1188

Charles Morris, A Time of Passion: America, 1960–1980 (New York, 1984), 31–36.

1189

Carl Brauer, John F. Kennedy and the Second Reconstruction (New York, 1977), 1–86; Giglio, Presidency of JFK, 159–88; Sundquist, Politics and Policy, 254–59; Matusow, Unraveling, 60–96; Burner, JFK and a New Generation, 118–31.

1190

Cited in Morris Dickstein, Gates of Eden: American Culture in the Sixties (New York, 1977), 166.

1191

Boynton v. Virginia, 364 U.S. 564 (1960).

1192

James Farmer, Lay Bare the Heart: An Autobiography of the Civil Rights Movement (New York, 1986), 195–203. См. также Clayborne Carson, In Struggle: SNCC and the Black Awakening of the 1960s (Cambridge, Mass., 1981), 34–37; Taylor Branch, Parting the Waters: America in the King Years, 1954–1963 (New York, 1989), 419–21; Robert Weisbrot, Freedom Bound: A History of America’s Civil Rights Movement (New York, 1990), 57–63; August Meier and Elliott Rudwick, CORE: A Study in the Civil Rights Movement (New York, 1973), chap. 5; Harvard Sitkoff, The Struggle for Black Equality, 1954–1992 (New York, 1993), 88–117; Howell Raines, ed., My Soul Is Rested: Movement Days in the Deep South Remembered (New York, 1977), 109–30; и Anne Moody, Coming of Age in Mississippi (New York, 1965).

1193

Newsweek, May 29, 1961, pp. 21–22.

1194

John Dittmer, Local People: The Struggle for Civil Rights in Mississippi (Urbana, 1994), 96–97.

1195

Там же, 95.

1196

Nicholas Lemann, The Promised Land: The Great Black Migration and How It Changed America (New York, 1991).

1197

Dittmer, Local People, 117–28, 143–58.

1198

Там же, 107–8, 118–20; Weisbrot, Freedom Bound, 94–95.

1199

Dittmer, Local People, 105–15.

1200

Там же.; Todd Gitlin, The Sixties: Years of Hope, Days of Rage (New York, 1987), 141.

1201

David Garrow, Bearing the Cross: Martin Luther King, Jr., and the Southern Christian Leadership Conference (New York, 1986), 173–230; Branch, Parting the Waters, 550–57, 631.

1202

New York Times, Jan. 31, 1993.

1203

Branch, Parting the Waters, 557.

1204

Weisbrot, Freedom Bound, 49.

1205

William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 208. Also Brauer, JFK and the Second Reconstruction, 311–20; Parmet, JFK, 260–63; and Sundquist, Politics and Policy, 254–65.

1206

Reeves, President Kennedy, 249.

1207

Morris, Time of Passion, 54.

1208

Branch, Parting the Waters, 587; Weisbrot, Freedom Bound, 53–54.

1209

Weisbrot, Freedom Bound, 54.

1210

Farmer, Lay Bare the Heart, 206.

1211

David Garrow, The FBI and Martin Luther King, Jr. (New York, 1981); Garrow, Bearing the Cross, 312; Reeves, President Kennedy, 359–61; Gitlin, Sixties, 140–43.

1212

Garrow, Bearing The Cross, 371–82; Branch, Parting the Waters, 566–69, 583–86, 850–62, 903–8.

1213

Beschloss, Crisis Years, 141–43; Reeves, President Kennedy, 240–41, 319–21. С января 1961 года Кэмпбелл посетила Белый дом около двадцати раз. Кеннеди также занимался сексом с Мэрилин Монро, с которой он виделся в Калифорнии через два дня после разрыва телефонных контактов с Кэмпбелл.

1214

New York Times, July 29, 1994.

1215

Weisbrot, Freedom Bound, 63; Dittmer, Local People, 93–94; Arthur Schlesinger, Jr., Robert F. Kennedy and His Times (Boston, 1978), 299–302.

1216

Dittmer, Local People, 139–42; Weisbrot, Freedom Bound, 66–68; Blum, Years of Discord, 73–74.

1217

Victor Navasky, Kennedy Justice (New York, 1977), 165–69, 178–81, 185–92, 231–36; Brauer, JFK and the Second Reconstruction, 180–204.

1218

Newsweek, Sept. 30, 1963, pp. 20–24; Weisbrot, Freedom Bound, 68–72; Blum, Years of Discord, 103–9.

1219

Garrow, Bearing the Cross, 231–86; Raines, My Soul Is Rested, 139–86; Branch, Parting the Waters, 673–845; Aldon Morris, The Origins of the Civil Rights Movement: Black Communities Organizing for Change (New York, 1984), 229–74; David Lewis, King: A Biography (Urbana, 1970), 171–209; Adam Fairclough, Martin Luther King, Jr. (Athens, Ga., 1995), 71–82.

1220

New York Times, May 8, 1963; Newsweek, May 10, 1963, p. 19.

1221

James Baldwin, The Fire Next Time (New York, 1963), 127.

1222

Weisbrot, Freedom Bound, 72; Gitlin, Sixties, 129; Fairclough, King, 71–82.

1223

Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 188.

1224

Уоллес, см. Marshall Frady, Wallace (New York, 1970); C. Vann Woodward, «Wallace Redeemed?», New York Review of Books, Oct. 20, 1994, pp. 49–52.

1225

New York Times, June 12, 1963; Brauer, «JFK», 125.

1226

Brauer, John F. Kennedy, 204–5.

1227

Dittmer, Local People, 165–67. Власти арестовали Байрона Де Ла Беквита, фанатика Гражданского совета из Гринвуда, по обвинению в убийстве Эверса. Беквит избежал осуждения на двух судебных процессах в 1964 году, когда белые присяжные зашли в тупик. Третий суд, состоявшийся тридцать лет спустя, признал его виновным в убийстве, и Беквит, которому тогда было 73 года, был приговорен к пожизненному заключению.

1228

Sundquist, Politics and Policy, 263–67.

1229

Chafe, Unfinished Journey, 310.

1230

Немногим ранее Уильям Э. Б. Дю Буа, долгое время бывший чернокожим активистом, писателем и историком, умер в самоизгнании в Гане. Ему было девяносто пять лет. Весть о его смерти разнеслась по толпе.

1231

James Forman, The Making of Black Revolutionaries: A Personal Account (New York, 1972), 377–86; Reeves, President Kennedy, 359.

1232

New York Times, Aug. 29, 1963.

1233

Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 160.

1234

Newsweek, Sept. 30, 1963, pp. 20–24. В течение следующих нескольких дней были убиты ещё двое чернокожих.

1235

Цитируется по Michael Beschloss, The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963 (New York, 1991), 25. Also useful concerning JFK’s foreign policies are Anna Kasten Nelson, «President Kennedy’s National Security Policy: A Reconsideration», Reviews in American History, 19 (March 1991), 1–14; James Giglio, The Presidency of John F. Kennedy (Lawrence, 1991), chaps. 4, 8, 9; Stephen Ambrose, Rise to Globalism: American Foreign Policy Since 1938 (New York, 1988), 181–200; Herbert Parmet, JFK: The Presidency of John F. Kennedy (New York, 1980), chaps. 6–8; and David Burner, John F. Kennedy and a New Generation (Boston, 1988), 72–94.

1236

John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982), 203–13.

1237

Thomas Paterson, ed., Kennedy’s Quest for Victory: American Foreign Policy, 1961–1963 (New York, 1989).

1238

Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 8; Newsweek, Jan. 23, 1961.

1239

Giglio, Presidency of JFK, 74–78.

1240

Beschloss, Crisis Years, 60–61; Gaddis, Strategies of Containment, 206–8.

1241

Gaddis, Strategies of Containment, 203.

1242

Пол Самуэльсон, известный экономист Массачусетского технологического института, был главным автором этого отчета. Нитце стал помощником министра обороны по вопросам международной безопасности в администрации Кеннеди. Там же, 203–4.

1243

Charles Morris, A Time of Passion: America, 1960–1980 (New York, 1984), 27–29.

1244

Gaddis, Strategies of Containment, 218.

1245

Richard Walton, Cold War and Counterrevolution: The Foreign Policy of John F. Kennedy (New York, 1972), 176.

1246

Beschloss, Crisis Years, 702.

1247

Там же, 356. О Раске см. Thomas Schoenbaum, Waging Peace and War: Dean Rusk in the Truman, Kennedy, and Johnson Years (New York, 1988); and Warren Cohen, Dean Rusk (New York, 1980).

1248

Paterson, Kennedy’s Quest, 19.

1249

Walter MacDougall, … The Heavens and the Earth: A Political History of the Space Age (New York, 1985); William O’Neill, Coming Apart: An Informal History of the 1960s (Chicago, 1971), 59.

1250

Paterson, Kennedy’s Quest, 15.

1251

Thomas Paterson, «Fixation with Cuba: The Bay of Pigs, Missile Crisis, and Covert War», in Paterson, ed., Kennedy’s Quest, 123–55. Другие рассказы об этом см. Beschloss, Crisis Years, 29–30, 100–108; Giglio, Presidency of JFK, 48–63; and Thomas Reeves, A Question of Character: A Life of John F. Kennedy (New York, 1991), 256–76.

1252

John Blum, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 39. OAS была создана под эгидой США в 1948 году и должна была обеспечивать консультации между странами Западного полушария.

1253

Paterson, «Fixation», 130–34.

1254

Beschloss, Crisis Years, 137–39; Reeves, Question of Character, 256–59; Ambrose, Rise to Globalism, 184–85.

1255

Reeves, Question of Character, 262–75.

1256

Там же, 269, 273; Beschloss, Crisis Years, 144–46.

1257

Paterson, «Fixation»; Trumbull Higgins, The Perfect Failure: Kennedy, Eisenhower, and the CIA at the Bay of Pigs (New York, 1987); John Ranelegh, The Agency: The Rise and Decline of the CIA (New York, 1986), 381–82.

1258

Alan Wolfe, America Impasse: The Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981), 187–91.

1259

Reeves, Question of Character, 283.

1260

Blum, Years of Discord, 45–47; Beschloss, Crisis Years, 350–52; Reeves, Question of Character, 302–9.

1261

Reeves, Question of Character, 284. В 1963 году Кеннеди поручил ЦРУ сместить доктора Чедди Джагана, левого главу Британской Гвинеи.

1262

Beschloss, Crisis Years, 5–6, 375–76.

1263

Barton Bernstein, «Reconsidering Khrushchev’s Gambit: Defending the Soviet Union and Cuba», Diplomatic History, 14 (Spring 1990), 231–39.

1264

Среди многочисленных рассказов о последовавшем за этим кризисе можно назвать следующие: Beschloss, Crisis Years, esp. 525–44; Giglio, Presidency of JFK, 189–216; Reeves, Question of Character, 364–86; Arthur Schlesinger, Jr., Robert F. Kennedy and His Times (Boston, 1978), 499–532; Robert Kennedy (ed. by Theodore Sorensen), Thirteen Days: A Memoir of the Missile Crisis (New York, 1969); Graham Allison, Essence of Decision: Explaining the Cuban Missile Crisis (Boston, 1971); Dino Brugioni, Eyeball to Eyeball: The Inside Story of the Missile Crisis (New York, 1991); и Ambrose, Rise to Globalism, 192–99.

1265

Washington Post, Jan. 14, 1992; Robert McNamara, «One Minute to Doomsday», New York Times, Oct. 14, 1992.

1266

Reeves, Question of Character, 376–80.

1267

Цитаты из выпущенных пленок 27 июля 1994 г., приводятся в Boston Globe, July 28, 1994. Упоминание о Тодзио см. Ambrose, Rise to Globalism, 194.

1268

Соединенные Штаты фактически ввели блокаду, но использовали слово «карантин». Согласно международному праву, блокада является актом войны.

1269

Reeves, Question of Character, 376–86.

1270

Beschloss, Crisis Years, 525–36.

1271

Там же, 542–44, 549.

1272

Там же, 543–44

1273

Gaddis, Strategies of Containment, 216.

1274

Там же, 213.

1275

Beschloss, Crisis Years, 568.

1276

Paterson, ed., Kennedy’s Quest, 140–41.

1277

William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 204.

1278

Arthur Schlesinger, Jr., A Thousand Days: John F. Kennedy in the White House (Boston, 1965), 841; O’Neill, Coming Apart, 71.

1279

Bernstein, «Reconsidering Krushchev’s Gambit»; Paterson, «Fixation.»

1280

Richard Reeves, President Kennedy: Profile of Power (New York, 1993), 513–14.

1281

Beschloss, Crisis Years, 564–68.

1282

New York Times, Jan. 7, 1991.

1283

Raymond Garthoff, Detente and Confrontation: American-Soviet Relations from Nixon to Reagan (Washington, 1985), 79–81.

1284

Для общих рекомендаций см. Lawrence Bassett and Stephen Pelz, «The Failed Search for Victory: Vietnam and the Politics of War», in Paterson, ed., Kennedy’s Quest, 223–52; George Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (Philadelphia, 1986), 73–106; John Newman, Deception, Intrigue, and the Struggle for Power (New York, 1992); Marilyn Young, The Vietnam Wars, 1945–1990 (New York, 1991), 78–83, 96–97; Guenter Lewy, America in Vietnam (New York, 1978), 18–22; Stanley Karnow, Vietnam: A History (New York, 1983), 248–53; Giglio, Presidency of JFK, 239–54; Burner, JFK and a New Generation, 95–113; и Ambrose, Rise to Globalism, 201–10.

1285

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 140; Gaddis, Strategies of Containment, 214–17, 243–45.

1286

Herring, America’s Longest War, 73–78.

1287

Ambrose, Rise to Globalism, 207–8.

1288

Beschloss, Crisis Years, 338.

1289

Herring, America’s Longest War, 82–85.

1290

Bassett and Pelz, «Failed Search»; Herring, America’s Longest War, 85.

1291

Bassett and Pelz, «Failed Search», 235.

1292

Herring, America’s Longest War, 85–90; Neil Sheehan, A Bright Shining Lie: John Paul Vann and America in Vietnam (New York, 1988).

1293

Herring, America’s Longest War, 88–90.

1294

Там же, 90.

1295

11 июня в США стало одним из самых напряженных дней президентства Кеннеди. В этот день губернатор Уоллес попытался помешать двум чернокожим студентам поступить в Алабамский университет, после чего Кеннеди выступил по телевидению и заявил о своей поддержке законопроекта о гражданских правах. Через несколько часов Медгар Эверс был убит. См. главу 16.

1296

Herring, America’s Longest War, 95–106; Bassett and Pelz, «Failed Search», 243–45.

1297

Blum, Years of Discord, 128–32; Schlesinger, RFK and His Times, 997.

1298

См. комментарии Шлезингера, Ростоу, советника Кеннеди Роджера Хилсмана и других в New York Times, Jan. 20, Feb. 15, March 23 and 29, 1992.

1299

Paterson, Kennedy’s Quest, 10.

1300

O’Neill, Coming Apart, 90; Beschloss, Crisis Years, 670–71; Schlesinger, RFK and His Times, 1020–25.

1301

Reeves, President Kennedy, 661–62; Newsweek, Dec. 2, 1963, pp. 20–26.

1302

До этого момента он был известен знакомым как Ли Освальд. См. Max Holland, «After Thirty Years: Making Sense of the Assassination», Reviews in American History, 22 (June 1994), 191–209.

1303

См. Gerald Posner, Case Closed: Lee Harvey Oswald and the Assassination of JFK (New York, 1993); Melinda Beck, «The Mind of the Assassin», Newsweek, Nov. 22, 1993, pp. 71–72; and «Who Shot JFK?» Newsweek, Sept.6, 1993, pp. 14–17.

1304

Holland, «After Thirty Years.»

1305

См. Giglio, Presidency of JFK, 277–87, для обобщения некоторых из этих теорий. Также «28 Years After Kennedy’s Assassination, Conspiracy Theories Refuse to Die», New York Times, Jan. 5, 1992; «JFK Conspiracy: Myth vs. the Facts», Washington Post, Feb. 28, 1992; and «The Conspiracy Theories», Newsweek, Nov. 22, 1993, p. 99. Фильм Оливера Стоуна «JFK», снятый в 1992 году, донес некоторые из этих теорий до массового зрителя.

1306

Holland, «After Thirty Years», 203.

1307

John Diggins, The Rise and Fall of the American Left (New York, 1992), 191.

1308

Thomas Hine, Populuxe (New York, 1986), 170.

1309

Haynes Johnson, «Why Camelot Lives», Washington Post, Aug. 18, 1991.

1310

Life, Dec. 6, 1963.

1311

New York Times, Nov. 28, 1963. Комментарии см. в John Blum, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 135; и Doris Kearns, Lyndon Johnson and the American Dream (New York, 1976), 174.

1312

Robert Divine, ed., Exploring the Johnson Years (Austin, 1981), 16.

1313

Основные источники о жизни Джонсона, помимо Кернса, включают в себя: Robert Dallek, Lone Star Rising: Lyndon Johnson and His Times, 1908–1960 (New York, 1991); Paul Conkin, Big Daddy from the Pedernales: Lyndon Baines Johnson (Boston, 1986); Vaughn Bornet, The Presidency of Lyndon Johnson (Lawrence, 1983); Robert Caro, The Years of Lyndon Johnson: The Path to Power (New York, 1982); Caro, The Years of Lyndon Johnson: Means of Ascent (New York, 1989); и Alonzo Hamby, Liberalism and Its Challengers: F.D.R. to Reagan (New York, 1985), 231–81.

