Дэвид М. Кеннеди

СВОБОДА ОТ СТРАХА

Американский народ в период депрессии и войны, 1929–1945

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Эта книга для Бена, Бесс и Тома.

qui laetificant vitam meam[1].

Благодарности

При написании этой книги я опирался на богатый научный материал и полагался на доброту многих коллег, друзей и родственников. Я хочу выразить особую признательность за новаторскую работу по эпохе «Нового курса», проделанную замечательным поколением ученых, включая Джона Мортона Блума, Джеймса Макгрегора Бернса, Кеннета С. Дэвиса, Фрэнка Фрейделя, Уильяма Э. Лейхтенбурга и Артура М. Шлезингера-младшего. Хотя я иногда не согласен с их акцентами и оценками, они заложили основу, на которой строились все последующие исследования того периода, включая мои собственные. Я также много узнал о Второй мировой войне от ветеранов, с которыми я путешествовал по полям сражений в Италии, на Соломоновых островах и в Нормандии. Я благодарю их за их службу своей стране и за их щедрость по отношению ко мне.

Несколько научных сотрудников оказали мне неоценимую помощь: Лесли Берлин, Элизабет Копельман Боргвардт, Марк Бриллиант, Кайл Грэм, Том Джексон, Шон Маллой, Джон Макгриви и Джонатан Шенвальд. Их вклад и комментарии участников Стэнфордского факультета и аспирантов American History Workshop значительно улучшили эту книгу.

Стэнфордский университет предоставил мне два исследовательских отпуска, один из которых я провел в Центре перспективных исследований в области поведенческих наук, другой в Стэнфордском гуманитарном центре, оба частично финансировались Национальным фондом гуманитарных наук, что значительно облегчило мои исследования и написание. Семья Хармсвортов, факультет современной истории, а также проректор и члены колледжа Квинс в Оксфорде оказали материальную поддержку и стимулировали коллегиальность в течение года, который я провел в качестве профессора американской истории в Хармсворте в Оксфордском университете. Семинар, который я вел там совместно с Джоном Роуэтом из колледжа Брейсеноз, оказался особенно полезным для формирования моих взглядов на «Новый курс».

Я особенно обязан Джеку Битти из Atlantic Monthly, Джеймсу Т. Паттерсону из Университета Брауна и Джеймсу Дж. Шихану из Стэнфордского университета, каждый из которых прочитал всю рукопись, спас меня от бесчисленных ошибок и неточностей и побудил меня думать усерднее и писать яснее. Совместное преподавание курса о Второй мировой войне с моим коллегой из Стэнфорда Джимом Шиханом внесло существенный вклад в мою работу над этим проектом, не в последнюю очередь из-за его примера глубоко вдумчивой учености и вдохновенного преподавания. Я также хочу поблагодарить других, кто откликнулся на мои просьбы прокомментировать различные части рукописи: Бартона Дж. Бернстайна, Лизабет Коэн, Пола Дэвида, Питера Дууса, Джеймса Клоппенберга, Карен Савислак и Гэвина Райта. Генри Арчер спас меня от бесчисленных ошибок.

Шелдон Мейер из Oxford University Press первым попросил меня взяться за эту книгу, и его мудрость и советы, не говоря уже о терпении, веселье и хорошей компании, поддерживали меня на протяжении многих лет работы над ней, как и неизменно вдумчивые комментарии главного редактора Oxford History of the United States, К. Ванн Вудворда. Джоэллин Аусанка, Индия Купер и Сьюзан Дэй оказали прекрасную редакторскую поддержку, за которую Oxford Press по праву славится.

Моя жена Джуди прочитала всю рукопись, выдержала жизнь вдовы писателя и оказала неизменную поддержку. Наши трое детей, Бен, Бесс и Том, выросли с этой книгой, и я с любовью посвящаю её им, с надеждой, что эта история может оказаться полезной для их путешествия и для их поколения в будущее.

Стэнфорд, Калифорния

4 июля 1998 г.

Дэвид М. Кеннеди

Введение редактора

Короткий период с 1929 по 1945 год уникален в американской истории своей сложностью перемен и жестокостью контрастов. Люди, пережившие годы Великой депрессии, «Нового курса» и Второй мировой войны — всего лишь половину лет, которые обычно отводятся одному поколению, — испытали более обескураживающие перемены, чем несколько поколений их предшественников. Эти перемены включали в себя переход от экономического и социального паралича к беспрецедентному всплеску национальной энергии, выход от жалких лет нищеты к беспрецедентному уровню процветания и отказ от полуторавековой изоляции, когда Америка вступила во Вторую мировую войну.

События такого масштаба и глобального значения предъявляют к историку необычайные требования. К счастью, Дэвид М. Кеннеди наделен талантами и навыками, необходимыми для выполнения его сложной задачи, а также писательскими способностями. Он не из тех историков, которые зацикливаются на абстрактных «силах». Он делает акцент на людях — не только лидерах, но и последователях и противниках, а также жертвах и бенефициарах. Перед читателями «Свободы от страха» предстанут яркие портреты не только американских государственных деятелей и полководцев, но и их зарубежных коллег. Их решениям, ошибкам, просчетам и тем мерам удачи, которые определили ход истории, уделяется должное внимание, но не пренебрежение людьми, которые страдали или терпели их результаты.

Дэвид Кеннеди уделяет основное внимание именно людям, страдавшим от Великой депрессии, и их действительно было больше, и они страдали сильнее и дольше, чем принято считать. Например, у белых издольщиков Юга средний годовой денежный доход составлял 350 долларов, у чернокожих — 294 доллара. При зарплате в 1 доллар в день шахтеры жили на диете, напоминающей рацион домашних животных. Истощенные дети, никогда не пробовавшие молока, бродили по улицам, некоторые из них были без обуви зимой и слишком плохо одеты, чтобы ходить в школу. Дойные коровы засыхали от недостатка корма, а голодные лошади падали в упряжи. Более удивительным, чем отчаяние людей, была их преобладающая покорность. Во многом это объясняется их верой в индивидуализм: Если успех и процветание обусловлены заслугами и стремлением, то неудачи и бедность должны быть вызваны их отсутствием. Гораздо чаще, чем бунт, американцы тех лет испытывали чувство стыда и потери самоуважения. Год за годом проходила депрессия, а обещанное политиками восстановление экономики практически не наступало.

Франклину Д. Рузвельту и его «Новому курсу» приписывают как выход из депрессии, так и вину за провал восстановления. Дэвид Кеннеди не соглашается ни на одно из этих упрощений. Он прослеживает сложную взаимосвязь между продолжающимся экономическим застоем и замечательными программами социальных и экономических реформ Рузвельта, новые из которых появлялись почти каждый год вплоть до 1938 года. Признавая непоследовательность, противоречивость и неудачи «Нового курса», Кеннеди, тем не менее, резюмирует его «лейтмотив» одним словом: безопасность. Его программы обеспечивали безопасность не только уязвимым лицам, расам и классам, но и капиталистам и потребителям, банкирам и домовладельцам, рабочим и работодателям — столько безопасности и свободы от страха, сколько могло обеспечить демократическое правительство. Ф.Д.Р. поставил перед собой задачу, как он однажды заявил, «создать страну, в которой никто не будет обделен». Не прибегая к революции и не отказываясь от Конституции, «Новый курс» создал институциональную основу для такого общества как своего главного наследия. Что он не сделал, так это не покончил с Великой депрессией и не восстановил процветание. В конечном итоге это оказалось случайной и ироничной работой ужасной войны.

Это была война — фактически две войны, — в которых воля народа, неоднократно выраженная большинством голосов в Конгрессе, не хотела принимать никакого участия. Что касается ссорящихся европейцев, то пусть на этот раз они сами уладят свои разногласия, как это не удалось сделать американскому вмешательству в предыдущей войне. А что касается японцев, то пусть нашим щитом послужит бескрайний Тихий океан. Призывы и угрозы с обеих сторон земного шара, казалось, только усиливали рвение американских изоляционистов и упорное сопротивление вмешательству. Военная подготовка страны (а начинала она практически с нуля) должна была ограничиваться защитой национальных прав и собственности. Однако все чаще выживание Британии, а затем и Советского Союза стало рассматриваться как решающий фактор для выживания самой Америки. После долгих лет мучительного нейтралитета война в конце концов пришла в Америку с нападением японцев на Перл-Харбор.

В той части книги, которая посвящена войне, её началу и ведению, Кеннеди проявляет незаурядные таланты в обсуждении дипломатии, особенно отношений с Черчиллем и Сталиным. Он также демонстрирует необычные навыки в анализе и изображении современной войны в двух полушариях, включая морскую войну и воздушные бои. Читателя не обойдут стороной рассказы о самых жутких и жестоких зверствах, особенно в жестокой Тихоокеанской войне. Не оставляя без внимания ни одного существенного момента военной истории, включая величайшее морское сражение, разработку и применение самого мощного оружия, которое когда-либо было создано, «Свобода от страха» также дает нам превосходный отчет о том, что война сделала с сотнями миллионов людей, не участвовавших в боевых действиях на фронте. Их жизнь была изменена не меньше, чем жизнь тех, кто был в военной форме. Женщины заменили мужчин или присоединились к ним в рабочей силе; чернокожие получили работу и навыки; южане переехали на север, восточные — на запад. Все население было глубоко потрясено, и американский образ жизни претерпел глубокие изменения.

Этот том оксфордской серии охватывает несравненный период американской истории, период необычайных вызовов и требований к историку, с которыми Дэвид Кеннеди справился превосходно.

К. Ванн Вудворд

Сокращения, используемые в примечаниях

C&R

Warren F. Kimball, ed., Churchill and Roosevelt: The Complete Correspondence, 3 vols. (Princeton: Princeton University Press, 1984)

Cantril

Hadley Cantril, ed., Public Opinion, 1935–1946 (Princeton: Princeton University Press, 1951)

Churchill

Winston S. Churchill, The Second World War, 6 vols. (Boston: Houghton Mifflin, 1948–53)

Craven and Cate

Wesley Frank Craven and James Lee Cate, The Army Air Forces in World War II, 6 vols. (Chicago: University of Chicago Press, 1953)

Dallek

Robert Dallek, Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy, 1932–1945 (New York: Oxford University Press, 1979)

Davis

Kenneth S. Davis, FDR, 4 vols. (New York: Random House, 1985–93)

FRUS

Foreign Relations of the United States (Washington: USGPO, various years)

HSUS

Historical Statistics of the United States, 2 vols. (Washington: USGPO, 1975)

Ickes Diary

Harold L. Ickes, The Secret Diary of Harold L. Ickes, 3 vols. (New York: Simon and Schuster, 1953–54)

L&G, Challenge

William L. Langer and S. Everett Gleason, The Challenge to Isolation, 1937–1940 (New York: Harper and Brothers, 1952)

L&G, Undeclared

William L. Langer and S. Everett Gleason, The Undeclared War, 1940–1941 (New York: Harper and Brothers, 1953)

Leuchtenburg

William E. Leuchtenburg, Franklin D. Roosevelt and the New Deal (New York: Harper and Row, 1963)

Morgenthau Diary

John Morton Blum, Roosevelt and Morgenthau (Boston: Houghton Mifflin, 1972)

Morison

Samuel Eliot Morison, The Two-Ocean War (Boston: Little, Brown, 1963)

PDDE

Alfred D. Chandler Jr. et al., eds., The Papers of Dwight David Eisenhower, 19 vols. (Baltimore: Johns Hopkins Press, 1970–)

PPA

The Public Papers and Addresses of Franklin D. Roosevelt, 13 vols. (New York: Random House and Harper and Brothers, 1938–50)

Schlesinger

Arthur M. Schlesinger Jr., The Age of Roosevelt, 3 vols. (Boston: Houghton Mifflin, 1956–60)

Spector

Ronald H. Spector, Eagle Against the Sun: The American War with Japan (New York: Free Press, 1985)

Stimson Diary

Diary of Henry L. Stimson, microfilm, Green Library, Stanford University (original in Sterling Library, Yale University)

Пролог: 11 ноября 1918 года

…и звон раздался в ушах победителей, даже в час их триумфа.

— Уинстон Черчилль, 1927 г.

Великая война закончилась 11 ноября 1918 года. Она длилась 1563 дня, унесла жизни десяти миллионов солдат, ранила двадцать миллионов и поглотила более 300 миллиардов долларов мирового богатства. Она разрушила империи и свергла династии — Гогенцоллернов в Германии, Габсбургов в Австрии, Романовых в России. В последние часы войны в Вене, Варшаве, Будапеште, Праге и Дублине зарождались новые режимы, а на улицах Берлина и Петербурга гремели революционные гимны.

Странная тишина воцарилась на фронтах сражений — мрачный предвестник двух десятилетий напряженного перемирия в Тридцатилетней войне двадцатого века.

Весть об окончании войны дошла до младшего капрала Адольфа Гитлера в военном госпитале в городке Пазевальк, недалеко от Штеттина в Померании. Дважды награжденный знаками отличия, он служил в Шестнадцатом Баварском резервном пехотном полку. Ночь на 13 октября Гитлер провел на склоне холма во Фландрии, пока британцы обстреливали немецкие траншеи газовыми гранатами. Сквозь темноту газ с шипением вырывался из баллонов в сторону немецких линий. К утру глаза Гитлера стали «раскаленными углями», и он ослеп. Сжимая в руках свой последний отчет о войне, он пробирался в тыл и был посажен на поезд, идущий на восток.[2]

И вот, четыре недели спустя, 10 ноября, рыдающий больничный капеллан сообщил Гитлеру и его выздоравливающим товарищам, что революция свергла кайзера. Гражданские лидеры новой немецкой республики потребовали мира, хотя немецкая армия все ещё находилась на поле боя. Для хорошего солдата Гитлера это было «величайшим позором этого века». Все ещё полуслепой, он вернулся к своей койке, зарылся головой в подушку и разрыдался. «Значит, все было напрасно», — горевал он. «Напрасны все жертвы и голод, напрасны голод и жажда, длившиеся месяцами без конца… напрасна смерть двух миллионов». Революция и капитуляция, заключил Гитлер, были делом рук развращенных марксистских и еврейских преступников. Их позор должен быть отомщен. Кувыркаясь на койке, он представлял себе легионы своих убитых товарищей, восставших из могил, чтобы восстановить Отечество. Его судьба — возглавить их. «Румянец негодования и стыда пылал на моих щеках, — писал он, — и в следующие несколько дней я осознал свою судьбу… Я решил стать политиком».[3]

Пока в голове Гитлера крутились жуткие фантазии в Померании, Уинстон Черчилль, министр боеприпасов в военном кабинете Великобритании, стоял и размышлял у окна своего импровизированного кабинета в лондонском отеле «Метрополь». Он смотрел вверх по Нортумберленд-авеню в сторону Трафалагарской площади, ожидая первого удара Биг-Бена в 11:00 по Гринвичу, который должен был возвестить об официальном завершении войны. «Наша страна вышла из этого испытания живой и невредимой, — размышлял он, — её огромные владения целы и невредимы… её институты непоколебимы». Совсем другой была судьба Германии, «внезапно рассыпавшейся на тысячу отдельных дезинтегрирующих фрагментов… Такое зрелище ужасает человечество; и в ушах победителей, даже в час их триумфа, раздается звон».

И вот, наконец, «вдруг первый удар курантов». Сквозь стекло Черчилль увидел, как из дверей отеля на улицу вынырнула тоненькая фигурка одинокой девушки. Когда все колокола Лондона начали звонить, тротуар вокруг неё заполнился криками, воплями, торжествующими британцами. Сцена была захватывающей, но Черчилль оставался задумчивым. «Безопасность, свобода, мир, дом, родной человек у камина — и все это после пятидесяти двух месяцев изнурительного искажения. После пятидесяти двух месяцев создания тяжкого бремени и привязывания его к спинам людей, наконец, все разом, внезапно и повсеместно бремя было сброшено. По крайней мере, — размышлял Черчилль, — так казалось в данный момент».[4]

Почти в двух тысячах миль к востоку размышлял Иосиф Сталин, народный комиссар по делам национальностей. Он просматривал обрывочные сообщения с запада в поисках подтверждений того, что хаотическое окончание войны означало предсказанную гибель капитализма в воюющих странах. Ожидая момента мировой революции, он тем временем вел жестокую борьбу за защиту революции в России, находящейся в самом зародыше под угрозой гражданской войны и иностранной интервенции. Особым заданием комиссара Сталина была оборона южного фронта, центром которого был волжский город Царицын — позже Сталинград, ещё позже Волгоград — ворота на Кавказ и его драгоценные запасы зерна. Там летом и осенью 1918 года он расправлялся с подозреваемыми в контрреволюции с помощью расчетливого террора, который стал его визитной карточкой. На большой чёрной барже, стоявшей на якоре посреди реки, он по ночам приказывал расстреливать десятки заключенных, тела которых затем выбрасывались на берег. «Смерть решает все проблемы», — говорил Сталин. «Нет человека — нет проблемы». Вернувшись в Москву в ноябре, он злорадствовал по поводу казни Романа Малиновского, информатора, предавшего его царскому Охрану в 1913 году, в результате чего Сталин был сослан в Сибирь. Там, в одиночестве и озлобленности, он в течение четырех лет планировал свой путь к власти и возмездию.[5]

Франклин Делано Рузвельт провел те же четыре года, наслаждаясь властью в качестве помощника министра военно-морского флота в Вашингтоне, округ Колумбия. 11 ноября 1918 года Рузвельт проснулся в Вашингтоне под буйный шум автомобильных гудков, звон колоколов, свист труб и крики людей. «Чувство облегчения и благодарности, — вспоминала его жена Элеонора, — не поддается описанию».[6]

Однако для Франклина Рузвельта окончание войны также стало своего рода разочарованием. Импульсивный, романтичный, амбициозный, он был вынужден отсидеть всю войну, прикованный к своему столу в качестве гражданского администратора. Его магическое политическое имя, фамильная рузвельтовская энергичность, привлекательность и молодость, кажущаяся вездесущность, залпы четко сформулированных меморандумов — все это создало ему репутацию одного из самых способных и харизматичных вашингтонских деятелей военного времени. Но этого было недостаточно. Подобно своему кинетическому кузену Теодору, он жаждал борьбы, жаждал подражать своему легендарному «дяде Теду», который оставил пост, который сейчас занимал Франклин, чтобы взять в руки оружие в испано-американской войне.

Ни Франклин Рузвельт, ни весь мир ещё не усвоили страшных уроков Великой войны, и в своих военных страстях молодой помощник секретаря имел нечто общее и с Гитлером, и с Черчиллем. Гитлер, угрюмый и скупой венский студент-художник, бросил родную Австрию и бежал в Мюнхен, чтобы вступить в немецкую армию в 1914 году. В своём военном полку он нашел тепло товарищества, которое ускользало от него в томительной пустоте его гражданской жизни. Начало войны, писал он, «показалось ему избавлением от гневных чувств моей юности».[7] Своей мужественностью и славой Черчилль был обязан солдатским подвигам в Индии и в англо-бурской войне. В 1914 году, будучи министром, он переплыл Ла-Манш, чтобы лично возглавить оборону Антверпена. «Вкусив крови», — язвительно заметил премьер-министр Герберт Асквит, — Черчилль «начал, как тигр, жаждать большего и умолять, чтобы… ему поручили какое-нибудь военное командование». Вскоре он получил своё желание. В январе 1916 года подполковник Черчилль, человек средних лет, привыкший к бренди и шелкам, возглавил пехотный батальон Шестого королевского шотландского фузилерного полка, отправившийся на фронт под Ипром, навстречу немцам по той же самой адской местности, куда неоднократно отправлялся Шестнадцатый баварский резервный пехотный полк Адольфа Гитлера.[8]

Рузвельт не знал такого удовлетворения. Поздно вечером 31 октября 1918 года он позвонил в Белый дом, чтобы попросить президента Вудро Вильсона о военноморской комиссии. «Слишком поздно», — ответил Вильсон; он уже получил первые предложения о перемирии от только что сформированного германского правительства, и война очень скоро закончится.[9]

Рузвельту пришлось довольствоваться официальной инспекционной поездкой на фронт летом 1918 года. Именно эта поездка легла в основу заявления, которое он сделал почти двадцать лет спустя: «Я познал войну». 31 июля британский эсминец высадил его на берег в Дюнкерке, в сорока милях от того места, где спустя десять недель Гитлер должен был быть отравлен газом. Нетерпеливый и безрассудный, Рузвельт носился по полям сражений, наталкиваясь на опасности, которые только мог найти. В Белло Вуд, где американские войска помогли остановить последнее немецкое наступление всего несколько недель назад, он пробирался по залитым водой ямам от снарядов и мимо бесчисленных грубых могил, отмеченных лишь деревянными крестами или воткнутыми в землю винтовками. В Марей-ан-Доле он дергал за ремешки, чтобы выпустить артиллерийские снаряды по немецкому железнодорожному узлу, расположенному в двенадцати милях от него. В Вердене он надел каску и противогаз и спустился под землю в затхлый лабиринт форта Дуамон. Он слышал приглушенный стук немецких артиллерийских снарядов, рвущихся на земляных укреплениях сверху. 7 августа, после вихревой поездки по местам боев, продолжавшейся менее недели, Рузвельт покинул фронт. В сентябре он вернулся в гавань Соединенных Штатов, где оставался на момент заключения перемирия 11 ноября. Как и подавляющее большинство его соотечественников, он не знал войны по-настоящему. «Он был скорее очарован, чем отвращен, — заключает один из биографов, — он был в восторге от патриотизма и героизма американских союзных войск, и его угнетало чувство вины и лишения из-за того, что он не разделял их бедствий».[10]

ЧЕТЫРЕ ЧЕЛОВЕКА В НОЯБРЕ 1918 ГОДА: Каждый из них был сформирован Великой войной, каждому было суждено возглавить нацию, каждой нации было суждено быть потрясенной последствиями войны и её возобновлением. Все четверо жаждали власти, и все они в огромной степени обладали ею. Оба победителя уже испили из колодца власти и теперь жаждали ещё большей жажды. Сталин изо всех сил старался удержать власть в своих руках среди хаоса революции. Гитлер жаждал власти, достаточной для того, чтобы отомстить за унизительное поражение своей нации. Колесо времени в конце концов занесёт всех этих четырех людей в один из самых тёмных кругов истории. На самом деле история уже бросила их в жуткую близость, как физическую, так и метафорическую.[11] Черчилль и Рузвельт прошли в одном дне марша от окопов, где младший капрал Гитлер рыскал со своими депешами. Все трое, как мотыльки на пламя, почувствовали, что их влечет к себе волнующее очарование солдата и битвы. Британец и американец познакомились на ужине в лондонском ресторане Gray’s Inn 9 июля 1918 года, хотя в то время ни один из них не произвел на другого особого впечатления.[12]

Сталин, родившийся на Кавказе, на границе между Европой и Азией, мечтал о новой красной империи, которая восстанет из пепла России Романовых и распространится далеко за её старые имперские границы, точно так же как Гитлер, родившийся на границе, отделявшей Германию от Австрии, лелеял лихорадочную мечту о слиянии всех германских народов свергнутых Гогенцоллернов и Габсбургов в огромный, новый, расово чистый тевтонский рейх. Столкновение этих мечтаний однажды станет кошмаром всего мира.

НО В НОЯБРЕ 1918 ГОДА, когда боевые действия на мгновение прекратились, человечество ещё могло мимолетно мечтать о надежде. Большая часть этой надежды была вложена в личность американского президента Вудро Вильсона. «Какое место занял президент в сердцах и надеждах всего мира!» — воскликнул британский экономист Джон Мейнард Кейнс, когда 4 декабря 1918 года он поднялся на борт «Джорджа Вашингтона» и отправился на Парижскую мирную конференцию. Воодушевленный и предвкушающий, Рузвельт последовал за своим шефом в Париж на том же корабле месяц спустя. Но там, находясь на периферии мирных переговоров, он стал свидетелем безжалостного разрушения либерального урегулирования, за которое выступал Вильсон.

Именно молодой Кейнс стал самым известным автором хроники удушающих надежду недостатков договора, который был подписан 28 июня 1919 года в Зеркальном зале Версальского дворца. Вильсон представлял себе либеральный мир, мир без победы, мир, который великодушно вернёт Германии её законное место в открытом мире свободной торговли и демократии. В этом мире торговля не будет скована политическими ограничениями, политика будет основана на принципе самоопределения, а порядок будет поддерживаться новым международным органом — Лигой Наций. Но в результате мирных переговоров в Париже появился документ, который насмехался над этими идеалами.

Версальский договор, писал Кейнс в своём озлобленном и проницательном труде 1919 года «Экономические последствия мира», содержал три смертельных изъяна. Он передавал важные запасы угля, железа и стали из Германии во Францию и запрещал их использование немецкой промышленностью. «Таким образом, договор наносит удар по организации, — заявил Кейнс, — и, разрушая организацию, ещё больше снижает богатство всего общества». Договор также лишил Германию её заморских колоний, иностранных инвестиций и торгового флота и ограничил её контроль над собственными водными путями и тарифами. Самым тяжелым экономическим наказанием стало то, что державы-победительницы выставили этой резко ослабленной Германии колоссальный счет на сумму около 33 миллиардов долларов в качестве репарационных платежей. Вдобавок к этому статья 231 договора — пресловутый «пункт о вине» — вынуждала немцев признать единоличную ответственность за начало войны.[13]

Договор, заключил Кейнс, безумно увековечивал в мирное время экономические разрушения самой войны. К военной катастрофе боевых действий теперь добавилось экономическое бремя мстительного мира. Германия, пытавшаяся стать республикой, несла на себе большую часть страшного тоннажа. Но в межвоенные десятилетия все страны, как победители, так и побежденные, склонились под его сокрушительным балластом.

Кейнс был не единственным наблюдателем, почувствовавшим смертельную опасность в версальском наследии. Молодой государственный деятель, приехавший в Париж из далёкого уголка планеты, двадцатисемилетний японский принц Фумимаро Коное, также нашел основания для жалоб. В своей знаменитой статье Коное предостерег своих соотечественников «отвергнуть мир, ориентированный на англо-американцев». Почему, спрашивал он, Япония должна принять соглашение, которое отказывается признать принцип расового равенства? Отказывающееся признать законные притязания Японии в Китае? Во имя высокого идеализма оно увековечило мировой порядок, который низвел маленькую, бедную ресурсами Японию до статуса второго сорта? Подобно Германии, утверждал Коное, у Японии «не было другого выхода, кроме как разрушить статус-кво ради самосохранения». Два десятилетия спустя премьер Коное свяжет судьбу Японии с судьбой нацистской Германии и фашистской Италии в Тройственном пакте — агрессивном стремлении разрушить статус-кво как в Европе, так и в Азии, не только ради самосохранения, но и ради имперской экспансии.[14]

Таким образом, Версальский договор посеял ветер, который в конечном итоге обрушит на мир штормовую ярость. Советник Вудро Вильсона, полковник Эдвард Хаус, наблюдая за тем, как представители Германии ставят свои подписи на пергаменте в Зеркальном зале, размышлял: «Это не отличается от того, что делалось в старые времена, когда завоеватель тащил покоренных на колесах своей колесницы». Берлинская газета «Vorwarts» призывала своих читателей: «Не теряйте надежды. День воскресения наступит».[15]

Адольф Гитлер стремился стать проводником этого воскрешения. Вернувшись в Мюнхен в 1919 году, он погрузился в скрытный, бурный мир политических организаций среди недовольных ветеранов армии, которые разделяли его негодование по поводу предательства их армии гражданскими лидерами в 1918 году. К 1920 году он помог организовать Национал-социалистическую немецкую рабочую партию — нацистскую партию с её характерным символом Хакенкройц, или свастикой. К 1921 году он стал её бесспорным лидером, а её суровые бойцы в коричневых рубашках, Штурмовые отряды (SA), были готовы обеспечить выполнение его воли. Он, как виртуоз, играл на аккордах немецкого недовольства, и нацисты продвигались вперёд, в то время как демократический эксперимент в Германии отступал. Веймарская республика, с рождения опечаленная позором поражения и тяжелым экономическим и психологическим грузом Версальского соглашения, шаталась и качалась в течение 1920-х годов. Когда в 1922 году она не выплатила репарации, Франция оккупировала Рур, промышленный центр Германии, что привело к гиперинфляции, которая сделала немецкую марку практически бесполезной. Гитлер воспользовался случаем и попытался совершить переворот в Мюнхене — неудачный «Пивной путч», за который он был приговорен к тюремному заключению в крепости Ландсберг. Выйдя на свободу в конце 1924 года, он вновь направил свою демоническую энергию на создание нацистской партии, включая теперь уже элитную личную телохранителей, одетых в чёрные рубашки Schutz Staffeln (SS). К 1928 году партия насчитывала более ста тысяч членов и набрала 810 000 голосов на выборах в Рейхстаг.[16]

Затем наступил мировой экономический кризис, начавшийся в 1929 году, а вместе с ним и великая возможность для Гитлера. Когда в 1930 году безработица в Германии достигла трех миллионов человек, число членов нацистской партии удвоилось. Когда в сентябре 1930 года немцы пришли на избирательные участки, число голосов нацистов выросло до 6,4 миллиона. Гитлер стал второй по величине партией в рейхстаге, получив 107 мест. Два года спустя нацисты получили ещё 113 мест, и Гитлер потребовал, чтобы ему предоставили пост канцлера. 30 января 1933 года он его получил. Пять недель спустя Франклин Д. Рузвельт был инаугурирован как президент Соединенных Штатов.