1314

Цитируется по Larry Berman, «Lyndon Baines Johnson: Paths Chosen and Opportunities Lost», in Fred Greenstein, ed., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), 144–45.

1315

Robert Dallek, «My Search for Lyndon Johnson», American Heritage, Sept. 1991, pp. 8488. The biographer was Kearns.

1316

David Culbert, «Johnson and the Media», in Divine, ed., Exploring the Johnson Years, 214–48.

1317

Joseph Califano, The Triumph and Tragedy of Lyndon Johnson: The White House Years (New York, 1991), 26–28.

1318

Berman, «LBJ: Paths Chosen», 139.

1319

Conkin, Big Daddy, 132–36.

1320

Rowland Evans and Robert Novak, Lyndon B. Johnson: The Exercise of Power (New York, 1966), 105; William O’Neill, Coming Apart: An Informal History of America in the 1960s (Chicago, 1971), 105.

1321

William Leuchtenburg, In the Shadow of FDR: From Harry Truman to Ronald Reagan (Ithaca, 1983); Hamby, Liberalism, 256–65.

1322

Robert Collins, «Growth Liberalism in the Sixties: Great Societies at Home and Grand Designs Abroad», in David Farber, ed., The Sixties: From Memory to History (Chapel Hill, 1994), 19.

1323

Kearns, Lydon Johnson, 226.

1324

Califano, Triumph and Tragedy. 142, 110.

1325

Herbert Stein, The Fiscal Revolution in America (Chicago, 1969), 452–53; John Witte, The Politics and Development of the Federal Income Tax (Madison, 1985), 155–75; Allen Matusow, The Unraveling of America: A History of Liberalism in the 1960s (New York, 1984), 55–59.

1326

New York Times, Jan. 9, 1964.

1327

Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 173; James Sundquist, Politics and Policy: The Eisenhower, Kennedy, and Johnson Years (Washington, 1968), 111–54; Matusow, Unraveling, 119–22.

1328

Richard Cloward and Lloyd Ohlin, Delinquency and Opportunity: A Theory of Delinquent Gangs (New York, 1960).

1329

Matusow, Unraveling, 108–12; Ira Katznelson, «Was the Great Society a Lost Opportunity?», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 185–211.

1330

Michael Harrington, The Other America: Poverty in the United States (New York, 1962), 9, 171–86; Dwight Macdonald, «The Invisible Poor», New Yorker, Jan. 19, 1963, pp. 130ff.

1331

The lines became official only in 1964, following passage of the «war» on poverty.

1332

Sheldon Danziger and Daniel Weinberg, «The Historical Record: Trends in Family Income, Inequality, and Poverty», in Danziger, Gary Sandefur, and Weinberg, eds., Confronting Poverty: Prescriptions for Change (Cambridge, Mass., 1994), 18–50; James Patterson, America’s Struggle Against Poverty, 1900–1994 (Cambridge, Mass., 1995), 78–82. Официальная черта бедности, которая впоследствии стала основным элементом правительственных данных, основывалась на оценке расходов на питание, необходимых для семей разного размера. Затем эти расходы умножались на три, чтобы получить минимальные суммы, необходимые семьям для того, чтобы не оказаться в бедности. Это и были черты. В 1964 году было подсчитано, что семье из четырех человек необходимо 1043 доллара в год, чтобы позволить себе достойное питание, и в три раза больше, или 3130 долларов, чтобы не оказаться в нищете. Либералы в последующие годы настаивали на том, что бедные люди, то есть все американцы, тратят на еду значительно меньше трети своих доходов и что мультипликатор должен быть выше трех. Это увеличило бы уровень черты бедности, а значит, и число людей, определяемых как «бедные». Консерваторы возразили, что черта слишком высока и поэтому преувеличивает цифры. Дебаты показали важный момент: определения абсолютной бедности очень субъективны.

1333

James Sundquist, «Origins of the War on Poverty», in Sundquist, ed., On Fighting Poverty: Perspectives from Experience (New York, 1969), 6–33; Sundquist, Politics and Policy, 111–54; Matusow, Unraveling, 97–107.

1334

Patterson, American Struggle, 126–54; Mark Gelfand, «The War on Poverty», in Divine, ed., Exploring the Johnson Years, 126–54; Frances Fox Piven and Richard Cloward, Regulating the Poor: The Functions of Public Welfare, 2d ed. (New York, 1993), 248–340.

1335

О деятельности общин после 1964 года см. главу 19.

1336

Daniel Moynihan, Maximum Feasible Misunderstanding: Community Action in the War Against Poverty (New York, 1969).

1337

Danziger and Weinberg, «Historical Record»; Patterson, America’s Struggle, 78–82, 126–54.

1338

Harrington, Other America, 10, 15–18, 159.

1339

О «культуре бедности» см. там же, 15–18, 121–26; и Oscar Lewis, «The Culture of Poverty», Scientific American, 215 (Oct. 1966), 19–25. Excellent evaluations of the concept are Charles Valentine, Culture and Poverty: Critique and Counterproposals (Chicago, 1968); and Eleanor Burke Leacock, ed., The Culture of Poverty: A Critique (New York, 1971).

1340

Краткое изложение этих мнений содержится в Charles Murray, Losing Ground: American Social Policy, 1950–1980 (New York, 1984). См. также Martin Anderson, Welfare: The Political Economy of Welfare Reform in the United States (Stanford, 1978).

1341

Thomas Jackson, «The State, the Movement, and the Urban Poor: The War on Poverty and Political Mobilization in the 1960s», in Michael Katz, ed., The «Underclass» Debate: Views from History (Princeton, 1993), 403–39.

1342

Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 201.

1343

Patterson, America’s Struggle, 126–41; John Schwarz, America’s Hidden Success: A Reassessment of Twenty Years of Public Policy (New York, 1983), 20–78.

1344

Однако споры об эффективности программ Head Start в долгосрочной перспективе продолжались и десятилетия спустя. См. Edward Zigler and Susan Muenchow, Head Start: The Inside Story of America’s Most Successful Educational Experiment (New York, 1992); и Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 158–60.

1345

Conkin, Big Daddy, 214; Sundquist, Politics and Policy, 154.

1346

Этот показатель, являющийся полезным мерилом роли федеральных расходов в общей экономике, достиг своего пика в 1945 году, благодаря войне, и составил 43,7 процента, затем упал до 16 процентов в 1950 году, а затем вырос до 18,3 в 1960 году. После 1970 года он стабилизировался на уровне около 20 процентов до 1975 года, когда он подскочил до 22 процентов. В период с 1975 по 1994 год он оставался на уровне 22–24,4 процента.

1347

Федеральные расходы в текущих долларах быстро росли после 1965 года — до $183,6 млрд к 1969 финансовому году. Дефицит также подскочил: до 3,7 миллиарда долларов в 1966 году, 8,6 миллиарда долларов в 1967 году и 25,1 миллиарда долларов в 1968 году (после чего повышение налогов, принятое в 1968 году, помогло получить профицит в размере 3,2 миллиарда долларов в 1969 финансовом году — последний профицит федерального правительства в современной истории). Однако большая часть этого роста расходов была направлена на военные цели. Расходы на внутренние цели также увеличились в эти годы, но резкий скачок произошел только после 1970 года. К 1975 финансовому году федеральные расходы выросли до 332 миллиардов долларов, что привело к дефициту в 53,2 миллиарда долларов в том году. Последующие дефициты привели к росту федерального долга на душу населения с 4036 долларов в 1980 году до более чем 18 000 долларов в середине 1995 года. (Все используемые здесь цифры приведены в текущих долларах.) См. Statistical Abstract of the United States, 1994 (Washington, 1994), 297, 330–33. Также главы 21, 23 и 25.

1348

Gary Burtless, «Public Spending on the Poor: Historical Trends and Economic Limits», and Rebecca Blank, «The Employment Strategy: Public Policies to Increase Work and Earnings», in Danziger et al., eds., Confronting Poverty, 51–84, 168–204; Charles Morris, A Time of Passion: America, 1960–1980 (New York, 1984), 106.

1349

Hugh Heclo, «Poverty Policies», in Danziger et al., eds., Confronting Poverty, 396–437.

1350

Dallek, «My Search», 88.

1351

Steven Lawson, «Civil Rights», in Divine, ed., Exploring the Johnson Years, 99–100.

1352

Robert Weisbrot, Freedom Bound: A History of America’s Civil Rights Movement (New York, 1990), 91.

1353

Califano, Triumph and Tragedy, 54; Sundquist, Politics and Policy, 259–71, 515–18; Matusow, Unraveling, 92–96.

1354

Califano, Triumph and Tragedy, 54.

1355

James Findlay, Church People in the Streets: The National Council of Churches and the Black Freedom Movement, 1950–1970 (New York, 1993).

1356

Weisbrot, Freedom Bound, 91.

1357

Торможение принятия закона. — Прим. переводчика.

1358

Sundquist, Politics and Policy, 270.

1359

Newsweek, July 13, 1964, p. 17.

1360

Cynthia Harrison, On Account of Sex: The Politics of Women’s Issues, 1945–1968 (New York, 1988), 177–79; Rosalind Rosenberg, Divided Lives: American Women in the Twentieth Century (New York, 1992), 187–88.

1361

Hugh Davis Graham, «Race, History, and Policy: African Americans and Civil Rights Since 1964», Journal of Policy History, 6 (1994), 12–39.

1362

Kearns, Lyndon Johnson, 288.

1363

New York Times, June 20, 1964.

1364

Lawson, «Civil Rights», 94–95.

1365

Marshall Frady, Wallace (New York, 1970); Stephen Lesher, George Wallace: American Populist (Boston, 1994); Kirkpatrick Sale, Power Shift: The Rise of the Southern Rim and Its Challenge to the Eastern Establishment (New York, 1975), 104.

1366

William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 148; O’Neill, Coming Apart, 388.

1367

Califano, Triumph and Tragedy, 56.

1368

Theodore White, The Making of the President, 1964 (New York, 1965), 281–83; Matusow, Unraveling, 138–39; Jonathan Rieder, «The Rise of the Silent Majority», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 243–68.

1369

White, Making… 1964, 230–65; Matusow, Unraveling, 134–38.

1370

Nell Painter, «Malcolm X Across the Genres», American Historical Review, 98 (April 1993), 432–39. Standard works include C. Eric Lincoln, The Black Muslims in America, rev. ed. (Boston, 1973); and C. E. Essien-Udom, Black Nationalism: A Search for an Identity in America (Chicago, 1962).

1371

Weisbrot, Freedom Bound, 173.

1372

Malcolm X, as told to Alex Haley, The Autobiography of Malcolm X (New York, 1965). In 1964 Malcolm took on the name of El-Hajj Malik El-Shabazz.

1373

Hodgson, America in Our Time, 205.

1374

Некоторые люди утверждают, что ФБР, которое вело наблюдение за «Нацией ислама» и за Малкольмом, заранее знало о заговоре с целью убийства Малкольма, но ничего не сделало, чтобы предупредить его. Другие утверждают, что к смерти Малкольма так или иначе причастны ФБР, полиция или и те, и другие. Все это остается лишь предположениями. New York Times, Jan. 13, 14, 1995.

1375

Reported in New York Times, Jan. 20, 1993.

1376

Критическая биография — это Bruce Perry, Malcolm: The Life of a Man Who Changed Black America (New York, 1991). Она убедительно опровергает многие «факты», изложенные в «Автобиографии» Малкольма.

1377

John Dittmer, Local People: The Struggle for Civil Rights in Mississippi (Urbana, 1994), 200–207. Also Harvard Sitkoff, The Struggle for Black Equality, 1954–1992 (New York, 1993), 158–67. For Lowenstein, см. William Chafe, Never Stop Running: Allard Lowenstein and the Struggle to Save American Liberalism (New York, 1993). Also David Harris, Dreams Die Hard: Three Men’s Journey Through the Sixties (San Francisco, 1993), 30–44.

1378

Doug McAdam, Freedom Summer (New York, 1988); Dittmer, Local People, 242–71; Weisbrot, Freedom Bound, 95–96; Harris, Dreams Die Hard, 69–89.

1379

Dittmer, Local People, 283. Тело Чейни было изуродовано, что дало повод предположить, что убийцы постарались изуродовать его. Однако власти пришли к выводу, что в изувечивании был повинен бульдозер, использовавшийся для закапывания трупов.

1380

Семья Швернеров попросила похоронить их сына рядом с Чейни в Миссисипи, но в разрешении было отказано: сегрегация в Миссисипи влияла на кладбища. Dittmer, Local People, 284, 418.

1381

Там же, 269–71; Weisbrot, Freedom Bound, 110–14; Gitlin, Sixties, 149–51.

1382

Dittmer, Local People, 272–85.

1383

Там же, 291–93.

1384

Weisbrot, Freedom Bound, 115–23.

1385

Kay Mills, This Little Light of Mine: The Life of Fannie Lou Hamer (New York, 1993).

1386

Todd Gitlin, The Sixties: Years of Hope, Days of Rage (New York, 1987), 153.

1387

Blum, Years of Discord, 161.

1388

Dittmer, Local People, 294; Weisbrot, Freedom Bound, 118.

1389

White, Making… 1964, 375–412; Blum, Years of Discord, 157.

1390

Frederick Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 158.

1391

New York Times, July 18, 1964; Matusow, Unraveling, 148–50.

1392

Подробно о Джонсоне и Вьетнаме см. в главе 20.

1393

Public Papers of the Presidents of the United States: Lyndon B. Johnson, 1963–1964 (Washington, 1964), 1126, 1267, 1165.

1394

Edwin Diamond and Stephen Bates, The Spot: The Rise of Political Advertising on Television (Cambridge, Mass., 1992), 122–41; Lynda Lee Kaid and Anne Johnston, «Negative Versus Positive Television Advertising in U.S. Presidential Campaigns, 1960–1988», Journal of Communications (Summer 1991); Kathleen Hall Jamieson, Packaging the Presidency: A History and Criticism of Presidential Campaign Advertising (New York, 1992), 169–220.

1395

Diamond and Bates, Spot, 122–27.

1396

Kaid and Johnston, «Negative Versus Positive.»

1397

Kevin Phillips, The Emerging Republican Majority (New Rochelle, 1969); David Reinhard, The Republican Right Since 1945 (Lexington, Ky., 1983), 159–208; Walter Dean Burnham, Critical Elections and the Mainsprings of American Politics (New York, 1970), 118–20; Thomas and Mary Edsall, Chain Reaction: The Impact of Race, Rights, and Taxes on American Politics (New York, 1991), 32–46; and Sale, Power Shift, 110–15.

1398

Califano, Triumph and Tragedy, 55.

1399

Allen Matusow, The Unraveling of America: A History of Liberalism in the 1960s (New York, 1964), 153.

1400

Public Papers of the Presidents of the United States: Lyndon B. Johnson, 1963–1964 (Washington, 1964), 704–6. См. также James Sundquist, Politics and Policy: The Eisenhower, Kennedy, and Johnson Years (Washington, 1968), 361–63.

1401

William Leuchtenburg, «The Genesis of the Great Society», Reporter, April 21, 1966, pp. 36–39; Hugh Davis Graham, «The Transformation of Federal Education Policy», in Robert Divine, ed., Exploring the Johnson Years (Austin, 1981), 155–84; Doris Kearns, Lyndon Johnson and the American Dream (New York, 1976), 222–23; and Paul Conkin, Big Daddy from the Pedernales: Lyndon Baines Johnson (Boston, 1986), 209–12.

1402

Robert Divine, «The Johnson Literature», in Divine, ed., Exploring the Johnson Years, 11; Kearns, Lyndon Johnson, 216.

1403

Larry Berman, «Johnson and the White House State», in Divine, ed., Exploring the Johnson Years, 187–213. См. также Berman, «Lyndon B. Johnson: Paths Chosen and Opportunities Lost», in Fred Greenstein, ed., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), 134–63.

1404

Ellis Hawley, «The New Deal and the Anti-Bureaucratic Tradition», in Robert Eden, ed., The New Deal and Its Legacy: Critique and Reappraisal (Westport, Conn., 1989), 77–92.

1405

Eric Goldman, The Tragedy of Lyndon Johnson (New York, 1969), 334.

1406

Sundquist, Politics and Policy, 479–84.

1407

Robert Zieger, American Workers, American Unions, 1920–1985 (Baltimore, 1986), 186; Thomas Edsall, The New Politics of Inequality (New York, 1984), 161–62; Ira Katznelson, «Was the Great Society a Lost Opportunity?», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 185–211.

1408

James Wilson, «The Politics of Regulation», in Wilson, ed., The Politics of Regulation (New York, 1980), 357–94; David Vogel, «The Public Interest Movement and the American Reform Tradition», Political Science Quarterly, 95 (Winter 1980–81), 607–27; Vogel, Fluctuating Fortunes: The Political Power of Business in America (New York, 1989), 277–78.

1409

Baker v. Can, 369 U.S. 186 (1962); Reynolds v. Sims, 377 U.S. 533 (1964).

1410

Engel v. Vitale, 370 U.S. 421 (1962); Abingdon School District v. Schempp, 374 U.S. 203 (1963).