Время совершает странные повороты. В то время как бывший капрал Гитлер и бывший помощник секретаря Рузвельта выходили на центральную сцену истории, другая фигура, которую Великая война вызвала на эту сцену, готовилась её покинуть: Герберт Гувер, великий гуманист, организовавший продовольственную помощь оккупированной Бельгии в 1914 году и накормивший большую часть мира в бурные месяцы, последовавшие за перемирием. Он был «единственным человеком, — сказал Джон Мейнард Кейнс, — который вышел из парижского испытания с возросшей репутацией». Кейнс считал, что если бы реализм Гувера, его «знания, великодушие и бескорыстие» нашли более широкое применение в парижских советах, мир получил бы «Хороший мир».[17]

Но хорошего мира не будет, только шаткое перемирие, за которым последует десятилетие депрессии, а затем ещё большая война. Когда глобальный экономический ураган 1930-х годов лишил Гувера власти и передал её Гитлеру и Рузвельту, Гувер знал источник бури: «Основной причиной Великой депрессии, — говорится в первом предложении его мемуаров, — была война 1914–1918 годов».[18]

1. Американский народ накануне Великой депрессии

Сегодня мы в Америке близки к окончательной победе над бедностью, как никогда ранее в истории любой страны.

— Герберт Гувер, 11 августа 1928 г.

Подобно землетрясению, крах фондового рынка в октябре 1929 года оглушительно прогремел по Соединенным Штатам, став предвестником кризиса, который должен был потрясти американский образ жизни до основания. События последующего десятилетия открыли трещину в американской истории, не менее зияющую, чем та, что была открыта залпом на Лексингтон Коммон в апреле 1775 года или бомбардировкой Самтера в другом апреле четыре часа и шесть лет спустя.

Стрекочущие тикеры[19] осенью 1929 года не просто фиксировали стремительный рост цен на акции. Со временем они стали символизировать конец целой эпохи. Ревущая промышленная экспансия, бурно развивавшаяся после Гражданской войны, затихла на полпоколения. Бурные кризисы и реформы десяти лет депрессии значительно расширили и навсегда изменили скудное джефферсоновское правительство, председателем которого в 1928 году был избран Герберт Гувер. И ещё до того, как битва с Великой депрессией была выиграна, американскому народу пришлось взять в руки оружие в другой, ещё более страшной борьбе, которая окутала планету разрушениями и коренным образом изменила глобальную роль Америки.

Ничего из этой надвигающейся драмы не могла предвидеть группа ученых-социологов, собравшихся в Белом доме на ужин с президентом Гувером теплым, ранним осенним вечером 26 сентября 1929 года. Крах, до которого оставалось ещё четыре недели, был невообразимым и почти невообразимым. Почти три десятилетия едва заметного экономического роста, увенчавшиеся семью годами беспрецедентного процветания, придали настроению в комнате, как и во всей стране, атмосферу властной уверенности в будущем. Президент олицетворял собой национальный темперамент. Одетый, как всегда, в накрахмаленный воротничок и безупречный деловой костюм, он приветствовал гостей с жестким, двубортным достоинством. От него исходила лаконичная уверенность успешного руководителя. Он был, пожалуй, самым уважаемым человеком в Америке, человеком, который, по словам писателя Шервуда Андерсона, «никогда не знал неудач».[20] Волна народного одобрения вознесла его в Белый дом всего шестью месяцами ранее, после знаменитой карьеры горного инженера, международного бизнесмена, администратора по оказанию помощи и продовольствию в Великой войне 1914–18 годов и исключительно влиятельного министра торговли в республиканских администрациях Уоррена Г. Хардинга и Калвина Кулиджа.

Гувер не был мшистым консерватором в духе Хардинга-Кулиджа, и люди, собравшиеся в столовой Белого дома, знали это. «Время, когда работодатель мог грубо управлять своим трудом, уходит вместе с доктриной „laissez-faire“, на которой она основана», — писал он ещё в 1909 году.[21] Давно симпатизируя прогрессивному крылу своей партии, Гувер, будучи министром торговли, не только поддерживал дело труда, но и призывал к более тесному сотрудничеству между бизнесом и правительством, установил государственный контроль над новой технологией радио и предложил создать многомиллиардный федеральный фонд общественных работ в качестве инструмента для преодоления спадов в деловом цикле. Став президентом, он не собирался быть пассивным хранителем. Он мечтал о том, чтобы прогрессивное поколение активно управляло социальными изменениями с помощью осознанных, но тщательно ограниченных действий правительства. «В нашей экономической жизни и в нашем положении среди народов мира наступила новая эра и появились новые силы», — сказал он, принимая республиканскую президентскую номинацию в 1928 году. «Эти силы требуют от нас постоянного изучения и усилий, если мы хотим сохранить процветание, мир и довольство».[22]

Организация этого исследования стала повесткой дня обеденной встречи. Небольшое собрание вокруг обеденного стола президента в некотором смысле символизировало основную прогрессивную веру в знание как слугу власти. Гувер намеревался овладеть знаниями и с их помощью ответственно править. После того как методично допрашивал каждого из своих гостей за чашками кофе, пока убирали со стола, Гувер объяснил свой амбициозный проект. По его словам, он собирался привлечь лучшие мозги в стране, чтобы составить свод данных и аналитических материалов об американском обществе, который был бы более полным, более поисковым и более полезным, чем все, что когда-либо делалось ранее. Их выводы, продолжал он, послужат «основой для формулирования крупной национальной политики, направленной на следующий этап развития нации».[23]

Потрясения на финансовых рынках в следующем месяце и их последствия сделали ироничным уверенное ожидание Гувером «следующего этапа в развитии нации». Подчеркивая иронию, Гувер в конце концов отказался от исследования, которое он так уверенно заказал в тот вечер бабьего лета. За четыре года, прошедшие с момента его разработки до публикации — четыре года президентства Герберта Гувера, — мир изменился навсегда. Среди жертв этой бурной мутации оказался и исследовательский проект Гувера, и надежда на упорядоченное управление будущим, которую он представлял, — не говоря уже о его собственной репутации. Массивный дредноут учености, страницы которого были испещрены сносками, в 1933 году был наконец спущен на воду в Саргассовом море президентского и общественного безразличия.

Бесполезная для Гувера в 1933 году, работа ученых, тем не менее, с тех пор предоставляет историкам несравненно богатый источник информации о преддепрессивном периоде. Под названием «Последние социальные тенденции» он насчитывал около пятнадцатисот страниц, плотно заполненных данными обо всех аспектах американской жизни. От перечня полезных ископаемых до анализа преступлений и наказаний, искусства, здоровья и медицинской практики, положения женщин, чернокожих и этнических меньшинств, изменения характеристик рабочей силы, влияния новых технологий на производительность и досуг, а также роли федеральных, государственных и местных органов власти. Из её тягучей прозы и бесконечных таблиц вырисовывается яркий портрет народа, находящегося в муках масштабных социальных, экономических и политических перемен, ещё до того, как его поглотили ещё более разрушительные изменения эпохи депрессии.

В обращении президента Гувера к ученым, собравшимся на этом обнадеживающем ужине, была зафиксирована его приверженность тому, что Уолтер Липпманн в 1914 году на сайте назвал не дрейфом, а мастерством в делах нации, и правительству как инструменту этого мастерства.[24] Речь Гувера за столом перед социологами также точно отразила их общее ощущение — как и ощущение большинства американцев в предкризисном 1929 году — что они живут в стране и времени особых обещаний. «Новая эра», — назвал её Гувер, — которая стала свидетелем захватывающих дух преобразований в традиционном образе жизни и потребовала соответствующих преобразований в институтах и методах управления.

Ощущение того, что мы переживаем новый исторический момент, пронизывало комментарии об американском обществе 1920-х годов. Даже трезвые академические авторы «Последних социальных тенденций» удивлялись социальным и экономическим силам, которые «с головокружительной быстротой унесли нас от дней фронтира в вихрь модернизма, в который почти невозможно поверить».[25] То же чувство изумления пронизывало страницы самого известного социологического исследования десятилетия — книги Роберта и Хелен Меррелл Линд «Миддлтаун», составленной на основе всестороннего изучения города Манси, штат Индиана, в 1925 году. Отталкиваясь от исходного уровня 1890 года, Линды обнаружили радикальные изменения во всех мыслимых аспектах жизни жителей Миддлтауна. «Сегодня, — заключили они, — мы, вероятно, живём в одну из эпох самых стремительных перемен в истории человеческих институтов».[26]

Список изменений, произошедших в поколении с конца девятнадцатого века, кажется бесконечно удивительным. Книга «Последние социальные тенденции» начинается с краткого перечисления некоторых «эпохальных событий», которыми была наполнена первая треть двадцатого века: Великая война, массовая иммиграция, расовые бунты, стремительная урбанизация, подъем гигантских промышленных концернов, таких как U.S. Steel, Ford и General Motors, новые технологии, такие как электроэнергия, автомобили, радио и кино, новые социальные эксперименты, такие как запрет, смелые кампании за контроль рождаемости, новая откровенность в вопросах секса, избирательное право женщин, появление массовой рекламы и потребительского финансирования. «Это, — заявляют исследователи, — лишь некоторые из многочисленных событий, которыми отмечен один из самых насыщенных периодов нашей истории».[27]

МАСШТАБЫ Америки 1920-х годов впечатляли, а её разнообразие просто поражало. Население страны почти удвоилось с 1890 года, когда оно насчитывало всего шестьдесят три миллиона душ. По крайней мере треть этого прироста была вызвана огромным потоком иммигрантов. Большинство из них приехали в Америку из религиозно и культурно экзотических регионов Южной и Восточной Европы. Через большой зал центра приёма иммигрантов на нью-йоркском острове Эллис, открытого в 1892 году, в течение следующих трех десятилетий прошли почти четыре миллиона итальянских католиков; полмиллиона православных греков; полмиллиона католических венгров; почти полтора миллиона католических поляков; более двух миллионов евреев, в основном из контролируемых Россией Польши, Украины и Литвы; полмиллиона словаков, в основном католиков; миллионы других восточных славян из Белоруссии, Рутении и России, в основном православных; ещё миллионы южных славян, смесь католиков, православных, мусульман и евреев, из Румынии, Хорватии, Сербии, Болгарии и Черногории.

Волна прибывших после начала века была настолько огромной, что из 123 миллионов американцев, зарегистрированных в переписи 1930 года, каждый десятый был рожден за границей, а ещё 20 процентов имели хотя бы одного родителя, родившегося за границей.[28]

Иммигранты селились во всех регионах, хотя на Юге их было мало, а в разросшейся промышленной зоне Северо-Востока — много. В подавляющем большинстве случаев их тянуло не на землю, а на фабрики и в доходные дома больших городов. Они превратили городскую Америку в своего рода полиглотский архипелаг в преимущественно англо-протестантском американском море. Почти треть из 2,7 миллиона жителей Чикаго в 1920-х годах были иностранцами; более миллиона были католиками, а ещё 125 000 — евреями. Жители Нью-Йорка говорили на тридцати семи разных языках, и только каждый шестой ходил в протестантскую церковь.[29]

Повсюду иммигрантские общины объединялись в этнические анклавы, где они стремились, не всегда последовательно, как сохранить своё культурное наследие старого мира, так и стать американцами. Они были чужаками в чужой стране, неловко зависшими между миром, который они оставили позади, и миром, в котором они ещё не были полностью дома. Естественно, они искали друг в друге уверенности и силы. Еврейские гетто, Маленькие Италии и Маленькие Польши, укоренившиеся в американских городах, стали целыми мирами. Иммигранты читали газеты и слушали радиопередачи на своих родных языках. Они делали покупки в магазинах, обслуживались в банках и имели дело со страховыми компаниями, которые обслуживали исключительно их этническую группу. Они читали молитвы в синагогах или, если они были католиками, часто в «национальных» церквях, где проповеди читались на языке старого мира. Они обучали своих детей в приходских школах и хоронили своих умерших с помощью этнических похоронных обществ. Они вступали в братские организации, чтобы сохранить старые традиции, и платили взносы в общества взаимопомощи, которые могли помочь в трудные времена.

Времена часто были тяжелыми. Оказавшись на задворках американской жизни, иммигранты довольствовались тем, что могли найти, — как правило, низкоквалифицированной работой в тяжелой промышленности, швейном производстве или строительстве. Изолированные друг от друга по языку, религии, источникам средств к существованию и соседям, они практически не могли общаться друг с другом и не имели права голоса в обществе. Их жизнь была настолько нестабильна, что многие из них бросили все и вернулись домой. Почти треть поляков, словаков и хорватов вернулись в Европу; почти половина итальянцев; более половины греков, русских, румын и болгар.[30] Американцы старой закалки продолжали считать иностранцев, оставшихся в их среде, чужими и угрожающими. Многие иммигранты задавались вопросом, не является ли сказочное обещание американской жизни бродячей и, возможно, несбыточной мечтой.

Наплыв новоприбывших, ярко отличавшихся от прежних мигрантов по вероисповеданию, языкам и привычкам, вызвал сильное беспокойство по поводу способности американского общества принять их. Некоторые из этих опасений нашли своё яростное выражение в возрожденном Ку-клукс-клане, возродившемся во всей своей атрибутике эпохи Реконструкции в Стоун-Маунтин, штат Джорджия, в 1915 году. Ночные всадники Клана теперь ездили на машинах, а не на лошадях, и направляли свой яд как на евреев-иммигрантов и католиков, так и на чернокожих. Но новый Клан не меньше, чем старый, представлял собой специфически американскую реакцию на культурные потрясения. К началу 1920-х годов Клан насчитывал около пяти миллионов членов, и некоторое время он доминировал в политике Индианы и Орегона. Нативистские настроения, которые помогал взращивать Клан, нашли своё законное выражение в 1924 году, когда Конгресс перекрыл поток иммигрантов, завершив эпоху практически неограниченного въезда в Соединенные Штаты. Этнические кварталы, выросшие в предыдущем поколении, больше не могли расти за счет дальнейшего притока из-за границы. Многочисленные этнические общины Америки теперь начали стабилизироваться. Миллионы иммигрантов ждали того дня, когда они смогут наконец стать американцами. С крестьянских наделов в бассейнах Волги и Вислы, с грубых пастбищ высоко в Карпатах и Апеннинах, а также с хлопкового Юга и кукурузного пояса Среднего Запада новые и старые американцы устремились в пульсирующие промышленные центры северо-восточного квадранта США. Регион расселения, определяемый как «фронтир», официально закрылся в 1890 году. К 1920 году, впервые за всю историю страны, большинство американцев стали городскими жителями. В последующее десятилетие ещё около шести миллионов американских фермеров покинули землю и перебрались в город.

Однако урбанизация Америки начала XX века может быть преувеличена. В 1920-е годы более чем каждый пятый работающий американец по-прежнему трудился на земле. В 1930 году сорок четыре процента населения все ещё считалось сельским. Более половины штатов Союза оставались преимущественно сельскими по населению, экономике, политическому представительству и образу жизни.

Во многих отношениях деревенский уклад жизни остался нетронутым современностью. Пятьдесят миллионов американцев, проживавших в местах, которые Ф. Скотт Фицджеральд назвал «огромной безвестностью за городом», все ещё двигались между рождением и смертью в соответствии с древними ритмами солнца и времени года. В 1930 году более сорока пяти миллионов из них не имели водопровода в помещениях, и почти ни у кого не было электричества. Они облегчались в горшках и уличных уборных, готовили и обогревались в дровяных печах и освещали свои закопченные дома масляными лампами. В бездорожных горах Озарк мать будущего губернатора Арканзаса Орвала Фаубуса не могла постирать семейное белье, пока не сварила кишки только что зарезанного борова, чтобы сделать щелочное мыло. В изолированном техасском Хилл Кантри мать будущего президента Линдона Джонсона росла с сутулыми плечами, таская ведра с водой от колодца до кухни. Как и для большей части человечества на протяжении всей человеческой памяти, закат обычно накрывал плащом темноты и тишины ту необъятную область, где под покровом ночи простирались поля республики. Ещё одна жительница Техасского холма вспоминала, как в детстве ей было страшно ходить в туалет после наступления темноты: «У меня был ужасный выбор: либо сидеть в темноте и не знать, что по мне ползает, либо брать с собой фонарь и привлекать мотыльков, комаров, ночных ястребов и летучих мышей».[31]

Увеличивающийся разрыв между сельской и городской жизнью способствовал популистской агитации конца XIX века и побудил Теодора Рузвельта () назначить Комиссию по сельской жизни в 1908 году. К 1920-м годам упрямая сельскохозяйственная депрессия, ставшая результатом войны и технологических изменений, серьёзно усугубила проблемы сельской местности. Когда в августе 1914 года пушки возвестили о начале боевых действий в Европе, американские фермеры бросились наперегонки поставлять продовольствие на перегруженные мировые рынки. Они распахивали малоплодородные земли и повышали урожайность со всех площадей за счет более интенсивного земледелия, чему особенно способствовало появление трактора с бензиновым двигателем. За годы войны количество моторизованных сельскохозяйственных машин увеличилось в пять раз и составило около восьмидесяти пяти тысяч. С возвращением мира эта тенденция усилилась. К концу 1920-х годов около миллиона фермеров трудились на самоходных тракторах. А поскольку тракторы заменили лошадей и мулов, около девяти миллионов рабочих животных были уничтожены, освободив ещё тридцать миллионов акров пастбищ для посадки пшеницы или хлопка или для выпаса молочного скота.[32]

Однако после перемирия, заключенного в ноябре 1918 года, мировое сельскохозяйственное производство вернулось к привычным довоенным показателям. Американские фермеры оказались с огромными излишками на руках. Цены резко упали. Хлопок упал с максимума военного времени в тридцать пять центов за фунт до шестнадцати центов в 1920 году. Кукуруза упала с 1,50 доллара за бушель до пятидесяти двух центов. Шерсть подешевела с почти шестидесяти центов за фунт до менее чем двадцати центов. Хотя после 1921 года цены несколько улучшились, они полностью восстановились только после возобновления войны в 1939 году. Фермеры задыхались под горами излишков и под тяжестью долгов, которые они взяли на себя для расширения производства и механизации. Участились случаи лишения права выкупа, и все больше владельцев свободных земель становились арендаторами. Депопуляция сельской местности происходила все быстрее.

В 1920-х годах Конгресс неоднократно пытался найти средство для решения проблем фермеров. Поскольку сельскохозяйственная депрессия продолжалась на протяжении всего десятилетия, федеральное правительство взяло на себя контроль над товарными рынками и в итоге создало скромное по финансированию федеральное агентство для обеспечения финансирования сельскохозяйственных кооперативов. Конгресс дважды принимал, а президент Кулидж дважды накладывал вето на законопроект Макнари-Хаугена. В нём предлагалось, чтобы федеральное правительство стало покупателем последней инстанции излишков сельскохозяйственной продукции, которые оно должно было затем утилизировать или «сбрасывать» на зарубежные рынки.

Герберту Гуверу не нужно было проводить всестороннее исследование, чтобы понять, что проблема фермерства не терпит отлагательств. Практически первым его действием на посту президента, ещё до того, как он заказал своё масштабное исследование последних социальных тенденций, стал созыв специальной сессии Конгресса для разрешения фермерского кризиса. В результате был принят Закон о сельскохозяйственном маркетинге 1929 года, который создал несколько спонсируемых правительством «стабилизационных корпораций», уполномоченных покупать излишки и удерживать их на рынке, чтобы поддерживать уровень цен. Но когда сельскохозяйственная депрессия 1920-х годов переросла в общую депрессию 1930-х, корпорации быстро исчерпали и свои складские мощности, и свои средства. Страдания сельских жителей Америки не знали облегчения. Когда началось десятилетие Великой депрессии, фермеры, и без того неважно себя чувствующие, стали её самыми тяжелыми жертвами.

ЮГ В 1920–Х годах был самым сельским регионом страны. В 1920 году ни один южный штат не соответствовал скромному определению «городского», данному суперинтендантом переписи населения, — большинство населения проживало в городах с населением двадцать пятьсот и более душ. От Потомака до Персидского залива земля выглядела мало чем отличающейся от той, что была в конце Реконструкции в 1870-х годах. Обитатели региона с дефицитом капитала и изобилием рабочей силы, южане сажали и собирали свои традиционные культуры хлопка, табака, риса или сахарного тростника с помощью мулов и мускулов, как это делали их предки на протяжении многих поколений. И, как и их предки, они истекали кровью не только от лезвия хронической сельскохозяйственной депрессии, но и от уникально американской расовой колючки.[33]

Великая война вытащила около полумиллиона чернокожих из сельских районов Юга на фабрики Севера. После того как в 1924 году иммиграция была ограничена, северной промышленности потребовалось найти новые источники свежей рабочей силы. Южные чернокожие (а также около полумиллиона мексиканцев, которые были освобождены от новых иммиграционных квот) воспользовались этой возможностью. К концу 1920-х годов ещё один миллион афроамериканцев покинул старые рабовладельческие штаты, чтобы найти работу на северо-востоке и верхнем Среднем Западе (к западу от Скалистых гор проживало всего около ста тысяч чернокожих). Там они находили работу в металлообрабатывающих цехах, на автомобильных заводах и в упаковочных цехах. Политические последствия этой миграции были наглядно продемонстрированы в 1928 году, когда олдермен Чикаго Оскар де Прист, республиканец, верный партии Великого эмансипатора, стал первым чернокожим, избранным в Конгресс со времен Реконструкции, и первым в истории представителем северного округа.

Однако уже в 1930 году более четырех из пяти американских чернокожих по-прежнему жили на Юге. Там они мучительно пробирались через то, что историк К. Ванн Вудворд назвал «антропологическим музеем южного фольклора», который история знает как систему Джима Кроу. Несмотря на свою древность и гротескно обременительный характер, эта система глубоко укоренилась в жизни южан. Действительно, как отмечает Вудворд, она «достигла своего совершенства в 1930-е годы».[34]

«Джим Кроу» означал, прежде всего, что чернокожие не могли голосовать. Они были почти повсеместно лишены избирательных прав на Юге в десятилетия после Реконструкции. В одиннадцати штатах бывшей Конфедерации в 1940 году было зарегистрировано менее 5 % афроамериканцев, имеющих право голоса.[35] «Джим Кроу» также означал социальную и экономическую сегрегацию. Чернокожие сидели в отдельных залах ожидания на железнодорожных и автобусных станциях, пили из отдельных питьевых фонтанчиков, ходили в отдельные церкви и посещали строго разделенные и чудовищно неполноценные школы. Немногочисленные промышленные рабочие места на Юге были для них практически недоступны. Таким образом, южные чернокожие представляли собой крайний случай сельской бедности в регионе, который сам по себе был особым случаем экономической отсталости и изолированности от современной жизни. Социологи Гувера обнаружили, что в 1930 году уровень младенческой смертности среди чернокожих был почти вдвое выше, чем среди белых (10 % и 6 % соответственно), а средняя продолжительность жизни чернокожих была на пятнадцать лет короче, чем у белых (сорок пять лет против шестидесяти). Афроамериканцы на Юге были привязаны к земле долгами, невежеством и запугиванием так же прочно, как и самим рабством. Что касается белых жителей Юга, то, как заявил в 1928 году выдающийся южный историк Ульрих Б. Филлипс, их «объединяла неизменная решимость — быть и оставаться страной белых людей».[36]

ДЛЯ БЕЛЫХ АМЕРИКАНЦЕВ, живущих в городе, чернокожие были почти невидимы, а жалобы фермеров казались далёкой досадой, смехом необученных сенокосов, мимо которых прошла современность. Городские утонченные люди одобрительно хмыкали, когда Г. Л. Менкен называл Юг «Сахарой Бозарта». Они понимающе кивали, когда Синклер Льюис в таких книгах, как «Главная улица» (1920) и «Бэббит» (1922), сатирически изображал те самые маленькие городки Среднего Запада, из которых многие из них бежали в метрополию. Они одобрительно закудахтали, когда Льюис в «Элмере Гентри» (1927) разоблачил безвкусное лицемерие фундаменталистских верований сельской Америки. Они ухмылялись библейскому буквализму «йокелов», которые в 1925 году съехались с холмов восточного Теннесси, чтобы поглазеть на суд над Джоном Т. Скоупсом, обвиненным в нарушении закона штата Теннесси путем преподавания дарвиновской эволюции школьникам. Они удовлетворенно улыбались, когда ловкий чикагский адвокат Кларенс Дэрроу в ходе этого процесса унизил исторического паладина сельской Америки Уильяма Дженнингса Брайана.

Убийство Брайана для многих символизировало затмение сельского фундаментализма и триумфальное восхождение метрополии как источника и арбитра современных американских ценностей. Новые национальные журналы, такие как Time, впервые опубликованный в 1923 году, Mencken’s American Mercury в 1924 году, и New Yorker, первый номер которого вышел в 1925 году, ориентировались на «икорных софистов» и свидетельствовали о новой культурной мощи больших городских центров. Городская Америка была уверена, что город, подобно Чикаго Дэрроу и Карла Сэндбурга, «бурный, хриплый, драчливый… гордый тем, что он мясник, производитель инструментов, укладчик пшеницы, игрок на железной дороге и грузоперевозчик нации», — это тот широкоплечий хозяин, которому сельская Америка должна отдавать дань уважения.

Но для вдумчивых наблюдателей и политиков контраст между сельской и городской жизнью не был поводом ни для смеха, ни для поэзии. Их навязчиво беспокоил «баланс» между сельской и городской Америкой, который журнал Recent Social Trends назвал «центральной проблемой» экономики. Политики бесконечно искали пути её решения.[37]

Экономическое неравенство между сельскохозяйственным и промышленным секторами было огромным. С начала века обе сферы экономики росли, но городской производственный сектор развивался гораздо активнее. Если в 1930 году американские фермеры производили на рынок примерно на 50 процентов больше продукции, чем в 1900 году, то объем производства в обрабатывающей промышленности за тот же период удвоился и ещё раз удвоился, в четыре раза превысив прежний уровень. Фабричные рабочие добились поразительного повышения производительности почти на 50 процентов, в основном благодаря более эффективным способам организации производства и революционному внедрению в цеха машин с электрическим приводом. В 1929 году 70 процентов американской промышленности работало на электричестве, в основном от электростанций, работающих на нефти, добываемой на новых месторождениях в Техасе, Оклахоме и Калифорнии. К 1925 году полностью собранная модель T Ford сходила с непрерывно движущегося сборочного конвейера на заводе Генри Форда в Хайленд-Парке каждые десять секунд. Всего дюжиной лет ранее на сборку одного автомобиля уходило четырнадцать часов.[38]

Сокращение экспортных рынков, а также снижение темпов роста американского населения после закрытия иммиграции привели к стабильному или даже снижающемуся спросу на американскую сельскохозяйственную продукцию. Однако способность американцев покупать все больше промышленных товаров казалась безграничной, что наглядно продемонстрировала автомобильная революция. В начале века автомобильная промышленность была по сути кустарным производством, а спустя два десятилетия на неё приходилось 10 процентов доходов страны, и в ней было занято около четырех миллионов рабочих. В 1900 году автомобиль был игрушкой богачей, которые приобрели около четырех тысяч машин. К 1929 году простые американцы управляли более чем двадцатью шестью миллионами автомобилей, по одному на каждые пять человек в стране. Только в этом году они купили почти пять миллионов автомобилей, и платили за них гораздо меньше, чем поколением ранее.

Потрясающей демонстрацией плодотворного союза инновационных технологий и массовых рынков стало резкое падение эффективной цены на автомобиль с начала века. Автомобиль, который до Первой мировой войны обходился среднему рабочему в сумму, эквивалентную почти двухлетней зарплате, к концу 1920-х годов можно было приобрести примерно за три месячных заработка. Эта стратегия маркетинга по низким ценам и в больших объемах была одним из чудес массового производства — или «фордизма», как его иногда называют в честь его самого известного пионера. Будучи в значительной степени американским изобретением, техника массового производства стандартизированных продуктов была в некотором смысле американской неизбежностью, как в своё время революция в бытовой электронике: средством использования экономического потенциала демократического общества, богатство которого было почти так же широко распространено, как и его официальная политическая власть.