1411

Gideon v. Wainwright, 372 U.S. 335 (1963); Escobedo v. Illinois, 378 U.S. 478 (1964). Решение Гидеон гласило, что обвиняемые в совершении преступлений имеют право на адвоката в делах, рассматриваемых в штате; решение Эскобедо гласило, что подозреваемый, находящийся под стражей, имеет абсолютное право на помощь адвоката во время допроса. О деле Гидеон см. Anthony Lewis, Gideon’s Trumpet (New York, 1964).

1412

378 U.S. 184 (1964). Этот и другие случаи оставили после себя значительную путаницу в понимании природы непристойности и порнографии.

1413

Griswold v. Connecticut, 381 U.S. 479 (1965); Newsweek, June 21, 1965, p. 60. Решение Грисволд, утвердившее неприкосновенность частной жизни как конституционное право, стало ключевым прецедентом для Roe v. Wade (410 U.S. 113 [1973]), который легализовал аборты. Это решение также было принято 7 голосами против 2. См. David Garrow, Liberty and Sexuality: The Right to Privacy and the Making of «Roe v. Wade» (New York, 1994).

1414

376 U.S. 254 (1964). См. Anthony Lewis, Make No Law: The Sullivan Case and the First Amendment (New York, 1991).

1415

Garner v. Louisiana, 368 U.S. 157 (1961); Edwards v. South Carolina, 372 U.S. 229 (1963); Shuttlesworth v. City of Birmingham, 373 U.S. 212 (1963); Heart of Atlanta Motel v. United States, 379 U.S. 241 (1964); Griffin v. County School Board of Prince Edward County, 377 U.S. 218 (1964).

1416

U.S. v. Mississippi, 380 U.S. 128 (1965). См. также John Blum, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 193–94, 306–41.

1417

Newsweek, April 9, 1962, p. 30.

1418

Stephen Bates, Battleground: One Mother’s Crusade, the Religious Right, and the Struggle for Control of Our Classrooms (New York, 1993), 46–52, 208–9; Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 171–72.

1419

Morris Janowitz, The Last Half-Century: Societal Change and Politics in America (Chicago, 1978), 113.

1420

Там же, 402–3, 547; Edward Berkowitz, «Public History, Academic History, and Policy Analysis: A Case Study with Commentary», Public Historian, 10 (Fall 1988), 43–63.

1421

Sundquist, Politics and Policy, 361–81.

1422

Conkin, Big Daddy, 228.

1423

James Patterson, America’s Struggle Against Poverty, 1900–1994 (Cambridge, Mass., 1995), 150–52.

1424

Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 159–61; Kearns, Lyndon Johnson, 227.

1425

Hugh Graham, «The Transformation of Federal Education Policy», in Divine, ed., Exploring the Johnson Years, 155–84; Sundquist, Politics and Policy, 205–20.

1426

Matusow, Unraveling, 222–23.

1427

Sundquist, Politics and Policy, 216–17.

1428

Landon Jones, Great Expectations: America and the Baby Boom Generation (New York, 1980), 300–302; Matusow, Unraveling, 106.

1429

Matusow, Unraveling, 223–25.

1430

Ravitch, Troubled Crusade, 153.

1431

Matusow, Unraveling, 225–26.

1432

Christopher Jencks, Inequality: A Reassessment of the Effect of Family and Schooling in America (New York, 1972).

1433

Sundquist, Politics and Policy, 317–19.

1434

Newsweek, Aug. 2, 1965, p. 27.

1435

Sundquist, Politics and Policy, 321; Matusow, Unraveling, 226–32.

1436

Matusow, Unraveling, 228.

1437

Theodore Marmor with James Morone, «The Health Programs of the Kennedy-Johnson Years: An Overview», in David Warner, ed., Toward New Human Rights: The Social Policies of the Kennedy and Johnson Administrations (New York, 1977), 173; and Karen Davis and Roger Reynolds, «The Impact of Medicare and Medicaid on Access to Medical Care», in Richard Rosett, ed., The Role of Health Insurance in the Health Services Sector (New York, 1976), 393.

1438

Marian Gornick, «Ten Years of Medicare: Impact on the Covered Population», Social Security Bulletin, 39 (July 1976), 19.

1439

Положения программы Medicaid пытались свести к минимуму эти различия между штатами, предусматривая, что федеральное правительство будет выделять больший процент средств штатам с низким уровнем дохода на душу населения, но общий объем средств, доступных в каждом штате, все равно в значительной степени зависел от сумм, утвержденных штатами.

1440

Matusow, Unraveling, 230–32.

1441

Martin Feldstein, «The Welfare Loss of Excess Health Insurance», Journal of Political Economy, 88 (March 1973), 252.

1442

Matusow, Unraveling, 229.

1443

Rubén Rumbaút, «Passages to America: Perspectives on the New Immigration», in Alan Wolfe, ed., America at Century’s End (Berkeley, 1991), 212; Victor Greene, «Immigration Policy», in Jack Greene, ed., Encyclopedia of American Political History, Vol. 2 (New York, 1984), 579–93; Bernard Weisberger, «A Nation of Immigrants», American Heritage, Feb./March 1994, pp. 75ff; Polen-berg, One Nation Divisible, 203–6; and Newsweek, Oct. 4, 1965, p. 35.

1444

David Reimers, Still the Golden Door: The Third World Comes to America (New York, 1992), 61–91.

1445

Тем не менее, присутствие иностранцев было незначительным по сравнению с тем, что было в начале века. В 1970 году, до того как последствия реформы 1965 года стали заметны, процент иностранцев достиг рекордно низкого уровня — 4,7 %. К 1980 году она выросла до 6,2 %, а к 1990 году — до 7,6 %. Это все ещё было намного ниже максимального показателя в 14,7 % в 1910 году.

1446

Michael Fix and Jeffrey Passel, Immigration and Immigrants: Setting the Record Straight (Washington, 1994).

1447

Steven Lawson, «Civil Rights», in Divine, ed., Exploring the Johnson Years, 63–90.

1448

Robert Weisbrot, Freedom Bound: A History of America’s Civil Rights Movement (New York, 1990), 127–34; David Goldfield, Black, White, and Southern: Race Relations and Southern Culture, 1940 to the Present (Baton Rouge, 1990), 149–73; Abigail Thernstrom, Whose Votes Count? Affirmative Action and Minority Voting Rights (Cambridge, Mass., 1987), 2; Sundquist, Politics and Policy, 271–75.

1449

Weisbrot, Freedom Bound, 134–38; Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 218–20.

1450

David Garrow, Protest at Selma: Martin Luther King, Jr., and the Voting Rights Act of 1965 (New Haven, 1978), 42–48; Garrow, Bearing the Cross: Martin Luther King, Jr., and the Southern Christian Leadership Conference (New York, 1986), 357–430; Howell Raines, ed., My Soul Is Rested: Movement Days in the Deep South Remembered (New York, 1977), 187–226.

1451

Newsweek, March 22, 1965, p. 19; Weisbrot, Freedom Bound, 137–39.

1452

Garrow, Protest, 72–82, 87–90.

1453

New York Times, March 8, 1965.

1454

Garrow, Protest, 83–87; Weisbrot, Freedom Bound, 139–42.

1455

Public Papers of the Presidents of the United States: Lyndon B. Johnson, 1965 (Washington, 1966), 281–87; Kearns, Lyndon Johnson, 228–30; Conkin, Big Daddy, 215–17.

1456

Weisbrot, Freedom Bound, 144.

1457

Garrow, Protest, 114–17.

1458

Weisbrot, Freedom Bound, 147–48.

1459

Garrow, Protest, 117–18.

1460

Sundquist, Politics and Policy, 274–75.

1461

Newsweek, Aug. 16, 1965; Steven Lawson, Black Ballots: Voting Rights in the South, 1944–1969 (New York, 1976), 307–21.

1462

Garrow, Protest, 1–5, 123–32; Lawson, Black Ballots, 332–38.

1463

Thernstrom, Whose Votes Count? 1–7, 234–44; Steven Lawson, In Pursuit of Power: Southern Blacks and Electoral Politics, 1965–1982 (New York, 1985); New York Times, Nov. 13, 1994.

1464

Эти долгосрочные последствия не были для кандидатов из числа меньшинств сплошным благословением. Те, кто баллотировался в округах, созданных для повышения избирательной силы чернокожих, скорее всего, добивались успеха. Однако в других округах было больше белых, чем раньше, и там с большей вероятностью были представлены консервативные белые.

1465

New York Times, Aug. 2, 1965.

1466

Отчет и последующие гневные споры о нём см. Lee Rainwater and William Yancey, The Moynihan Report and the Politics of Controversy (Cambridge, Mass., 1967). О последующих тревожных событиях, связанных с уровнем незаконнорожденности, см. главу 21 ниже.

1467

Matusow, Unraveling, 195–97; Patterson, America’s Struggle, 102–5.

1468

Walter Jackson, Gunnar Myrdal and America’s Conscience: Social Engineering and Racial Liberalism, 1938–1987 (Chapel Hill, 1987), 304–5.

1469

Patterson, America’s Struggle, 102.

1470

Sundquist, Politics and Policy, 275; Conkin, Big Daddy, 217; Polenberg, One Nation Divisible, 191–92.

1471

William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 142.

1472

Milton Viorst, Fire in the Streets: America in the 1960s (New York, 1975), 307–42.

1473

U.S. Riot Commission Report, Report of the National Advisory Commission on Civil Disorders (New York, 1968), 38.

1474

См. Robert Conot, Rivers of Blood, Days of Darkness (New York, 1967); Jerry Cohen and William Murphy, Burn, Baby, Burn! The Los Angeles Race Riot, August 1965 (New York, 1966); Robert Fogelson, «White on Black: A Critique of the McCone Commission Report on the Los Angeles Riots», Political Science Quarterly, 82 (Sept. 1967), 337–67; and Jon Teaford, The Twentieth-Century American City: Problems, Promise, and Reality (Baltimore, 1986), 129.

1475

Goldman, Tragedy of Lyndon Johnson, 337; Joseph Califano, The Triumph and Tragedy of Lyndon Johnson: The White House Years (New York, 1991), 305.

1476

Katznelson, «Was the Great Society a Lost Opportunity?», 198; Conkin, Big Daddy, 236–42; Kearns, Lyndon Johnson, 218–20.

1477

William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 274–75.

1478

Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 176.

1479

Larry Berman, Lyndon Johnson’s War: The Road to Stalemate in Vietnam (New York, 1989). Among the many other books on Johnson and the war are Neil Sheehan, A Bright Shining Lie: John Paul Vann and America in Vietnam (New York, 1988); Stanley Karnow, Vietnam: A History (New York, 1991); Frances FitzGerald, Fire in the Lake: The Vietnamese and the Americans in Vietnam (Boston, 1972); David Halberstam, The Best and the Brightest (New York, 1972); Marilyn Young, The Vietnam Wars, 1945–1990 (New York, 1991); Guenter Lewy, America in Vietnam (New York, 1978); Brian VanDeMark, Into the Quagmire: Lyndon Johnson and the Escalation of the Vietnam War (New York, 1991); Larry Cable, Unholy Grail: The U.S. and the Wars in Vietnam, 1945–1968 (New York, 1991); Stephen Ambrose, Rise to Globalism: American Foreign Policy Since 1938 (New York, 1985), 210–30; and especially John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982); and George Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (Philadelphia, 1986). Книги о ЛБДже, упомянутые в главах 18 и 19, также полезны, особенно Doris Kearns, Lyndon Johnson and the American Dream (New York, 1976); и Paul Conkin, Big Daddy from the Pedernales: Lyndon Baines Johnson (Boston, 1986).

1480

Gaddis, Strategies of Containment, 248; Kearns, Lyndon Johnson, 311. С августа 1964 года до окончания американского участия в январе 1973 года во Вьетнамской войне погибло 47 356 человек, в то время как за три года Корейской войны погибло 33 629 человек. Число раненых составило 270 000 человек по сравнению с 103 284 в Корее. Другие связанные с войной смерти американцев во Вьетнаме составили 10 795 человек, а в Корее — 20 617. Значительное улучшение медицинских процедур позволило снизить число смертей американцев во Вьетнаме, которое составляло примерно половину от числа смертей американцев в Корее в год.

1481

К 1970 году общий тоннаж бомб, сброшенных американскими самолетами во Вьетнаме, превысил тоннаж, сброшенный во всех предыдущих войнах в истории человечества.

1482

Herring, America’s Longest War, 146–54.

1483

Later estimates, as reported in the New York Times, Nov. 30, 1992, приходят к выводу, что в период с 1964 по 1973 год в войне погибло 1,5 миллиона вьетнамцев, из которых 924 000 были северовьетнамцами и их союзниками с Юга, 415 000 — гражданскими лицами, а 185 000 — южновьетнамскими солдатами. Christian Appy, Working-Class War: America’s Combat Soldiers and Vietnam (Chapel Hill, 1993), 16–17, приводит несколько более высокие цифры, оценивая общее число погибших во Вьетнаме в 1961–75 годах в 1,5–2 миллиона человек и отмечая, что в эти годы погибли также сотни тысяч камбоджийцев и лаосцев, а также меньшее число австралийцев, новозеландцев, южнокорейцев (около 4000 погибших), тайцев и филиппинцев (союзников по SEATO), воевавших вместе с южновьетнамцами и американцами. Часто упоминаемая общая цифра погибших в 1961–75 годах составляет 3 миллиона человек.

1484

Robert Divine, «Vietnam Reconsidered», Diplomatic History, 12 (Winter 1988), 79–93. Гражданские лица составляли 28 процентов от общего числа погибших во Вьетнамской войне, по сравнению с 40 процентами во Второй мировой войне и 70 процентами в Корейской войне. Во Второй мировой войне (например, в Дрездене, Токио или Хиросиме) и в Корейской войне было гораздо больше бомбардировок крупных городских населенных пунктов, чем во вьетнамском конфликте.

1485

New York Times, Nov. 30, 1992.

1486

Thomas Paterson, «Historical Memory and Illusive Victories: Vietnam and Central America», Diplomatic History, 12 (Winter 1988), 1–18.

1487

Charles Morris, A Time of Passion: America, 1960–1980 (New York, 1984), 103, 145.

1488

Американские солдаты обычно называли военную часть FNL уничижительно — Вьет Конгом или Вьетконгом, или VC, сокращенно «вьетнамские коммунисты».

1489

George Herring, «People Quite Apart: Americans, South Vietnamese, and the War in Vietnam», Diplomatic History, 14 (Winter 1990), 9.

1490

Herring, America’s Longest War, xi, по оценкам, война обошлась Соединенным Штатам в 150 миллиардов долларов между 1950 годом, когда Трумэн увеличил помощь Южному Вьетнаму, и 1975 годом, когда Конгресс сократил дальнейшую военную помощь. Большая часть этих денег была потрачена между 1965 и 1972 годами.

1491

Kearns, Lyndon Johnson, 251.

1492

Там же, 266–67.

1493

Herring, America’s Longest War, 46–48.

1494

Данные и размышления о проекте см. D. Michael Shafer, «The Vietnam Draft: Who Went, Who Didn’t, and Why It Matters», in Shafer, ed., The Legacy: The Vietnam War in the American Imagination (Boston, 1990), 57–79; George Flynn, Lewis B. Hershey, Jr.: Mr. Selective Service (Chapel Hill, 1985), 166–70; Lawrence Baskir and William Strauss, Chance and Circumstance (New York, 1978), 52–53; and Charles Moskos, «From Citizens’ Army to Social Laboratory», Wilson Quarterly (Winter 1993), 10–21.

1495

Moskos, «From Citizens’ Army», отмечает, что 8 из 10 американских мужчин призывного возраста поступили на военную службу в годы Второй мировой войны и что примерно 50 процентов мужчин, имеющих право на призыв, служили в период между 1950 годом, началом Корейской войны, и 1960 годом. Примерно 40 % служили в годы Вьетнама. Возраст регистрации на призыв составлял 18 лет, а возраст призыва — не ранее 18½ лет. Семнадцатилетние могли записаться в морскую пехоту, если у них было согласие опекуна. Во Вьетнаме воевало сравнительно немного 18-летних. В общей сложности 250 000 женщин служили в армии во времена Вьетнама, из них 6431 женщина отправилась во Вьетнам, а девять были убиты.

1496

Landon Jones, Great Expectations: America and the Baby Boom Generation (New York, 1980), 102.

1497

Как уже отмечалось, потери американцев во время конфликта во Вьетнаме были относительно скромными. Но ожидания были высоки. Jones, Great Expectations, 102, по оценкам, 58 151 американец, погибший во Вьетнаме (как на поле боя, так и вне его), был потомком, родителями или братьями и сестрами 275 000 человек, а 270 000 раненых были потомками, родителями или братьями и сестрами 1,4 миллиона человек. Миллионы других американцев, конечно же, были друзьями сограждан, служивших во Вьетнаме.

1498

Michael Beschloss, The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963 (New York, 1991), 692–93. Однако этот приказ не помешал ЦРУ продолжать изучать способы убийства Кастро. Эти поиски продолжались и в 1965 году.

1499

Herring, America’s Longest War, 118.

1500

Gaddis, Strategies of Containment, 258.

1501

William Leuchtenburg, In the Shadow of FDR: From Harry Truman to Ronald Reagan (Ithaca, 1983); Vaughn Bornet, The Presidency of Lyndon Johnson (Lawrence, 1983), 75.

1502

Herring, America’s Longest War, 110.

1503

Kearns, Lyndon Johnson, 251–57; Gaddis, Strategies of Containment, 248.

1504

Kearns, Lyndon Johnson, 253.

1505

Herring, America’s Longest War, 116–20; Ambrose, Rise to Globalism, 212–13.

1506

Robert Collins, «Growth Liberalism in the Sixties: Great Societies at Home and Grand Designs Aboard», in David Farber, ed., The Sixties: From Memory to History (Chapel Hill, 1994), 11–44.

1507

John Hart Ely, War and Responsibility: Constitutional Lessons of Vietnam and Its Aftermath (Princeton, 1993); David Barrett, Uncertain Warriors: Lyndon Johnson and His Vietnam Advisers (Lawrence, 1993).

1508

George Herring, «The War in Vietnam», in Robert Divine, ed., Exploring the Johnson Years (Austin, 1981), 27–62; Gary Hess, «The Unending Debate: Historians and the Vietnam War», Diplomatic History, 18 (Spring 1994), 239–64; Berman, Lyndon Johnson’s War, 12.

1509

Paterson, «Historical Memory», 5.

1510

Аргументы хорошо изложены в Paterson, «Historical Memory»; Herring, «War in Vietnam»; and Divine, «Vietnam Reconsidered.» См. также Harry Summers, Jr., On Strategy: A Critical Analysis of the Vietnam War (Novato, Calif., 1982).

1511

Herring, America’s Longest War, 157–59.

1512

Paterson, «Historical Memory.»

1513

Sheehan, Bright Shining Lie.

1514

Harry Summers, Jr., «The Vietnam Syndrome and the American People», Journal of American Culture, 17 (Spring 1994), 53–58.

1515

Robert Zieger, American Workers, American Unions, 1920–1985 (Baltimore, 1986), 171–72.

1516

Herring, «War in Vietnam», 39–40; Kearns, Lyndon Johnson, 324–27.

1517

Herring, America’s Longest War, 142.

1518

О произведениях, посвященных культурному непониманию, см. FitzGerald, Fire in the Lake; Loren Baritz, Backfire: A History of How American Culture Led Us to Vietnam and Made Us Fight the Way We Did (New York, 1985); и John Hellman, American Myth and the Legacy of Vietnam (New York, 1986).

1519

Gaddis, Strategies of Containment, 240.

1520

Hodgson, America’s in Our Time, 237–38.

1521

Herring, «War in Vietnam», 41–42.

1522

Herring, America’s Longest War, 126–28.

1523

Ambrose, Rise to Globalism, 217–18.

1524

Walter LaFeber, «Latin American Policy», in Divine, ed., Exploring the Johnson Years, 63–90; Ambrose, Rise to Globalism, 219–21; John Blum, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 222–25.

1525

Berman, Lyndon Johnson’s War, 17–18, 79.

1526

Herring, «War in Vietnam», 3.

1527

Kearns, Lyndon Johnson, 281–83; Herring, America’s Longest War, 138–40; Gaddis, Strategies of Containment, 242.

1528

Berman, Lyndon Johnson’s War, 12.

1529

Deborah Shapley, Promise and Power: The Life and Times of Robert McNamara (Boston, 1993); Halberstam, Best and Brightest, 642–45; Robert McNamara, In Retrospect: The Tragedy and Lessons of Vietnam (New York, 1995).

1530

Gaddis, Strategies of Containment, 259.

1531

Herring, America’s Longest War, 165–66, 168–69.

1532

John Guilmartin, Jr., «America in Vietnam: A Working-Class War?» Reviews in American History, 22 (June 1994), 322–27.

1533

Appy, Working-Class War, 6–35. Рассказы из первых рук, запечатлевшие ужас солдат, включают Philip Caputo, A Rumor of War (New York, 1978); Michael Herr, Dispatches (New York, 1977); и Tim O’Brien, Things They Carried: A Work of Fiction (Boston, 1990).

1534

D. Michael Shafer, «The Vietnam Combat Experience: The Human Legacy», in Shafer, ed., Legacy, 80–103.

1535

Wallace Terry, Bloods: An Oral History of the Vietnam War by Black Veterans (New York, 1984); Peter Levy, «Blacks and the Vietnam War», in Shafer, ed., Legacy, 209–32.

1536

Jones, Great Expectations, 96.

1537

В конечном итоге чернокожие составили 13,7 % всех американских потерь во Вьетнаме, что на 30 % больше, чем было бы в ситуации «без учета цвета кожи». Shafer, «Vietnam Era Draft». Appy, Working-Class War, 19–21, предлагает несколько иные цифры.

1538

Там же.; «Vietnam: Who Served and Who Did Not?», Wilson Quarterly (Summer 1993), 127–29; James Fallows, «What Did You Do in the Class War, Daddy?» Washington Monthly, Oct. 1975.

1539

Newsweek, April 25, 1994.

1540

Herring, «War in Vietnam», 90.

1541

Shafer, «Vietnam Combat Experience.»

1542

Там же.

1543

Newsweek, Feb. 14, 1994, p. 31. Appy, Working-Class War, 320, утверждает, что около 500 000 американских ветеранов Вьетнама страдали от посттравматического стрессового расстройства, которое часто длилось десятилетиями.

1544

Michael Delli Carpini, «Vietnam and the Press», in Shafer, ed., Legacy, 125–56; Chester Pach, «And That’s the Way It Was: The Vietnam War on the Network Nightly News», in Farber, ed., Sixties, 90–118; James Baughman, The Republic of Mass Culture: Journalism, Filmmaking, and Broadcasting in America Since 1941 (Baltimore, 1992), 111–14; Kathleen Turner, Lyndon Johnson’s Dual War: Vietnam and the Press (Chicago, 1985); and William Hammond, «The Press in Vietnam as Agent of Defeat: A Critical Examination», Reviews in American History, 17 (June 1989), 312–23.

1545

Lawrence Lichty, «Comments on the Influence of Television on Public Opinion», in Peter Braestrup, ed., Vietnam as History: Ten Years After the Paris Peace Accords (Washington, 1984); Michael Arlen, Living-Room War (New York, 1982); and Hodgson, America in Our Time, 150–51. См. также Ralph Levering, «Public Opinion, Foreign Policy, and American Politics Since the 1960s», Diplomatic History, 13 (Summer 1989), 383–93.

1546

Morris Dickstein, The Gates of Eden: American Culture in the 1960s (New York, 1977), 188; Maurice Isserman and Michael Kazin, «The Failure and Success of the New Radicalism», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 212–42.

1547

О подъеме левых см. John Diggins, The Rise and Fall of the American Left (New York, 1992), 173–90; Todd Gitlin, The Sixties: Years of Hope, Days of Rage (New York, 1987), 83–85; and Winnie Breines, «Whose New Left?», Journal of American History, 75 (Sept. 1988), 528–45.

1548

Среди важных книг для этих людей были Goodman’s Growing Up Absurd: Problems of Youth in the Organized Society (1960); и Mills, The Power Elite (1956). Миллс написал эссе, «Письмо новым левым» в октябрьском номере журнала Studies on the Left за 1960 год, в котором содержится призыв к молодым стать авангардом перемен. См. Priscilla Long, ed., The New Left: A Collection of Essays (Boston, 1969), 14–25.

1549

Maurice Isserman, If I Had a Hammer: The Death of the Old Left and the Birth of the New Left (New York, 1987); Gitlin, Sixties, 4–6. Студенты за демократическое общество, например, отделились от Студенческой лиги за индустриальную демократию в 1960 году во многом потому, что студенты считали SLID втянутой в усталые сектантские баталии против коммунизма.

1550

W. J. Rorabaugh, Berkeley at War: The 1960s (Berkeley, 1989).

1551

Назван так потому, что был составлен на собрании SDS в Порт-Хуроне, штат Мичиган. Лучшим источником о Хейдене и раннем SDS является James Miller, «Democracy Is in the Streets»: From Port Huron to the Siege of Chicago (New York, 1987). Заявление Порт-Хурона перепечатано там же, 329–74. См. также Tom Hayden, Reunion: A Memoir (New York, 1988); Gitlin, Sixties, 112–26; Diggins, Rise and Fall, 198.

1552

Todd Gitlin, The Whole World Is Watching: Mass Media in the Making and Unmaking of the New Left (Berkeley, 1980), 22–31. Гитлин, активист движения за мир в начале 1960-х годов, стал президентом SDS с середины 1963 по середину 1964 года. См. также Kirkpatrick Sale, SDS (New York, 1973).

1553

Kenneth Heineman, Campus Wars: The Peace Movement at American State Universities in the Vietnam Era (New York, 1993); Nancy Zaroulis and Gerald Sullivan, Who Spoke Up? American Protest Against the War in Vietnam, 1963–1975 (Garden City, N. Y., 1984).

1554

William O’Neill, Coming Apart: An Informal History of America in the 1960s (Chicago, 1971), 142.

1555

Kearns, Lyndon Johnson, 328–32; Gitlin, Whole World, 54.

1556

George Lipsitz, «Youth Culture, Rock ’n’ Roll, and Social Crises», in Farber, ed., Sixties, 206–34; Gitlin, Sixties, 195–96.

1557

Gitlin, Sixties, 261–62; Diggins, Rise and Fall, 208.

1558

Gitlin, Sixties, 262–69.

1559

Terry Anderson, The Movement and the Sixties (New York, 1995), preface (n.p.).

1560

Hodgson, America in Our Time, 385–92; Charles De Benedetti, and Charles Chatfield, An American Ordeal: The Antiwar Movement of the Vietnam Era (Syracuse, 1990).

1561

Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 223; Gitlin, Sixties, 296. Baskir and Strauss, Chance and Circumstance, 4–6, по оценкам, за десять военных лет из 26,8 миллиона человек, достигших в то время призывного возраста, было 570 000 «явных нарушителей призыва».

1562

Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991), 82–84.

1563

Дефицит в годы правления Джонсона вырос с 1,41 миллиарда долларов в 1965 финансовом году до 3,70 миллиарда долларов в 1966 году и до 8,64 миллиарда долларов в 1967 году. В 1968 году они выросли до 25,1 миллиарда долларов. Повышение налогов в 1968 году позволило получить гораздо больший доход, и в 1969 году федеральное правительство получило небольшой профицит (3,2 миллиарда долларов). (Более поздние цифры см. в главе 23).

1564

Flynn, Lewis B. Hershey, 176.

1565

Vividly captured by Norman Mailer, Armies of the Night (New York, 1968).

1566

Gitlin, Sixties, 250–56, 291–93; Flynn, Lewis B. Hershey, 172–87. По оценкам, 10 000 человек в конечном итоге ушли в подполье, а от 60 000 до 100 000 покинули страну. Около 9000 американцев были осуждены за нарушение правил призыва, большинство из них — в 1967 году; 3250 из них попали в тюрьму. Это не так уж много из 26,8 миллиона человек, подлежащих призыву, но многие из них проявили неповиновение, и их деятельность получила широкую огласку. Jones, Great Expectations, 94; Shafer, «Vietnam Era Draft.»

1567

Jones, Great Expectations, 94–95.

1568

Shafer, «Vietnam Era Draft.»

1569

Joseph Califano, The Triumph and Tragedy of Lyndon Johnson (New York, 1991), 196–203. Одним из тех, кого это коснулось, был Дж. Дэнфорт Куэйл, впоследствии занимавший пост вице-президента с 1989 по 1993 год. Он вступил в Национальную гвардию и избежал Вьетнама. Другим был Билл Клинтон, впоследствии президент США. Клинтон окончил колледж весной 1968 года и сильно переживал по поводу призыва. После того как в феврале 1969 года его вызвали на призывной медосмотр (он получил классификацию I-A), он манипулировал системой, чтобы остаться в университете и избежать призыва. Затем в декабре 1969 года он принял участие в первой лотерее. Он получил очень низкий номер и так и не был призван.

1570

Califano, Triumph and Tragedy, 200–203.

1571

Herring, America’s Longest War, 182; Gitlin, Sixties, 264.

1572

Larry Berman, «Lyndon B. Johnson: Paths Chosen and Opportunities Lost», in Fred Greenstein, ed., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), 134–63; David Culbert, «Johnson and the Media», in Divine, ed., Exploring the Johnson Years, 214–48; Califano, Triumph and Tragedy, 167–68.

1573

Herring, America’s Longest War, 174; Berman, Lyndon Johnson’s War, 60, 86.

1574

Berman, «LBJ: Paths Chosen», 144; Califano, Triumph and Tragedy, 250. К тому времени у Джонсона было два зятя-военнослужащих, один из которых, капитан морской пехоты Чарльз Робб, должен был отправиться во Вьетнам в 1968 году.

1575

Berman, Lyndon Johnsons War, 183; Kearns, Lyndon Johnson, 313–16.

1576

Berman, «LBJ: Paths Chosen», 144–45.

1577

Kearns, Lyndon Johnson, 319–20; Conkin, Big Daddy, 185–87.

1578

Berman, «LBJ: Paths Chosen», 155; Herring, America’s Longest War, 176–79.

1579

Berman, Lyndon Johnson’s War, 38–39.

1580

Berman, «LBJ: Paths Chosen», 155–60.

1581

Berman, Lyndon Johnsons War, 27–30.

1582

Там же, 116.

1583

William Galston, «Practical Philosophy and the Bill of Rights: Perspectives on Some Contemporary Issues», in Michael Lacey and Kurt Haakonssen, eds., A Culture of Rights: The Bill of Rights in Philosophy, Politics, and Law (New York, 1991). Важной философской защитой прав, опирающейся на брожение 1960-х годов, является John Rawls, A Theory of Justice (Princeton, 1971).

1584

Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000 (New York, 1987), 384; Alan Wolfe, America’s Impasse: the Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981), 161; David Calleo, The Imperious Economy (Cambridge, Mass., 1982), 201–16; Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 245–54. Обсуждение этих экономических проблем см. в главах 23 и 25.

1585

Calleo, Imperious Economy, 201–10.

1586

John Witte, The Politics and Development of the Federal Income Tax (Madison, 1985).

1587

Carol Shammas, «A New Look at Long-Term Trends in Wealth Inequality in the United States», American Historical Review, 98 (April 1993), 412–31.

1588

Paul Conkin, Big Daddy from the Pedernales: Lyndon Baines Johnson (Boston, 1986), 204–6; Doris Kearns, Lyndon Johnson and the American Dream (New York, 1976), 297.

1589

«Человеческие ресурсы», по определению правительства, включают такие вопросы, как социальное обеспечение, обеспечение доходов (например, AFDC и продовольственные талоны), Medicare и Medicaid, государственное финансирование образования и обучения, а также пособия для ветеранов. Суммы, потраченные на эти цели, выросли в текущих долларах с $26,2 млрд в 1960 году до $36,6 млрд в 1965 году и $75,3 млрд в 1970 году (и до $173,2 млрд в 1975 году). (Большая часть этих расходов была направлена на программы социального обеспечения и Medicare, а не на программы для бедных). Расходы на оборону выросли с 48,1 миллиарда долларов в 1960 году до 50,6 миллиарда долларов в 1965 году, подскочили до 81,7 миллиарда долларов в 1970 году (и, после некоторого снижения в начале 1970-х годов, немного увеличились до 86,5 миллиарда долларов в 1975 году). Statistical Abstract of the United States, 1994 (Washington, 1994), 330–32. См. также главы 18, 23 и 25.

1590

Loving v. Virginia, 388 U.S. 1 (1967).

1591

384 U.S. 436; John Blum, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 212–13.

1592

Newsweek, June 27, 1966, pp. 21–22.

1593

Paul Gewirtz, «Discrimination Endgame», New Republic, Aug. 12, 1991, pp. 18–23; Nathan Glazer, Affirmative Discrimination: Ethnic Inequality and Public Policy (New York, 1975).

1594

Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 282–84; Robert Weisbrot, Freedom Bound: A History of America’s Civil Rights Movement (New York, 1990), 292–95; Hugh Davis Graham, The Civil Rights Era: Origins and Development of National Policy, 1960–1972 (New York, 1990), 469–70, 550–65; Graham, «Race, History, and Policy: African Americans and Civil Rights Since 1964», Journal of Policy History, 6 (1994), 12–39; and Paul Burstein, Discrimination, Jobs, and Politics: The Struggle for Equal Employment in the United States Since the New Deal (Chicago, 1985).

1595

Mark Day, César Chávez and the Farm Workers (New York, 1971); Juan Gonzales, Mexican and Mexican-American Farm Workers: The California Agricultural Industry (New York, 1985). Однако победа в 1970 году стала высшей точкой как для профсоюза, так и для Чавеса, которого некоторые профсоюзные лидеры считали авторитарным и неэффективным. Многие другие события, включая противодействие производителей, механизацию и растущую иммиграцию, ещё больше подорвали усилия профсоюза. К концу 1980-х годов менее 10 процентов винограда в районе Делано собирали члены профсоюза UFW. См. New York Times, April 24, 1993.

1596

Carl Degler, At Odds: Women and the Family in America from the Revolution to the Present (New York, 1980), 443; William Chafe, The Paradox of Change: American Women in the 20th Century (New York, 1991), 195–97; Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991), 114–15; David Halberstam, «Discovering Sex», American Heritage, May/June 1993, pp. 39–58; and Cynthia Harrison, On Account of Sex: The Politics of Women’s Issues, 1945–1968 (Berkeley, 1988), 172.

1597

Harrison, On Account of Sex, 172.