Однако даже у этой сказочно успешной стратегии были свои пределы. Массовое производство сделало массовое потребление необходимостью. Но, как выяснили следователи Гувера, растущее богатство 1920-х годов в непропорционально большой степени перетекало к владельцам капитала. Доходы рабочих росли, но не такими темпами, чтобы поспевать за ростом промышленного производства страны. Без широкого распределения покупательной способности двигатели массового производства не имели бы выхода и в конечном итоге простаивали. Автомобильная промышленность, где зародился фордизм, одной из первых ощутила силу этой логики. Представитель корпорации General Motors в 1926 году признал,

что хотя в прошлом отрасль развивалась необычайно быстрыми темпами, сейчас её объем достиг таких масштабов, что вряд ли можно рассчитывать на ежегодный рост. Скорее, ожидается здоровый рост в соответствии с увеличением численности населения и богатства страны, а также развитием экспортного рынка.[39]

Это было одно из первых признаний того, что даже такая молодая отрасль, как автомобилестроение, может быстро достичь «зрелости». Автопроизводители, очевидно, насытили имеющиеся внутренние рынки. Внедрение потребительского кредита, или «покупки в рассрочку», пионером которого стала компания General Motors в 1919 году, создав корпорацию General Motors Acceptance Corporation, представляло собой одну из попыток ещё больше расширить эти рынки, избавив покупателей от необходимости платить за автомобили наличными в момент продажи. Взрывной рост рекламы, которая до 1920-х годов была младенческой отраслью, стал ещё одним признаком опасений, что пределы «естественного» спроса достигнуты. Только компания General Motors в 1920-е годы ежегодно тратила на рекламу около 20 миллионов долларов, пытаясь взрастить желания потребителей, которые выходили за рамки их потребностей. Вместе кредит и реклама какое-то время поддерживали продажи автомобилей, но без новых зарубежных рынков сбыта или значительного перераспределения покупательной способности внутри страны — особенно в пользу обедневшей сельской половины страны — границы потребительского спроса, очевидно, приближались.

Однако в пульсирующих промышленных городах практически все американцы значительно повысили свой уровень жизни в течение десятилетия после Первой мировой войны. В то время как уровень жизни фермеров снижался на протяжении 1920-х годов, реальная заработная плата промышленных рабочих выросла почти на 25 %. К 1928 году средний доход на душу населения среди работников несельскохозяйственных предприятий в четыре раза превысил средний уровень доходов фермеров. Для городских рабочих процветание было удивительным и реальным. У них было больше денег, чем когда-либо прежде, и они наслаждались удивительным разнообразием новых товаров, на которые могли их потратить: не только автомобили, но и консервы, стиральные машины, холодильники, синтетические ткани, телефоны, кинофильмы (со звуком после 1927 года), и — наряду с автомобилем, самой революционной из новых технологий — радиоприемники. В неэлектрифицированной сельской местности, конечно, многие из этих современных удобств были недоступны.

АВТОРЫ КНИГИ «Последние социальные тенденции» обнаружили, что в 1930 году тридцать восемь миллионов мужчин и десять миллионов женщин производили и распределяли это изобилие товаров. Ещё в 1910 году сельскохозяйственные рабочие составляли самую большую категорию занятых, но к 1920 году число работников обрабатывающей и механической промышленности превысило число занятых в сельском хозяйстве. С начала века рабочая неделя типичного несельскохозяйственного работника сократилась, но режим практически непрерывного труда, давно привычный на ферме, был перенесен на фабрики в первые дни индустриализации и лишь постепенно ослабевал. Только в 1923 году сталелитейная корпорация United States Steel Corporation нехотя отказалась от двенадцатичасового рабочего дня, который усугублялся периодической «сменой» ночных и дневных бригад, когда люди должны были отработать непрерывную двадцатичетырехчасовую смену. Большинство промышленных рабочих в 1930 году работали по сорок восемь часов в неделю. Двухдневные «выходные» ещё не стали неотъемлемой частью американской жизни, а оплачиваемые отпуска для рабочих были почти неизвестны. «Выход на пенсию» тоже все ещё оставался недостижимой фантазией для среднего американского рабочего, чьи трудовые будни длились практически до конца жизненного цикла.[40]

Те самые силы, которые повышали производительность труда и приносили пользу потребителям, также несли в себе некоторые последствия, которые глубоко беспокоили экспертов Гувера. Наиболее серьёзная проблема, по их мнению, связана с «повсеместным внедрением машин, [которое] имеет общий эффект замены квалифицированного труда полуквалифицированным и неквалифицированным и, таким образом, снижает статус обученного и квалифицированного рабочего, если, по сути, не стремится полностью исключить его из многих отраслей». Машинное производство представляло собой парадокс. Она давала работу большому количеству неквалифицированных людей, поэтому миллионы европейских крестьян и американских фермеров мигрировали в города в поисках промышленных рабочих мест и шанса на лучшую жизнь. В то же время она превратила труд в товар и улетучила его, лишив рабочих гордости за своё ремесло и, что самое важное, гарантии занятости. Более того, долгосрочным эффектом усиления механизации может стать полное исчезновение некоторых рабочих мест. Особую тревогу вызывала неравномерность занятости в технологически инновационных отраслях массового производства. Как ни удивительно, учитывая репутацию десятилетия, годовой уровень безработицы в этих отраслях превышал 10 % в период расцвета «процветания Кулиджа» с 1923 по 1928 год. Немногие особенности зарождающейся индустриальной экономики были более потенциально опасными.[41]

В исследовании Линдов, проведенном в Манси, подробно описаны сложные личные и социальные последствия таких моделей занятости. Главным фактором, отличающим «рабочий класс» от «бизнес-класса», по их мнению, была незащищенность занятости с вытекающими отсюда нарушениями ритма жизни. Представители бизнес-класса, отметили они, «практически никогда не подвергаются подобным перерывам», в то время как среди рабочего класса «прекращение работы» или «увольнение» — явление постоянное. Более того, они предположили, что перерывы в работе, даже в большей степени, чем профессиональная категория или доход, являются главной определяющей характеристикой принадлежности к социальной группе, которую они назвали «рабочим классом». Те члены общества, которые имели определенную гарантию занятости, практически по определению не были «рабочими». У них была карьера, а не работа. Само представление о времени у них было другим, как и их жизненные шансы. Они с уверенностью планировали своё будущее и будущее своих детей. Они брали ежегодные отпуска. Они стремились к лучшему образу жизни. Они также создавали и поддерживали сложную сеть организаций — Ротари-клуб, родительский комитет, торговую палату, женский клуб и, не в последнюю очередь, политические партии, — которые связывали сообщество воедино и давали ему органичную жизнь. Из большей части этой деятельности рабочие были исключены не столько в результате активной дискриминации, сколько в силу простых, но жестоких обстоятельств.[42]

Рабочие, не имеющие гарантий занятости, жили в мире, который Линды называли «миром, в котором ни настоящее, ни будущее не сулит… особых перспектив» для продвижения по службе или социальной мобильности. Они лихорадочно трудились, когда наступали хорошие времена, когда ревели мельницы и раскалялись кузницы, чтобы отложить что-то на тот неизбежный момент, когда времена станут плохими, когда ворота фабрики захлопнутся, а печи забьются. Непредсказуемые перемены в их жизни постоянно нарушали отношения между членами семьи и оставляли мало возможностей для социального или гражданского участия или даже для профсоюзной организации. Такой неустойчивый, разобщенный, социально тонкий, повсеместно небезопасный образ жизни был уделом миллионов американцев в 1920-е годы. Они периодически ощущали вкус процветания, но не имели практически никакой власти над условиями труда или траекторией своей жизни.[43]

Немногие работодатели, штаты и уж тем более федеральное правительство предоставляли какие-либо виды страхования, чтобы смягчить удары безработицы. В 1929 году Американская федерация труда (AFL) была солидарна с работодателями и категорически выступала против государственного страхования от безработицы, уже ставшего общепринятой практикой во многих европейских странах. Сэмюэл Гомперс, многолетний лидер AFL, умерший в 1924 году, неоднократно осуждал страхование по безработице как «социалистическую» идею и поэтому недопустимую в Соединенных Штатах. Его преемники продолжали придерживаться этой философии вплоть до кануна Великой депрессии. Жесткость руководства AFL в сочетании с враждебностью большинства работодателей и общим процветанием десятилетия неумолимо редела ряды организованного труда. Членство в профсоюзах неуклонно снижалось с максимума военного времени, составлявшего около пяти миллионов человек, до менее чем трех с половиной миллионов к 1929 году.

AFL сама заслуживала некоторой доли вины за это сокращение. Озлобленный долгой историей вмешательства правительства на стороне менеджмента, Гомперс проповедовал философию «волюнтаризма». По его мнению, труд должен избегать государственной помощи и полагаться только на свои собственные ресурсы, чтобы добиться уступок от работодателей. К сожалению, эти ресурсы были до боли скудными. Их ценность, по сути, снижалась, поскольку неквалифицированные рабочие неумолимо вытесняли квалифицированных мастеров, чьи ремесленные гильдии составляли AFL. Неквалифицированные рабочие были в значительной степени сосредоточены в таких огромных отраслях массового производства, как сталелитейная и автомобильная, которые все больше доминировали в американской экономике. Здоровье профсоюзного движения зависело от их организации в соответствии с принципами «промышленного профсоюза», который объединял всех работников отрасли в единый профсоюз. Но эта стратегия столкнулась с элитарными и исключающими организационными доктринами AFL, которая группировала рабочих по профессиональному признаку — например, машинистов, плотников или листопрокатчиков.

Воображая себя рабочей аристократией, профсоюзные деятели игнорировали проблемы своих неквалифицированных коллег. Этническое соперничество усугубляло проблемы в доме труда. Квалифицированные рабочие, как правило, были старыми, коренными белыми американцами, в то время как неквалифицированные были в основном недавними городскими иммигрантами из глубинки Европы и сельских районов Америки. AFL, изолировав себя от мужчин и женщин, которые быстро становились большинством промышленных рабочих, передала руководству мощное антирабочее оружие. Руководство знало, как им воспользоваться. U.S. Steel цинично использовала этнические разногласия, которые были бичом американского профсоюзного движения, когда AFL в 1919 году нерешительно отказалась от своих традиционно элитарных взглядов и возглавила забастовку с целью организации профсоюза в сталелитейной промышленности. Корпорация направила агентов в сталелитейные районы Чикаго и Питтсбурга, чтобы разжечь вражду между местными рабочими и рабочими-иммигрантами. Они возбудили самые мрачные опасения забастовщиков, завербовав около тридцати тысяч южных негров, жаждущих получить ранее запрещенные рабочие места, чтобы пересечь линии пикетов. На этих камнях расового и этнического недоверия великая сталелитейная забастовка 1919 года потерпела катастрофическое поражение. После её катастрофического провала Американская федерация труда вернулась к своей исторической исключительности и в основном оставила неквалифицированных рабочих на произвол судьбы.

Манипулирование этническими и расовыми страхами было лишь одним из нескольких инструментов, которые руководство использовало для подавления рабочих организаций. Самым страшным из этих инструментов был контракт «желтой собаки», который обязывал отдельных работников в качестве условия найма никогда не вступать в профсоюз. Работодатели также полагались на дружественных судей, которые выносили судебные запреты, запрещающие забастовки, пикетирование, выплату пособий по забастовке и даже общение между организаторами и рабочими. «Брак трудового запрета с контрактом „желтой собаки“, — говорит историк труда Ирвинг Бернштейн, — был опасен для выживания профсоюзного движения в Соединенных Штатах». Верховный суд сыграл свадьбу в 1917 году в деле Hitchman Coal & Coke Co. v. Mitchell. Доктрина Хитчмана сделала контракты «желтых собак» неисполнимыми по закону. По сути, она делала незаконными практически любые попытки организовать профсоюз без согласия работодателя. В 1920-х годах работодатели активно использовали этот правовой инструмент. За это десятилетие была вынесена половина всех трудовых запретов, зарегистрированных за полвека после 1880 года. Эта судебная враждебность породила разочарование и возмущение среди рабочих. «Растущее ожесточение организованного труда по отношению к федеральным судам», — заявил консервативный сенатор от Пенсильвании Джордж Уортон Пеппер в 1924 году, — грозило «революционными» результатами. Конгресс, наконец, предоставил некоторое облегчение в виде Закона Норриса-Ла Гардиа о борьбе с неисполнением контрактов 1932 года, который запрещал федеральным судам выносить судебные запреты на исполнение контрактов «желтых собак». Но даже подписав этот закон, Герберт Гувер поручил своему генеральному прокурору заявить, что его положения «носят настолько противоречивый характер, что их… может устранить только судебное решение». Таким образом, предупреждение Пеппера о неспокойном характере труда громко прозвучало в десятилетие депрессии. В 1937 году оно потрясло самые устои Верховного суда.[44]

Организованное рабочее движение также погибало от доброты. Заповеди «капитализма благосостояния» находили все большее одобрение у менеджеров по персоналу, которые перенимали методы управления промышленностью, провозглашенные в начале века Фредериком Уинслоу Тейлором. Некоторые корпорации, как правило, крупные и выступающие против профсоюзов, стремились одновременно завоевать лояльность своих работников и обезвредить профсоюзных организаторов. Они создавали «профсоюзы компании» и предлагали бонусы к акциям и планы участия в прибылях, а также страхование жизни, места отдыха и даже пенсии по старости. Однако одной из заповедей капитализма всеобщего благосостояния было то, что контроль над всеми этими программами оставался в руках их корпоративного спонсора, который мог изменять или прекращать их по своему усмотрению. Когда наступил крах, преходящая щедрость работодателей с ужасом обнаружила себя как убогую замену подлинной силе коллективных переговоров, которую мог обеспечить только независимый профсоюз, или законным льготам, которые могло предоставить только федеральное правительство.

ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ ЖЕНЩИН, работавших за зарплату в 1929 году, были сосредоточены в небольшом количестве профессий, включая преподавание, канцелярскую работу, домашнее хозяйство и торговлю одеждой. По мере того как расширялся сектор услуг в экономике, увеличивалось и присутствие женщин в рабочей силе. В 1900 году женщины составляли около 18 процентов всех работников, а в 1930 году — 22 процента, когда примерно каждая четвертая женщина имела оплачиваемую работу. Типичная работающая женщина была не замужем и не достигла возраста двадцати пяти лет. Выйдя замуж, что делали почти все женщины, как правило, до двадцати двух лет, она вряд ли снова стала бы работать по найму, особенно пока у неё дома были дети. Только одна мать из десяти работала вне дома, а число пожилых работниц, с детьми или без, было незначительным. Даже на этом позднем этапе индустриальной эры традиционное разделение семейного труда, которое промышленная революция ввела столетием ранее: муж работал за зарплату вне дома, а жена — без зарплаты в нём, — все ещё сохраняло свою силу в американской культуре.[45] Однако традиционные определения семьи и места женщины в ней ослабевали. Замужние женщины могли оставаться заметным меньшинством среди всех работающих женщин, но их число росло почти втрое быстрее, чем рост женской занятости в целом. Здесь, задолго до середины века, уже были заметны, хотя и слабо, динамичные изменения в структуре занятости женщин, которые к концу столетия изменят саму структуру семейной жизни.[46]

Другие свидетельства изменений в статусе женщин были более очевидны. В послевоенное десятилетие дебютировала легендарная «flapper», провозгласив с помощью искусных театральных приёмов новую этику женской свободы и сексуального паритета. Девятнадцатая поправка, принятая как раз к президентским выборам 1920 года, обеспечила женщинам хотя бы формальное политическое равенство. Поправка о равных правах, впервые предложенная Алисой Пол из Национальной женской партии в 1923 году, стремилась гарантировать женщинам полное социальное и экономическое участие. Организованное движение за контроль рождаемости, основанное Маргарет Сангер в 1921 году как Американская лига контроля рождаемости, стало предвестником растущего женского внимания к репродуктивному контролю и эротическому освобождению. Бесчисленное множество женщин, особенно если они были городскими, белыми и обеспеченными, теперь использовали новые технологии спермицидного желе и диафрагмы типа «Менсинга», которые впервые стали массово производиться в США в 1920-х годах, чтобы ограничить размер своей семьи. Такое развитие событий обеспокоило авторов «Последних социальных тенденций», которые опасались, что старый, белый, городской средний класс будет демографически поглощён увеличением числа сельских и иммигрантских бедняков, а также чернокожих.

Многие из этих событий обеспокоили хранителей традиционных ценностей, но другие они нашли приятными. Эксплуатация детского труда — практика, возмущавшая критиков от Чарльза Диккенса в викторианской Англии до Джейн Аддамс в Америке начала двадцатого века, — постепенно отступила, поскольку рост заработной платы позволил одному наемному работнику содержать семью. Если в 1890 году почти каждый пятый ребёнок в возрасте от десяти до пятнадцати лет был занят, то в 1930 году — менее одного из двадцати, хотя Верховный суд неоднократно отклонял попытки федеральных властей законодательно запретить детский труд.[47]

Меньше работающих детей означало больше детей в школе. Авторы книги «Последние социальные тенденции» нашли основания для радости в том, что в 1920-х годах впервые почти большинство учащихся старшего школьного возраста остались в школе, что означает восьмикратное увеличение числа учащихся старших классов с 1900 года. Это, по их мнению, «свидетельствует о самых успешных усилиях, которые когда-либо предпринимало правительство Соединенных Штатов».[48]

ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЕ УСПЕХИ десятилетия были столь же дорогостоящими, сколь и впечатляющими. Практически все эти расходы легли на плечи штатов, как и большая часть расходов на улучшение дорог, по которым ездили все эти новые автомобили. Как следствие, задолженность штатов в 1920-е годы резко возросла, во многих случаях до формальных пределов, установленных законодательством, или до практических пределов, навязанных кредитными рынками. Налоги штатов и местных органов власти также резко выросли, значительно опередив темпы роста доходов населения. К 1929 году правительство на всех уровнях собирало в виде налогов долю национального дохода вдвое большую, чем в 1914 году. Американцы отдавали все большую долю своего богатства не только на личное потребление, но и на коллективные цели, и многие из них возмущались этим. Хотя 15 процентов стоимости валового национального продукта, которые пошли на налоги в 1929 году, выглядели ничтожными по более поздним меркам, они представляли собой исторически беспрецедентный налоговый удар и начали вызывать политическую реакцию. Раздающиеся крики о «сбалансированном бюджете» и ограничении государственных расходов доносились не только из затхлых хранилищ фискальной ортодоксии, но и из горла граждан, чьи налоговые счета удвоились чуть более чем за десятилетие.[49]

Федеральное правительство также значительно увеличило налоговые сборы, хотя большая часть этих новых поступлений шла не на оплату новой социальной инфраструктуры, такой как образование и дороги, а на обслуживание долга, возникшего в ходе мировой войны. Более позднему поколению долг, образовавшийся в результате войны, может показаться пустяком, но для современников он был огромным — около 24 миллиардов долларов, что в десять раз превышало задолженность, образовавшуюся в результате Гражданской войны. Процентные выплаты по государственному долгу выросли с незначительного уровня в 25 миллионов долларов в год до 1914 года до самых крупных государственных расходов в 1920-х годах: почти миллиард долларов в год, или треть федерального бюджета.

Вместе с расходами на пособия ветеранам — ещё одним обязательством, которое выросло из-за войны, — выплаты по процентам составляли более половины федерального бюджета в послевоенное десятилетие. Расходы на скромную армию численностью около 139 000 человек и флот численностью около 96 000 моряков составляли практически всю оставшуюся часть. За пределами этих статей, все из которых были связаны с национальной безопасностью, федеральное правительство тратило и мало что делало. Калвин Кулидж без особого преувеличения сказал: «Если федеральное правительство прекратит своё существование, обычные люди не заметят разницы в делах своей повседневной жизни в течение значительного времени». Роль федерального правительства в их жизни была настолько незначительной, что большинство граждан даже не удосужились проголосовать на президентских выборах. Впервые с момента возникновения демократической политики на основе масс в эпоху Эндрю Джексона уровень участия в выборах упал ниже 50 % на выборах 1920 года; в 1924 году он ещё больше снизился. Некоторые наблюдатели объясняли такое стремительное падение недавним наделением женщин избирательными правами, которые были в значительной степени незнакомы с избирательным бюллетенем и, возможно, были вполне оправданно равнодушны к национальному политическому аппарату, который, в свою очередь, был безразличен к их конкретным политическим интересам. Другие указывали на очевидную политическую апатию иммигрантов, многие из которых ещё не взяли на себя постоянное обязательство остаться в Соединенных Штатах. Однако женщины и иммигранты могли быть лишь частными случаями общего безразличия американской культуры к федеральному правительству, которое оставалось далёким, тусклым и неподвижным телом на политическом небосклоне.[50]

С момента избрания Уильяма Маккинли в 1896 году, с единственным перерывом на президентство Вудро Вильсона с 1913 по 1921 год, федеральное правительство надежно находилось в руках Республиканской партии. Гровер Кливленд, президент с 1885 по 1889 год и снова с 1893 по 1897 год, был единственным демократом, кроме Вильсона, который занимал Белый дом со времен Гражданской войны. На протяжении нескольких поколений после Аппоматтокса демократы во многом сохраняли характер чисто региональной партии, единственной надежной электоральной базой которой был «твёрдый Юг». Они боролись за победу на президентских выборах с переменным успехом, добавляя к этому ядру поддержки те голоса, которые могли собрать иммигрантские общины в северо-восточных городах, таких как Бостон и Нью-Йорк. Иногда они также могли рассчитывать на поддержку в «Баттернут» регионах штатов Иллинойс — Индиана — Огайо, населенных в основном белыми мигрантами со Старого Юга, которые по-прежнему придерживались южных взглядов и политических предпочтений.

Демократы, сильные в хлопковом регионе, в целом соглашались с политикой низких тарифов, но мало с чем ещё. Твердолобые «бурбонские» демократы в духе Гровера Кливленда столкнулись с инфляционистами, извечным чемпионом которых был Уильям Дженнингс Брайан, «мальчик-оратор с Платты», «великий простолюдин», чья поразительная деревенскость символизировала экономическую и культурную пропасть, отделявшую Мэйн-стрит от Уолл-стрит. Такие самодельщики, как Джеймс Майкл Керли из Бостона или Эл Смит и Роберт Вагнер из Нью-Йорка, защитники труда, вырвавшиеся из иммигрантских гетто вроде Роксбери или Адской кухни, неловко сидели в партийных советах с хлопковыми баронами Юга вроде сенатора от Миссисипи Пэта Харрисона или сельскими техасцами вроде Джона Нэнса Гарнера — людьми, которые видели в дешевой, не профсоюзной рабочей силе главный экономический ресурс своего региона. Церебральные реформаторы вроде профессора права из Гарварда Феликса Франкфуртера с трудом уживались в одной партии с антипопулистскими демагогами вроде Хьюи Лонга из Луизианы. Культурные различия также раскалывали партию по тем же линиям, которые отделяли католиков и евреев от протестантов старой закалки, разделяли противников сухого закона «мокрых» от фундаменталистов «сухих» и отдаляли городских иммигрантов от сельских клансменов. Эти противоречивые силы вступили в такой непримиримый конфликт на съезде демократов по выдвижению кандидатов в президенты в 1924 году в Нью-Йорке, что только после 103 голосований усталые и измученные делегаты пришли к компромиссному варианту. Его возглавил адвокат корпорации Джон В. Дэвис, а вице-президентом стал губернатор Небраски Чарльз В. Брайан, брат Великого простолюдина. Сокрушительное поражение Дэвиса от Калвина Кулиджа, казалось, подтвердило подозрения многих аналитиков, что бурлящую, раздробленную толпу, известную как Демократическая партия, никогда не удастся превратить в слаженный инструмент управления. «Я не принадлежу ни к одной организованной политической партии», — подметил любимый американский юморист Уилл Роджерс. «Я — демократ».

Решающая победа Гувера над Элом Смитом в 1928 году стала решающим фактором. Смит был не просто побежден. Он был унижен, став жертвой избирательного унижения, которое, возможно, способствовало его последующей политической трансформации из героя рабочего класса в озлобленного противника «Нового курса». После кампании, печально известной религиозным фанатизмом в отношении католиков Смита, Гувер одержал одну из самых решительных побед в истории американских президентских выборов. Он даже пробил твёрдый Юг, выиграв пять бывших штатов Конфедерации. Смит взял Массачусетс, Род-Айленд и шесть штатов «чёрного пояса» — Южную Каролину, Джорджию, Алабаму, Миссисипи, Арканзас и Луизиану, которые придерживались традиционной демократической верности. Это все. Остальная часть страны громогласно отвергла кандидата, который был не только католиком, но и «мокрым» противником сухого закона, а также хриплым символом городской иммигрантской культуры, которую Америка все ещё не готова была признать своей собственной. Демократы утешались тем, что Смит собрал большинство голосов в дюжине крупнейших городов, предвещая городскую коалицию, которую «Новый курс» полностью сформирует в следующем десятилетии.[51]

Республиканская партия, как и всегда, была более однородной в экономическом и этническом плане, чем Демократическая, но и она, в манере массовых, «всеобъемлющих» американских партий, содержала свои собственные конфликтующие элементы. Под руководством Теодора Рузвельта в первом десятилетии века республиканцы в течение короткого сезона пытались вернуть себе право называться партией реформ. Но ТР вывел своих прогрессивных последователей из рядов республиканцев в раскол третьей партии «Бычий лось» в 1912 году. Тем самым он обеспечил избрание Вильсона и способствовал укреплению власти консерваторов в GOP. Некоторые бывшие «быки», например чикагский реформатор и будущий министр внутренних дел Гарольд Икес, стали демократами только по названию; другие, как сенатор от Небраски Джордж Норрис, оказались в бессильном меньшинстве в партийных советах во время триумфального восхождения консерваторов в 1920-е годы.

Прогрессисты времен Теодора Рузвельта были очень разными людьми, и некоторые из их разногласий, часто громко, отражались на протяжении всего «Нового курса». Но их объединяло стремление, как говорил Уолтер Липпманн, заменить мастерство на дрейф, или, как мог бы выразиться Гувер, социальное планирование на laissez-faire: короче говоря, стремление использовать правительство в качестве агентства по обеспечению благосостояния людей. Прогрессисты всех убеждений считали, что правительство должно как-то контролировать феноменальную экономическую и социальную мощь, которую современный индустриализм концентрировал все в меньшем и меньшем количестве рук. Больше нельзя было считать, что общественные интересы просто естественным образом вытекают из конкуренции множества частных интересов. Требовалось активное государственное руководство.