1598

In 1950, 31.4 percent of American women over 14 had been in the labor force. These trends accelerated in the mid — and late 1960s: by 1970 there were 31.2 million American women in the work force, or 42.6 percent of women over 16.

1599

Skolnick, Embattled Paradise, 72–73, 106–10; Jo Freeman, The Politics of Women’s Liberation: A Case Study of an Emergent Social Movement and Its Relation to the Policy Process (New York, 1975); Landon Jones, Great Expectations: America and the Baby Boom Generation (New York, 1980), 168–72.

1600

Chafe, Paradox, 211.

1601

William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 334; John D’Emilio and Estelle Freedman, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (New York, 1988), 311.

1602

Maurice Isserman, «The Not-So-Dark and Bloody Ground: New Works on the 1960s», American Historical Review, 94 (Oct. 1989), 1000–1001.

1603

Sara Evans, Personal Politics: The Roots of Women’s Liberation in the Civil Rights Movement and the New Left (New York, 1979), 97–101; Chafe, Paradox, 198; Todd Gitlin, The Sixties: Years of Hope, Days of Rage (New York, 1987), 365–70.

1604

Alice Echols, Daring to Be Bad: Radical Feminism in America, 1967–1975 (Minneapolis, 1989); Echols, «Nothing Distant About It: Women’s Liberation and Sixties Radicalism», in David Farber, ed., The Sixties: From Memory to History (Chapel Hill, 1994), 149–74. Современные феминистские манифесты включают Kate Millett, Sexual Politics (New York, 1969); и Germaine Greer, The Female Eunuch (New York, 1971).

1605

Rosalind Rosenberg, Divided Lives: American Women in the Twentieth Century (New York, 1992), 188–90; Harrison, On Account of Sex, 189–95, 207–8.

1606

Harrison, On Account of Sex, 201–8.

1607

Chafe, Paradox, 156, 196; Richard Easterlin, Birth and Fortune: The Impact of Numbers on Personal Welfare (New York, 1980), 60–61, 148–50.

1608

Sidney Milkis, The President and the Parties: The Transformation of the American Party System Since the New Deal (New York, 1993), 195–218.

1609

Joseph Califano, The Triumph and Tragedy of Lyndon Johnson: The White House Years (New York, 1991), 118–36, 257–59; Conkin, Big Daddy, 231–34; Wolfe, America’s Impasse, 102–4.

1610

Рост правительства в 1960-х годах был важным источником занятости в целом. Оплачиваемая гражданская занятость в федеральном правительстве выросла с 2,4 миллиона в 1960 году до 2,53 миллиона в 1965 году и 2,98 миллиона в 1970 году (оставаясь на этом уровне в 1970-х годах). В 1945 году, последнем году Второй мировой войны, эта цифра составляла 3,81 миллиона человек, к 1950 году она снизилась до 1,91 миллиона, а к 1955 году выросла до 2,4 миллиона. Занятость в государственных и местных органах власти росла более стабильно и быстро: с 3,2 миллиона в 1945 году до 4,3 миллиона в 1950 году, до 5,1 миллиона в 1955 году, до 6,4 миллиона в 1960 году, до 8 миллионов в 1965 году и до 10,1 миллиона в 1970 году.

1611

Jon Teaford, The Twentieth-Century American City: Problem, Promise, and Reality (Baltimore, 1986), 136–38; Conkin, Big Daddy, 231–32.

1612

См. Daniel Moynihan, Maximum Feasible Misunderstanding: Community Action in the War Against Poverty (New York, 1969), 129–38.

1613

James Sundquist, Politics and Policy: The Eisenhower, Kennedy, and Johnson Years (Washington, 1968), 285.

1614

Newsweek, Nov. 21, 1966, p. 37.

1615

Conkin, Big Daddy, 233–34.

1616

Weisbrot, Freedom Bound, 271–72; Graham, «Race, History, and Policy»; Allen Matusow, The Unraveling of America: A History of Liberalism in the 1960s (New York, 1984), 206–8; Steven Lawson, «Civil Rights», in Robert Divine, ed., Exploring the Johnson Years (Austin, 1981), 93–125. Другие разделы были направлены на помощь американским индейцам, запрещая племенным правительствам принимать или исполнять законы, нарушающие определенные конституционные права, и запрещая штатам брать на себя гражданскую или уголовную юрисдикцию над индейскими территориями без согласия племен, которых это касается. Об убийстве Кинга и социальных потрясениях 1968 года см. главу 22.

1617

Califano, Triumph and Tragedy, 305.

1618

Peter Steinfels, The Neoconservatives: The Men Who Are Changing America’s Politics (New York, 1979).

1619

К числу книг, демонстрирующих сомнения в достоинствах правительственной экспансии и регулирования в 1960-е годы, относятся Moynihan, Maximum Feasible, on the war on poverty; James Wilson, ed., The Politics of Regulation (New York, 1980); и Ravitch, Troubled Crusade, по вопросам образования. Равич отметила, 312–20, что в 1965 году существовало девяносто два постановления федерального правительства, затрагивающих сферу образования, а в 1977 году — почти тысяча. Своеобразной Библией для консерваторов является Charles Murray, Losing Ground: American Social Policy, 1950–1980 (New York, 1984).

1620

Разумеется, правая тенденция очень помогла Республиканской партии, которая значительно усилилась в Соединенных Штатах после 1966 года. См. ДжеромНimmelstein, To the Right: The Transformation of American Conservatism (Berkeley, 1990), 63–94, для комментариев по поводу 1960-х годов.

1621

Ravitch, Troubled Crusade, 167.

1622

Bart Landry, The New Black Middle Class (Berkeley, 1987), 67–70, по оценкам, процент чернокожих, занимающих профессии «среднего класса», удвоился в период с 1960 по 1970 год, увеличившись примерно с 13 до 25 процентов. Процент белых в таких профессиях также увеличился, но более медленными темпами — с 44 процентов в 1960 году до 50 процентов в 1970 году. В его определение профессий «среднего класса» входят торговые и канцелярские работники. См. также Teaford, Twentieth-Century American City, 148–50; James Smith and Finis Welch, Closing the Gap: Forty Years of Economic Progress for Blacks (Santa Monica, 1986); Orlando Patterson, «Race, Gender, and Liberal Fantasies», New York Times, Oct. 20, 1991.

1623

Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 235–37.

1624

О Болдуине см. Morris Dickstein, Gates of Eden: American Culture in the Sixties (New York, 1977), 169. Кларк, см. Talcott Parsons and Kenneth Clark, eds., The Negro American (Boston, 1965), xviii. См. особенно Walter Jackson, Gunnar Myrdal and America’s Conscience: Social Engineering and Racial Liberalism, 1938–1987 (Chapel Hill, 1987), 305–7.

1625

Werner Sollors, «Of Mules and Mares in a Land of Difference; or, Quadrupeds All?» American Quarterly, 42 (June 1990), 183–84.

1626

Newsweek, June 20, 1966, pp. 27–31; John Dittmer, Local People: The Struggle for Civil Rights in Mississippi (Urbana, 1994), 389–407.

1627

Dittmer, Local People 395–96; Weisbrot, Freedom Bound, 199–200, оценивает численность толпы в 3000 человек и приписывает Кармайклу несколько иные формулировки.

1628

Manning Marable, Race, Reform, and Rebellion: The Second Reconstruction in Black America, 1945–1990 (Jackson, 1991), 86–113; David Colburn and George Pozzetta, «Race, Ethnicity, and the Evolution of Political Legitimacy», in Farber, ed., Sixties, 119–48.

1629

Stokely Carmichael and Charles Hamilton, Black Power: The Politics of Liberation in America (New York, 1967), tried to explain.

1630

Там же, 44.

1631

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 166–68.

1632

Dittmer, Local People, 397.

1633

William O’Neill, Coming Apart: An Informal History of America in the 1960s (Chicago, 1971), 174.

1634

Dittmer, Local People, 397; Weisbrot, Freedom Bound, 200.

1635

Dittmer, Local People, 399–400.

1636

Там же, 402.

1637

Blum, Years of Discord, 265; Gitlin, Sixties, 348–50; Hugh Pearson, The Shadow of the Panther: Huey Newton and the Price of Black Power in America (New York, 1994); and William Van Deberg, New Day in Babylon: The Black Power Movement and American Culture, 1965–1975 (Chicago, 1992).

1638

New York Times, Jan. 3, 1991.

1639

John Diggins, The Rise and Fall of the American Left (New York, 1992), 226.

1640

Randy Roberts and James Olson, Winning Is the Only Thing: Sports in America Since 1945 (Baltimore, 1989), 167–79; Weisbrot, Freedom Bound, 227.

1641

Weisbrot, Freedom Bound, 251–52.

1642

Ravitch, Troubled Crusade, 164–74.

1643

Weisbrot, Freedom Bound, 238–42.

1644

Newsweek, Aug. 7, 1967, p. 28.

1645

Report of the National Advisory Commission on Civil Disorders (New York, 1968), esp. 1–34; Robert Conot, Rivers of Blood, Years of Darkness (New York, 1968); Newsweek, July 24, 1967, pp. 21–23 (on Newark), and Aug. 7, 1967, pp. 18–26 (on Detroit); Matusow, Unraveling, 362–65.

1646

Charles Morris, A Time of Passion: America, 1960–1980 (New York, 1984), 117–28.

1647

Sidney Fine, Violence in the Model City: The Cavanaugh Administration, Race Relations, and the Detroit Race Riot of 1967 (Ann Arbor, 1989).

1648

Arnold Hirsch, Making the Second Ghetto: Race and Housing in Chicago, 1940–1960 (New York, 1983), 256–58; Thomas Sugrue, «Crabgrassroots Politics: Race Relations and the Fragmentation of the New Deal Coalition in the Urban North, 1940–1960», доклад, прочитанный в Университете Брауна, апрель 1994 года.

1649

Teaford, Twentieth-Century American City, 132–33.

1650

New York Times, Oct. 23, 1994. By 1980 it had risen further, to 10.1 killings per 100,000.

1651

James Wilson, Thinking About Crime (New York, 1983), 98–124; Charles Silberman, Criminal Violence, Criminal Justice (New York, 1978), 118–19, 163.

1652

William Julius Wilson, The Truly Disadvantaged: The Inner City, the Underclass, and Public Policy (Chicago, 1987); Christopher Jencks and Paul Peterson, eds., The Urban Underclass (Washington, 1991); Jencks, Rethinking Social Policy: Race, Poverty, and the Underclass (Cambridge, Mass., 1992), esp. 143–203.

1653

Hodgson, America in Our Time, 180–81.

1654

Newsweek, Aug. 7, 1967, p. 31.

1655

Там же.

1656

Там же.

1657

Kearns, Lyndon Johnson, 307.

1658

Califano, Triumph and Tragedy, 211–12.

1659

Newsweek, Aug. 7, 1967, p. 31.

1660

Kearns, Lyndon Johnson, 305–7.

1661

James Button, Black Violence: Political Impact of the 1960s Riots (Princeton, 1978).

1662

Kirkpatrick Sale, Power Shift: The Rise of the Southern Rim and Its Challenge to the Eastern Establishment (New York, 1975), 90–103; Stephen Bates, Battleground: One Mother’s Crusade, the Religious Right, and the Struggle for Control of Our Classrooms (New York, 1993), 212–14; and Paul Boyer, «A Brief History of the End of Time», New Republic, May 17, 1993, pp. 30–33.

1663

Gitlin, Sixties, 210; O’Neill, Coming Apart, 242; Diggins, Rise and Fall, 210; Matusow, Unraveling, 275–307.

1664

Skolnick, Embattled Paradise, 92–93.

1665

Polenberg, One Nation Divisible, 228.

1666

Показатели измеряют процент всех живорожденных, рожденных одинокими женщинами. Эти показатели продолжали расти: до 48 % для чернокожих и 11 % для белых в 1980 году и до 67 % для чернокожих и 22 % для белых в 1993 году. В целом этот показатель составил около 30 процентов. Рост показателей не свидетельствует о повышении рождаемости; в целом рождаемость (за исключением незамужних женщин моложе 19 лет) снизилась по мере спада бэби-бума после 1957 года. Скорее, они указывают на то, что больший процент женщин, рожающих детей, не состоят в браке. См. James Patterson, America’s Struggle Against Poverty, 1900–1994 (Cambridge, Mass., 1995), 240; Murray, Losing Ground, 125–28.

1667

Randall Collins and Scott Cottrane, Sociology of Marriage and the Family (Chicago, 1991), 157. После 1968 года уровень разводов вырос ещё больше — до 20 на 1000 замужних женщин в 1974 году.

1668

О проблемах в школах см. Charles Silberman, Crisis in the Classroom: The Remaking of American Education (New York, 1990).

1669

Beth Bailey, «Sexual Revolution(s)», in Farber, ed., Sixties, 235–62.

1670

Jonathan Rieder, Canarsie: The Jews and Italians of Brooklyn Against Liberalism (Cambridge, Mass., 1985), 63–66, 139.

1671

Frank Levy, Dollars and Dreams: The Changing American Income Distribution (New York, 1987), 173.

1672

Patterson, America’s Struggle, 157–70; Robert Plotnick and Felicity Skidmore, Progress Against Poverty: A Review of the 1964–1974 Decade (New York, 1975), 82; Kirstin Grønbjerg et al., Poverty and Social Change (Chicago, 1978), 72–88; Edward Berkowitz, America’s Welfare State: From Roosevelt to Reagan (Baltimore, 1991), 91–152.

1673

Kathryn Hyer, «The Measurement and Meaning of Poverty», Social Problems, 22 (June 1975), 652–62; Mollie Orshansky, «How Poverty Is Measured», Monthly Labor Review, 92 (Feb. 1969), 37–41; Richard Cloward and Richard Elman, «Poverty, Injustice, and the Welfare State», Nation, 202 (March 7, 1966), 264–66.

1674

Rieder, Canarsie, 102.

1675

Там же, 104.

1676

Там же.

1677

Wilson, Thinking About Crime, 64–65.

1678

Silberman, Criminal Violence, 161.

1679

Rieder, Canarsie, 177, 26.

1680

Colburn and Pozzetta, «Race, Ethnicity.» Две книги, описывающие подобные чувства в Бостоне — очаге конфликта по подобным вопросам в 1970-х годах, — это J. Anthony Lukas, Common Ground: A Turbulent Decade in the Lives of Three American Families (New York, 1986); и Ronald Formisano, Boston Against Busing: Race, Class, and Ethnicity in the 1960s and 1970s (Chapel Hill, 1991).

1681

Rieder, Canarsie, 111; Jonathan Rieder, «The Rise of the Silent Majority», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 254–55.

1682

Robert Zieger, American Workers, American Unions, 1920–1985 (Baltimore, 1986), 169–70.

1683

Hodgson, America in Our Time, 483–86; Rieder, Canarsie, 98.

1684

George Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (Philadelphia, 1986), 186. Also William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 345; Newsweek, Feb. 12, 1968, pp. 27–29.

1685

Larry Berman, Lyndon Johnson’s War: The Road to Stalemate in Vietnam (New York, 1989), 147; Newsweek, Feb. 12, 1968.

1686

Todd Gitlin, The Sixties: Years of Hope, Days of Rage (New York, 1987), 298; Herring, America’s Longest War, 187; Chafe, Unfinished Journey, 346.

1687

George Herring, «The War in Vietnam», in Robert Divine, ed., Exploring the Johnson Years (Austin, 1981), 50.

1688

Peter Braestrup, The Big Story: How the American Press and Television Reported and Interpreted the Crisis of Tet in Vietnam and Washington (New York, 1978); John Mueller, War, Presidents, and Public Opinion (New York, 1973).

1689

Michael Delli Carpini, «Vietnam and the Press», in D. Michael Shafer, ed., The Legacy: The Vietnam War in the American Imagination (Boston, 1990), 125–56; David Culbert, «Johnson and the Media», in Divine, ed., Exploring the Johnson Years, 214–48; William Hammond, «The Press in Vietnam as Agent of Defeat: A Critical Examination», Reviews in American History, 17 (June 1989), 312–23; Kathleen Turner, Lyndon Johnson’s Dual War: Vietnam and the Press (Chicago, 1985); and Lawrence Lichty, «Comments on the Influence of Television on Public Opinion», in Peter Braestrup, ed., Vietnam as History: Ten Years After the Paris Peace Accords (Washington, 1984), 158.

1690

Herring, America’s Longest War, 188–89.

1691

Culbert, «Johnson and the Media», 234. Чуть позже, в марте, американские солдаты расправились с более чем 100 мирными жителями в деревне My Lai. Этот единственный хорошо задокументированный случай убийства американцами такого масштаба оставался незарегистрированным до 1969 года.

1692

См. особенно Hammond, «Press in Vietnam;» Mueller, War, Presidents, and Public Opinion; и Chafe, Unfinished Journey, 358.

1693

Herring, America’s Longest War, 200–202.

1694

Berman, Lyndon Johnson’s War, 179; Herring, America’s Longest War, 194–95.

1695

Berman, Lyndon Johnson’s War, 180.

1696

Herring, America’s Longest War, 206.

1697

Там же, 204–8.

1698

Robert Weisbrot, Freedom Bound: A History of America’s Civil Rights Movement (New York, 1990), 266–70.

1699

См. главу 21.

1700

Weisbrot, Freedom Bound, 270.

1701

John Diggins, The Rise and Fall of the American Left (New York, 1992), 221.

1702

Terry Anderson, The Movement and the Sixties: Protest in America from Greensboro to Wounded Knee (New York, 1995), 193–98; William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 176; Gitlin, Sixties, 306–9; Diggins, Rise and Fall, 219.

1703

Leuchtenburg, Troubled Feast; Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1983), 200–205.

1704

Ravitch, Troubled Crusade, 227.

1705

William O’Neill, Coming Apart: An Informal History of America in the 1960s (Chicago, 1971), 302.

1706

Ravitch, Troubled Crusade, 223–24.

1707

Weisbrot, Freedom Bound, 272–75.

1708

Newsweek, Oct. 28, 1968, p. 74.

1709

Newsweek, Aug. 29, 1994, p. 44.

1710

Theodore White, The Making of the President, 1968 (New York, 1970); Lewis Chester et al., An American Melodrama: The Presidential Campaign of 1968 (New York, 1969).

1711

William Chafe, Never Stop Running: Allard Lowenstein and the Struggle to Save American Liberalism (New York, 1993), 262–314.

1712

О Маккарти см. John Blum, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 291; и Allen Matusow, The Unraveling of America: A History of Liberalism in the 1960s (New York, 1984), 407–9; Leuchtenburg, Troubled Feast, 203; O’Neill, Coming Apart, 376–77; and Gitlin, Sixties, 297.

1713

Jeremy Larner, Nobody Knows: Reflections on the McCarthy Campaign of 1968 (New York, 1969); Matusow, Unraveling, 407–11.

1714

Arthur Schlesinger, Jr., Robert F. Kennedy and His Times (New York, 1978); O’Neill, Coming Apart, 364, 373–74; Chafe, Unfinished Journey, 352–53.

1715

Chafe, Never, 271; O’Neill, Coming Apart, 361.

1716

Leuchtenburg, Troubled Feast, 204.

1717

Matusow, Unraveling, 408.

1718

Joseph Califano, The Triumph and Tragedy of Lyndon Johnson: The White House Years (New York, 1991), 323; Gitlin, Sixties, 182.

1719

David Farber, Chicago ’68 (Chicago, 1988); Farber, The Age of Great Dreams: America in the 1960s (New York, 1994), 221–24.

1720

Matusow, Unraveling, 411–22; Blum, Years of Discord, 306–10; O’Neill, Coming Apart, 382–85; Gitlin, Sixties, 320–26.

1721

Marty Jezer, Abbie Hoffman: American Rebel (New Brunswick, 1992); Abbie Hoffman, Revolution for the Hell of It (New York, 1970); Jerry Rubin, Do It: Scenarios of the Revolution (New York, 1970).

1722

Matusow, Unraveling, 412–13. Рубин также был партнером Кливера по избирательной кампании «Мир и свобода» в 1968 году.

1723

Gitlin, Sixties, 334. Matusow, Unraveling, 421, has a slightly different reading.

1724

Newsweek, Sept. 9, 1968, pp. 24, 41.

1725

Gitlin, Sixties, 338.

1726

Blum, Years of Discord, 309. Бобби Сил из организации «Чёрные пантеры» был судим отдельно. После бурных судебных сцен пятеро из семи были признаны виновными в подстрекательстве, но впоследствии их приговоры были отменены.

1727

Matusow, Unraveling, 422.

1728

Blum, Years of Discord, 310.

1729

Kirkpatrick Sale, Power Shift: The Rise of the Southern Rim and Its Challenge to the Eastern Establishment (New York, 1975), 103.

1730

John D’Emilio and Estelle Freedman, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (New York, 1988), 301–2. Протестующие обвязали овцу желтыми и синими лентами и короновали её королевой. Проводя её по набережной, они пели: «Вот она, мисс Америка».

1731

Walter Dean Burnham, Critical Elections and the Mainsprings of American Politics (New York, 1970), 143–58; Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 221.

1732

Leuchtenburg, Troubled Feast, 211. For Wallace, См. также Jonathan Rieder, «The Rise of the Silent Majority», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 243–68; Mickey Kaus, The End of Equality (New York, 1992), 37–38; and Thomas Edsall, «Race», Atlantic Monthly, May 1991, pp. 53–86.

1733

Herbert Parmet, Richard Nixon and His America (Boston, 1990), 526.

1734

Stephen Ambrose, Nixon: The Triumph of a Politician, 1962–1972 (New York, 1989), 133–222; Joe McGinniss, The Selling of the President, 1968 (New York, 1969); John Judis, Great Illusions: Critics and Champions of the American Century (New York, 1992), 182–85; Parmet, Richard Nixon, 20–21.

1735

Joan Hoff-Wilson, «Richard M. Nixon: The Corporate Presidency», in Fred Greenstein, ed., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), 164–98.

1736

Там же, 180; O’Neill, Coming Apart, 380.

1737

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 228; Parmet, Richard Nixon, 510.

1738

Parmet, Richard Nixon, 524–25.

1739

Edwin Diamond and Stephen Bates, The Spot: The Rise of Political Advertising on Television (Cambridge, Mass., 1992), 142–46, 175; Bernard Yamron, «From Whistle-Stops to Polispots: Political Advertising and Presidential Politics in the United States, 1948–1980», Ph.D. Thesis, Brown University, 1995, 144–210.

1740

Rieder, «Rise of the Silent Majority», 260–61; Matusow, Unraveling, 432.

1741

Matusow, Unraveling, 431–32.

1742

Там же, 433–34.

1743

Parmet, Richard Nixon, 519; Chafe, Unfinished Journey, 391.

1744

Herring, America’s Longest War, 217–18; Matusow, Unraveling, 435–36.

1745

One elector from North Carolina also voted for Wallace. The Peace and Freedom ticket of Cleaver and Rubin won 36,563 votes.

1746

Newsweek, Nov. 11, 1968, p. 36; Rieder, «Rise of the Silent Majority», 251, 261; Matusow, Unraveling, 438.

1747

Эксперты разделились во мнении, навредил ли Уоллес Никсону или помог ему. С одной стороны, он обратился к миллионам избирателей, которые в противном случае могли бы проголосовать за ГОП. С другой стороны, широко распространено мнение, что многие из тех, кто голосовал за Уоллеса, были, по крайней мере, номинальными демократами. См. Matusow, Unraveling, 438, and Parmet, Richard Nixon, 526, для различных интерпретаций. Как бы ни интерпретировали эти вопросы, ключевой момент остается: Хамфри и близко не подошел к большинству голосов.

1748

Как подчеркивал в то время Kevin Phillips, The Emerging Republican Majority (New Rochelle, 1969).

1749

Siegel, Troubled Journey, 202–3.

1750

Arthur Schlesinger, Jr., «The Short Happy Life of Political Parties», in Schlesinger, The Cycles of American History (Boston, 1986), 256–76; David Broder, The Party’s Over: The Failure of American Parties (New York, 1972); Burnham, Critical Elections, 135–74.

1751

Edsall, «Race.»

1752

Thomas Edsall, with Mary Edsall, Chain Reaction: The Impact of Race, Rights, and Taxes on American Politics (New York, 1992); E. J. Dionne, Jr., Why Americans Hate Politics (New York, 1991).

1753

Morris Janowitz, The Last Half-Century: Societal Change and Politics in America (Chicago, 1978), 113. Gallup periodically asked people, «If you had a son, would you like him to go into politics as a life’s work?» The percentage that said yes rose from 20 percent in 1950 to 27 percent in 1955 to 36 percent in 1965, and then plummeted to 23 percent by 1973. См. также Daniel Yankelovich, The New Morality (New York, 1974), 95.

1754

И до 55,1 процента в 1972 году и 52,6 процента в 1980 году. См. главы 23 и 25.

1755

Thomas Edsall, «The Changing Shape of Power: A Realignment in Public Policy», in Fraser and Gerstle, eds., Rise and Fall, 269–93; Chafe, Unfinished Journey, 458–59.

1756

«The Message of History’s Biggest Happening», Time, Aug. 28, 1969, pp. 32–33; Michael Frisch, «Woodstock and Altamont», in William Graebner, ed., True Stories from the American Past (New York, 1993), 217–39.

1757

Terry Anderson, The Movement and the Sixties: Protest in America from Greensboro to Wounded Knee (New York, 1995), 241–92. For accounts of the counterculture, См. также David Farber, The Age of Great Dreams: America in the 1960s (New York, 1994), 167–89; Allen Matusow, The Unraveling of America: A History of Liberalism in the 1960s (New York, 1984), 275–307; and Theodore Roszak, The Making of a Counterculture (Garden City, N.Y., 1969).

1758

Rosalind Rosenberg, Divided Lives: American Women in the Twentieth Century (New York, 1992), 201.

1759

William Chafe, The Paradox of Change: American Women in the 20th Century (New York, 1991), 210–12.

1760

John D’Emilio and Estelle Freedman, Intimate Matters: A History of Sexuality in America (New York, 1989), 324–25; Martin Duberman, Stonewall (New York, 1993).

1761

Dennis Wrong, «How Critical Is Our Condition?», Dissent (Fall 1981), 414–24.

1762

Daniel Yankelovich, The New Morality (New York, 1974), 4–5, 38–39; Charles Reich, The Greening of America: How the Youth Revolution Is Trying to Make America Liveable (New York, 1970).

1763

Jonathan Imber, «Doctor No Longer Knows Best: Changing American Attitudes Toward Medicine and Health», in Alan Wolfe, ed., America at Century’s End (Berkeley, 1991), 298–317.

1764

James Patterson, The Dread Disease: Cancer and Modern American Culture (Cambridge, Mass., 1987), 201–30. Это были символические победы: противники курения хотели получить более явные предупреждения (чего впоследствии удалось добиться); запрет на рекламу по телевидению и радио позволил компаниям сэкономить значительную часть денег, которые они ранее тратили на эти цели. Курение сигарет на душу населения росло до конца 1970-х годов.

1765

Harvey Levenstein, Paradox of Plenty: A Social History of Eating in Modern America (New York, 1993), 160–77, 204–6.

1766

Randy Roberts and James Olson, Winning Is the Only Thing: Sports in America Since 1945 (Baltimore, 1989), 222–24; Landon Jones, Great Expectations: America and the Baby Boom Generation (New York, 1980), 257–59.

1767

Todd Gitlin, The Sixties: Years of Hope, Days of Rage (New York, 1987), 425; Aristides, «Incidental Meditations», American Scholar (Spring 1976), 173–79.

1768

Diane Ravitch, The Troubled Crusade: American Education, 1945–1980 (New York, 1980), 235–37, 250–56; Gitlin, Sixties, 429–30.

1769

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 209.

1770

Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 270; Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991), 103–5, 117–18; Carl Degler, At Odds: Women and the Family in America from the Revolution to the Present (New York, 1980), 446–47; Ravitch, Troubled Crusade, 293. По разным причинам этот всплеск впоследствии сошел на нет, и в 1982 году ERA окончательно провалила ратификацию, не дождавшись трех штатов.

1771

Shapiro v. Thompson, 394 U.S. 618 (1969), by a margin of 6 to 3. Warren was a dissenter.

1772

Mary Ann Glendon, «Rights in Twentieth-Century Constitutions: The Case of Welfare Reform», in Hugh Davis Graham, ed., Civil Rights in the United States (University Park, Pa., 1994), 140–50. The case was Goldberg v. Kelly, 397 U.S. 618 (1969).

1773

Griggs v. Duke Power Co., 401 U.S. 424 (1971) (будет рассмотрено далее в этой главе); иFurman v. Georgia, 408 U.S. 238 (1972).

1774

410 U.S. 113 (1973), голосованием 7 против 2. Newsweek, Feb. 5, 1973, pp. 27–28; David Garrow, Liberty and Sexuality: The Right to Privacy and the Making of «Roe v. Wade» (New York, 1994); Norma McCorvey, with Andy Meisler, I Am Roe (New York, 1994).

1775

Дело Коннектикута было Griswold v. Connecticut, 381 U.S. 479 (1965). См. главу 19.

1776

См. главу 15.

1777

Theodore Draper, The Rediscovery of Black Nationalism (New York, 1970), 108.

1778

Maurice Isserman and Michael Kazin, «The Failure and Success of the New Radicalism», in Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton, 1989), 212–42.

1779

William O’Neill, Coming Apart: An Informal History of America in the 1960s (Chicago, 1971), 295; John Diggins, The Rise and Fall of the American Left (New York, 1992), 231; Gitlin, Sixties, 399–401.

1780

Gitlin, Sixties, 399–401; Diggins, Rise and Fall, 231.

1781

Winifred Breines, «Whose New Left?», Journal of American History, 75 (Sept. 1988), 528–45; Isserman and Kazin, «Failure and Success.»

1782

Среди многочисленных источников, посвященных Никсону в эти годы, можно назвать следующие Garry Wills, Nixon Agonistes: The Crisis of the Self-Made Man (Boston, 1970); Stanley Kutler, The Wars of Watergate: The Last Crisis of Richard Nixon (New York, 1990); H. R. Haldeman, The Haldeman Diaries: Inside the Nixon White House (New York, 1994); J. Anthony Lukas, Nightmare: The Underside of the Nixon Years (New York, 1976); Herbert Parmet, Richard Nixon and His America (Boston, 1990), esp. 535, 565, 572, 610; Joan Hoff-Wilson, «Richard Nixon: The Corporate Presidency», in Fred Greenstein, ed., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), 164–98; Joan Hoff, Nixon Reconsidered (New York, 1994); Alonzo Hamby, Liberalism and Its Challengers: From FDR to Bush (New York, 1992), 282–338; и особенно Stephen Ambrose, Nixon: The Triumph of a Politician, 1962–1972 (New York, 1989). Книга Амброуза — один из трех томов, написанных им о Никсоне.

1783

Alan Wolfe, America’s Impasse: The Rise and Fall of the Politics of Growth (New York, 1981), 73.

1784

Hoff, Nixon Reconsidered, 137–38. Предложение, конечно, не прошло, и Никсон знал, что оно не пройдет. Тем не менее, похоже, что он искренне поддерживал его.

1785

Конгресс также направил в штаты ратифицированную в 1971 году Двадцать шестую поправку к Конституции, которая давала 18-летним право голоса.

1786

Jeremy Rabkin, «Office for Civil Rights», in James Wilson, ed., The Politics of Regulation (New York, 1980), 304, 314–16, 436–37; Ravitch, Troubled Crusade, 292. Однако Никсон с прохладцей отнесся к более широкой программе защиты прав женщин: в 1972 году он наложил вето на законопроект, обещавший создать национальную систему детских садов, заявив, что этот законопроект установит «коммунальные подходы к воспитанию детей в противовес подходу, ориентированному на семью». См. John Blum, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 411.

1787

Daniel Moynihan, The Politics of a Guaranteed Income: The Nixon Administration and the Family Assistance Plan (New York, 1973); Vincent Burke and Vee Burke, Nixon’s Good Deed: Welfare Reform (New York, 1974); Hoff, Nixon Reconsidered, 123–37; and Charles Morris, A Time of Passion: America, 1960–1980 (New York, 1984), 140–43.

1788

Число получателей AFDC выросло с 7,4 миллиона в 1970 году до 11,1 миллиона в 1975 году, после чего стабилизировалось вплоть до рецессии 1991–92 годов. Федеральные пособия AFDC увеличились в текущих долларах с 2,2 млрд долларов в 1970 финансовом году до 4,6 млрд долларов в 1975 финансовом году. Штаты добавили 1,4 млрд долларов в 1970 году и 3,8 млрд долларов в 1975 году. См. Committee on Ways and Means, U.S. House of Representatives, Overview of Entitlement Programs: 1992 Green Book (Washington, 1992), 654, 660.

1789

AFDC, самая крупная из программ «категориальной помощи», созданная в 1935 году, оставалась федерально-государственной программой, а значит, значительно отличалась от штата к штату. Выплаты AFDC не индексировались, и реальная стоимость пособий значительно снизилась после 1973 года. Различный подход Конгресса к неимущим пожилым людям и инвалидам, с одной стороны, и к «матерям милосердия», с другой, свидетельствует о том, что американцы по-прежнему считают, что некоторые бедные люди (например, пожилые и инвалиды) более «достойны» помощи, чем другие.

1790

Gary Burtless, «Public Spending on the Poor: Historical Trends and Economic Limits», in Sheldon Danziger, Gary Sandefur, and Daniel Weinberg, eds., Confronting Poverty: Prescriptions for Change (Cambridge, Mass., 1994), 51–84. Общие федеральные расходы в период с 1969 по 1975 год, когда расходы на оборону выросли лишь незначительно (с 82,5 до 86,5 миллиарда долларов), подскочили со 195,6 до 332,5 миллиарда долларов. Дефицит, накопленный за 1970–1975 финансовые годы, составил 123,4 млрд долларов, по сравнению с дефицитом в 50,3 млрд долларов за 1945–1950 годы (почти весь он пришёлся на 1945 военный год), 9,1 млрд долларов за 1950–1955 годы, 11 млрд долларов за 1955–1960 годы, 22,9 млрд долларов за 1960–1965 годы и 44,6 млрд долларов за 1965–1970 годы. Федеральный долг на душу населения вырос с 1970 по 1975 год с 1814 до 2475 долларов (в 1945 году он составлял 1849 долларов, в 1950 году — 1688, в 1960 году — 1572, в 1965 году — 1613). После 1975 года федеральные расходы, дефицит и долг выросли до немыслимых до 1975 года уровней. К 1990 году федеральные расходы составили 1,252 триллиона долларов, дефицит — 220 миллиардов долларов, а федеральный долг на душу населения — 13 100 долларов. Расходы на выплату процентов по долгу к тому времени составили 21,1 % от федеральных расходов, что примерно в два раза больше, чем в период с 1950 по 1975 год. Все эти цифры приведены в текущих долларах. См. Statistical Abstract of the United States, 1994 (Washington, 1994), 330–33.