Консервативные республиканцы, вернувшие себе Конгресс в 1918 году и Белый дом в 1920-м, мало интересовались любой формой активности правительства. Республиканские администрации 1920-х годов отказались от многих прогрессивных политик или отменили их, а большинство других уничтожили. Генеральный прокурор Хардинга, Гарри М. Догерти, в 1922 году погасил забастовку железнодорожников, успешно подав федеральному судье прошение о самом удушающем антирабочем запрете, который когда-либо издавался. В том же году Конгресс вернулся к традиционному республиканскому протекционизму: Тариф Фордни-МакКамбера поднял импортные пошлины до запретительного уровня, существовавшего до мировой войны. В 1925 году Кулидж назначил на пост председателя Федеральной торговой комиссии человека, который считал комиссию «инструментом угнетения, беспорядков и вреда», что лишь слегка преувеличивает мнение консерваторов обо всех регулирующих органах. Администрации Хардинга и Кулиджа противостояли прогрессивным предложениям о строительстве на федеральном уровне гидроэлектростанций на реке Теннесси, в частности в Маскл-Шоалс, штат Алабама. А приспешники Хардинга продемонстрировали своё хищническое отношение к экологическим ценностям страны в скандалах с Teapot Dome и Elk Hills, когда они пытались сдать нефтяные запасы ВМС США в Вайоминге и Калифорнии в аренду частным компаниям, с которыми были связаны.[52]

Никто лучше не олицетворял хриплые заповеди laissez-faire, которые теперь были вновь закреплены в политике, чем флегматичный преемник несчастного Хардинга, Калвин Кулидж. «Мистер Кулидж был настоящим консерватором, возможно, равным Бенджамину Гаррисону», — говорил Герберт Гувер, который часто враждовал со своим шефом. «Он был фундаменталистом в религии, в экономическом и социальном устройстве, а также в рыбалке», — добавил Гувер, который с презрением относился к бесхитростному использованию Кулиджем червей. Известный своей молчаливостью, Кулидж время от времени произносил ёмкие лозунги, которые подводили итог консервативной республиканской ортодоксии. «Главное дело американского народа — это бизнес», — легендарно произнёс он в 1925 году. В другой раз он заявил несколько более экспансивно: «Человек, который строит фабрику, строит храм; человек, который там работает, поклоняется ему».[53]

Эпиграммы Кулиджа точно отражали принципы бережливости и laissez-faire, которые лежали в основе федеральной политики 1920-х годов. Немногочисленные и хрупкие органы позитивного государства, порожденные довоенными прогрессистами, зачахли от безделья. Кулидж лично отклонил амбициозные планы Герберта Гувера по финансируемым из федерального бюджета проектам управления реками, особенно на иссушенном Западе, поскольку посчитал их слишком дорогими. На тех же основаниях он наложил вето на предложения о помощи фермерам и об ускоренных «бонусных» выплатах ветеранам мировой войны. Он сопротивлялся всем попыткам реструктурировать 10 миллиардов долларов военных долгов союзников перед американским казначейством. («Они наняли деньги, не так ли?» — заявил он в очередной порции политических резюме). Довольный «процветанием Кулиджа», он мирно и часто дремал. Он разыгрывал слуг Белого дома. Он хранил молчание. («Если вы ничего не скажете, к вам не обратятся за повторением», — говорил он.) Позднее Гувер вспоминал, что он считал, что девять из десяти проблем «уйдут в канаву раньше, чем дойдут до вас», и поэтому их можно спокойно игнорировать. «Проблема с этой философией, — комментировал Гувер, — заключалась в том, что когда десятая беда настигала его, он был совершенно не готов к ней, и к тому времени она приобретала такой импульс, что предвещала катастрофу». Ярким примером этого стал бум и оргия безумных спекуляций, начавшаяся в 1927 году, в связи с которыми он отверг или обошел стороной все наши тревожные призывы и предупреждения «принять меры». Со своей стороны, Кулидж сказал о Гувере в 1928 году: «Этот человек давал мне непрошеные советы в течение шести лет, и все они были плохими».[54]

ФОРТУНА УЛЫБАЛАСЬ лежачему Кулиджу до тех пор, пока он не покинул Белый дом в начале 1929 года в состоянии сомнамбулы. (Один остроумный человек якобы встретил новость о смерти Кулиджа в 1933 году, спросив: «Как вы можете судить?»). «Во внутренней сфере царят спокойствие и удовлетворение», — безмятежно сообщил он Конгрессу в своём последнем послании о положении дел в стране 4 декабря 1928 года. Страна должна «смотреть на настоящее с удовлетворением и смотреть в будущее с оптимизмом».[55]

Процветание длилось достаточно долго, чтобы Кулидж в 1928 году звучал правдоподобно. Но в недрах экономики уже начались небольшие, но роковые сокращения. Агония сельского хозяйства уже давно была очевидна. Теперь и другие отрасли начали ощущать подобную боль. Автомобилестроение замедлило свои впечатляющие темпы роста уже в 1925 года. В том же году сократилось жилищное строительство. Бум на рынке недвижимости Флориды утонул в разрушительном урагане в сентябре 1926 года. Объем банковских операций в Майами сократился с более чем миллиарда долларов в 1925 году до 143 миллионов долларов в 1928 году, что стало тревожным предзнаменованием финансового тромба, который вскоре задушит всю банковскую систему. В 1928 году начали накапливаться товарные запасы, которые к середине лета 1929 года выросли почти в четыре раза и составили около 2 миллиардов долларов.[56]

Самым зловещим из всего этого было то, что Гувер прямо назвал «оргией безумных спекуляций», охватившей фондовый рынок начиная с 1927 года. Согласно теории, рынки облигаций и акций отражают и даже предвосхищают основные реалии производства и сбыта товаров и услуг, но к 1928 году американские фондовые рынки сбросили с себя оковы угрюмой реальности. Они отправились в фантасмагорическое царство, где законы рационального экономического поведения не действовали, а цены не имели никакого отношения к стоимости. В то время как деловая активность неуклонно снижалась, цены на акции головокружительно левитировали. К концу 1928 года, писал позже Джон Кеннет Гэлбрейт, «рынок начал расти не медленными, уверенными шагами, а большими скачками». Акции Radio Corporation, символизирующие обещания новых технологий, которые способствовали спекулятивному ажиотажу, взлетали вверх десяти — и двадцатипунктовыми скачками. К лету 1929 года, по словам Фредерика Льюиса Аллена, даже когда на складах скопились непроданные запасы, цены на акции «взлетели… в голубую и безоблачную эмпирею».[57]

Деньги для подпитки стремительно растущего фондового рынка текли из бесчисленных отверстий. По словам Гэлбрейта, они текли так обильно, что «казалось, будто Уолл-стрит вот-вот поглотит все деньги мира». Часть денег текла непосредственно из карманов индивидуальных инвесторов, хотя их ресурсы были, как правило, скудны, а количество — удивительно мало. Ещё больше денег поступало от крупных корпораций. Благодаря высоким прибылям, полученным в 1920-х годах, они обзавелись огромными денежными резервами, значительную часть которых они начали перенаправлять с продуктивных инвестиций в оборудование и машины на биржевые спекуляции. Ещё больше денег поступало из банковской системы. Она тоже была полна средств, которые находили все меньше и меньше традиционных рынков сбыта. К 1929 году коммерческие банкиры оказались в необычном положении: они ссужали больше денег для инвестиций в фондовый рынок и недвижимость, чем для коммерческих предприятий. В 1927 году Федеральный резервный совет предоставил банкам больше ликвидности, снизив ставку редисконтирования до 3,5 процента и начав активную скупку государственных ценных бумаг.[58]

Эта политика «легких денег» была во многом обусловлена влиянием Бенджамина Стронга, сурового и влиятельного управляющего Федеральным резервным банком Нью-Йорка. Политика Стронга должна была поддержать неосмотрительное решение канцлера казначейства Уинстона Черчилля, принятое в 1925 году, о возвращении Великобритании к довоенному золотому стандарту по старому обменному курсу 4,86 доллара за фунт. Этот нереально высокий курс ограничивал британский экспорт, увеличивал импорт и грозил истощить золотой запас Банка Англии. Стронг небезосновательно полагал, что снижение процентных ставок и удешевление денег в Америке остановит утечку золота из Лондона в Нью-Йорк и тем самым стабилизирует международную финансовую систему, которая все ещё неуверенно оправлялась от последствий мировой войны. Та же политика, разумеется, способствовала огромным спекулятивным заимствованиям в Соединенных Штатах. Именно эти катастрофические последствия побудили Герберта Гувера презрительно назвать Стронга «ментальным приложением к Европе» — замечание, которое также намекало на концепцию Гувера о том, на кого следует возложить вину за последующую депрессию.

Важно отметить, что большая часть денег, предоставленных банками для покупки акций, была вложена не непосредственно в акции, а в брокерские кредиты «колл». Кредиты «до востребования» позволяли покупателям приобретать акции на марже, используя денежный платеж (иногда не более 10 процентов, но чаще всего 45 или 50 процентов от цены акции) и кредит, обеспеченный стоимостью купленных акций. Теоретически кредитор может «потребовать» возврата долга, если цена акций упадет на сумму, равную их залоговой стоимости. Хотя некоторые крупные брокерские дома избегали механизма «колл-кредит», большинство расточительно использовали его. Эта практика стала настолько популярной, что на пике бума брокеры могли взимать огромные проценты за выдачу клиентам кредитов под залог акций. Благодаря низкой ставке редисконтирования Федеральной резервной системы банки-члены могли занимать федеральные фонды под 3,5 % и предоставлять их на рынке колл по 10 % и более. Когда спрос на кредиты до востребования превысил даже достаточно ликвидные ресурсы банковской системы, на помощь пришли корпорации. В 1929 году на их долю пришлась примерно половина средств, полученных по кредитам до востребования. Standard Oil of New Jersey выдавала тогда около 69 миллионов долларов в день; Electric Bond and Share — более 100 миллионов долларов.[59]

Все эти экстравагантно доступные кредиты сами по себе не были причиной бума, так же как топливо само по себе не создает огонь. Для горения в финансовом мире, как и в физическом, требуется не только топливо, но и кислород, и зажигание. Ни одному наблюдателю не удалось точно определить искру, из которой разгорелся пожар, охвативший и в конце концов поглотивший рынки ценных бумаг в 1928 и 1929 годах. Однако очевидно, что кислород для его поддержания был связан не только со сложными рыночными механизмами и техническими приёмами трейдеров, но и с простой атмосферой — в частности, с настроением спекулятивных ожиданий, которое витало в воздухе и вызывало фантазии о легком богатстве, превосходящем мечты скупости.

Многие возлагают вину на бездействующую Федеральную резервную систему за неспособность ужесточить кредитование по мере распространения спекулятивного пожара, но хотя можно утверждать, что политика легких денег 1927 года помогла разжечь пламя, факт остается фактом: к концу 1928 года оно, вероятно, уже не поддавалось контролю с помощью ортодоксальных финансовых мер. Федеральный резервный совет обоснованно не решался повысить ставку редисконтирования, опасаясь наказать неспекулятивных бизнес-заемщиков. Когда в конце лета 1929 года он все же установил ставку редисконтирования на уровне 6 процентов, проценты по кредитам до востребования составляли почти 20 процентов — спред, который ФРС не смогла бы преодолеть без катастрофического ущерба для законных заемщиков. Кроме того, ФРС досрочно исчерпала свои и без того скудные возможности по привлечению средств путем продажи государственных ценных бумаг на открытом рынке. К концу 1928 года объем таких ценных бумаг в системе едва превышал 200 миллионов долларов — ничтожные суммы по сравнению с почти 8 миллиардами долларов кредитов до востребования, находившихся на тот момент в обращении. По обычным меркам, кредит после 1928 года был очень ограничен. В основе зла, которое вскоре постигло Уолл-стрит, лежали не деньги, а люди — мужчины и женщины, чья жажда быстрой наживы отбросила все ограничения финансового благоразумия и даже здравого смысла.

Первые сигналы бедствия прозвучали в сентябре 1929 года, когда цены на акции неожиданно упали, но быстро восстановились. Затем в среду, 23 октября, началась лавина ликвидаций. Огромный объем акций, превышающий шесть миллионов штук, перешел из рук в руки, уничтожив бумажные ценности на сумму около 4 миллиардов долларов. Телеграфный тикер, передававший информацию о сделках трейдерам по всей стране, отставал почти на два часа.

В этой атмосфере тревоги и неопределенности рынок открылся в «чёрный четверг», 24 октября, лавиной ордеров на продажу. Было продано рекордное количество акций — 12 894 650. К полудню потери составили около 9 миллиардов долларов. Тикер сработал с четырехчасовым опозданием. Но когда в 7:08 вечера отстучала последняя сделка дня, оказалось, что небольшое восстановление цен позволило сдержать потери сессии до трети от уровня предыдущего дня.

Если четверг был чёрным, то что можно сказать о следующем вторнике, 29 октября, когда было куплено и продано 16 410 000 акций — рекорд, продержавшийся тридцать девять лет? «Чёрный вторник» накрыл Уолл-стрит плащом мрака. Трейдеры потеряли всякую надежду на то, что страшное потрясение можно как-то предотвратить. Ещё две ужасные недели цены на акции продолжали свободно падать в те же небесные пустоты, через которые они недавно так чудесно поднимались. Теперь открылась суровая правда о том, что леверидж работает в двух направлениях. Умножение стоимости, которое стало возможным при маржинальной покупке на растущем рынке, действовало с беспристрастной и страшной симметрией, когда стоимость падала. Пропасть даже на несколько пунктов в цене акции заставляла требовать возврата маржинальных кредитов. Заемщику приходилось вносить дополнительные средства или соглашаться на принудительную продажу ценных бумаг. Миллионы таких продаж, происходивших одновременно, выбили пол из-под ног многих акций. Безжалостное падение продолжалось в течение трех недель после «чёрного вторника». К середине ноября испарилось около 26 миллиардов долларов — примерно треть стоимости акций, зафиксированной в сентябре.[60]

Вокруг этих драматических событий осени 1929 года сложилось множество мифов. Пожалуй, самым устойчивым заблуждением является представление о том, что крах стал причиной Великой депрессии, продолжавшейся на протяжении всего десятилетия 1930-х годов. Этот сценарий, несомненно, обязан своей долговечностью интуитивному правдоподобию и удобному соответствию канонам повествования, которые требуют, чтобы исторические рассказы имели узнаваемые начало, середину и конец и объясняли события в терминах идентифицируемых истоков, развития и разрешения. Эти условности успокаивают; они делают понятными и, следовательно, терпимыми даже самые страшные человеческие переживания. Рассказчик и шаман иногда удовлетворяют одни и те же психические потребности.

Однако неприятная правда заключается в том, что самые ответственные исследователи событий 1929 года не смогли продемонстрировать ощутимую причинно-следственную связь между крахом и депрессией. Никто не возлагает на биржевой крах исключительную ответственность за то, что за ним последовало; большинство отрицает его первенство среди многочисленных и запутанных причин десятилетнего экономического спада; некоторые утверждают, что он не сыграл практически никакой роли. Один из авторитетов прямо и резко заявляет, что «с помощью эмпирических данных никогда не была доказана причинно-следственная связь между событиями конца октября 1929 года и Великой депрессией».[61]

Конечно, современники придерживались именно такой точки зрения сразу после краха, когда 1929 год уступил место 1930-му. Иначе и быть не могло, ведь на самом деле никакой явной депрессии, «Великой» или иной, объяснять было нельзя. Позднее некоторые авторы высмеивали Герберта Гувера за то, что 25 октября 1929 года он заявил, что «основной бизнес страны, то есть производство и распределение товаров, находится на здоровой и процветающей основе».[62] Однако в ретроспективе это заявление кажется разумно и ответственно точным. Конечно, к середине лета 1929 года можно было обнаружить замедление деловой активности, но пока не было причин считать его чем-то большим, чем обычным спадом в деловом цикле.

Что было явно ненормальным, так это взрывной рост цен на акции почти в два раза с 1928 года. Гувер давно предостерегал от спекулятивных излишеств и теперь мог с полным основанием рассматривать крах как давно предсказанную коррекцию, которая наконец очистит экономическую систему от нездоровых токсинов. В этом мнении у него была многочисленная компания, в том числе и выдающаяся. Джон Мейнард Кейнс писал из Англии, что «чёрный четверг» был здоровым событием, которое перенаправит средства со спекулятивных на продуктивные цели. Уважаемый финансовый писатель «Нью-Йорк Таймс» Александр Дана Нойес назвал крах «реакцией на оргию безрассудных спекуляций» и повторил оценку Гувера, добавив, что «подобных эксцессов торговля и промышленность ещё не практиковали». Американская экономическая ассоциация в декабре 1929 года предсказала восстановление экономики к июню 1930 года. В начале 1930 года газета New York Times косвенно указала на современную оценку значимости краха, заявив, что самой важной новостью 1929 года была экспедиция адмирала Берда на Южный полюс.[63]

Поведение самих финансовых рынков подтвердило эти настроения в течение нескольких недель после краха. К апрелю 1930 года цены на акции восстановили около 20 % потерь предыдущей осени. Средний показатель промышленных акций по версии New York Times находился примерно на том же уровне, что и в начале 1929 года, что было примерно вдвое выше уровня 1926 года. В отличие от предыдущих паник на Уолл-стрит, эта пока не привела к краху ни одной крупной компании или банка. По мере того как последние мгновения 1929 года ускользали, великий крах можно было с полным основанием рассматривать как событие неординарное, но, вероятно, странное. Для многих отдельных держателей акций крах, несомненно, стал бедствием, но это бедствие не было депрессией. Пока нет. Ещё одна басня, дошедшая до нас из той бурной осени — во многом благодаря огромной популярности ностальгического очерка Фредерика Льюиса Аллена «Только вчера», написанного в 1931 году, — рассказывает о легионах ушлых мелких держателей акций, опьяненных мечтами о бредовом десятилетии, которые внезапно были уничтожены крахом и массово погрузились во мрак депрессии.[64] Эта привычная картина тоже сильно искажена. Аллен, вероятно, опирался на оценку, сделанную Нью-Йоркской фондовой биржей в 1929 году, согласно которой около двадцати миллионов американцев владели акциями. Позже выяснилось, что эта цифра сильно преувеличена. Главный актуарий Министерства финансов подсчитал, что в 1928 году ценными бумагами владели только три миллиона американцев — менее 2,5 процента населения, а брокерские фирмы сообщили о значительно меньшем количестве клиентов — 1 548 707 человек в 1929 году.[65]

Итак, если верить легендам, средний американец — в данном случае это описание охватывает по меньшей мере 97,5 процента населения — не владел акциями в 1929 году. Даже косвенное владение акциями должно было быть минимальным в эпоху, предшествующую созданию пенсионных фондов, давших миллионам рабочих финансовую долю в капитализме. Таким образом, крах сам по себе не оказал прямого или непосредственного экономического воздействия на типичного американца. Депрессия, однако, была бы другой историей.

КОГДА ОТКРЫЛСЯ 1930 год, исследователи, составлявшие сборник «Последние социальные тенденции», только начинали свои изыскания. Серьёзно относясь к своей президентской миссии, они проявляли большой интерес к этому типичному американцу.[66] Его возраст, как они определили, составлял двадцать шесть лет. (Он был бы мужчиной, этот гипотетически абстрагированный индивид, поскольку мужчин в Соединенных Штатах было больше, чем женщин, до 1950 года, когда под влиянием сокращения иммиграции, значительного числа мужчин и повышения уровня выживаемости матерей женщины впервые стали составлять численное большинство американского населения). Он родился во время первого срока президентства Теодора Рузвельта, в самый разгар прогрессивной реформаторской закваски. Его рождение пришлось на время внезапного нападения Японии на русский флот в Порт-Артуре (Китай) — нападения, которое привело к войне, поражению России и первой русской революции (в 1905 году) и возвестило о стремлении Японии играть в великодержавную игру.

Около миллиона иммигрантов — практически ни одного японца, благодаря неприятному «джентльменскому соглашению», по которому японское правительство нехотя согласилось ограничить вывоз людей, — въезжали в Соединенные Штаты в каждый год его раннего детства. Ему исполнилось десять лет, когда в 1914 году началась Первая мировая война, и он только-только стал подростком — термин, действительно, понятие, ещё не вошедшее в широкий обиход, — когда президент Вудро Вильсон втянул Соединенные Штаты в войну. К моменту окончания боевых действий, в 1918 году, он окончил восьмой класс и завершил своё формальное школьное образование. (Если бы он был чернокожим, то закончил бы его на три года раньше).

Он был слишком молод, чтобы видеть сражения, но вскоре пришёл к выводу, что вся затея с отправкой американских войск в Европу была бесполезной, колоссальной ошибкой и непростительным отступлением от почтенной американской доктрины изоляции. Зрелище несчастных европейцев, разоряющихся в Германии, покорно подчиняющихся фашистскому диктатору в Италии, приветствующих большевиков — большевиков! — в России, а затем, в довершение всего, отказывающихся выплачивать свои военные долги Соединенным Штатам, подтвердило мудрость традиционного изоляционизма, насколько он понимал.

Выросший в деревне, где не было ни туалетов со смывом, ни электрического освещения, в 1920-е годы он переехал в город, в квартиру, чудесным образом оснащенную водопроводом и проводкой. На улицах он столкнулся с многочисленным и экзотическим потомством всех тех иммигрантов, которые приехали, когда он был ещё ребёнком. Вместе они вступали в новую эпоху, когда их страна неуклюже, без чертежей и предвидений, переходила от сельскохозяйственной к индустриальной экономике, от ценностей простой сельской бережливости к ценностям яркого городского потребительства и, как бы ни сопротивлялась эта идея, от провинциального изоляционизма к неизбежному международному участию.

Работы в то время было много, и за неё платили хорошую зарплату. Упорным трудом он зарабатывал чуть больше ста долларов в месяц. За последние годы его несколько раз увольняли, но он успел накопить небольшой запас сбережений в банке, чтобы пережить, когда снова наступит безработица, а он знал, что она обязательно наступит. Фондовый рынок только что рухнул, но, похоже, начал восстанавливаться, и в любом случае он не владел акциями — впрочем, как и все его знакомые. Вечерами он «работал на радио». По выходным он ходил в кино, благо теперь там был звук. Иногда он нарушал закон и поднимал бокал. В единственный выходной день в неделю он катался на машине, которую покупал в рассрочку.

Он жил лучше, чем когда-либо мечтали его родители. Он был молод и энергичен; времена были хорошие, а будущее обещало быть ещё лучше. Он только что отдал свой первый президентский голос в 1928 году за Герберта Гувера, самого компетентного человека в Америке, а может быть, и во всём мире. В том же году он женился на девушке на три года моложе его. Она бросила работу, чтобы родить им первого ребёнка. Они начали подумывать о покупке дома, возможно, в одном из новых пригородов. Жизнь только начиналась.

И их мир вот-вот должен был рухнуть.

2. Паника

Знаете, единственная проблема капитализма — это капиталисты: они чертовски жадны.

— Герберт Гувер — Марку Салливану

Когда 4 марта 1929 года состоялась инаугурация Герберта Гувера, писала журналистка Энн О’Харе Маккормик, «мы были в предвкушении волшебства… Вся страна была огромной, ожидающей галереей, глаза которой были устремлены на Вашингтон. Мы вызвали великого инженера, чтобы он решил за нас наши проблемы; теперь мы удобно и уверенно сидели и наблюдали за тем, как эти проблемы решаются. Современный технический ум впервые оказался во главе правительства… Почти с чувством, что мы даем гению шанс, мы ждали, когда начнётся представление».[67] Ждать пришлось недолго, так как Гувер быстро созвал Конгресс на специальную сессию, чтобы разобраться с упрямой депрессией в сельском хозяйстве.

Собравшись 15 апреля, представители быстро узнали, что новый президент не потерпит возрождения предложений Макнари-Хаугена по экспортным субсидиям. Вместо этого Гувер потребовал «создания большого инструментария, наделенного достаточными полномочиями и ресурсами, чтобы… перевести сельскохозяйственный вопрос из области политики в область экономики».[68] Потрясенный властной аурой Гувера, Конгресс быстро подчинился. «Президент пользуется такой огромной популярностью в стране, — сказал один из сенаторов, — что республиканцы здесь стоят на коленях, а демократы снимают шляпы».[69] 15 июня президент подписал Закон о сельскохозяйственном маркетинге, создав Федеральный фермерский совет с капиталом в 500 миллионов долларов для развития сельскохозяйственных кооперативов и стабилизационных корпораций. Кооперативы должны были поддерживать упорядоченные рынки различных товаров — например, хлопка, шерсти и орехов пекан, — способствуя заключению добровольных соглашений между производителями. Если кооперативы не смогут навести порядок на своих рынках, стабилизационные корпорации будут готовы купить неуправляемые излишки. Когда 15 июля члены Фермерского совета собрались в Белом доме, торжествующий Гувер справедливо сообщил им, что на них возложена «ответственность, полномочия и ресурсы, которые никогда прежде не предоставлялись нашим правительством для помощи какой-либо отрасли».[70] Великий спектакль, казалось, начался, и не без доли волшебства. Всего за шестьдесят дней Великий Инженер вырвал у Конгресса смелое средство от сельскохозяйственной депрессии, которая продолжалась почти десять лет. Более того, это средство несло в себе безошибочные признаки отличительного политического гения самого Гувера. Оно воплощало принцип стимулируемого государством добровольного сотрудничества, лежавший в основе его социальной мысли, и в то же время предусматривало прямое вмешательство государства в частную экономику, если добровольность оказывалась неадекватной.

В редкой для президентов степени Гувер был рефлексирующим человеком с научными наклонностями, даже чем-то вроде политического философа. По иронии судьбы, именно та тщательность, с которой он разрабатывал свои руководящие принципы, и твердость, с которой он им следовал, со временем окажутся одними из его главных недостатков как лидера. Так же как и его привычка к одиночеству, сформировавшаяся в раннем детстве и подкрепленная жестоким опытом.

Гувер родился в квакерской семье в Вест-Бранче, штат Айова, в 1874 году. Его отец умер, когда Герберту было шесть лет, а мать — чуть больше трех лет спустя. Застенчивого ребенка-сироту разбросали по родственникам и друзьям квакеров, сначала в Айове, а затем в Ньюберге, штат Орегон, где в возрасте пятнадцати лет его отправили жить к дяде, который был школьным учителем и строгим дисциплинаром. Всю свою жизнь он носил отпечаток своего сельского квакерского происхождения. Он одевался просто, говорил просто, смотрел на мир с безмятежным бесстрастием и серьёзно прислушивался к голосу своей совести. Ранняя потеря родителей и воспитание среди незнакомых людей выработали в мальчике природную отстраненность и превратили его в зрелого мужчину с тщательно выверенной ледяной замкнутостью. К моменту приезда в Орегон Гувер уже успел зарекомендовать себя как замкнутый, но добросовестный одиночка, «самый тихий, самый работоспособный и самый трудолюбивый мальчик», которого она когда-либо встречала, сказала одна её знакомая из Орегона[71]. Получив в 1895 году степень по геологии в «пионерском классе» Стэнфордского университета, Гувер недолго работал поденщиком на почти заброшенных горных месторождениях Сьерры. Затем в 1897 году он устроился на работу в лондонский международный горнодобывающий концерн Bewick, Moreing, который отправил молодого инженера в Австралию на поиски золота. Вскоре он нашел его и вскоре после этого помог разработать новые технологии для более эффективного извлечения золота из руды. Его работодатели были довольны. Когда в 1900 году Гувер вернулся из очередной командировки в Китай с документами на новое обширное месторождение угля, компания Bewick, Moreing сделала его своим партнером. В течение следующих четырнадцати лет Гувер путешествовал по миру, разрабатывая и контролируя горнодобывающие предприятия в Австралии, Азии, Африке и Латинской Америке. В 1909 году он опубликовал «Принципы горного дела» — руководство для инженеров и менеджеров, в котором пропагандировались коллективные переговоры, восьмичасовой день и серьёзное внимание к безопасности на шахтах. Книга стала стандартным учебником в школах горного дела и способствовала распространению репутации Гувера как необычайно прогрессивного, просвещенного бизнесмена. В 1914 году, в возрасте сорока лет, сколотив состояние, оцениваемое примерно в 4 миллиона долларов, он отошел от активной деятельности. Его квакерская совесть побуждала его к добрым делам. Его жена Лу Генри Гувер, выпускница геологического факультета Стэнфорда, на которой он женился в 1899 году, тоже побуждала его к добрым делам. Она была грозной женщиной, которая на всю жизнь стала его щитом от назойливого мира, организатором пунктуально правильных званых обедов, на которых Гувер укрывался за маской приличия и формальности.

Когда началась Великая война, Гувер вызвался организовать международную помощь Бельгии, страдавшей тогда от немецкой оккупации. Его успех в деле «накормить голодающих бельгийцев» принёс ему международную репутацию великого гуманиста. В 1917 году Гувер вернулся в Соединенные Штаты, чтобы служить администратором продовольствия в правительстве Вудро Вильсона в военное время. По окончании войны он сопровождал Вильсона в Париж в качестве личного советника президента, а также в качестве экономического директора Высшего экономического совета, председателя Межсоюзнического продовольственного совета и председателя Европейского угольного совета. Ему, как никому другому, принадлежала заслуга в реорганизации разрушенной войной европейской экономики. Благодаря ему были вновь открыты шахты, расчищены реки, восстановлены мосты и дороги, доставлены продовольствие и медикаменты. К тому времени, когда подписавшие договор в Версале поставили свои имена, Гувер стал знаменитой фигурой, объектом восхищения с оттенком благоговения. Реформист-юрист Луис Брандейс считал его «самой крупной фигурой, которую война ввела в жизнь Вашингтона». «Высокий общественный дух Гувера, его необыкновенный ум, знания, сочувствие, молодость и редкое восприятие того, что действительно полезно для страны, — восторгался Брандейс, — с его организаторскими способностями и умением внушать преданность сделают замечательные вещи на посту президента». Помощник министра военно-морского флота Франклин Д. Рузвельт провозгласил Гувера «несомненным чудом, и я хотел бы, чтобы мы сделали его президентом Соединенных Штатов. Лучшего кандидата не найти».[72] В конце войны партийная принадлежность Гувера была неизвестна, и прогрессисты обеих партий обхаживали его. Но вскоре он объявил себя республиканцем, участвовал в кампании Уоррена Г. Хардинга и был вознагражден назначением на пост министра торговли, который он занимал в течение восьми лет.

Долгие годы, проведенные Гувером за границей, пробудили в нём острый интерес к отличительным культурным чертам своей страны, и в 1922 году он собрал свои мысли на эту тему в небольшой книге «Американский индивидуализм». Рецензент в «Нью-Йорк Таймс» отнес её «к немногим великим формулировкам американской политической теории».[73] Возможно, эта похвала была преувеличена — возможно, читатель удивился тому, что современный министр торговли может даже удержаться в интеллектуальном окружении Гамильтона, Мэдисона и Джея, — но «Американский индивидуализм» по любым меркам был необычайно вдумчивым размышлением об американском состоянии. Кроме того, она стала поучительным путеводителем по идеям, которые легли в основу поведения Гувера на посту президента.