1791

В 1961 году уровень бедности составлял 21,9 %, а в 1965 году — 17,3 %. Благодаря проблемам в экономике после 1973 года (см. главу 25), росту числа бедных семей, возглавляемых женщинами, и снижению реальной стоимости пособий AFDC в 1970-х и 1980-х годах, уровень бедности впоследствии увеличился и составлял 11,8–15,3 % от общей численности населения в период с 1978 по 1992 год. В 1992 году, когда уровень бедности составлял 14,5 процента, в стране насчитывалось 36,9 миллиона американцев, определяемых правительством как бедные, по сравнению с 33,6 миллиона в 1965 году, 26,3 миллиона в 1969 году и 23,2 миллиона в 1973 году. См. Sheldon Danziger and Daniel Weinberg, «The Historical Record: Trends in Family Income, Inequality, and Poverty», in Danziger et al., eds., Confronting Poverty, 18–50.

1792

James Patterson, America’s Struggle Against Poverty, 1900–1994 (Cambridge, Mass., 1995), 197–98.

1793

Hoff, Nixon Reconsiderd, 65–73.

1794

Otis Graham, Toward a Planned Society: From Roosevelt to Nixon (New York, 1976), 188–263; Hoff-Wilson, 175–78.

1795

William Hagan, American Indians (Chicago, 1979); Francis Paul Prucha, «Indian Relations», in Jack Greene, ed., Encyclopedia of American Political History, Vol. 2 (New York, 1984), 609–22; Peter Carroll, It Seemed Like Nothing Happened: The Tragedy and Promise of America in the 1970s (New York, 1982), 104–6; Hoff, Nixon Reconsidered, 27–42.

1796

Hoff, Nixon Reconsidered, 90–92; Seymour Lipset, «Affirmative Action and the American Creed», Wilson Quarterly, 16 (Winter 1992), 52–62; Ravitch, Troubled Crusade, 282–84; Thomas Edsall, «Race», Atlantic Monthly, May 1991, pp. 53–86; and Hugh Davis Graham, The Civil Rights Era: Origins and Development of National Policy, 1960–1972 (New York, 1990), esp. 302–8.

1797

Paul Gewirtz, «Discrimination Endgame», New Republic, Aug. 12, 1991, pp. 18–23. Позднее Верховный суд отказался от решения вопросов, связанных с делом Григгса. Особенно примечательным в этом отношении было дело Wards Cove Packing Co. v. Atonio in 1989.

1798

Hugh Davis Graham, «Race, History, and Policy: African Americans and Civil Rights Since 1964», Journal of Policy History, 6 (1994), 12–39.

1799

См. Michael Lacey, ed., Government and Environmental Politics: Essays on Historical Developments Since World War Two (Washington, 1989), особенно следующие эссе: Thomas Dunlap, «The Federal Government, Wildlife, and Endangered Species», 209–32; Samuel Hays, «Three Decades of Environmental Policies: The Historiographical Context», 19–79; Robert Mitchell, «From Conservation to Environmental Movement: The Development of the Modern Environmental Lobbies», 81–113; and Joseph Sax, «Parks, Wilderness, and Recreation», 115–40. См. также Hays, Beauty, Health, and Permanence: Environmental Politics in the United States, 1955–1985 (New York, 1987); and Thomas McCormick, Reclaiming Paradise: The Global Environmental Movement (Bloomington, Ind., 1989), ix, 11, 54–56. Оценка численности экологических групп взята из Mitchell, «From Conservation», 96.

1800

David Vogel, Fluctuating Fortunes: The Political Power of Business in America (New York, 1989), 93–112; Robert Gottlieb, Forcing the Spring: The Transformation of the American Environmental Movement (Washington, 1993), 124–61.

1801

McCormick, Reclaiming Paradise, 70–82.

1802

Там же, 67.

1803

Alfred Marcus, «Environmental Protection Agency», in James Wilson, ed., The Politics of Regulation (New York, 1980), 267–303; New York Times, May 26, 1972; Dunlap, «Federal Government.»

1804

Mitchell, «From Conservation», 100–103.

1805

Donald Worster, Rivers of Empire: Water, Aridity, and the Growth of the American West (New York, 1985), 259–84, 322–26. Congress did reauthorize funding for existing projects.

1806

McCormick, Reclaiming Paradise, 79–81.

1807

Siegel, Troubled Journey, 215.

1808

Jonathan Rauch, «What Nixon Wrought», New Republic, May 16, 1994, pp. 28–31.

1809

Marcus, «EPA», 285–97; Hays, «Three Decades», 44–47; Malcolm Baldwin, «The Federal Government’s Role in the Making of Private Land», in Lacey, ed., Government and Environmental Politics, 183–207; and James Wilson, «The Politics of Regulation», in Wilson, ed., Politics of Regulation, 387–89. Экономический застой после 1973 года, о котором пойдёт речь в главе 25, придал особый импульс аргументам корпораций против экологических норм.

1810

Gregg Easterbrook, A Moment on the Earth: The Coming Age of Environmental Optimism (New York, 1995); «The Good Earth Looks Better», New York Times, April 21, 1995.

1811

391 U.S. 430 (1968); Blum, Years of Discord, 315–18.

1812

396 U.S. 19 (1969).

1813

Nathaniel Jones, «Civil Rights After Brown: The Stormy Road We Trod», in Herbert Hill and James Jones, Jr., eds., Race in America: The Struggle for Equality (Madison, 1993), 97–111.

1814

Gary Orfield, «School Desegregation After Two Generations: Race, Schools and Opportunity in Urban Society», in Hill and Jones, eds., Race in America, 234–62. После этого прогресс в деле десегрегации школ застопорился, в основном из-за «бегства белых» из городов и из-за судебных решений. В 1988 году 32,1 процента учеников посещали школы, в которых 90–100 процентов учащихся составляли представители меньшинств. См. ниже обсуждение Milliken v. Bradley. О государственных университетах см. New York Times, May 18, 1995.

1815

Ambrose, Nixon: Triumph, 314–16; Weisbrot, Freedom Bound, 282–83.

1816

Ambrose, Nixon: Triumph, 330–31, 337–38.

1817

Swann v. Charlotte-Mecklenburg County Board of Education, 402 U.S. 1 (1971).

1818

New York Times, May 18, 1994.

1819

J. Anthony Lukas, Common Ground: A Turbulent Decade in the Lives of Three American Families (New York, 1986); Ronald Formisano, Boston Against Busing: Race, Class, and Ethnicity in the 1960s and 1970s (Chapel Hill, 1991); and Harvey Kantor and Barbara Brenzel, «Urban Education and the Truly Disadvantaged’: The Historical Roots of the Contemporary Crisis, 1945–1990», in Michael Katz, ed., The «Underclass» Debate: Views from History (Princeton, 1993), 366–402.

1820

Ambrose, Nixon: Triumph, 460–61.

1821

Jones, «Civil Rights», 101.

1822

411 U.S. 1 (1973). Самые богатые школьные округа в деле Сан-Антонио тратили 594 доллара на ученика, самые бедные — 356 долларов.

1823

418 U.S. 717 (1974). Его назначенцами были Бургер, Блэкмун, Пауэлл и Ренквист. Второе решение по делу Милликена в 1977 году (433 U.S. 267) установило различные компенсационные механизмы для школьников Детройта, которые было предписано разработать решением по делу Милликена в 1974 году.

1824

О развитии городской жизни в эти годы см. Peter Muller, Contemporary Sub/Urban America (Englewood Cliffs, N.J., 1981), 179–81; and Jon Teaford, The Twentieth-Century American City: Problem, Promise, and Reality (Baltimore, 1986), 136–43.

1825

Richard Kluger, Simple Justice: The History of «Brown v. Board of Education» and Black America’s Struggle for Equality (New York, 1976), 773.

1826

Mickey Kaus, The End of Equality (New York, 1992), 53–54. Это спорный момент, отчасти из-за постоянно усложняющихся проблем, связанных с определением понятия «класс». Современные наблюдатели, однако, в целом согласны с тем, что в начале 1970-х годов классовое и этническое сознание выглядело острым. См. Michael Novak, The Rise of the Unmeltable Ethnics: Politics and Culture in the Seventies (New York, 1972).

1827

Ambrose, Nixon: Triumph, 310. Фраза «великое молчаливое большинство», произнесенная Никсоном в ноябре 1969 года, первоначально была призвана обеспечить поддержку его политики во Вьетнаме, но с самого начала имела более широкое применение.

1828

Jonathan Rieder, «The Rise of the Silent Majority», in Fraser and Gerstle, eds., Rise and Fall, 243–68; Carroll, It Seemed, 6–7; Parmet, Richard Nixon, 575, 584.

1829

Ambrose, Nixon: Triumph, 367–69.

1830

Там же, 390–97.

1831

Time, Nov. 16, 1970, p. 16.

1832

Ambrose, Nixon: Triumph, 396.

1833

Carroll, It Seemed, 128.

1834

Ruth Milkman, «Labor and Management in Uncertain Times», in Wolfe, ed., America at Century’s End, 131–51.

1835

David Calleo, The Imperious Economy (Cambridge, Mass., 1982), 185; Thomas Edsall, «The Changing Shape of Power: A Realignment in Public Policy», in Fraser and Gerstle, eds., Rise and Fall, 269–93; Bennett Harrison and Barry Bluestone, The Great U-Turn: Corporate Restructuring and the Polarizing of America (New York, 1990), vii-xxviii, 3–20.

1836

Juliet Schor, The Overworked American: The Unexpected Decline of Leisure (New York, 1992), 80–82.

1837

Richard Easterlin, Birth and Fortune: The Influence of Numbers on Personal Welfare (New York, 1980), 23–28. Jones, Great Expectations, 152–57, отмечает, что выпускники средних школ начали отказываться от столь важной для подростков 1960-х годов идеи о том, что колледж поможет им найти хорошую жизнь: процент выпускников средних школ, поступивших в колледж, снизился в период с 1973 по 1976 год с 62 до 54 процентов. (Стагнация экономики после 1973 года усугубила эту тенденцию).

1838

Carroll, It Seemed, 66–67. Самое драматичное проявление этого бунта произошло в начале 1972 года, когда рабочие сборочного конвейера General Motors в Лордстауне, штат Огайо, устроили забастовку, чтобы добиться улучшения условий труда. Забастовка обошлась GM в 150 миллионов долларов, но корпорация в итоге победила.

1839

Robert Zieger, American Workers, American Unions, 1920–1985 (Baltimore, 1986), 166.

1840

Thomas Edsall, The Politics of Inequality (New York, 1984), 155. Членство в профсоюзах выросло с 18,1 миллиона в 1960 году до 20,7 миллиона в 1970 году, но снизилось в процентном отношении к занятости в несельскохозяйственном секторе с 31,4 процента до 27,4. В 1945 году, когда был достигнут послевоенный максимум, в профсоюзах состояло 35,5 % работников несельскохозяйственного сектора; в 1954 году, когда был достигнут максимум, в профсоюзах состояло 34,7 %. Сокращение профсоюзов продолжилось после 1970 года, особенно в 1980-е годы. К 1995 году около 15 % несельскохозяйственных рабочих в США состояли в профсоюзах.

1841

Polenberg, One Nation Divisible, 225; Carroll, It Seemed, 62–66; James Baughman, The Republic of Mass Culture: Journalism, Filmmaking, and Broadcasting in America Since 1941 (Baltimore, 1992), 145–47.

1842

William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 225; Calleo, Imperious Economy, 62–65, 94–96, 105–7; Morris, Time of Passion, 158, 176; Carroll, It Seemed, 128; Siegel, Troubled Journey, 236.

1843

Ambrose, Nixon: Triumph, 404; Carroll, It Seemed, 128. См. также Ellis Hawley, «Challenges to the Mixed Economy: The State and Private Enterprise», in Robert Bremner, Gary Reichard, и Richard Hopkins, eds., American Choices: Social Dilemmas and Public Policy Since 1960 (Columbus, Ohio, 1986), esp. 168–72.

1844

См. главу 25.

1845

Ambrose, Nixon: Triumph, 408–12.

1846

Lloyd Gardner, The Great Nixon Turnaround (New York, 1973); Robert Litwak, Détente and the Nixon Doctrine: American Foreign Policy and the Pursuit of Stability, 1969–1974 (New York, 1974); Joan Hoff, Nixon Reconsidered (New York, 1994), 147–207.

1847

Walter Isaacson, Kissinger: A Biography (New York, 1992); Robert Schulzinger, Henry Kissinger: Doctor of Diplomacy (New York, 1989); Seymour Hersh, The Price of Power: Kissinger in the Nixon White House (New York, 1983).

1848

John Judis, Grand Illusions: Critics and Champions of the American Century (New York, 1992), 189–91.

1849

John Lewis Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982), 298.

1850

Henry Kissinger, White House Years (Boston, 1979), 26.

1851

Joan Hoff-Wilson, «Richard M. Nixon: The Corporate Presidency», in Fred Greenstein, ed., Leadership in the Modern Presidency (Cambridge, Mass., 1988), 164–98; Judis, Grand Illusions, 180–83; Harold Hongju Koh, «Reflections on Kissinger», Constitution (Winter 1993), 40–41.

1852

Критический взгляд см. Stephen Ambrose, «Between Two Poles: The Last Two Decades of the Cold War», Diplomatic History, 11 (Fall 1987), 371–79.

1853

Newsweek, Sept. 7, 1992.

1854

Raymond Garthoff, Détente and Confrontation: American-Soviet Relations from Nixon to Reagan (Washington, 1985), 38–54, 76–106. См. также Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000 (New York, 1987), 406–10. In В 1970 году Никсон также ввел в действие договор о нераспространении ядерного оружия, который США, СССР, Великобритания и Китай подписали в 1968 году. К 1995 году, когда договор был продлен на неопределенный срок, 178 стран пообещали придерживаться его.

1855

Gaddis, Strategies of Containment, 296–98; John Blum, Years of Discord: American Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 380, 395; Garthoff, Détente and Confrontation, 199–247; Hoff, Nixon Reconsidered, 187–91, 201–3.

1856

Gaddis, Strategies of Containment, 284–85.

1857

Stephen Ambrose, Nixon: The Triumph of a Politician, 1962–1972 (New York, 1989), 546–48, 614–16. Also Gaddis, Strategies of Containment, 320–26; Garthoff, Détente and Confrontation, 127–36, 184–98, 289–318; Peter Carroll, It Seemed Like Nothing Happened: The Tragedy and Promise of America in the 1970s (New York, 1982), 77–79.

1858

Gaddis, Strategies of Containment, 262–88.

1859

Там же, 329–38.

1860

Ambrose, «Between Two Poles»; Garthoff, Détente and Confrontation, 8–9, 29–33.

1861

Hoff, Nixon Reconsidered, 208–42; Stanley Karnow, Vietnam: A History (New York, 1983), 567–612; Schulzinger, Henry Kissinger, 29–51.

1862

William Chafe, The Unfinished Journey: America Since World War II (New York, 1991), 38; Gaddis, Strategies of Containment, 300. Никсон отрицал, что когда-либо разрабатывал подобный сценарий; см. Hoff-Wilson, «RMN», 187–89. Хо Ши Мин умер в сентябре 1969 года, но новые лидеры в Ханое продолжили его политику.

1863

Michael Lee Lanning and Dan Cragg, Inside the VC and the NVA: The Real Story of North Vietnam’s Armed Forces (New York, 1992).

1864

George Herring, America’s Longest War: The United States and Vietnam, 1950–1975 (Philadelphia, 1986), 224–25, 256; Neil Sheehan, «The Graves of Indo-china», New York Times, April 28, 1994.

1865

William Shawcross, Sideshow: Kissinger, Nixon, and the Destruction of Cambodia (New York, 1979); Marilyn Young, The Vietnam Wars, 1945–1990 (New York, 1991), 245–49.

1866

Ambrose, Nixon: Triumph, 264–66; Christian Appy, Working-Class War: American Combat Soldiers and Vietnam (Chapel Hill, 1993), 29. Сам призыв был отменен в 1973 году, после того как американские солдаты были призваны домой из Вьетнама.

1867

Guenter Lewy, America in Vietnam (New York, 1978), 166–89; Hoff, Nixon Reconsidered, 163–66.

1868

Carroll, It Seemed, 4; «Hamburger Hill» вряд ли можно назвать новой фразой; в Корейской войне тоже было такое выражение.

1869

Ambrose, Nixon: Triumph, 418.

1870

Todd Gitlin, The Sixties: Years of Hope, Days of Rage (New York, 1990), 417–19; and Thomas Paterson, «Historical Memory and Illusive Victories: Vietnam and Central America», Diplomatic History, 12 (Winter 1988), 10. См. также Ronald Spector, After Tet: The Bloodiest Year in Vietnam (New York, 1993).

1871

Herbert Parmet, Richard Nixon and His America (Boston, 1990), 570–76; Gitlin, Sixties, 379; Blum, Years of Discord, 356–59.