В конце концов, «индивидуализм» — это понятие, которое было придумано для описания социального развития, считавшегося уникальным для американского общества. Алексис де Токвиль впервые ввел этот термин в оборот столетием ранее в книге «Демократия в Америке», где он заявил, что «индивидуализм имеет демократическое происхождение». Он отличается от простого эгоизма и во многих отношениях более опасен, потому что более изолирован. Эгоизм, говорил Токвиль, «заставляет человека связывать все с собой и предпочитать себя всему на свете», но индивидуализм все же более губителен, потому что он «располагает каждого члена общества к тому, чтобы отделиться от массы своих собратьев и обособиться».[74]

Гувер утверждал, что Токвиль ошибался, что американский индивидуализм по своей сути не был ни эгоистичным, ни солипсическим. Скорее, он включает в себя уважение к другим и привязанность к обществу в целом. В лексиконе Гувера слово, которое отражало суть американского индивидуализма, — это служение. «Идеал служения», — писал Гувер в книге «Американский индивидуализм», — «великая духовная сила, излившаяся из нашего народа, как никогда прежде в истории мира». Это был уникально американский идеал, который, к счастью, сделал ненужным в Америке тот отвратительный рост формальной государственной власти, от которого страдали другие нации.[75]

Гувер в некотором смысле возродил видение спонтанно возникшего общества взаимопомощи, населенного добродетельными, полными общественного духа гражданами, которое вдохновляло республиканских теоретиков эпохи американской революции. Несомненно, на его мышление повлияло и квакерское воспитание с его мягким, но твёрдым акцентом на ценности консенсуса и взаимовыручки. Из какого бы источника Гувер ни исходил, он выражал индивидуализм, который не был просто «суровым» и одиноким типом, который карикатуристы несколько несправедливо вложили в его уста (хотя он действительно произносил эту фразу). Его идеальный индивидуализм был, скорее, общинным и кооперативным, проистекающим из веры в лучшее «я» каждого гражданина. Главная роль правительства заключалась в том, чтобы сформулировать и оркестровать стремления этих лучших «я» и предоставить информацию и средства для их объединения. Правительство действительно может вмешаться туда, где волюнтаризм потерпел явную неудачу, но только после справедливого испытания. Правительство не должно произвольно и бесцеремонно подменять добровольное сотрудничество принудительной бюрократией. Это путь к тирании и разложению уникальной политической души Америки.

Гувер без труда поверил, что это видение настолько же практично, насколько и идеалистично. В конце концов, он заставил её работать, занимаясь оказанием помощи Бельгии и будучи продовольственным администратором во время войны, когда он сознательно отверг методы принуждения европейских воюющих сторон и вместо этого полагался на массовые образовательные и пропагандистские кампании, чтобы стимулировать производство и ограничить внутреннее потребление продовольствия культур. Он вновь добился успеха во время резкого спада 1921 года, когда по его беспрецедентной инициативе была организована Президентская конференция по безработице. Конференция обнародовала информацию о бедственном положении почти пяти миллионов безработных, побудив руководство страны принять меры по исправлению ситуации. Она призвала к регулярному сбору достоверных статистических данных о безработице, чтобы обеспечить обоснованную основу для будущей федеральной политики. В нём предусматривалась борьба с будущими эпизодами безработицы с помощью антициклических расходов на общественные работы. Ни одна предыдущая администрация не действовала так целенаправленно и так творчески в условиях экономического спада. Гувер окончательно убедился в том, что правительство не должно бездействовать, столкнувшись с экономическими трудностями. Два года спустя Гувер успешно пристыдил сталелитейную промышленность, заставив её отказаться от убийственного для человека двенадцатичасового дня, и снова не прибегая к официальному законодательству. На протяжении всего десятилетия 1920-х годов он содействовал созданию торговых ассоциаций с целью стабилизации цен, защиты занятости и рационализации производства в различных отраслях промышленности — все это путем просвещенного, добровольного сотрудничества между бизнесменами при поддержке правительства.

Теперь у Гувера была власть и кафедра президента, и он намеревался энергично использовать этот пост. У него были все основания быть довольным, даже ликующим, своей работой на специальной сессии Конгресса, которая привела к принятию Закона о сельскохозяйственном маркетинге. Он дал стране впечатляющую демонстрацию своей предвыборной декларации о том, что «правительство должно быть созидательной силой».[76] Он намеревался воскресить дух реформ прогрессивной эпохи, похороненный войной и консерватизмом Хардинга-Кулиджа. «За четырнадцать лет до моего прихода федеральное правительство мало что сделало в области реформ и прогресса», — вспоминал он позднее. «К 1929 году многие вещи были уже просрочены на четырнадцать лет. Я… возлагал большие надежды на то, что смогу возглавить выполнение этой задачи». Он уточнил некоторые из реформ, которые он имел в виду: «Мы хотим видеть нацию, состоящую из владельцев домов и ферм. Мы хотим, чтобы их сбережения были защищены. Мы хотим видеть их на стабильной работе. Мы хотим, чтобы все больше и больше людей были застрахованы от смерти и несчастного случая, безработицы и старости. Мы хотим, чтобы все они были защищены».[77]

Но момент возвышения Гувера был очень коротким, и не только из-за финансового краха, который настиг его осенью 1929 года. Он мастерски провел через Конгресс Закон о сельскохозяйственном маркетинге, но оказался гораздо менее способным контролировать другой вопрос, который также был развязан на специальной сессии: пересмотр тарифов. Тарифный закон Фордни-МакКамбера 1922 года уже установил запретительно высокие пошлины на большинство импортных товаров, но республиканская платформа 1928 года (как и демократическая) призывала к ещё большему повышению пошлин.[78] Гувер согласился с планом своей партии по пересмотру тарифов, потому что хотел двух вещей: повышения пошлин на определенный сельскохозяйственный импорт в рамках своей программы помощи фермерам и усиления Тарифной комиссии, имеющей право корректировать импортные пошлины на 50 %. Такой «гибкий тариф», по словам Гувера, «выведет тариф из-под контроля Конгресса» и, таким образом, станет большим шагом к сокращению «чрезмерной и привилегированной защиты». Что касается тарифов на промышленные товары, то они должны пересматриваться в сторону повышения только в тех случаях, когда «в течение последних нескольких лет наблюдалось существенное снижение активности в отрасли и, как следствие, сокращение занятости из-за непреодолимой конкуренции».[79] К сожалению, это последнее положение, каким бы разумным оно ни было, стало приглашением к тому, что прогрессивный сенатор-республиканец Джордж У. Норрис назвал «защитой, доведенной до безумия».[80] Гувер показал свою полную неспособность контролировать тарифное законодательство, и Конгресс принял Тариф Хоули-Смута 1930 года, повысив импортные пошлины до самого высокого уровня в истории США. В конце концов, Гувер проглотил Хоули-Смута из-за его положений о гибкости, но на самом деле тарифный законопроект представлял собой как экономическую, так и политическую катастрофу.

С экономической точки зрения тариф Хоули-Смута стал сигналом для всего мира, что по мере ослабления депрессии Соединенные Штаты переходят к такой же автаркической, протекционистской политике «нищий-сосед», к которой уже опасно прибегали другие страны. Многие наблюдатели предупреждали об опасностях такой позиции. Тысяча экономистов подписали петицию, призывающую Гувера наложить вето на законопроект. Томас Ламонт, партнер J. P. Morgan and Company и обычно влиятельный экономический советник Гувера, вспоминал: «Я почти на коленях умолял Герберта Гувера наложить вето на бессмысленный тариф Хоули-Смута. Этот закон усилил национализм во всём мире».[81]

Сам Гувер оценил эти аргументы, но не обладал ни политической властью, чтобы остановить паровой каток Конгресса, ни политической волей, чтобы наложить вето на окончательный вариант закона. В конце концов, он подписал закон о тарифах в июне 1930 года, заставив Уолтера Липпманна пожаловаться, что президент «отдал все за бесценок. Он отказался от лидерства в своей партии. Он позволил попирать свой личный авторитет. Он принял жалкий и вредный продукт глупости и жадности». В этой прямой конфронтации с противоположно настроенным Конгрессом Гувер не выдержал первого серьёзного испытания на способность к политическому лидерству. Теперь даже такие сторонники, как Липпманн, который в 1928 году превозносил Гувера как «реформатора, который, возможно, более ярко осознает недостатки американского капитализма, чем любой другой человек в современной общественной жизни», начали сомневаться в нём. «Он обладает специфически современной, по сути, современной американской верой в силу человеческого разума и воли, действующих через организацию, для достижения результатов», — писал Липпманн, но «неразумность человечества не учитывается в философии мистера Гувера… В сфере разума он необычайно смелый человек; в сфере неразума он, для государственного деятеля, исключительно тонкокожий и легко растерянный человек… Он может невозмутимо встретить почти любую из трудностей государственного управления, кроме открытого конфликта воль… Политическое искусство имеет дело с вопросами, характерными для политики, с комплексом материальных обстоятельств, исторических вкладов, человеческих страстей, для которых проблемы бизнеса или инженерии как таковые не дают аналогии». Зловеще, но Великий инженер проявлял себя как бесхитростный политик.[82]

ОЦЕНКА ЛИПМАННА была характерно убедительной и, как показали события, прозорливой. Но в этот момент Липпманн был почти одинок в своих сомнениях. Последствия провала Гувера в вопросе о тарифах и то, что этот провал свидетельствовал о политической неспособности президента, были лишь слабо заметны в первые недели 1930 года. Большинство комментаторов были гораздо больше впечатлены, даже ошеломлены, энергичной реакцией Гувера на биржевой крах в октябре 1929 года. «Ни один предыдущий президент, — писала Энн О’Харе Маккормик, — не был так хорошо подготовлен, как Гувер, к чрезвычайной ситуации, когда лопнул яркий пузырь. У него была готова конкретная программа; создавалось впечатление, что он тщательно предвидел катастрофу и наметил кратчайший путь к восстановлению». Либеральные экономисты Уильям Т. Фостер и Уоддилл Катчингс заявили: «Впервые в нашей истории президент Соединенных Штатов берет на себя агрессивное лидерство в руководстве частным бизнесом в условиях кризиса». Газета «Нью-Йорк таймс» заявила: «Курс президента в это неспокойное время был таким, какого только можно пожелать. Никто на его месте не смог бы сделать больше; очень немногие из его предшественников смогли бы сделать столько же».[83]

Согласно ортодоксальной экономической теории, спады в экономике были неизбежной частью делового цикла. Депрессии, по словам сенатора-демократа от Оклахомы Томаса П. Гора, были «экономической болезнью. С таким же успехом можно пытаться предотвратить болезнь человечества, как и предотвратить экономические горести такого рода».[84] Ортодоксальная политическая теория, соответственно, предписывала правительству воздерживаться от вмешательства в естественный ход выздоровления экономического организма. Среди тех, кого Гувер называл «сторонниками ликвидации», выделялся министр финансов Эндрю Меллон. «У мистера Меллона была только одна формула», — писал позднее Гувер. «Ликвидируйте труд, ликвидируйте акции, ликвидируйте фермеров, ликвидируйте недвижимость», — проповедовал Меллон президенту. «Это очистит систему от гнили. Высокие цены на жизнь и высокий уровень жизни снизятся. Люди будут больше работать, вести более нравственный образ жизни».[85] Меллон был ярким примером тех жестко конвенциональных приверженцев laissez-faire, которых Уильям Т. Фостер игриво назвал «ленивыми феями». Либеральный журналист Стюарт Чейз также высмеивал их интеллектуальную ортодоксальность: «Огромное преимущество предоставления природе возможности идти своим чередом, — писал Чейз, — заключается в том, что это избавляет от необходимости думать… Нет необходимости предпринимать конкретные действия. Просто сидите и смотрите со сложенными руками».[86]

Гуверу это не понравилось. Несмотря на возвышающийся престиж Меллона и внушительный вес общепринятого мнения, которое он представлял, Гувер считал, «что мы должны использовать полномочия правительства, чтобы смягчить ситуацию… Теперь необходимо было предотвратить банковскую панику, подобную той, что была во время предыдущих спадов, смягчить лишения среди безработных и фермеров, которые непременно бы последовали… Мы решили, что федеральное правительство должно использовать все свои полномочия».[87]

В 1929 году президент занял эту передовую позицию не под давлением капитала. Напротив, писал Гувер, «в течение некоторого времени после краха» бизнесмены отказывались верить, «что опасность была не больше, чем от обычных, временных спадов, которые случались в прошлом с интервалом в три-семь лет». Но Гувер почувствовал, что назревает нечто гораздо более ядовитое, и, хотя он понимал, что «ни один президент до него не считал, что в таких случаях правительство несет ответственность», он решил действовать, быстро и кардинально.[88] По крайней мере, здесь было обещание новаторского, изобретательного руководства.

Главным намерением Гувера было не допустить, чтобы ударные волны от обвала фондового рынка пронеслись по всей экономике. Он исходил из того, что основные производственные мощности страны остаются здоровыми и нетронутыми и что правительство, если оно будет действовать разумно, вполне способно изолировать их от психологического и финансового взрыва, отзвучавшего в каньонах Уоллстрит. Риторические заверения, призванные подкрепить уверенность нервных инвесторов, работодателей и потребителей, были заметной частью этой стратегии, но далеко не всей.

«Великая задача ближайших нескольких месяцев, — провозгласил прогрессивно настроенный журнал Nation в ноябре 1929 года, — это восстановление доверия — доверия к фундаментальной прочности финансовой структуры, несмотря на напряжение, которое на неё было оказано, доверия к существенной устойчивости законной промышленности и торговли».[89] Гувер согласился, но он также знал, «что слова не имеют большого значения во времена экономических потрясений. Главное — это действия».[91] Поэтому 19 ноября 1929 года он созвал в Белый дом руководителей банковской системы, железных дорог, обрабатывающей промышленности и коммунальных служб страны. В течение почти двух недель они выходили с ежедневных совещаний с главой государства, произнося ритуальные заявления об уверенности в надежности экономики и оптимистичном взгляде на будущее. Эти слова успокаивали. Но, как предстояло узнать стране, лидеры бизнеса не только говорили. Они также откликнулись на призыв президента «действовать».

5 декабря 1929 года Гувер проанализировал результаты своих ноябрьских встреч перед аудиторией из четырехсот «ключевых людей» со всех уголков делового мира. Сам повод для выступления стал поводом для замечания. «Сам факт того, что вы, господа, собрались вместе для достижения этих широких целей, представляет собой прогресс во всей концепции отношения бизнеса к общественному благосостоянию, — сказал Гувер. — Это далеко от произвола и собачьей возни делового мира тридцати-сорокалетней давности… На бизнес и экономическую организацию страны ложится огромная ответственность и открываются широкие возможности».[90] Гувер с удовлетворением сообщил, что его конференции, состоявшиеся в предыдущие две недели, уже принесли ощутимые результаты в трех важных областях. Федеральная резервная система, объявил он, облегчила кредитование за счет покупок на открытом рынке и снижения учетной ставки для банков-членов. ФРС также отказывает в скидках банкам, предоставляющим кредиты «колл» на фондовом рынке. В совокупности эти меры обеспечили доступность инвестиционного капитала для законных нужд бизнеса.

Кроме того, промышленники, которых он созвал в Белый дом, согласились сохранить ставки заработной платы. Это была серьёзная уступка, причём необычная. Во время всех предыдущих рецессий руководство компаний стремилось урезать зарплаты. Теперь же работодатели уступили требованию Гувера о том, что «первый удар должен прийтись на прибыль, а не на зарплату».[92] Сдерживание заработной платы, по мнению Гувера, не только сохранит достоинство и благосостояние отдельных работников. Это также позволило бы поддержать покупательную способность экономики в целом и, таким образом, остановить спад, стимулируя потребление — этот пункт экономической теории позже приписали кейнсианской революции, но на самом деле он был вполне обычным явлением среди экономических аналитиков 1920-х годов и хорошо понимался Гувером.

Действия Федеральной резервной системы и соглашение о заработной плате, а также поддержка цен на сельскохозяйственную продукцию Федеральным советом по фермерству были призваны затормозить дефляционную спираль до того, как она сможет набрать обороты. Последняя мера, о которой Гувер объявил 5 декабря, была потенциально самым важным компонентом его антидепрессивной программы. Она была направлена не просто на стабилизацию, а на оживление экономики путем стимулирования строительных работ. По его настоянию, объяснил Гувер, руководители железных дорог и коммунальных служб согласились расширить свои программы строительства и технического обслуживания. Кроме того, он направил письма губернаторам всех штатов и мэрам крупных городов с предложением «ускорить и скорректировать строительство дорог, улиц, общественных зданий и других объектов такого рода, чтобы способствовать увеличению занятости». Через несколько месяцев Гувер добавит к этим усилиям ресурсы федерального правительства, запросив у Конгресса дополнительные ассигнования в размере около 140 миллионов долларов на строительство новых общественных зданий.[93]

В последующие годы стало модным отвергать эти различные меры как трагикомическое свидетельство причудливой, идеологически зашоренной веры Гувера в то, что ответственность за восстановление экономики лежит на частном бизнесе и органах власти штатов и местного самоуправления, а федеральное правительство должно играть лишь скромную, увещевательную роль в борьбе с депрессией. Некоторые авторы особенно высмеивали конференции Гувера с лидерами бизнеса в ноябре 1929 года как «не деловые встречи», которые выполняли лишь церемониальную, заклинательную функцию.[94] Их ограниченная, ничего не значащая повестка дня, как утверждают авторы, подтверждает фатальное нежелание Гувера отходить в значительной степени от устаревших догм laissez-faire.

Разумеется, сам Гувер 5 декабря тщательно заверил бизнес-аудиторию в том, что его программа «не является диктатом или вмешательством правительства в бизнес. Это просьба правительства, чтобы вы сотрудничали в принятии разумных мер для решения национальной проблемы».[95] Газета New Republic в то время отмечала, что «историческая роль мистера Гувера, по-видимому, заключается в том, чтобы провести эксперимент и посмотреть, что может сделать бизнес, если ему дать руль. Мистер Гувер настаивает на том, что руль должен быть, — признал журнал, — но он также позволит бизнесу вести машину».[96] Это обвинение десятилетиями звучало в учебниках истории, где Гувер был забальзамирован как образец «старого порядка» безудержного капитализма по принципу laissez-faire. «Ни один американец, — заключил Артур М. Шлезингер-младший, — не смог бы дать более справедливого испытания способности делового сообщества управлять великой и многоликой нацией, чем Герберт Гувер».[97]

Но то, что в конце 1929 года Гувер полагался на частный бизнес, а также на правительства штатов и местные органы власти в плане фискального стимулирования, отмечает экономист Герберт Стайн, «становится понятнее, если оценить относительно небольшой размер федерального правительства в начале депрессии».[98] Федеральные расходы в 1929 году составляли около 3 процентов валового национального продукта (ВНП). Для сравнения: к концу столетия федеральный бюджет составлял более 20 процентов ВНП. Расходы штатов и местных органов власти примерно в пять раз превышали федеральный бюджет в 1929 году; к концу столетия эти цифры будут почти равны.[99]

К этому можно добавить, что структура, а также размер федерального правительства существенно ограничивают сферу его фискальных действий, какой бы ни была идеология его главы. Например, Федеральный резервный совет был юридически независим от исполнительной власти. Нельзя было рассчитывать на то, что оно поможет профинансировать крупный дефицит федерального бюджета, даже если бы президент по необъяснимым причинам решил нарушить все каноны экономического законодательства и потребовал его.

Поэтому, когда Гувер решил, что «федеральное правительство должно использовать все свои полномочия», он высказал радикальное убеждение, которое предвещало грядущую революцию во взглядах на надлежащую экономическую роль правительства. Но в силу самой природы вещей в мире 1929 года он не мог в тот исторический момент обратиться к действительно мощному инструменту. В конечном счете, самые ранние реакции Гувера на экономический кризис свидетельствуют о границах доступного интеллекта и унаследованных институтов в Америке эпохи депрессии не меньше, чем о предполагаемой узости его убеждений. Этим границам суждено было очертить не только борьбу Гувера с Великой депрессией, но и Франклина Д. Рузвельта.

Невежество омрачает все человеческие дела, и оно окутало политиков в месяцы после краха на Уолл-стрит в 1929 году. Будущее, как всегда, оставалось завуалированным и непостижимым. Никто, включая Гувера, чье беспокойство было острее, чем у других, не подозревал, что страна стоит на краю экономической пропасти, из глубин которой придётся выбираться более десяти лет. Что касается прошлого, то мало что в живом или памятном опыте американцев давало полезные аналогии для понимания их ситуации в 1929 году. Эндрю Меллон, например, считал своей главной точкой отсчета для оценки этой ситуации депрессию 1870-х годов, которая началась, когда Меллону было восемнадцать лет. Меллон изводил Гувера тягучими лекциями о том смутно помнящемся десятилетии. Воспоминания самого Гувера о депрессии 1890-х годов не могли быть сильно поучительными: он окончил колледж в самый разгар этого кризиса и почти сразу же отправился зарабатывать своё состояние. В любом случае оба этих спада длились менее пяти лет. Кроме того, они были давно и далеко. Практически они произошли в другой стране — стране, все ещё остававшейся в подавляющем большинстве сельской и сельскохозяйственной, многие жители которой лишь в малой степени участвовали в рыночной экономике и ощущали её отдалённые колебания лишь как слабые сейсмические толчки.

Более поздний спад 1921 года послужил наиболее доступной моделью для интерпретации событий 1929 года. Он был сильным, но коротким. По оценкам, пик безработицы пришёлся на 11,9 % рабочей силы. Это считалось историческим апогеем, а решительное вмешательство министра торговли Гувера, созвавшего президентскую конференцию по безработице, показало, что деловой цикл может быть сформирован, а его спад прерван благодаря целенаправленному руководству. Так, в 1929 году, отмечает Стайн, «Америка не была готова представить себе десятилетие, в течение которого уровень безработицы никогда не опускался ниже 14 процентов».[100] И как показали события последовавшего за этим серого десятилетия, ни искусство одного политика, ни Гувера, ни Рузвельта, не оказалось способным существенно выгнуть вверх упрямо снижающуюся кривую экономики.

Политики были не только не готовы представить себе предстоящее десятилетие; они были почти в равной степени неспособны увидеть, что происходило вокруг них в конце 1929 года и на протяжении большей части 1930 года. Несмотря на призыв президентской конференции по безработице в 1921 году улучшить информацию о состоянии рабочей силы, надежных данных о безработице просто не существовало. Только в апреле 1930 года переписчики впервые предприняли попытку систематического измерения уровня безработицы. Даже год спустя, в середине 1931 года, законодатели все ещё гадали о количестве безработных, основываясь на анекдотах, впечатлениях и отрывочных отчетах.[101]

В важнейшей сфере строительных работ, давно признанной потенциально мощным антициклическим инструментом, штаты значительно превзошли федеральное правительство. В 1929 году федеральные расходы на строительство составили всего 200 миллионов долларов. Штаты выделили в десять раз больше — почти 2 миллиарда долларов, в основном на строительство автострад. Федеральные расходы на строительство, за исключением лет Второй мировой войны, достигнут такого уровня только в 1950-х годах. Ещё более драматичным было сравнение с частной промышленностью, которая в 1929 году потратила на строительство около 9 миллиардов долларов.[102]

В этих условиях не просто идеологическая робость, а практический реализм заставил Гувера искать антициклический инструмент не в федеральном бюджете, а в начинаниях частного бизнеса и штатов. Там, а не в Вашингтоне, имелись финансовые ресурсы и полка отстающих проектов с уже завершёнными трудоемкими инженерными работами, которые можно было быстро пустить в ход. Хотя Гуверу все чаще бросали вызов сторонники якобы «огромных» федеральных проектов общественных работ, предусматривавших расходы до 5 миллиардов долларов в течение года или двух, Стайн справедливо утверждает, что «эти предложения нельзя было воспринимать всерьез. Федеральное правительство просто не может быстро увеличить свои расходы на строительство, например, на один или два миллиарда долларов в год, и при этом иметь какие-либо сооружения. В 1930 году федеральные расходы на строительство составили всего 210 миллионов долларов — небольшая база, на которой можно возвести программу в несколько миллиардов долларов… Знаменательно, что „Новому курсу“ удалось лишь в 1939 году увеличить ежегодный объем государственного строительства на 1,5 миллиарда долларов по сравнению с 1930 годом в ценах 1930 года». Учитывая ограничения, в которых он работал, можно сказать, что Гувер провел впечатляюще агрессивную антициклическую фискальную политику. Если сравнивать его достижения с прошлыми или будущими показателями, то они были просто поразительными. За три года он почти удвоил федеральные расходы на общественные работы. Благодаря его усилиям чистый стимулирующий эффект федеральной, государственной и местной фискальной политики в 1931 году был больше, чем в любой другой год десятилетия.[103]

К весне 1930 года многие наблюдатели были настроены осторожно оптимистично. Сам Гувер в заявлении, которое впоследствии будет преследовать его, заявил 1 мая 1930 года в Торговой палате США: «Я убежден, что худшее уже позади и при постоянных усилиях мы быстро восстановимся».[104] В следующем месяце он заявил делегации Национальной католической конференции социального обеспечения, что их мольбы о дальнейшем расширении федеральных программ общественных работ «опоздали на шестьдесят дней. Депрессия закончилась».[105]

Учитывая имеющуюся информацию и масштаб, по которому можно было оценить события конца 1929 и начала 1930 года, эти заявления не были столь возмутительными, как кажется в ретроспективе. Желание восстановления могло быть отцом этой мысли, но обстоятельства придавали этой идее определенную правдоподобность. К апрелю 1930 года фондовый рынок отыграл примерно одну пятую часть своего падения со спекулятивного пика предыдущей осени. Некоторые сельские банки начали давать трещины, но банковская система в целом до сих пор демонстрировала удивительную устойчивость сразу после краха; депозиты в действующих банках-членах Федеральной резервной системы фактически росли до октября 1930 года.[106] Все ещё отрывочные сообщения о безработице вызывали беспокойство, но не чрезмерную тревогу. Крупные работодатели, очевидно, выполняли своё обещание поддерживать стандарты заработной платы, а частная промышленность, а также местные власти и власти штатов публично присоединились к просьбе Гувера ускорить реализацию строительных проектов.

Но на самом деле, пока лишь смутно видимая в скудных статистических данных, которые тогда могло собрать правительство, экономика продолжала своё загадочное падение. К концу 1930 года число неудач в бизнесе достигло рекордных 26 355. Валовой национальный продукт упал на 12,6 % по сравнению с уровнем 1929 года. Особенно резко сократилось производство товаров длительного пользования: на некоторых сталелитейных заводах оно достигло 38 процентов, а в ключевой отрасли автомобилестроения с её огромными валами рабочих мест — было примерно таким же. Несмотря на заверения общественности, частный бизнес на самом деле сокращал расходы на строительство; более того, в условиях снижения спроса он уже сократил строительство в 1929 году по сравнению с пиком 1928 года, а в 1930 году сократил ещё больше.[107] Точное число уволенных рабочих оставалось под вопросом; согласно более поздним исследованиям, в 1930 году без работы остались около четырех миллионов человек.

Однако большинство американцев в 1930 году видели эти события не так ясно, как более поздние аналитики, и оценивали увиденное на фоне своего последнего опыта экономического спада в 1921 году. Тогда ВНП упал почти на 24 процента за один год, что вдвое превышало падение 1930 года. Безработица в 1921 году была несколько больше в абсолютном выражении, чем в 1930 году (4,9 миллиона против 4,3 миллиона), и значительно больше в процентном выражении (11,9 процента против 8,9 процента). В 1930 году американцы могли справедливо полагать, что они ещё не прошли через такой тяжелый кризис, как тот, который они пережили менее десяти лет назад. Такое восприятие серьезности кризиса, а также постоянная уверенность в том, что его динамика была остановлена и угол повернут, как это быстро произошло в 1921 году, не позволили Гуверу предпринять более агрессивные антидепрессивные фискальные меры в 1930 году.[108] На него также не оказывалось существенного давления, чтобы сделать больше. В середине 1930 года он уверенно стоял во главе борьбы с депрессией и, похоже, выигрывал — или, по крайней мере, не проигрывал. Гувер, предсказывал в мае 1930 года влиятельный финансист-демократ и экономический мудрец Бернард Барух, «будет достаточно удачлив, чтобы перед следующими выборами у него начался подъем, и тогда его будут представлять как великого мастера, который вывел страну из экономического кризиса».[109]

ОДНАКО К КОНЦУ 1930 года удача Гувера начала неумолимо ослабевать. Выборы в Конгресс в ноябре ликвидировали республиканское большинство в обеих палатах. Отражая все ещё несовершенный национальный фокус на тяжести экономического кризиса, многие гонки были больше связаны с проблемой сухого закона, чем с депрессией, и хотя потери республиканцев не были ошеломляющими, особенно по стандартам промежуточных выборов, они были достаточно плохими, чтобы значительно осложнить политическую жизнь Гувера. Партия потеряла восемь мест в Сенате, который теперь состоял из сорока восьми республиканцев, сорока семи демократов и одного члена от фермеров-рабочих. Это давало республиканцам номинальное большинство, но, по мнению Гувера, «на самом деле у нас было не более 40 настоящих республиканцев, поскольку сенаторы Бора, Норрис, Каттинг и другие представители левого крыла были против нас». («Левое крыло», по мнению Гувера, состояло из тех политиков, которые призывали к безответственно большому дефициту бюджета и прямой федеральной помощи безработным). Обескураженный результатами выборов, все ещё политически невинный Гувер выдвинул поразительное предложение позволить демократам организовать Сенат «и тем самым превратить их саботаж в ответственность».[110] Сенатские республиканцы, разумеется, ревниво относящиеся к своим председательствам и другим привилегиям статуса большинства, мгновенно отвергли это предложение. Сенат остался в руках республиканцев, хотя и с трудом.

Ситуация в Палате представителей была ещё хуже. В день выборов в ноябре 1930 года республиканцы и демократы сравнялись, получив по 217 мест, а баланс сил на короткое время сохранился за одним конгрессменом-фермером-рабочим. Согласно действовавшим в то время избирательным законам, новый семьдесят второй состав Конгресса был сформирован лишь спустя тринадцать месяцев, в декабре 1931 года. К тому времени умерли тринадцать избранных представителей, большинство из которых были республиканцами. Таким образом, у демократов было небольшое большинство, и они приступили к организации Палаты представителей впервые за двенадцать лет. Спикером они избрали представителя Техаса Джона Нэнса Гарнера.

Шестидесятидвухлетний Гарнер представлял обширный округ Конгресса, расположенный на юго-западе Техаса, где протекает река Нуэсес. Он был малообразованным, самодельным сквайром, который с удовольствием ухаживал за овцами, крупным рогатым скотом и мохеровыми козами, бродившими по его пыльным владениям. Первый спикер от Техаса, он мечтал, что станет первым техасцем, который будет жить в Белом доме. С ледяными голубыми глазами и щетинистыми белыми волосами, обрамляющими часто небритое лицо, с коренастым телом, затянутым в помятый серый костюм, с ногами, обутыми в большие тупоносые ботинки, он представлял собой колоритную фигуру для забавной вашингтонской прессы, которая окрестила его «Мустанг Джек» или «Кактус Джек». Гувер считал его «человеком с настоящим государственным мышлением, когда он снимал свои политические пистолеты», но также и партизаном с хитростью рептилии. (Гарнер однажды предложил разделить Техас на четыре штата, восемь сенаторов которых, предположительно, были бы демократами). Впервые избранный в Палату представителей в 1902 году, Гарнер уверенно продвигался по жесткой иерархии системы старшинства в Конгрессе. Он сблизился со своими коллегами, особенно с сельскими представителями юга и запада, многие из которых все ещё носили фраки и галстуки-шнурки, мало говоря и мало делая. Его молчаливость привела к тому, что некоторые считали его своего рода техасским Кулиджем, и это мнение подкреплялось такими высказываниями, как заявление Гарнера в 1931 году о том, что «большая беда сегодня в том, что у нас слишком много законов». Как и Кулидж — впрочем, как и практически все авторитетные общественные деятели того времени, — Гарнер считал сбалансированный бюджет камнем, на котором держится вся финансовая политика правительства. Теперь Гарнер станет самой влиятельной фигурой в Конгрессе семьдесят второго созыва — «Конгрессе депрессии», с которым Гуверу придётся иметь дело по мере резкого углубления депрессии в 1931 и 1932 годах. В его власти было спасти или сломать политическую шею Гувера.[111]

«Я думал, что у моей партии есть лучшая программа по восстановлению страны, чем у мистера Гувера и его партии», — писал позднее Гарнер. Но если у демократического оратора и была программа, ответил Гувер, «он никогда не раскрывал её… Его главная программа общественного благосостояния заключалась в том, чтобы выгнать республиканцев». На самом деле Гарнер и многие, возможно, большинство демократов в Конгрессе в это время стояли где-то справа от Гувера. Особенно это касалось руководства демократов, в подавляющем большинстве южных по происхождению и аграрных по взглядам, включая Гарнера в Палате представителей и Джозефа Т. Робинсона из Арканзаса, лидера демократов в Сенате. Невероятно, но национальным председателем Демократической партии был бывший республиканец, архиконсервативный промышленник Джон Дж. Раскоб, экономический реакционер и отъявленный мокрушник. Его главной целью была отмена сухого закона, к которой он стремился в первую очередь потому, что восстановление налоговых поступлений от продажи спиртного уменьшило бы необходимость в прогрессивном подоходном налоге. Что касается спикера Гарнера, то практически первой его антидепрессивной инициативой в новом составе Конгресса семьдесят второго созыва стала поддержка откровенно регрессивного национального налога с продаж в качестве меры по сбалансированию бюджета.

В 1931 и 1932 годах, когда депрессия усилилась, главной целью Гарнера, Робинсона и Раскоба стало создание препятствий для президента и подготовка к получению политического вознаграждения на предстоящих президентских выборах. Демократы, по словам сенатора-демократа от Северной Каролины, должны избегать «приверженности нашей партии определенной программе». «Вопрос на выборах [1932 года] — это Гувер. Зачем предпринимать какие-либо шаги, направленные на отвлечение внимания от этого вопроса?» Только «неспособность Демократической партии функционировать, — сказал Корделл Халл из Теннесси, — может спасти Республиканскую партию и её администрацию Гувера от ошеломляющего поражения в 1932 году». Другой наблюдатель в 1931 году заметил, что демократы «скорее надеются, чем смеют[…] … Казалось, что все идет своим чередом; они не хотели брать на себя преждевременную ответственность».[112] Но они хотели — и у них была возможность — сделать жизнь Гувера несчастной. Раскоб из Национального комитета нанял Чарльза Михельсона, опытного публициста с заслуженной репутацией озорника, чтобы гарантировать, что унижение Гувера будет выполнено с профессиональным мастерством. Михельсон методично повесил ответственность за нарастающую депрессию на шею Гувера, как колокол прокаженного. «Работа Михельсона, — говорил Гарнер, — заключалась в том, чтобы уменьшить Гувера до наших размеров». Что касается меня самого, Гарнер хвастался: «Я сражался с президентом Гувером всеми силами, по правилам маркиза Куинсберри, лондонского призового ринга и правил „поймал как поймал“».[113]

Слева от Гувера в Конгрессе находились такие прогрессивные и бывшие республиканцы, как Джордж Норрис из Небраски, Фиорелло Ла Гуардиа из Нью-Йорка, Уильям Бора из Айдахо, Роберт М. Ла Фоллетт-младший из Висконсина и Бронсон Каттинг из Нью-Мексико, а также маверик-демократы, такие как Бертон Уилер из Монтаны, Эдвард Костиган из Колорадо и Роберт Вагнер из Нью-Йорка. Гувер испытывал естественную симпатию к взглядам этой группы. Как и многие из них, в 1912 году он голосовал за билет «Бычьего лося». Но его взвешенный, осторожный стиль управления и большая степень осторожности в отношении правительственной активности, особенно в области помощи безработным, часто ставили его в противоречие с прогрессистами.

Норрис, в частности, был вечной занозой в плоти Гувера. Меланхолик и аскет, одетый в чёрный костюм и галстук-стринг, седовласый и простодушный, Норрис напоминал деревенского пастора, мучимого совестью. Он приближался к четвертому десятилетию своей работы в Конгрессе. Впервые избранный в Палату представителей, как и Гарнер, в 1902 году, а затем в Сенат в 1912 году, он превратился из ортодоксального республиканца Маккинли в яростного независимого прогрессиста. Например, в апреле 1917 года он подал один из шести голосов в Сенате против вступления Америки в европейскую войну. В 1928 году он отказался поддержать Гувера в качестве кандидата в президенты от республиканцев, что усилило острую вражду между этими двумя людьми.

Больше всего их разделял вопрос о гидроэлектроэнергии, и линии их противостояния были намечены задолго до начала депрессии. Гувер неизменно выступал за проекты по охране природы и мелиорации, включая беспрецедентно амбициозную плотину Гувера на реке Колорадо. Но он категорически и безоговорочно выступал против излюбленного предложения Норриса об эксплуатации на федеральном уровне гидротехнических сооружений, построенных во время Первой мировой войны на реке Теннесси в Маскл-Шоулз, штат Алабама. Гувер объяснил это очевидное противоречие, проведя различие между «социалистическими» гидроэлектростанциями типа Muscle Shoals, которые напрямую конкурировали бы с частными энергетическими компаниями, и сооружениями, которые вырабатывали электроэнергию «как побочный продукт плотин для многочисленных целей орошения, борьбы с наводнениями и улучшения судоходства».[114] Норрис, не без оснований, обрушился на эти рассуждения как на софистику, ещё один пример безумной склонности Гувера подчинять реальные человеческие нужды своему навязчивому стремлению к идеологической последовательности. Норрис, напротив, помнил чёрные ночи своего экономного сельского детства и видел в правительственных гидроэнергетических проектах средство, способное пролить свет на потемневшую сельскую местность. Он мечтал использовать энергию всех ручьев Америки, текущих с горных вершин к морю.

В 1920-х годах стойкая преданность деревенского жителя Небраски делу создания гидроэлектростанций, находящихся в государственной собственности и управляемых государством, приобрела черты крестового похода. Мускул Шолс стал мощным символом. Под её знаменем Норрис собрал небольшой, но преданный отряд прогрессистов, которые разделяли его мечту о недорогой электрифицированной Америке. Они также разделяли его отвращение к финансовому престижу магнатов электросетей, печально известным образцом которых был чикагский магнат Сэмюэл Инсулл. Когда после краха стали известны витиеватые корпоративные манипуляции Инсулла, сам Инсулл должен был стать мощным символом разбитых бизнес-идолов 1920-х годов.

В 1928 году Калвин Кулидж наложил вето на законопроект, воплощающий план Норриса по строительству реки Теннесси. В 1930 году, когда Норрису было почти семьдесят лет, он мрачно размышлял о том, что «конец не может быть за много лет до этого. Думаю, что в значительной степени я уже отработал свой срок».[115] Прежде чем могила сомкнется над ним, он был полон решимости добиться успеха в своём крестовом походе за Маскл-Шолс. В 1931 году Герберт Гувер наложил вето на ещё один законопроект Норриса о Маскл-Шолс. Норрис мрачно продержался до появления более дружелюбной администрации.

Норрис и несколько его единомышленников в Конгрессе призвали созвать Прогрессивную конференцию в Вашингтоне в марте 1931 года. Эта дата выпала вскоре после закрытия Семьдесят первого Конгресса и примерно за девять месяцев до начала работы нового Семьдесят второго Конгресса — явно «мертвый сезон» для встречи с тем, что организаторы конференции назвали «настоятельной необходимостью выработки конструктивной законодательной программы».[116] За два дня обсуждений 11 и 12 марта в вашингтонском отеле «Карлетон» около трех десятков прогрессистов безрезультатно обсудили электроэнергетику, сельское хозяйство, тарифы, представительное правительство и безработицу. Любопытное время проведения встречи, её размытая повестка дня и скудные результаты — все это послужило ещё одним напоминанием о том, насколько плохо сфокусированным и неопределенным оставалось восприятие тяжести депрессии даже среди самопровозглашенных прогрессистов. В марте 1931 года, спустя почти полтора года после биржевого краха, у них все ещё не было ни целостного анализа происходящего, ни согласованного плана действий. Скудное участие в конференции прогрессистов — губернатор Нью-Йорка Франклин Д. Рузвельт отказался от приглашения, хотя и прислал сочувственное послание, в котором подчеркивал свою сельскохозяйственную и гидроэнергетическую политику, что очень понравилось Норрису, — свидетельствовало о сохраняющейся политической невесомости организованных альтернатив лидерству Гувера в борьбе с депрессией. Гувер мог потерять контроль над Конгрессом, но он ещё не столкнулся с явной организованной оппозицией.

После того как в марте 1931 года была закрыта сессия семьдесят первого Конгресса, Конгресс мог собраться вновь только в декабре 1900 года, если только президент не созовет его на специальную сессию, чего Гувер, помня о тарифном фиаско на последней специальной сессии и имея в виду перспективы демократической палаты и неконтролируемого сената в новом Конгрессе, по понятным причинам делать не стал. Обнимашки с партизанской политикой по-прежнему оскорбляли его. Он оставался менеджером, а не политиком. Возможно, длительный перерыв в работе Конгресса даже показался ему возможностью взять на себя руководство борьбой с депрессией, не подвергаясь назойливому вмешательству законодателей. Ярость демократического антагонизма, жаловался в своих мемуарах измученный Гувер, «никто не мог измерить или примирить».[117] Эти опасения по поводу беглого законодательного органа укрепили и без того глубокое стремление Гувера бороться с экономическим кризисом не с помощью законов, а с помощью добровольного сотрудничества, организованного президентом. Таким образом, девятнадцать тридцать один год ознаменовал долгий сезон одиночной президентской борьбы с набирающими силу силами величайшей экономической катастрофы страны.

НО В ТО ЖЕ ВРЕМЯ он ознаменовал собой резкое ускорение этих сил. Вплоть до последних недель 1930 года американцы могли с полным основанием считать, что оказались втянуты в очередное рутинное падение бизнес-цикла, периодически поражавшее их традиционно бурно развивающуюся экономику. Их ситуация была болезненной, но не непривычной, а их президент в любом случае предпринимал беспрецедентно энергичные меры по исправлению ситуации. Затем, в последние недели года, по банковской системе прокатилась эпидемия банкротств, предвещая сползание экономики в тёмные и чуждые глубины.

«Наша банковская система была самым слабым звеном во всей нашей экономической системе, — считал Гувер, — элементом, наиболее чувствительным к страху… самой страшной частью мрачной трагедии, с которой мне пришлось иметь дело».[118] Американские банки прогнили даже в хорошие времена. На протяжении 1920-х годов они терпели крах с частотой более пятисот в год. В девятнадцать двадцать девять было приостановлено 659 банковских операций, что вполне укладывалось в нормальный диапазон для этого десятилетия. В октябре девятнадцать тридцать произошло примерно столько же крахов. Затем, с тошнотворной быстротой, шестьсот банков закрыли свои двери в последние шестьдесят дней года, доведя годовой итог до 1352.

В основе слабости американской банковской системы лежало огромное количество банков и запутанная структура, которая удерживала их вместе — или не удерживала. Будучи наследием давней войны Эндрю Джексона с центральными банками, свободная американская финансовая система бессистемно развивалась в течение столетия и в 1929 году насчитывала около двадцати пяти тысяч банков, работавших под пятьюдесятью двумя различными режимами регулирования. Многие учреждения были катастрофически недокапитализированы. Картер Гласс, отец Федеральной резервной системы, созданной в 1913 году, осуждал их как не более чем «ломбарды», которыми часто управляют «люди из маленьких бакалейных лавок на углу, называющие себя банкирами, и все, что они знают, — это как сбрить банкноту».[119] Филиальный банкинг, с помощью которого хорошо капитализированные столичные учреждения удовлетворяли банковские потребности небольших отдалённых населенных пунктов, мог бы обеспечить стабильность банковской системы. Но филиалы были исторической мишенью популистских нападок на дьявольскую «денежную власть» и поэтому были практически неизвестны в Соединенных Штатах, в отличие от почти всех других сравнительно развитых стран; в 1930 году филиалы имелись только у 751 американского банка. Подавляющее большинство американских банков были, в практических целях, одиночными (на банковском жаргоне — «унитарными») учреждениями, которые в случае паники могли рассчитывать только на собственные ресурсы. Около трети всех банков являлись членами Федеральной резервной системы, которая теоретически могла оказать некоторую помощь в трудную минуту, но, как показали события, в решающий момент ФРС оказалась роковым образом неадекватной.[120]

В конце 1930 года страх охватил эту ветхую финансовую структуру, как огонь карточный домик. Что именно послужило причиной пожара, доподлинно неизвестно, но в ноябре 1930 года катастрофа впервые вспыхнула в Национальном банке Кентукки в Луисвилле, а затем распространилась на группы дочерних банков в соседних Индиане, Иллинойсе, Миссури и, в конце концов, в Айове, Арканзасе и Северной Каролине. Толпы кричащих вкладчиков подходили к окошкам кассиров, чтобы забрать свои сбережения. Банки, в свою очередь, пытались сохранить свою ликвидность перед лицом ускоряющегося изъятия средств, привлекая кредиты и продавая активы. В отчаянном поиске наличных денег осажденные банки выбрасывали на рынок свои портфели облигаций и недвижимости — рынок уже был подавлен крахом 1929 года — и тем самым ещё больше снижали стоимость активов в других надежных учреждениях, подвергая опасности всю банковскую систему. Этот порочный круг — классический кризис ликвидности, увеличенный до чудовищных масштабов в чрезвычайно многочисленном и неорганизованном мире американских банков, — вскоре грозил превратиться в ревущий торнадо, который вырвал бы финансовое сердце из экономики.

Сначала паническая лихорадка поразила лишь хронически анемичные сельские банки. Но 11 декабря 1930 года она вплотную подошла к центральной нервной системе американского капитализма, когда закрылся нью-йоркский Bank of United States. Банк Соединенных Штатов, известный в народе как «Банк брючников», принадлежал и управлялся евреями и хранил вклады тысяч еврейских иммигрантов, многие из которых были заняты в швейном производстве. Некоторые наблюдатели, как тогда, так и позже, объясняли его крах преднамеренным отказом старых финансовых домов Уолл-стрит, особенно воинственно нееврейского Дома Моргана, прислушаться к призыву Федеральной резервной системы прийти на помощь.[121]

Приостановка деятельности Банка Соединенных Штатов стала крупнейшим банкротством коммерческого банка в истории Америки до этого времени. В нём хранились сбережения около четырехсот тысяч человек на общую сумму почти 286 миллионов долларов, но ущерб, нанесенный его закрытием, невозможно было подсчитать холодными цифрами. Закрытие его дверей стало гротескным примером того, как психологическое восприятие так же сильно, как и расчеты бухгалтеров, поколебало доверие к банковской системе. Само название банка вводило многих людей в стране и за рубежом в заблуждение, заставляя считать его неким официальным учреждением, что усиливало страшные последствия его краха. Ещё важнее то, что неспособность Федеральной резервной системы организовать спасательную операцию, по словам одного банкира из штата Нью-Йорк, «пошатнула доверие к Федеральной резервной системе больше, чем любое другое событие за последние годы».[122] Когда это доверие было подорвано, банки ещё более лихорадочно бросились защищать себя, мало заботясь о здоровье банковской системы в целом.

Банковская паника конца 1930 года была страшной, но что она предвещала? Был ли это конец или начало? Была ли больна только банковская система, или американские банки стали лишь наиболее заметными жертвами всемирного дефляционного цикла? Некоторые наблюдатели рассматривали банковскую панику в конце 1930 года как последний ужасный спазм экономической болезни, начавшейся годом ранее. Трудности банков Среднего Запада можно было объяснить продолжающейся сельскохозяйственной депрессией; крах банка Bank of United States можно было рассматривать как отложенное последствие краха 1929 года. (Его филиал, занимавшийся ценными бумагами, спекулировал сомнительными акциями, и два его владельца впоследствии были посажены в тюрьму). Действительно, в первом квартале 1931 года темпы банкротства банков резко замедлились, а многие показатели экономической активности пошли вверх. Промышленное производство выросло. Выросла заработная плата и доходы населения. Многие американцы, включая Герберта Гувера, позволили себе осторожную надежду на то, что финансовые потрясения конца 1930 года, возможно, ознаменовали начало конца. Некоторые более поздние наблюдатели согласились с этим. «В целом, — заключают два ведущих исследователя депрессии, — цифры за первые четыре или пять месяцев 1931 года, если рассматривать их без учета того, что последовало в действительности, имеют много признаков завершения цикла и начала возрождения».[123] Но «то, что последовало на самом деле», показало, что это кажущееся дно было лишь промежуточной станцией к ещё более глубокой депрессии. Банковская паника конца 1930 года в конечном счете оказалась открытием люка для ещё более ужасной катастрофы.

В этот критический час банкам нужна была ликвидность: деньги, с помощью которых можно было удовлетворить требования вкладчиков. Но, как ни странно, усилия отдельных банков по поддержанию ликвидности привели к сокращению денежной массы, ужесточению кредитования и неумолимому сгущению системы в целом. В штате Юта банкиру Марринеру Экклзу удалось продержать своё учреждение открытым в течение мучительного дня массового изъятия денег вкладчиками только благодаря тому, что он приказал своим кассирам работать в замедленном темпе, намеренно отсчитывая суммы в мелких купюрах шумным толпам клиентов, которые толпились на его банковском этаже, требуя свои наличные. «После этого, — говорит Экклз, — нам пришлось принять грубую и отвратительную кредитную и инкассаторскую политику. В тех обстоятельствах жить в одиночку было не очень приятно».

Размышляя о своём затруднительном положении, Экклз «начал задаваться вопросом, было ли поведение таких банкиров, как я, во времена депрессии мудрым. Не внесли ли мы все свой вклад в ухудшение ситуации, просто пытаясь сохранить ликвидность в условиях экономического давления дефляции? Заставляя ликвидировать кредиты и ценные бумаги, чтобы удовлетворить требования вкладчиков, не способствовали ли мы снижению цен и тем самым не усложняли ли нашим должникам возможность вернуть то, что они у нас заняли? Не затягивали ли мы своей политикой кредитных ограничений в период резкой дефляции двойную петлю на горле экономики, которая и так задыхалась? Разве во время дефляции рациональной политикой не было бы смягчение денежно-кредитной политики?»[124] Это была бы действительно рациональная политика. Собственно, именно эту политику Гувер и продвигал в течение нескольких недель после краха. Но теперь, в роковой второй половине 1931 года, своеобразное созвездие факторов блокировало её эффективную реализацию. По иронии судьбы, само существование Федеральной резервной системы, казалось, освобождало крупные частные банки, такие как Дом Моргана, от роли разжижителей, которую они брали на себя во время предыдущих паник, таких как 1907 год. В самой Федеральной резервной системе образовался вакуум лидерства после смерти в 1928 году Бенджамина Стронга, управляющего Нью-Йоркским федеральным резервным банком и долгое время занимавшего доминирующее положение в ФРС, что привело к почти полному параличу после неудачной попытки поддержать Банк Соединенных Штатов в конце 1930 года. Кроме того, как вскоре показали события, события за пределами Соединенных Штатов фатально запутали усилия системы по преодолению банковского кризиса.

До начала 1931 года американская депрессия казалась в основном результатом американских причин. Десятилетний застой в сельском хозяйстве, спад продаж на автомобильном и жилищном рынках, пиратские злоупотребления на Уолл-стрит, стремительное падение стоимости активов во время краха, беды анархической банковской системы — этих проблем, конечно, было достаточно. Но это были внутренние проблемы, и ни один американец не понимал их лучше, чем Герберт Гувер, и ни один лидер не был лучше подготовлен к тому, чтобы взяться за оружие против них. Но теперь Европа собиралась добавить страшный, непосильный груз к и без того непосильному бремени Гувера. Вскоре то, что в 1931 году ещё называлось депрессией, должно было превратиться в беспрецедентное бедствие, известное истории как Великая Депрессия.

3. Испытание Герберта Гувера

Гувер будет известен как величайший невинный свидетель в истории… храбрый человек, доблестно сражавшийся, но тщетно, до конца.

— Уильям Аллен Уайт, 1932 г.

Уже в декабре 1930 года Гувер заявил, что «основные силы депрессии сейчас находятся за пределами Соединенных Штатов». Возможно, в тот момент его заявление было слишком самозащитным и преждевременным, но вскоре события придали словам президента леденящий душу оттенок пророчества, поскольку ударные волны от разрушающейся международной экономической системы обрушились на Соединенные Штаты со смертельной силой. До начала 1931 года, середины своего президентского срока, Гувер был агрессивным и уверенным в себе бойцом, ведущим активное наступление на экономические кризисы. Теперь же международные события безжалостно заставили его вернуться в оборону. Его главными целями стали контроль за ущербом и даже самосохранение национальной экономики. В конце 1931 года он резко заявляет: «Сейчас перед нами стоит проблема не спасения Германии или Британии, а спасения самих себя».[125]

С весны 1931 года это стало постоянной темой Гувера: глубочайшие источники бедствия находятся за пределами Америки. С этого времени также стало ясно, что эта депрессия — не просто очередная циклическая долина, а исторический водораздел, нечто гораздо большее по масштабам и более грозное по своим последствиям, чем все, что было до неё. Беспрецедентное событие, оно должно иметь экстраординарные причины. Гувер нашел их в самом судьбоносном эпизоде столетия. Именно сейчас он начал развивать тезис, с которого начал свои «Мемуары»: «По большому счету главной причиной Великой депрессии была война 1914–1918 годов».[126]

Весной 1931 года, объяснял Гувер, «как раз в тот момент, когда мы начали питать вполне обоснованные надежды, что находимся на пути к выходу из депрессии, наши скрытые страхи перед Европой реализовались в гигантском взрыве, потрясшем основы мировой экономической, политической и социальной структуры. В конце концов злые силы, вызванные экономическими последствиями войны, Версальским договором, послевоенными военными союзами с удвоенным довоенным вооружением, бешеными программами общественных работ по борьбе с безработицей, несбалансированными бюджетами и инфляцией, — все это разорвало системы на части».[127]

История подтверждает эту точку зрения. Война действительно подготовила почву для катастрофы, и не в последнюю очередь благодаря тому, что репарационные выплаты подкосили экономику Германии, ослабив тем самым европейскую экономику в целом и, не случайно, подготовив почву для прихода к власти Адольфа Гитлера. Зловещие силы, о которых говорил Гувер, появились на этой сцене в сентябре 1930 года, когда нацистская партия, воспользовавшись гнойным недовольством по поводу репараций и глубоко депрессивным состоянием немецкой экономики, добилась зловещих успехов на парламентских выборах. Это резкое наступление нацистов запустило цепную реакцию, детонация которой в конечном итоге потрясла даже самые отдалённые уголки американского сердца. Американцам, как позже остроумно заметил Гувер, «предстояло узнать об экономической взаимозависимости наций благодаря острому опыту, который постучался в двери каждого коттеджа».[128]

Стремясь лишить Гитлера его главной электоральной привлекательности путем укрепления немецкой экономики, канцлер Германии Генрих Брюнинг в марте 1931 года предложил создать таможенный союз Германии с Австрией. Французское правительство с мрачными подозрениями расценило предложение Брюнинга как первый шаг к аннексии Австрии Веймарской республикой — то, что побежденные немцы и австрийцы хотели осуществить в 1919 году, но что было категорически запрещено Версальским договором. Перспектива того, что Франция начнёт сжимать австрийские банки, чтобы сорвать замысел Брюнинга, вызвала банковскую панику в Вене. К маю вкладчики устроили беспорядки у здания крупнейшего австрийского банка, Кредитанштальта Луи Ротшильда, и банк закрыл свои двери. Затем проблемы распространились на Германию. Паника нарастала, и многие немецкие банки закрылись, а за ними последовали и соседние страны.

В основе этой тревожной цепи событий лежал запутанный вопрос о международных долгах и репарационных выплатах, возникших в результате войны 1914–18 годов. Одним из очевидных способов ослабить давление на осажденных немцев и австрийцев было разорвать цепь, отказавшись от этих обязательств или приостановив их выполнение. Соединенные Штаты могли бы возглавить этот процесс, простив или пересмотрев сроки выплаты 10 миллиардов долларов, которые им задолжали союзники, в основном Великобритания и Франция, в результате займов, предоставленных американским казначейством во время и сразу после войны. Партнер Morgan Томас П. Ламонт позвонил Гуверу 5 июня 1931 года, чтобы предложить именно это. Гувер уже самостоятельно изучал эту идею, но он напомнил Ламонту о её политической взрывоопасности. «Сидя в Нью-Йорке, как вы, — говорил Гувер, — вы не имеете ни малейшего представления о настроениях в стране в целом по поводу этих межправительственных долгов».[129]

Ламонт задел узловатый политический нерв, ганглии которого были заложены в Версальском мирном соглашении 1919 года, а концы — сырыми и чувствительными в Америке 1931 года. В Версале победители заставили побежденную Германию признать свою вину за войну и, как следствие, выплатить репарации на сумму около 33 миллиардов долларов. Немцы стонали под этим долговым бременем на протяжении 1920-х годов. Они дважды пересматривали его условия, добившись продления срока выплаты по плану Доуза в 1924 году и дальнейшего пересмотра сроков, а также снижения общей суммы долга по плану Янга в 1929 году.