1872

Carroll, It Seemed, 6.

1873

Herring, America’s Longest War, 173; Gitlin, Sixties, 394–96; Kenneth Heineman, Campus Wars: The Peace Movement at American State Universities in the Vietnam Era (New York, 1993).

1874

Blum, Years of Discord, 367; Herring, America’s Longest War, 233–35; William Leuchtenburg, A Troubled Feast: American Society Since 1945 (Boston, 1973), 244.

1875

Leuchtenburg, Troubled Feast, 244; Joseph Kelner, «Kent State at 25», New York Times, May 4, 1995.

1876

Terry Anderson, The Movement and the Sixties: Protest in America from Greensboro to Wounded Knee (New York, 1995), preface (n.p.), 350–52; Gitlin, Sixties, 409.

1877

Newsweek, May 18, 1970, p. 50; Carroll, It Seemed, 57.

1878

Herring, America’s Longest War, 240–42.

1879

Lewy, America in Vietnam, 356–59; Ambrose, Nixon: Triumph, 428; Thomas Boettcher, Vietnam: The Valor and the Sorrow (Boston, 1985), 390–93. Calley was paroled in November 1974.

1880

New York Times v. the United States, United States v. the Washington Post, 403 U.S. 713 (1971). Несогласными были Харлан и два назначенца Никсона — Бургер и Блэкмун. См. Blum, Years of Discord, 388; Ambrose, Nixon: Triumph, 446–47.

1881

Ambrose, Nixon: Triumph, 447–49, 465–66.

1882

Herring, America’s Longest War, 246–48; Chafe, Unfinished Journey, 399; Young, Vietnam Wars, 254–80.

1883

Fred Siegel, Troubled Journey: From Pearl Harbor to Ronald Reagan (New York, 1984), 247; Ambrose, Nixon: Triumph, 554.

1884

Byron Shafer, Quiet Revolution: The Struggle for the Democratic Party and the Shaping of Post-reform Politics (New York, 1983).

1885

Carroll, It Seemed, 82; Siegel, Troubled Journey, 248; Thomas Edsall, The Politics of Inequality (New York, 1984), 158; Edsall, «Race», Atlantic Monthly, May 1991, pp. 53–86.

1886

Edwin Diamond and Stephen Bates, The Spot: The Rise of Political Advertising on Television (Cambridge, Mass.), 187–88.

1887

Ambrose, Nixon: Triumph, 582–83.

1888

Leuchtenburg, Troubled Feast, 256; Blum, Years of Discord, 419; Newsweek, Nov. 13, 1972, p. 31.

1889

Herbert Hill, «Black Workers, Organized Labor, and Title VII of the 1964 Civil Rights Act: Legislative History and Litigation Record», in Hill and and James Jones, Jr., eds., Race in America: The Struggle for Equality (Madison, 1993), 263–341.

1890

Jonathan Rieder, Canarsie: The Jews and Italians of Brooklyn Against Liberalism (Cambridge, Mass., 1985), 247–52; Edsall, Politics of Inequality, 145–78.

1891

James Baughman, The Republic of Mass Culture: Journalism, Filmmaking, and Broadcasting in America Since 1941 (Baltimore, 1992), 177.

1892

Ambrose, Nixon: Triumph, 498.

1893

Blum, Years of Discord, 408.

1894

James Wilson, «The Politics of Regulation», in Wilson, ed., The Politics of Regulation (New York, 1980), 388; Ambrose, Nixon: Triumph, 434–35, 502–5; Blum, Years of Discord, 414–18.

1895

Herring, America’s Longest War, 250–53.

1896

Среди новичков, ставших впоследствии известными вашингтонскими деятелями, которые были впервые избраны в Конгресс в 1972 году, были Пэт Шредер, либеральный демократ, избранный в Палату представителей от Колорадо; Джесси Хелмс, ультраконсерватор, избранный в Сенат от Северной Каролины; Сэм Нанн, сенатор-демократ от Джорджии; и Джозеф Байден, сенатор-демократ от Делавэра. Среди переизбранных были сенаторы Эдвард Брук из Массачусетса, Уолтер Мондейл из Миннесоты, Стром Турмонд из Южной Каролины и Джеймс Истленд из Миссисипи. Маргарет Чейз Смит, сенатор-республиканец от штата Мэн, проиграла после двадцати четырех лет работы. Newsweek, 13 ноября 1972 г., с. 36.

1897

Herring, America’s Longest War, 253–55; Parmet, Richard Nixon, 625; Stephen Ambrose, Nixon: Ruin and Recovery, 1973–1990 (New York, 1991), 38–58.

1898

For their efforts Kissinger and Le Due Tho won the Nobel Peace Prize, an award that amazed many contemporaries.

1899

Newsweek, Feb. 5, 1973, p. 16.

1900

Herring, America’s Longest War, 256; Hoff-Wilson, «RMN», 189.

1901

Herring, America’s Longest War, 257–68; Carroll, It Seemed, 94. Ни Никсон, ни последующие президенты не признали конституционность закона, который не имел большого влияния в будущем.

1902

Gaddis, Strategies of Containment, 299; Garthoff, Detente and Confrontation, 259; Charles Morris, A Time of Passion: America, 1960–1980 (New York, 1984), 146–48.

1903

Lloyd Gardner, «America’s War in Vietnam: The End of Exceptionalism», in D. Michael Shafer, ed., The Legacy: The Vietnam War in the American Imagination (Boston, 1990), 28. См. также Morris Dickstein, Gates of Eden: American Culture in the Sixties (New York, 1977), 271.

1904

Kennedy, Rise and Fall, 406–8.

1905

Larry Berman, Lyndon Johnson’s War: The Road to Stalemate in Vietnam (New York, 1989), 5; Landon Jones, Great Expectations: America and the Baby Boom Generation (New York, 1980), 102.

1906

Гневные споры по поводу предполагаемого уклонения от призыва в армию кандидата в вице-президенты от GOP Дж. Дэнфорта Куэйла из Индианы в 1988 году и кандидата в президенты от демократов Уильяма Клинтона из Арканзаса в 1992 году разжигали предвыборные кампании в оба года.

1907

Основными источниками информации для дальнейшего изложения являются Stephen Ambrose, Nixon: Ruin and Recovery, 1973–1990 (New York, 1991); Ambrose, Nixon: The Triumph of a Politician, 1962–1972 (New York, 1989), 420–22, 501–5, 543–44, 558–63, and passim; Stanley Kutler, The Wars of Watergate: The Last Crisis of Richard Nixon (New York, 1990); John Blum, Years of Discord: Politics and Society, 1961–1974 (New York, 1991), 421–75; and James Neuchterlein, «Watergate: Toward a Revisionist View», Commentary, Aug. 1979, pp. 38–45.

1908

См. Arthur Schlesinger, Jr., The Imperial Presidency (Boston, 1973), для исторической справки.

1909

См. Joan Hoff, Nixon Reconsidered (New York, 1994), 309–12, для обсуждения другой версии того, что произошло в Уотергейтском комплексе — что целью взлома было обнаружение доказательств существования сети девушек по вызову, которые могли бы опозорить демократов.

1910

Michael Beschloss, The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963 (New York, 1991), 135–37. Возможно, CREEP также надеялся выяснить, что О’Брайен знал о более раннем решении Никсона отказаться от антимонопольного иска правительства против ITT — решение, о котором О’Брайен много говорил во время предвыборной кампании. Никсон принимал от Хьюза крупные и тайные пожертвования на избирательную кампанию.

1911

Blum, Years of Discord, 421–27. Хант нанял трех кубинских изгнанников для этой работы.

1912

Time, Aug. 19, 1974, p. 27.

1913

«Nixon’s Endgame», Newsweek, Aug. 8, 1994, pp. 50–51.

1914

Причиной остановки ФБР было то, что его расследование поставит под угрозу операции ЦРУ, необходимые для национальной безопасности. Это было не так, но и ЦРУ, и Грей, податливый сторонник Никсона, жаждавший подтверждения, пошли на это. Впоследствии Грей сотрудничал с Никсоном до такой степени, что уничтожил соответствующие документы. Его не утвердили на посту главы ФБР.

1915

Carl Bernstein and Robert Woodward, All the President’s Men (New York, 1974); Kutler, Wars of Watergate, 458–59.

1916

«Two Decades After a Political Burglary, the Questions Still Linger», New York Times, June 15, 1992.

1917

James Baughman, The Republic of Mass Culture: Journalism, Filmmaking, and Broadcasting in America Since 1941 (Baltimore, 1992), 177–78; Kutler, Wars of Watergate, viii, 615. В конечном итоге официальная ложь об Уотергейте, как и ложь о войне во Вьетнаме, помогла сделать средства массовой информации более подозрительными и конфронтационными по отношению к государственным лидерам. Но это, в основном, более поздняя история. О СМИ и Вьетнаме см. главу 20.

1918

Ambrose, Nixon: Ruin, 81–136; Kutler, Wars of Watergate, 290–320.

1919

Ambrose, Nixon: Ruin, 179–228.

1920

Ambrose, Nixon: Ruin, 229–62; Kutler, Wars of Watergate, 383–414.

1921

Некоторые наблюдатели задаются вопросом, приступила бы Палата представителей к процедуре импичмента в 1974 году, если бы Агню остался на посту вице-президента. Многие представители предпочли бы Никсона, со всеми его недостатками, Агнью.

1922

Blum, Years of Discord, 451–65; Ambrose, Nixon: Ruin, 263–88.

1923

Этот и следующие параграфы взяты из Ambrose, Nixon: Ruin, 289–445, and Kutler, Wars of Watergate, 443–550.

1924

Blum, Years of Discord, 464.

1925

U.S. v. Nixon, 418 U.S. 683 (1974). Однако это решение впервые придало заявлениям о привилегиях исполнительной власти конституционный статус, что позволило последующим президентам (в частности, Рейгану в деле Иран-контрас) прикрываться ими.

1926

Neuchterlein, «Watergate.» It is hard to imagine any administration (or any institution) benefiting from public access to tapes of frank and uncensored private conversations. That is why people have private conversations.

1927

Теории на этот счет весьма разнообразны. Одни утверждают, что он не решился, другие — что он думал, что некоторые из пленок могут его оправдать, третьи — что он был глуп или упрям.

1928

Среди них были Митчелл, Клейндинст, Колсон, Дин, Холдеман, Эрлихман, Магрудер, Хант и Лидди. Все, кроме Клейндинста, который признал себя виновным в мелком правонарушении за отказ дать полные и точные показания сенатскому комитету, расследовавшему дело ITT, отбыли срок. Клейндинст был оштрафован на 100 долларов и приговорен к тюремному заключению с отсрочкой на один месяц.

1929

Time, Aug. 19, 1974, p. 9.

1930

Jonathan Rieder, Canarsie: The Jews and Italians of Brooklyn Against Liberalism (Cambridge, Mass., 1985), 160.

1931

Позднее, в декабре 1974 года, Конгресс одобрил эту поправку. Она ничего не дала евреям и нанесла ущерб тому, что осталось от разрядки.

1932

Kutler, Wars of Watergate, 603–7.

1933

Hoff, Nixon Reconsidered, 25–27; Kutler, Wars of Watergate, 133–37; Louis Fisher, Presidential Spending Power (Princeton, 1975), 175–201.

1934

Ambrose, Nixon: Ruin, 297–99, 596–97.

1935

Raymond Garthoff, Detente and Confrontation: American-Soviet Relations from Nixon to Reagan (Washington, 1985), 409–37; John Gaddis, Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy (New York, 1982), 310–15; Kutler, Wars of Watergate, 607.

1936

Kutler, Wars of Watergate, 710–11.

1937

Hoff, Nixon Reconsidered, 329–38; Kutler, Wars of Watergate, 574–603.

1938

Rieder, Canarsie, 250.

1939

Barry Bluestone and Bennett Harrison, The Deindustrialization of America (New York, 1982); Landon Jones, Great Expectations: America and the Baby Boom Generation (New York, 1980), 255.

1940

Daniel Yankelovich, New Rules: Searching for Self-Fulfillment in a World Turned Upside Down (New York, 1981), 181–84.

1941

Jones, Great Expectations, 158–60. Сокращение расходов на оборону в 1973–74 годах также нанесло ущерб некоторым регионам.

1942

Peter Carroll, It Seemed Like Nothing Happened: The Tragedy and Promise of America in the 1970s (New York, 1982), 129–30.

1943

Garthoff, Detente and Confrontation, 360–85, 404–7. Киссинджер объявил тревогу ранним утром 25 октября, через пять дней после потрясений, вызванных «бойней субботнего вечера» Никсона 20 октября. Усилия ООН и других организаций привели к прекращению огня и предотвратили конфронтацию мировых держав.

1944

Blum, Years of Discord, 457.

1945

David Calleo, The Imperious Economy (New York, 1983), 112–13.

1946

Yankelovich, New Rules, 164–65. Carroll, It Seemed, 117–18, утверждает, что эмбарго вызвало «самый революционный сдвиг мировой власти в двадцатом веке». Обстоятельное исследование роли нефти в мировой политике см. Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York, 1991).

1947

Frank Levy, Dollars and Dreams: The Changing American Income Distribution (New York, 1987), 62–65.

1948

Carroll, It Seemed, 118. Об энергетической политике после Второй мировой войны см. Richard Vietor, Energy Policy in America Since 1945: A Study of Business-Government Relations (New York, 1984).

1949

Arlene Skolnick, Embattled Paradise: The American Family in an Age of Uncertainty (New York, 1991), 134–37. Лаш популяризировал эту фразу, введенную им в оборот в New York Review of Books в 1976 году, в своей многократно обсуждавшейся книге, The Culture Of Narcissism: American Life in an Age of Diminishing Expectations (New York, 1979).

1950

См. сноску 35, глава 23. Однако американское государство социального обеспечения по-прежнему было менее всеобъемлющим и менее щедрым, чем в большинстве других промышленно развитых стран; программы, не индексируемые по средствам, такие как AFDC, работали относительно хуже, чем до 1974 года, а социальное страхование по-прежнему финансировалось за счет регрессивных налогов на фонд заработной платы. К середине 1990-х годов они достигли 15,3 % для программ Social Security и Medicare.

1951

David Farber, The Age of Great Dreams: America in the 1960s (New York, 1994), 264–65.

1952

Mary Frances Berry, Why the ERA Failed: Politics, Women’s Rights, and the Amending Process (New York, 1986).

1953

К 1980-м годам стало особенно очевидно, что сексуальная революция, помимо всего прочего, способствовала чрезвычайно высокому уровню незаконнорожденности (что, в свою очередь, значительно увеличило число детей, живущих в бедности). Сексуальное «освобождение» также способствовало росту СПИДа после 1980 года — но это уже другая история.

1954

Nicholas Lemann, «How the Seventies Changed America», American Heritage, July/August 1991, pp. 39–49; Yankelovich, New Rules, 24–25. На самом деле, определенная степень восходящей мобильности сохранялась, но восприятие, обусловленное высокими ожиданиями в прежние годы, зачастую было иным.

1955

Как уже отмечалось, Вьетнам во многом способствовал возникновению этих экономических трудностей, а также подозрительности и раскола в культуре. Экономические проблемы были глубоко взаимосвязаны с другими.

1956

Экономическое неравенство, измеряемое долей национального дохода, приходящейся на различные сегменты пирамиды доходов, несколько снизилось в период с 1945 по 1974 год и, как оказалось, значительно возросло после этого, особенно в конце 1970-х и 1980-х годов. К 1990 году на долю 20 процентов самых богатых семей в США приходилось 44,3 процента совокупного дохода, а на долю 20 процентов самых бедных — 4,6 процента, по сравнению с 1950 годом — 42,7 и 4,5, 1960 годом — 41,3 и 4,8, 1970 годом — 40,9 и 5,4, а 1980 годом — 41,6 и 5,1. Sheldon Danziger, «The Historical Record: Trends in Family Income, Inequality, and Poverty», in Danziger, Gary Sandefur, and Daniel Weinberg, eds., Confronting Poverty: Prescriptions for Change (Cambridge, Mass., 1994), 18–50.

Content

Джеймс Т. Паттерсон
БОЛЬШИЕ НАДЕЖДЫ
Соединенные Штаты, 1945–1974

Предисловие

Благодарности

Введение редактора

Пролог: Август 1945 года

1. Ветераны, этнические группы, чернокожие, женщины

2. Профсоюзы, либералы и государство: Патовая ситуация

3. Бумы

4. Большие надежды на мировое сообщество

5. Усиление холодной войны, 1945–1948 гг.

6. Внутренняя политика: Первый срок Трумэна

7. Красные страшилки за границей и дома

8. Корея

9. Айк

10. Мировые дела, 1953–1956

11. Самый большой бум на сегодняшний день

12. Массовая потребительская культура

13. Гонка

14. Центр держит, больше или меньше, 1957–1960

15. Поляризованные шестидесятые: Обзор

16. Новый рубеж в доме

17. Кеннеди и мир

18. Линдон Джонсон и американский либерализм

19. Великое общество и подъем правосознания

20. Эскалация во Вьетнаме

21. Права, поляризация и ответная реакция, 1966–1967 гг.

22. Самый бурный год: 1968

23. Злорадство и Ричард Никсон

24. Никсон, Вьетнам и мир, 1969–1974 гг.

25. Конец эпохи? Ожидания на фоне Уотергейта и рецессии

Иллюстрации

Библиографический очерк

Примечания