Хотя Соединенные Штаты выдвинули лишь номинальные требования о выплате репараций Германии, и Чарльз Г. Доуз, и Оуэн Д. Янг были американцами. Своей одноименной ролью в переговорах о долге они были обязаны тому, что их страна вышла из мировой войны в непривычном для себя положении ведущего международного кредитора. Казначейство США ссужало деньги правительствам союзников в военное время, а частные американские банкиры ссужали Германии значительные суммы в 1920-х годах. Немцы рассчитывали на постоянное поступление частных американских кредитов для выплаты репараций британцам и французам, которые, в свою очередь, обращали эти суммы на свои собственные счета в американском казначействе.

Эта сюрреалистическая финансовая карусель была нестабильна по своей сути. Она была грубо выведена из равновесия, когда крах фондового рынка в конце 1929 года иссушил американский кредитный колодец, выбив важнейшее звено из цепи международных денежных потоков. В этом смысле можно утверждать, что американский крах помог инициировать глобальную депрессию, но Гувер все равно утверждает, что шок от краха обрушился на глобальную финансовую систему, уже деформированную и уязвимую из-за войны.

Со своей стороны, союзники не раз предлагали ослабить свои требования к Германии, но только при условии, что их собственные обязательства перед Соединенными Штатами будут прощены. Французская палата депутатов в 1929 году сделала драматический акцент на этой идее, когда прямо постановила покрыть свои платежи Соединенным Штатам за счет немецких репараций. Этот жест возмутил американцев.

Упорные республиканские администрации 1920-х годов отказывались признавать какую-либо связь между репарациями Германии и долгами союзных правительств перед казначейством США. Все усилия по сокращению этих межправительственных долгов широко рассматривались в США как уловки, направленные на то, чтобы переложить бремя расходов на войну с европейцев на американцев. По мере того как в послевоенное десятилетие распространялось разочарование в бесполезности и ошибочности отхода Вудро Вильсона от изоляционистских принципов в 1917 году, американцы не были настроены рассматривать вопрос о принятии на себя большей доли расходов на войну. Народные чувства по этому вопросу были ещё больше подогреты позицией Уолл-стрит, которая выступала за отмену военных долгов не в последнюю очередь потому, что прощение правительственных займов сделало бы её собственные частные займы более надежными. На Главной улице, особенно в атмосфере после краха, подобное мышление, столь очевидное желание пожертвовать долларами налогоплательщиков ради обеспечения безопасности банкиров, было анафемой. Таким образом, железное требование полной выплаты военных долгов союзников стало не только финансовым, но и политическим и психологическим вопросом, тотемом отвращения к коррумпированной Европе, сожаления о вмешательстве в европейскую войну и решимости провинциальной Америки не поддаваться на уговоры шелковистых международных финансистов.

ИМЕННО ОБ ЭТОМ чувстве — жалком, изоляционистском, антиевропейском, антиуоллстритовском и горячем — Гувер напомнил Ламонту по телефону 5 июня. Чтобы понять его глубину и температуру, нужно оценить политическую смелость предложения Гувера от 20 июня 1931 года о том, чтобы все страны соблюдали годичный мораторий на «все выплаты по межправительственным долгам, репарациям и долгам помощи, как основным, так и процентным».[130] Хотя Конгресс в конце концов ратифицировал это предложение, Гувер подвергся жестоким нападкам за то, что выдвинул его. Один из конгрессменов-республиканцев осудил его как «восточного потентата, опьяненного властью… агента Германии». Несколько непоследовательно сенатор-республиканец от Калифорнии Хайрем Джонсон, уже с недоверием относившийся к опасному, по его мнению, интернационализму Гувера, стал называть его «англичанином в Белом доме». Старый враг Гувера Джордж Норрис выразил тревогу многих, сказав, что «я не могу не подозревать, что [годичный мораторий] является предвестником аннулирования баланса… причитающегося нам от иностранных правительств».[131] (Подозрения Норриса в конечном итоге подтвердились, питая ещё более сильные изоляционистские настроения позднее в течение десятилетия).

Мораторий на выплаты по межправительственному долгу должен был дать немецким банкирам необходимую передышку. Вслед за этим Гувер заключил соглашение о «стоп-кадре», по которому частные банки также обязались не предъявлять к оплате свои немецкие бумаги. В совокупности эти меры были направлены на то, чтобы успокоить немецкий глаз мирового финансового урагана и тем самым избавить американскую финансовую систему от его ярости. Это были позитивные и решительные инициативы, но, как позже сетовал Гувер, они обеспечили «лишь кратковременную передышку, поскольку более крупные силы [кризиса] теперь начали, как волки, вгрызаться в финансовые жилы Британии».[132] Несмотря на все его усилия, говорил Гувер, используя металлургические обороты речи, которые соответствовали его шахтерскому происхождению, «опасения стали проникать в финансовый мир, как ртуть».[133]

Но металлом, который имел значение в 1931 году, была не ртуть. Это было золото. Большинство стран все ещё придерживались золотого стандарта, и, за редким исключением, большинство экономистов и государственных деятелей почитали золото с мистической преданностью, напоминающей религиозную веру. Золото лежало в основе самого священного символа национального суверенитета — денег. Оно гарантировало ценность денег; более того, оно гарантировало ценность национальной валюты за пределами её собственных границ. Поэтому золото считалось незаменимым в международной торговой и финансовой системе. Государства выпускали свои валюты в количестве, определяемом соотношением количества денег в обращении и золотого запаса. Теоретически приток золота должен был расширить денежную базу, увеличить количество денег в обращении и тем самым взвинтить цены и снизить процентные ставки. Отток золота якобы имел обратный эффект: сокращение денежной базы, уменьшение денежной массы, сдувание цен и повышение процентных ставок. Согласно правилам игры с золотым стандартом, страна, теряющая золото, должна была сдуть свою экономику — снизить цены, чтобы стимулировать экспорт, и повысить процентные ставки, чтобы обратить вспять отток капитала. Предполагалось, что эти эффекты будут происходить практически автоматически. На практике система золотых стандартов была менее систематичной, менее ограниченной правилами и более асимметричной, чем это допускала теория. Она также не обязательно работала автоматически. Страны, теряющие золото, действительно находились под сильным давлением, вынуждая их ужесточать кредитную политику или рисковать дефолтом по своим обязательствам, связанным с обменным курсом. Последний вариант считался непомерно дорогим; события вскоре доказали, что это не так. К тому же страны-кредиторы не были обязаны нагнетать инфляцию при поступлении золота. Они могли просто «стерилизовать» излишки золота и продолжать жить как прежде, оставляя страны, теряющие золото, на произвол судьбы.

Связывая мировую экономику воедино, золотой стандарт теоретически гарантировал, что экономические колебания в одной стране будут передаваться другим. На самом деле именно эта передача должна была гасить колебания и поддерживать глобальную систему в равновесии. Считалось, что в хорошую экономическую погоду золотой стандарт работает более или менее механически, как своего рода благотворный гидравлический насос, который поддерживает цены и процентные ставки стабильными или колеблющимися только в узких пределах во всей мировой торговой системе.

Однако в условиях плохой экономической погоды 1931 года огромные потоки, исходящие из национальных экономических кризисов в Австрии и Германии, грозили захлестнуть другие страны, и международный водопровод сломался. То, что Гувер назвал «беженским золотом» и «беглым капиталом», стало безудержно метаться туда-сюда по каналам системы перекачки золотых стандартов. Гувер сравнил панические и скачкообразные движения золота и кредитов, «постоянно гонимые страхом по всему миру», с «пушкой на палубе мира в бушующем море».[134] Страны с и без того депрессивной экономикой оказались не готовы к дальнейшей дефляции из-за потери золота. Чтобы защитить себя, они повысили тарифные барьеры и ввели контроль над экспортом капитала. Почти все они в конце концов отказались от золотого стандарта как такового. Напуганные и потрепанные, с рифами и вантами, практически все государственные корабли взяли курс на безопасное убежище. Когда шторм наконец утих, мир навсегда преобразился. Золотой стандарт, существовавший до 1931 года и являвшийся ковчегом завета международного экономического порядка на протяжении более чем столетия, уже никогда не будет полностью восстановлен в скинии мировой торговли.

Британия сделала роковой шаг 21 сентября 1931 года. Лишившись золота из-за нервных европейских кредиторов и политически не желая предпринимать дефляционные шаги, чтобы вернуть золото на английские берега, Британия объявила дефолт по дальнейшим золотым платежам иностранцам.[135] Более двух десятков других стран быстро последовали этому примеру. Джон Мейнард Кейнс, который уже вовсю муссировал еретические теории об «управляемой валюте», радовался «разрыву наших золотых оков».[136] Но большинство наблюдателей, включая Гувера, считали отказ Великобритании от золотого стандарта катастрофой. В меткой метафоре Гувер сравнил британскую ситуацию с положением обанкротившегося банка, столкнувшегося с требованиями вкладчиков, но неспособного превратить свои активы в наличность и вынужденного закрыть свои двери. Разница заключалась в том, что Британия была не мелким сельским банком, а центральным столпом мировой финансовой структуры. Когда она приостанавливала платежи, мировая торговля замирала.

Мораторий, соглашение об остановке и отказ Великобритании от золота означали, что огромное количество мировых финансовых активов — все, что могло претендовать на австрийские, немецкие, британские банки или банки любой другой страны, отказавшейся от золота, — теперь было заморожено. Соединенные Штаты уже помогли закупорить артерии мировой торговли, установив высокие тарифные барьеры и ограничив отток капитала после краха на Уолл-стрит. Теперь, когда мировая финансовая кровь застыла, международная экономика замедлилась до арктической неподвижности. Германия вскоре провозгласит политику национальной самодостаточности. Британия в Оттавских соглашениях 1932 года фактически создала закрытый торговый блок — так называемую систему имперских преференций, отгородив Британскую империю от торговли других стран. Объем мирового бизнеса сократился с примерно 36 миллиардов долларов в 1929 году до 12 миллиардов долларов в 1932 году.

Удар по американской внешней торговле был пагубным последствием отказа Британии от золота, но вряд ли фатальным. В то время Соединенные Штаты просто не зависели от внешней торговли в такой степени, как другие страны, о чём свидетельствовали высокие защитные тарифы 1922 и 1930 годов.

Ещё более тяжелым было наказание, которое немецкая паника и британский отказ от золота нанесли и без того пошатнувшейся американской финансовой системе, все ещё содрогавшейся от череды банковских крахов в последние недели 1930 года. Американские банки держали на балансе около 1,5 миллиарда долларов в немецких и австрийских обязательствах, которые на данный момент фактически ничего не стоили. Хуже того, психология страха стремительно переполняла международные границы, мрачно и стремительно проносясь от Центральной Европы до Великобритании. Теперь она захлестнула и Соединенные Штаты. Иностранные инвесторы начали выводить золото и капитал из американской банковской системы. Отечественные вкладчики, которых однажды укусили, но которые дважды стеснялись, с новой силой набросились на банки, вызвав кризис ликвидности, который превзошел панику последних недель 1930 года. Этот кризис послужил репетицией и основой для полномасштабной катастрофы, которая разразилась в 1931 году. За месяц, последовавший за прощанием Британии с золотом, обанкротились пятьсот двадцать два банка. К концу года 2294 американских банка приостановили свою деятельность, что почти в два раза больше, чем в 1930 году, и стало абсолютным американским рекордом.[137] Американские банки теперь обильно кровоточили от двух ран: одна была нанесена внутренними беглецами с депозитов, а другая — иностранным изъятием капитала. К сожалению, правила игры с золотым стандартом, как их понимал Гувер и большинство американских банкиров, диктовали, что вторая проблема должна превалировать над первой. Теоретически американские центральные банковские власти должны были принять дефляционные меры; на практике они так и поступили. Эта принудительная дефляция в контексте уже дефляционной экономики была извращенной логикой золотого стандарта, против которой выступал Кейнс. Чтобы сдержать отток золота, Федеральная резервная система повысила ставку редисконтирования, как и предписывала доктрина золотого стандарта. На самом деле ФРС действовала беспрецедентно решительно, повысив ставку на целый процентный пункт всего за одну неделю. Однако банковская система в целом нуждалась не в более жестких, а в более легких деньгах, как знали Марринер Экклз и другие банкиры, чтобы удовлетворить требования паникующих вкладчиков.

Дефляционная дисциплина золотого стандарта теперь предстала перед американцами в обнаженном виде, как и перед британцами всего несколькими неделями ранее. Британия отказалась от золотого стандарта, что позволило ей продвинуться по пути хотя бы скромного экономического восстановления в 1932 году. Через полтора года Франклин Рузвельт сделает то же самое для Соединенных Штатов, создав совершенно новые условия для проведения монетарной и фискальной политики. Однако на данный момент Гувер предпочел бороться в жестко ограничивающих рамках золотого стандарта. Почему?

Ответ следует искать в наследии восприятия и понимания экономической теории, которое лишь нехотя уступило место поколению, последовавшему за президентством Гувера. Вплоть до его времени, на протяжении столетия или более, мир знал лишь короткие и болезненные перерывы в режиме золотого стандарта. Широко распространено было мнение, что другой действенной основы, на которой можно было бы сделать валюту надежной и на которой могла бы функционировать международная экономика, просто не существует. Без привязки к золоту стоимость национальных денег считалась произвольной и непредсказуемой. Валюта становилась «мягкой», возможно, неконвертируемой, а сделки через национальные границы превращались в рискованные азартные игры. Отказ от золота, по словам Гувера, означал, что «ни один торговец не мог знать, что он может получить в качестве оплаты к моменту поставки своего товара».[138] К 1931 году Джон Мейнард Кейнс уже почти десять лет пытался разработать теорию управления национальной и международной валютой, которая не зависела бы от золота. Но даже на этом этапе идеи Кейнса не были полностью разработаны (его великий труд, «Общая теория занятости, процента и денег», появится только в 1936 году), и в этом вопросе в то время он имел самую скромную аудиторию как среди экономистов, так и среди государственных деятелей.

ТАКИМ ОБРАЗОМ, в конце 1931 года Гувер столкнулся с гораздо более серьёзным и сложным кризисом, чем годом ранее. Перед лицом этих новых обстоятельств он прибег к новой тактике: агрессивной попытке сбалансировать федеральный бюджет путем повышения налогов. Эта политика подверглась резкой критике со стороны экономистов более позднего периода, которые должны были узнать из «Общей теории» Кейнса, что лекарством от депрессии является не бюджетный баланс, а преднамеренные дефицитные расходы. На самом деле, идея о том, что дефицит государственного бюджета может компенсировать спады делового цикла, была актуальна в академических и политических кругах на протяжении 1920-х годов, и сам Гувер был знаком с этим направлением мысли. В мае 1931 года государственный секретарь Генри Стимсон записал в своём дневнике, что Гувер решительно выступал против балансировщиков бюджета в своём собственном кабинете. «Президент сравнил это с военными временами», — пишет Стимсон. «Он сказал, что во время войны никто не мечтал о сбалансировании бюджета. К счастью, мы можем занимать».[139]

Однако после отказа Великобритании от золота и возобновления банкротства банков в последней половине 1931 года Гувер изменил своё мнение и потребовал значительного повышения налогов. Он разработал и представил в Конгресс законопроект, который стал Законом о доходах 1932 года. Ему, конечно, предстояло столкнуться с перспективным дефицитом, который, как и многое другое в эту эпоху, выходил за рамки всех известных прецедентов. Федеральный бюджет 1932 года в итоге окажется в минусе на 2,7 миллиарда долларов — это самый большой дефицит мирного времени в американской истории на тот момент, и эта цифра составляла почти 60 процентов федеральных расходов. Ни один дефицит «Нового курса» не был бы пропорционально больше. По иронии судьбы, Франклин Д. Рузвельт вскоре сделал дефицит федерального бюджета центральным элементом своей атаки на Гувера в ходе президентской избирательной кампании 1932 года.

Но ни рефлекторная фискальная ортодоксия, ни даже ошеломляющие размеры бюджетных цифр не объясняют в полной мере решение Гувера в конце 1931 года обратиться к Конгрессу с просьбой о повышении налогов. По крайней мере, не менее важным, чем эти соображения, было состояние мышления Гувера на тот момент относительно причин, характера и лечения депрессии и своеобразного созвездия обстоятельств, в которых он оказался. По мнению Гувера, депрессия — или Великая депрессия, как её можно было бы теперь с полным основанием назвать, — возникла в результате краха европейских банковских и кредитных структур, изуродованных стрессами мировой войны. Как считал Гувер, сила этого краха передалась Соединенным Штатам через механизм золотого стандарта, и его воздействие грозило затопить и без того хаотичную и барахтающуюся американскую банковскую систему. Строгое следование правилам золотого стандарта диктовало Соединенным Штатам дальнейшую дефляцию, но откровенная дефляция была для Гувера непереносима. Его главной целью было влить живительную ликвидность в американскую кредитную систему, иссушенную внутренними банками, иностранными банками и жесткой денежной политикой Федеральной резервной системы, направленной на защиту золотого стандарта. Разжижая систему, он сделает деньги доступными для заимствования бизнесом, тем самым способствуя общей экономической активности и восстановлению. Путем сложных рассуждений, учитывающих как психологические, так и сугубо экономические факторы, Гувер убедил себя в том, что повышение налогов стабилизирует банковскую систему и тем самым создаст желаемую ликвидность. Критики Гувера и тогда, и позже настаивали на том, что такой косвенный или «нисходящий» подход недостаточен, что только прямое стимулирование экономики за счет крупных государственных расходов на помощь и общественные работы окажет необходимый тонизирующий эффект. Обмен мнениями между министром финансов Гувера Огденом Миллсом и сенатором-демократом от Нью-Йорка Робертом Вагнером во время слушаний по законопроекту о помощи безработным в 1932 году как нельзя лучше отражает различия в экономических философиях. «Я хочу растопить лёд, предоставляя кредиты промышленности, чтобы кто-то начал тратить деньги», — сказал Миллс. «Я пытаюсь заставить людей работать, а вы не хотите сотрудничать», — обвинил Вагнер.[140]

Даже Кейнс в это время поддержал подход Гувера. Выступая в мае 1931 года на конференции по безработице в Чикагском университете, он сказал: «Я думаю, что аргументы в пользу общественных работ в этой стране гораздо слабее, чем в Великобритании… Я думаю, что в этой стране… средства возвращения к состоянию равновесия должны быть сосредоточены на ставке процента» — другими словами, на ослаблении кредита путем укрепления банковской системы. Лишь позднее Кейнс подробно развил аргумент, который он кратко изложил в своей книге «Трактат о деньгах», вышедшей в 1930 году: в некоторых случаях «недостаточно, чтобы центральный орган власти был готов предоставить кредит… он также должен быть готов занять». Другими словами, правительство должно само продвигать программу внутренних инвестиций.[141]

Именно в этом контексте состояния экономических знаний и конкретных обстоятельств в Соединенных Штатах и мире в конце 1931 года следует понимать просьбу Гувера о повышении налогов. Бюджет правительства повсеместно рассматривался как символ и суть обязательства страны поддерживать стоимость своей валюты. Поэтому сбалансирование бюджета, успокаивая иностранных кредиторов, должно было уменьшить изъятие ими золота. Если говорить более конкретно, то увеличение доходов за счет налогообложения, в отличие от заимствований, выведет правительство из конкуренции с частными заемщиками на уже сжатых кредитных рынках, что поможет сохранить низкие процентные ставки. Сохранение низких процентных ставок, в свою очередь, не только облегчит заимствования для бизнеса, но и сохранит стоимость облигаций, все ещё хранящихся в сильно ослабленных портфелях банков, тем самым ослабляя давление на дальнейшую ликвидацию банковских активов. Короче говоря, просьба о повышении налогов, как объяснил Герберт Стайн, «была своего рода программой поддержки облигаций, которая должна была осуществляться за счет налоговых поступлений, а не за счет вновь созданных денег. Её следует понимать в свете нежелания или неспособности Федеральной резервной системы поддержать облигации путем создания новых денег осенью 1931 года… Важным моментом является то, что решение о повышении налогов было принято в условиях роста процентных ставок, падения цен на облигации, роста приостановки деятельности банков и большого оттока золота. Более спокойное отношение к балансированию бюджета [такое, как было принято Гувером всего шестью месяцами ранее] появилось в политике правительства только при администрации Рузвельта, когда все эти условия радикально изменились».[142]

Закон о доходах 1932 года прошел через Конгресс лишь с номинальной оппозицией. Спорное предложение о введении национального налога с продаж было в итоге исключено, но окончательный вариант закона повысил налоги по всем статьям и привел полмиллиона новых налогоплательщиков (в общей сложности около 1,9 миллиона) в федеральную налоговую систему за счет сокращения льгот для малоимущих. Закон предусматривал удвоение федеральных налоговых поступлений и определял основные характеристики налоговой структуры на оставшуюся часть десятилетия. Все последующие усилия по пересмотру налогового кодекса в 1930-е годы были направлены на дальнейшее увеличение налоговых поступлений. Короче говоря, в вопросе о святости сбалансированного бюджета Гувер надежно стоял в рамках широкого консенсуса, который сохранялся вплоть до Второй мировой войны, когда, не случайно, федеральная налоговая система была расширена ещё более значительно. Спикер Гарнер нехотя отказался от поддержки идеи введения налога с продаж, но сказал своим коллегам в Палате представителей: «Я бы ввел любой налог, налог с продаж или любой другой, чтобы… сбалансировать бюджет… Страна сейчас находится в таком состоянии, что самые худшие налоги, которые вы можете ввести, будут лучше, чем отсутствие налогов вообще». После этого он с иронией попросил всех членов, которые вместе с ним верят в сбалансированный бюджет, подняться со своих мест. Ни один представитель не остался сидеть на месте.[143]

ПРИВЕРЖЕННОСТЬ ГУВЕРА поддержанию золотого стандарта представляла собой чистейшую, наиболее традиционную экономическую ортодоксию. Но хотя его приверженность сбалансированному бюджету имела тот же вид ортодоксальности, на самом деле она была обусловлена скорее особыми обстоятельствами момента, чем некритичной верой в принятую фискальную мудрость. В своих усилиях по разжижению кредитной системы Гувер вскоре покажет себя способным на самую прагматичную и далеко идущую экономическую гетеродоксию. Эти усилия станут испытанием всех его творческих и командных способностей и в конце концов приведут его и страну на неизведанную экономическую и политическую территорию. С этой фазы кризиса начинается период экспериментов и институциональных инноваций, который продолжится в период «Нового курса».

Гувер сделал первые шаги на этой новой территории воскресным вечером 4 октября 1931 года, когда он тихо выскользнул из Белого дома, чтобы присоединиться к группе банкиров, которых он созвал для встречи с ним в элегантном доме министра финансов Меллона на Массачусетс-авеню. В ходе напряженной беседы, затянувшейся до самого утра, он настоял на том, чтобы более сильные частные банки создали кредитный пул в размере 500 миллионов долларов для помощи более слабым учреждениям. В результате этих переговоров возникла Национальная кредитная ассоциация. Это был пул частных банкиров, и как таковой он свидетельствовал о том, что Гувер по-прежнему предпочитал негосударственные, волюнтаристские подходы. Но обстоятельства её рождения и недолгой жизни также свидетельствовали о растущем признании, даже в высших кругах капитализма, который долгое время считался смертельно опасным для государственного вмешательства, и, более того, в сознании самого Гувера, о неуместности волюнтаристского подхода.

Банкиры, собравшиеся под сверкающими люстрами Меллона 4 октября, согласились с просьбой Гувера, но, как он позже писал, «постоянно возвращались к предложению, чтобы это сделало правительство… Я вернулся в Белый дом после полуночи подавленным, как никогда раньше». После нескольких недель работы и выдачи кредитов на мизерную сумму в 10 миллионов долларов, писал Гувер, «Национальная кредитная ассоциация банкиров стала ультраконсервативной, затем боязливой и, наконец, умерла…… Её члены — и весь деловой мир — опустили руки и попросили правительство принять меры».[144]

В этот момент Гувер стоял на берегу политического и идеологического Рубикона. Более чем двумя годами ранее он осторожно перешагнул его, создав финансируемые из федерального бюджета корпорации по стабилизации сельского хозяйства. Теперь он погрузился в него с головой. Отчаявшись спасти банковскую систему, разочаровавшись в робости частного капитала и столкнувшись с требованием бизнес-сообщества принять «правительственные меры», он предложил ряд мер, которые были равносильны отречению от его собственных волюнтаристских принципов. Эти меры, которые иногда объединяют как «вторую программу» Гувера по борьбе с депрессией (чтобы отличить их от добровольных соглашений о заработной плате и частном строительстве конца 1929 года), в конечном итоге помогут совершить революцию в американском финансовом мире. Они также заложили основу для более широкой реструктуризации роли правительства во многих других сферах американской жизни — реструктуризации, известной как «Новый курс».

Весь национальный кредитный аппарат находился в осаде. Понимание экономической теории подсказывало президенту, что ему нужны деньги. Федеральная резервная система, стремящаяся защитить золотой запас страны путем повышения процентных ставок, оказалась нежелательным партнером в этом деле. Поэтому Гувер, при неохотном попустительстве Конгресса, приступил к реформированию системы и созданию совершенно новых инструментов для укрепления провисающей кредитной структуры.

Одной из первых его инициатив стал закон Гласса-Стиголла от февраля 1932 года, который значительно расширил определение приемлемого обеспечения для кредитов Федеральной резервной системы и для выпуска банкнот ФРС. Эти меры позволили системе высвободить большое количество золота из своих резервных запасов и при этом значительно увеличить денежную базу.

В ноябре 1931 года Гувер также предложил Конгрессу предоставить держателям ипотечных кредитов услуги по редисконтированию, аналогичные тем, которые Федеральная резервная система предлагает банковским и коммерческим структурам. Ипотечные бумаги не могли быть представлены для дисконтирования в Федеральной резервной системе, но Гувер попросил, чтобы их можно было использовать в качестве обеспечения по кредитам в двенадцати новых банках домашнего займа. Как и закон Гласса-Стиголла, этот закон был призван оттаять миллионы долларов в замороженных активах. К горькому сожалению Гувера, Конгресс ослабил его законопроект, установив более высокие требования к обеспечению, чем он хотел, и отложил окончательное принятие закона о Федеральном банке домашнего займа до июля 1932 года. Тем временем тысячи семей потеряли свои дома. «Все это кажется скучной экономикой, — заметил Гувер, — но пикантная американская драма, вращающаяся вокруг потери старой усадьбы, имела миллион повторений прямо из жизни, и не из-за злодея-проектировщика, а из-за недостатка нашей финансовой системы».[145]

Самой радикальной, новаторской и, в конечном счете, значимой инициативой во «второй программе» Гувера стало создание в январе 1932 года Финансовой корпорации реконструкции (RFC). Провал недолговечной Национальной кредитной ассоциации показал неадекватность частных мер по спасению подкосившихся банков. Сами банкиры требовали федеральных мер. Проглотив свои самые дорогие принципы, Гувер предоставил им такую возможность. По образцу Военной финансовой корпорации, созданной для финансирования строительства военных заводов в 1918 году, RFC стал инструментом для прямого предоставления долларов налогоплательщиков частным финансовым учреждениям. Конгресс капитализировал новое агентство на 500 миллионов долларов и разрешил ему занять ещё до 1,5 миллиарда долларов. RFC должен был использовать эти суммы для предоставления экстренных займов банкам, строительно-кредитным обществам, железным дорогам и корпорациям по стабилизации сельского хозяйства.

Business Week назвал RFC «самой мощной наступательной силой [в борьбе с депрессией], которую до сих пор удавалось создать правительству и деловому воображению». Даже критики Гувера, такие как New Republic, признали, что «не было ничего подобного». Его быстрое создание и широкие полномочия оставили сенатора Норриса «ошеломленным… Меня называли социалистом, большевиком, коммунистом и многими другими терминами подобного рода, — сказал Норрис, — но в самых смелых полетах моего воображения я никогда не думал о такой вещи, как введение правительства в бизнес в той степени, в какой его введет этот законопроект».[146]

Как бы нехотя, но Гувер теперь безоговорочно отказался от своей веры в волюнтаризм и принял прямые действия правительства. «Мистер Гувер, — прокомментировал экономист Колумбийского университета Рексфорд Тагвелл, — который всегда описывал себя как человека, верящего в то, что „правительство лучше всего управляет тем, что меньше всего управляет“, теперь пытается втолкнуть правительство в банковский бизнес. По крайней мере, его программа может быть описана как „облегчение положения банков“. Эти недели и месяцы депрессии быстро и неотвратимо вплетают правительственный контроль в американскую экономику…» «При таком развитии событий, — заключил Тагвелл, который вскоре станет одним из главных архитекторов „Нового курса“, — можно представлять себе какие угодно картины участия правительства в бизнесе; ни одна из них не будет соответствовать выраженному мистером Гувером ужасу перед правительственным вмешательством».[147]

Тагвелл проницательно заметил, что создание RFC стало историческим поворотом. Поворот не был бесспорным. Фиорелло Ла Гуардиа из Нью-Йорка осудил RFC как «подачку для миллионеров». Но вскоре он и другие прогрессисты, как и Тагвелл, поняли, какой судьбоносный прецедент был создан при создании RFC. Если Гувера можно было заставить поддержать федеральную помощь банкам, то почему бы не поддержать федеральную помощь безработным? Согласившись на требования банкиров о создании RFC — «банковской помощи», как назвал это Тагвелл, — президент косвенно узаконил требования других секторов экономики о федеральной помощи. Гувер уступил место высоким принципам. Теперь он стоял идеологически обделённый перед бурей требований о помощи безработным.

ШЛА ТРЕТЬЯ ЗИМА Депрессии. В давно загубленной сельской местности на полях гнили нераспроданные урожаи, а непродаваемый скот умирал на копытах, поскольку стабилизационные корпорации Федерального совета фермерских хозяйств исчерпали свои фонды поддержки цен. В городах и поселках по всей стране изможденные мужчины в потрепанных пальто, с поднятыми воротниками против холодного ветра, с газетами, затыкающими дыры в ботинках, угрюмо стояли в очереди за подаянием в суповых кухнях. Десятки тысяч перемещенных рабочих вышли на дороги, подняв вверх большие пальцы, устремились на запад, сгрудились в крытых вагонах, направляясь на юг, на север, на восток, куда бы ни вели шоссе и железные дороги, где бы ни нашлась работа. Те, кто остался на месте, приютили своих безработных родственников, выбивали счета за продукты в магазине на углу, латали свою старую одежду, штопали и перештопывали носки, пытались сохранить хоть какие-то осколки надежды на руинах своей мечты.

Депрессия с особой яростью ударила по этническим общинам, так мало укоренившимся в американской почве. Хрупкие институты, с таким трудом созданные первым поколением иммигрантов, просто развалились. Банки, обслуживающие иммигрантские кварталы, одними из первых закрыли свои двери, когда началась череда панических настроений. В Чикаго в 1930 году закрылся Государственный банк Бинга, обслуживавший чернокожую общину; вскоре за ним последовали Первый итальянский государственный банк, словацкий Государственный банк Папанек-Ковач, чешский Государственный банк Новак и Стиескал, литовский Универсальный государственный банк, еврейский Государственный банк Ноэль и «Банк Смульски», куда многие поляки вкладывали свои скудные сбережения. Общества взаимопомощи и братского страхования, а также религиозные благотворительные организации, с помощью которых иммигранты пытались защитить себя от многочисленных неопределенностей повседневной жизни, рухнули под тяжестью предъявляемых к ним требований. Еврейские благотворительные организации Чикаго в 1932 году с трудом поддерживали около пятидесяти тысяч безработных евреев. Безработные мужчины сидели дома, а их жены и дети искали работу, которую могли найти. Традиционные модели семейной власти и статуса разрушались. Одна польская женщина сказала социальному работнику в Чикаго, что, поскольку она работала четыре года, а её муж был безработным, «я — хозяин в семье, потому что я полностью управляю этим домом. Знаете, кто зарабатывает деньги, тот и хозяин». «Одной из самых распространенных вещей, — вспоминал позже один чикагский житель о своём детстве, проведенном в депрессии, — было ощущение, что твой отец не справился. Что он каким-то образом не одержал победу».[148]

Никто не голодал, утверждал Гувер, но в 1932 году в Нью-Йорке школьные власти сообщили о двадцати тысячах недоедающих детей, а в садах Орегона яблоки падали на землю из-за отсутствия покупателей. Это зрелище страшной нужды посреди расточительного изобилия порождало недоумение и гнев. В Сиэтле, Чикаго, Нью-Йорке и десятках других городов мужчины и женщины по ночам рыскали по промозглым переулкам, выискивая объедки в мусорных баках.

Ни один вопрос не волновал Гувера так болезненно, не причинял ему больше политических и личных страданий, как положение безработных. К началу 1932 года без работы оставалось более десяти миллионов человек, почти 20 процентов рабочей силы. В крупных городах, таких как Чикаго и Детройт, где находились такие пострадавшие от кризиса отрасли капитального производства, как сталелитейная и автомобильная, уровень безработицы приближался к 50 процентам. В конце 1931 года власти Чикаго насчитали в городе 624 000 безработных. В Детройте компания General Motors уволила 100 000 рабочих из 260 000 сотрудников, занятых в 1929 году. В общей сложности к зиме 1931–32 годов на улицах автомобильной столицы страны простаивали 223 000 безработных.

Особенно пострадали чернокожие рабочие, которых традиционно нанимали последними и увольняли первыми. В Чикаго чернокожие составляли 4 % населения, но 16 % безработных; в сталелитейных районах Питтсбурга они составляли 8 % населения, но почти 40 % безработных.[149]

Многие работники, оставшиеся в штате, перешли на сокращенный рабочий день. Возможно, одна треть всех занятых работала неполный рабочий день, так что в целом почти 50 % трудовых ресурсов страны оставались неиспользованными. Те, кому посчастливилось сохранить хоть какую-то работу, также стали работать за меньшую зарплату. В сентябре 1931 года компания U.S. Steel снизила заработную плату на 10 процентов, став первым крупным работодателем, нарушившим соглашение 1929 года с Гувером о сохранении уровня заработной платы. За ней быстро последовали General Motors и другие крупные корпорации, в которых работало около 1,7 миллиона человек. Безработица теперь представлялась не как преходящая трудность, а как глубокая, неразрешимая проблема, которая не подавала признаков ослабления. Распространилось ощущение, что страна повернула за исторический угол, чтобы оказаться перед бесконечным будущим повсеместной структурной безработицы. «Настоящая проблема Америки, — сказал один видный демократ в 1932 году, — не в том, чтобы прокормить себя ещё одну зиму, а в том, чтобы найти, что делать с десятью или двенадцатью миллионами людей, которые навсегда лишились работы».[150]

Страна никогда прежде не знала безработицы таких масштабов и такой продолжительности. У неё не было механизма для борьбы с массовым безденежьем в таких масштабах. Частные планы страхования от безработицы, спонсируемые работодателями и профсоюзами, включая пионерскую программу компании General Electric, охватывали менее двухсот тысяч работников с началом депрессии, что составляло менее 1 процента рабочей силы частного сектора. Помощь бедным традиционно входила в обязанности правительств штатов и местных органов власти, а также частных благотворительных организаций, но их совокупные ресурсы не могли сравниться с огромным национальным бедствием, с которым они столкнулись. Многие штаты, пытавшиеся собрать больше денег на помощь за счет повышения налогов, столкнулись с восстаниями разгневанных граждан, оказавшихся в тяжелом положении. К 1932 году почти все штаты и местные органы власти исчерпали свои возможности по привлечению заемных средств, установленные законом или рынком. Пенсильвания, например, по конституции не имела права брать в долг более 1 миллиона долларов, а также взимать дифференцированный подоходный налог.

Гувер, как правило, пытался стимулировать местные органы власти и благотворительную помощь безработным с помощью двух добровольных комитетов: Чрезвычайного комитета по трудоустройству при президенте, возглавляемого Артуром Вудсом с момента его создания в октябре 1930 года и до его распада в апреле 1931 года, и его преемника — Организации президента по борьбе с безработицей, возглавляемой Уолтером С. Гиффордом, президентом American Telephone and Telegraph и председателем Общества благотворительных организаций Нью-Йорка. По некоторым показателям эти органы достигли достойных результатов. Например, выплаты муниципалитета на оказание помощи в Нью-Йорке выросли с 9 миллионов долларов в 1930 году до 58 миллионов долларов в 1932 году. Частные благотворительные пожертвования ньюйоркцев выросли с 4,5 млн долларов в 1930 году до 21 млн долларов в 1932 году. Но хотя эти цифры свидетельствовали о сострадании мэрии и, возможно, удивительно мягких сердцах отдельных ньюйоркцев, они были жалко недостаточными. Совокупные государственные и частные расходы на помощь в размере 79 миллионов долларов в Нью-Йорке за весь 1932 год составили менее чем месячную потерю заработной платы для восьмисот тысяч ньюйоркцев, оставшихся без работы. В Чикаго в конце 1931 года потери заработной платы из-за безработицы оценивались в 2 миллиона долларов в день; расходы на помощь составляли 100 тысяч долларов в день.[151]

Перед лицом такого развала традиционного аппарата помощи крики о прямой федеральной помощи становились все настойчивее. «Мы больше не можем полагаться на передачу шляпы и звон жестяной кружки», — писал известный канзасский редактор Уильям Аллен Уайт своему сенатору в Вашингтон. «Мы дошли до самого дна бочки». Другие звучали ещё более тревожные ноты. Мэр Чикаго Антон Чермак ворчливо сообщил комитету Палаты представителей, что федеральное правительство может либо направить в Чикаго помощь, либо ему придётся послать войска. «Если ничего не будет сделано и голод продолжится», — предупредил один из лидеров профсоюзов комитет Сената, — «двери восстания в этой стране будут открыты».[152]

Эти крики о надвигающейся революции были в основном пустыми риторическими потугами. Правда, некоторые коммунисты и другие крайне левые считали, что слышат звон капитализма, и призывали к действиям на улицах. Но большинство наблюдателей поразила и озадачила жуткая покорность американского народа, его стоическая пассивность, когда на него обрушился жернов депрессии. Зимой 1931–32 годов на Капитолийском холме, писала Энн О’Харе Маккормик, возможно, и происходило какое-то нервное шевеление, но «за Потомаком — тишина… вакуум; нет живительного дыхания народного энтузиазма или народного возмущения, нет тока той знаменитой энергии, которая приводит в движение американскую динамо-машину… Стареет ли Америка? Неужели мы… скатились к той печальной зрелости, которая подчиняется событиям?» «Как и мистер Микоубер, — заключила она, — мы все ждем, когда что-то произойдет».[153]

В начале 1932 года историк Джеральд В. Джонсон подробно исследовал настроение населения. «В сознании среднего американца, — писал он, — 1931 год был годом Великой депрессии, потому что именно в последние 12 месяцев она действительно затронула нас, простых людей, не международных банкиров, не финансистов любого рода, не великих руководителей и не бездельников, которые во все годы хронически находятся на грани безработицы». Американцы начали бояться, — признал Джонсон, — но

мы ни в коем случае не отчаиваемся… Мы ни на секунду не верим, что тяжелые времена продлятся следующие 6 лет. Девятнадцать тридцать один был тяжелым годом, но он не видел штыков, не слышал стрельбы на улицах, не давал намеков на распад наших институтов… Революционеры не получили в этой стране ни одного достойного упоминания сторонника. Против красных был поднят большой шум, и некоторые люди признаются, что они их очень боятся; но трезвая правда заключается в том, что их американская кампания провалилась больше, чем их кампания в любой другой стране. На сегодняшний день капиталистическая система, похоже, так же прочно укоренилась в Америке, как и сама республика… Под самым страшным испытанием, которому она подвергалась со времен Геттисберга, Республика стоит непоколебимо.[154]

Эта странная апатия сохранялась и продолжала озадачивать как современников, так и историков. Даже Франклин Рузвельт находил покорность американского народа озадачивающей. «Никогда ещё не было такого времени, за исключением Гражданской войны, — вспоминал Тагвелл слова Рузвельта, — когда наши институты находились бы под такой угрозой. Он неоднократно говорил об этом, отмечая, что его чрезвычайно озадачивает тот факт, что испытания последних трех лет были перенесены так мирно».[155]

Затем в 1932 году эта пассивность понемногу отступила, уступив место требованию федеральных действий по крайней мере на одном фронте — помощи безработным. Но даже это требование было ограниченным и нерешительным и лишь постепенно стало определять существенное различие между двумя основными политическими партиями.

Этот вопрос был старше депрессии, он восходит как минимум к «трем законопроектам» сенатора Роберта Вагнера в 1927 году, призывающим к улучшению статистической информации о безработице, антициклическим общественным работам и реформам Службы занятости США, бюро по трудоустройству, созданного во время мировой войны. Гувер одобрил первые два из «трех законопроектов», но отклонил третий по техническим причинам, связанным с правами штатов. Когда в 1930 году Вагнер внес в Сенат законопроект о федеральном страховании по безработице, Гувер выступил против него на более глубоких философских основаниях, таких как антипатия к бюрократическому государству и страх перед созданием класса, зависящего от социального обеспечения. На самом деле президент сам призывал к страхованию от смерти и несчастных случаев на производстве, а также к страхованию от безработицы и старости, но он имел в виду поощрение частных планов, а не создание новых государственных программ.

Тем временем в штате Нью-Йорк губернатор Франклин Рузвельт в 1930 году публично одобрил государственное страхование от безработицы и пенсии по старости. В 1931 году Рузвельт добился создания Временного управления чрезвычайной помощи Нью-Йорка, первоначально рассчитанного всего на семь месяцев и финансируемого в размере 20 миллионов долларов. Само её название и короткий срок действия указывали на сохраняющуюся в американской культуре, а также в сознании самого Рузвельта тревогу по поводу опасности создания постоянного класса социального обеспечения, зависящего от правительственной «милостыни». Однако Рузвельт также прямо заявил, что помощь «должна оказываться правительством не в качестве благотворительности, а в качестве социального долга; государство с радостью принимает эту задачу, потому что верит, что это поможет восстановить тесные отношения с народом, которые необходимы для сохранения нашей демократической формы правления».[156] Это было отношение к правительству — назвать его философией было бы слишком, — которое заметно отличало его от Гувера, который кипел от беспокойства по поводу пособий и бесконечно осыпал Конгресс и страну лекциями о сохранении моральных устоев нации, не говоря уже о целостности федерального бюджета, путем отказа от прямых федеральных выплат по пособиям по безработице. В год президентских выборов 1932 года ни один вопрос не был более тяжелым для Гувера. Великий гуманитарий, накормивший голодающих бельгийцев в 1914 году, Великий инженер, которого так надеялись возвести в президенты в 1928 году, теперь предстал Великим Скруджем, коррумпированным идеологом, который мог проглотить государственную помощь банкам, но придирчиво отмахивался от государственных пособий для безработных. Заявив о борьбе с бюджетным дефицитом и опасностью раздач, Гувер 11 июля наложил вето на законопроект Гарнера-Вагнера о помощи, хотя в конце концов неохотно согласился на компромисс — Акт о помощи и реконструкции, который он подписал 21 июля. Он уполномочивал КСФ финансировать до 1,5 миллиарда долларов на «самоокупаемые» общественные работы и предоставлять штатам займы до 300 миллионов долларов на цели помощи. Сенатор от Калифорнии Хайрем Джонсон посчитал, что согласие Гувера на принятие этого закона представляет собой «замечательный кувырок» по сравнению с его предыдущей оппозицией всем подобным мерам.[157]

КУВЫРОК ГУВЕРА случился слишком поздно, чтобы принести ему политический успех. Теперь карикатуристы регулярно изображали его как угрюмого, бессердечного скупердяя, из-за жесткой приверженности которому устаревшие доктрины привели к тому, что мужчины и женщины остались без работы и голодали. В Демократическом национальном комитете пропагандистская машина Чарльза Михельсона заработала на полную мощность, не упуская ни единого шанса наклеить на кризис ярлык «гуверовской депрессии». Народная молва добавила свои эпитеты. Брезентовые и картонные лачуги бродяг стали «гуверовскими виллами». Вывернутые пустые карманы брюк стали «гуверовскими флагами». Гувер становился все более изолированным, как в политическом, так и в личном плане. Ходила шутка, что когда президент попросил пять центов, чтобы позвонить другу, помощник протянул ему десять центов и сказал: «Вот, позвони им обоим». Один газетчик отметил, как депрессия изменила Гувера как физически, так и психологически, испортив его обычно придирчивый внешний вид, лишив уверенности в себе и пробудив в нём горечь, чуждую его квакерскому воспитанию: «Он не был похож на того Гувера, которого я видел. Его волосы были взъерошены. Он почти скрючился за своим столом и обрушил на меня залп гневных слов… против политиков и иностранных правительств… на языке, которому он, должно быть, научился в шахтерском поселке».[158]

Изгнание «Бонусной армии» из Вашингтона в конце июля 1932 года оказалось особенно политически опасным для Гувера. Тысячи безработных ветеранов американских экспедиционных сил времен мировой войны съехались в Вашингтон весной и летом 1932 года. Называя себя Экспедиционными силами Бонуса, они лоббировали в Конгрессе скорейшую выплату наличными «бонуса» за военную службу, причитавшегося им в 1945 году. Когда Сенат отказался принять законопроект о бонусах, многие разочарованные ветераны вернулись в свои дома, но несколько тысяч остались, и когда 28 июля полиция округа Колумбия попыталась выселить их из зданий, которые они заняли на Пенсильвания-авеню, вспыхнули уродливые беспорядки. Двое участников марша были застрелены. После этого власти округа обратились за помощью к Гуверу, и тот вызвал федеральные войска. Поздно вечером отряд конных кавалеристов с саблями наперевес в сопровождении шести танков и колонны пехоты с примкнутыми штыками очистил здания. Командующий, генерал Дуглас МакАртур, превысил свои полномочия, которые заключались в охране зданий и удержании марширующих в их лагере на Анакостия Флэтс на окраине района. Вместо этого войска МакАртура направились в Анакостию и вытеснили участников марша из лагеря, применив слезоточивый газ. Затем солдаты подожгли их полуразрушенные лачуги.

Зрелище армии Соединенных Штатов, уничтожающей безоружных граждан с помощью танков и огнеметов, возмутило многих американцев. Эпизод с «Бонусной армией» стал символом предполагаемой бесчувственности Гувера к судьбе безработных. На самом деле худшее насилие, приведшее к двум смертям, произошло от рук районной полиции, а не федеральных войск, и вина за поджог Анакостия Флэтс лежала на МакАртуре, а не на Гувере. Но Гувер предпочел проигнорировать неподчинение МакАртура и взял на себя всю ответственность за действия армии.

«Битва при Анакостия-Флэтс», произошедшая всего через семнадцать дней после того, как Гувер наложил непопулярное вето на законопроект Гарнера-Вагнера о помощи, ознаменовала самый низкий уровень политической удачи Гувера. В июне на съезде республиканцев он был выдвинут на второй президентский срок, но эта честь мало чего стоила. Он уже был избитым человеком. Он столкнулся с дико падающей экономикой и был сбит ею. Его сломила не «Великая депрессия», а совокупность кризисов, которые только в совокупности и только к какому-то времени в 1931 году заслужили извращенное название «Великих». К концу 1931 года он фактически снял свои идеологические перчатки и вступил в бой с кризисом — «битва на тысячу фронтов», как он назвал это позднее. Но было слишком мало и слишком поздно, особенно в политически важной области помощи. Его захлестнули события, слишком масштабные и стремительные даже для его ёмкого и проворного ума. Он проиграл. Никто не сомневался, что его поражение будет подтверждено избирателями в ноябре.

Депрессия была не единственным кризисом, разрешение которого ускользнуло от некогда прославленного гения Гувера. В далёкой Азии в ночь на 18 сентября 1931 года взрыв повредил контролируемую японцами железную дорогу в северной китайской провинции Маньчжурия. Реакция была настолько быстрой, что наводила на мысль о работе агентов-провокаторов, что японские вооруженные силы захватили провинцию. В феврале 1932 года Япония установила в Маньчжурии марионеточное правительство, которое официально признала как новое государство Маньчжоу-Го, что стало прелюдией к амбициозному плану колонизации этой территории миллионами японских поселенцев.

Эти действия стали кульминацией десятилетий японских махинаций против Китая и предвестием грядущего более масштабного конфликта. Этот инцидент также предсказал робкий курс американской дипломатии в десятилетие депрессии и выявил пагубные последствия американского отстранения от участия в Лиге Наций. Когда Гувер отказался участвовать в международном бойкоте Японии, Лига смогла сделать лишь резолюцию, осуждающую действия Токио. Эта слабая попытка вытеснить Японию из Маньчжурии в конечном итоге привела лишь к тому, что Япония вышла из Лиги, ещё больше ослабив и без того слабый инструмент поддержания международного мира. Хотя государственный секретарь Генри Л. Стимсон советовал более жесткий американский ответ, осторожный Гувер не стал вводить экономические санкции, которые могли бы спровоцировать Японию. Большинство его соотечественников не возражали против сдержанности президента. «Американскому народу нет дела до того, кто контролирует Северный Китай», — писала газета Philadelphia Record.[159] Вашингтон довольствовался провозглашением иронично названной «доктрины Стимсона» (правильнее было бы назвать её «доктриной Гувера»), согласно которой Соединенные Штаты отказывались признать Маньчжоу-Го в качестве независимого государства — но также отказывались подкрепить непризнание экономическими или военными мерами. Столкнувшись с открытой агрессией, американцы, казалось, были способны не более чем на этот робкий пергаментный протест. Япония сделала соответствующие выводы: ей нечего было бояться ни Лиги, ни охваченной депрессией Америки. Она могла безнаказанно осуществлять свои экспансионистские планы. Таким образом, в 1931 году на испещренных ветрами равнинах Маньчжурии Япония зажгла фитиль, который спустя десять лет приведет в действие атаку на Перл-Харбор.

Посетителям Белого дома президент к этому времени казался преждевременно постаревшим. Он придерживался жесткого режима: вставал в шесть и работал без перерыва почти до полуночи. Его одежда была растрепана, волосы взъерошены, глаза налиты кровью, цвет лица пепельный. Он становился все более раздражительным и хрупким. «Как бы я хотел подбодрить бедного старого президента», — писал почтенный Стимсон, старше Гувера на семь лет.[160] Никогда не приспособленный по темпераменту к ожесточению и оскорблениям на политической арене, человек от природы сдержанный и неумеренно самозащищающийся, Гувер болезненно переживал удары как слева, так и справа. Уже в 1919 году он признал, что «у меня нет… умственных способностей или манеры политика… и, прежде всего, я слишком чувствителен к политической грязи».[161] К осени 1932 года он совсем разучился участвовать в политических кампаниях. Он вышел на избирательные участки только в октябре и, казалось, вел кампанию скорее для того, чтобы оправдаться в исторической хронике, чем для того, чтобы завоевать расположение в сердцах избирателей. Всего четырьмя годами ранее он одержал одну из самых бесславных побед в истории президентских выборов. Теперь он получил ещё более серьёзное поражение, чем Эл Смит. 8 ноября 1932 года Гувер победил всего в шести штатах. Великий инженер, ещё недавно самый почитаемый американец, стал самой ненавидимой и презираемой фигурой в стране. Теперь все взоры были обращены к его преемнику, Франклину Д. Рузвельту.

ГУВЕР ПРИВНЕС в Белый дом чуткость корпоративного руководителя. Рузвельт привел с собой политиков. Гувер как президент часто поражал посетителей своими подробными знаниями и экспертным пониманием американского бизнеса. «У него был математический ум», — говорил его восхищенный секретарь Теодор Джослин. «Пусть, например, банковские чиновники придут к нему в кабинет, и он назовет количество банков в стране, перечислит их обязательства и активы, опишет тенденцию в финансовых делах и расскажет о ликвидности или её отсутствии у отдельных учреждений, и все это по памяти».[162] Рузвельт, напротив, производил впечатление на своих посетителей, прося их провести линию по карте Соединенных Штатов. Затем он называл по порядку все графства, через которые проходила линия, добавляя анекдоты о политических особенностях каждого населенного пункта.[163] Если Гувер с квакерской сдержанностью относился к привилегиям президентства, то Рузвельт смаковал их с упоением. К 1932 году Гувер носил мантию президента как рубашку, которую ему не терпелось сбросить. Рузвельт признался одному журналисту, что «ни один человек не отказывается от публичной жизни по доброй воле — ни один, кто хоть раз попробовал её на вкус».[164] Говорят, что у него не было пугающего образа президентского поста, поскольку его невозмутимое представление о президентстве состояло лишь из мысли о себе в нём.

Первым выборным постом Гувера стал пост президента. Рузвельт всю жизнь был профессиональным политиком. Он потратил годы на то, чтобы наметить свой курс на Белый дом. В значительной степени он следовал карьерному пути своего двоюродного брата Теодора Рузвельта — через законодательное собрание Нью-Йорка и должность помощника министра военно-морского флота к губернаторскому креслу в Олбани. В 1920 году он был кандидатом в вицепрезиденты от проигравшей Демократической партии.

В следующем году, отдыхая в летнем поместье своей семьи на острове Кампобелло в канадской провинции Нью-Брансуик, он заболел полиомиелитом. Ему было тридцать девять лет. Он больше никогда не сможет стоять без тяжелых стальных скоб на ногах. Благодаря изнурительным усилиям и огромной силе воли он в конце концов научился «ходить» несколько шагов — странное шарканье, при котором, опираясь на сильную руку товарища, он выкидывал то одно, то другое бедро, чтобы продвинуть вперёд свои закованные в стальные скобы ноги. Его инвалидность не была секретом, но он старался скрыть её степень. Он никогда не позволял фотографировать себя в инвалидном кресле или на руках.

Длительная борьба Рузвельта с болезнью изменила его как дух, так и тело. Атлетически сложенный и стройный в молодости, теперь он был вынужден вести сидячий образ жизни, и верхняя часть его тела уплотнилась. У него появился, как у многих параплегиков, борцовский торс и большие, мускулистые руки. Его бицепсы, с удовольствием рассказывал он посетителям, были больше, чем у знаменитого боксера Джека Демпси. Как и многие другие инвалиды, он развил в себе талант отрицания, своего рода волевой оптимизм, который не позволял зацикливаться на жизненных трудностях. Иногда этот талант способствовал его склонности к двуличию, как, например, в случае с продолжающейся любовной связью с Люси Мерсер, даже после того, как в 1918 году он сообщил жене, что их отношения прекращены. В других случаях он наделял себя аурой сияющей неукротимости, придавая убежденность и авторитет тому, что в устах других людей могло бы показаться банальной банальностью, например, «все, чего мы должны бояться, — это сам страх». Многие знакомые Рузвельта также считали, что его мрачное общение с параличом дало этому неглупому, надменному юноше драгоценный дар целеустремленной мужественности.

Болезнь Рузвельта также дала ему, как это ни парадоксально, политические возможности. Продержав его в состоянии покоя и выздоровления в течение многих лет, она сделала его единственным демократом с национальной репутацией, который не пострадал от раздирающих междоусобных битв и сокрушительных поражений его партии на выборах в 1920-х годах. Он даже обратил вынужденное безделье своего выздоровления себе на пользу. Работая в небольшом офисе в семейном доме в Гайд-парке (Нью-Йорк), он вел обширную переписку, большая часть которой отправлялась за его поддельной подписью на фабрику писем, управляемую его проницательным и верным оперативником, воронкоглазым, шишковатым, хрипящим гомункулусом по имени Луис МакГенри Хоу. Элеонора Рузвельт, тем временем, стала его публичным суррогатом, путешествуя вместо мужа и выступая от его имени.

Не в меньшей степени, чем для Франклина, его болезнь стала поворотным моментом и для Элеоноры. Горе было ей не чуждо. Её мать умерла, когда Элеоноре было всего восемь лет. Ещё через два года ушли из жизни её младший брат и отец. Оставшийся в живых брат, как и их отец, был хроническим алкоголиком, как и несколько её дядей. Против угрозы их пьяных ночных вылазок дверь спальни юной Элеоноры была заперта на тройной замок. После 1918 года тупая боль от предательства мужа не покидала её. Её страдания неизмеримо усилились в 1921 году, когда брак, который она согласилась сохранить, несмотря на неверность Франклина, стал ещё более тяжелым из-за его болезни полиомиелитом. И все же, несмотря на все эти тяготы, мало что в её жизни до этого момента отличало её от самодовольной и благодушной толпы богатых светских львиц, в которой она родилась. Во время медового месяца в Европе в 1905 году она совершенно не смогла ответить на простой вопрос об устройстве американского правительства. Её мало интересовали дебаты о женском избирательном праве, которые достигли кульминации в 1920 году с принятием девятнадцатой поправки. Она жила в благодушной атмосфере роскошных домов, пышных развлечений и заграничных путешествий. Её взгляды были глубоко конвенциональными, а её переписка изобиловала примерами того, что биограф называет «развязным, классово обусловленным высокомерием и вопиющим расизмом».[165]

Однако с началом болезни Франклина Элеонора сбросила с себя куколку обычной светской матроны и стала независимой женщиной и общественным деятелем. Она нашла работу, став учительницей в школе Тодхантер в Нью-Йорке. Она выступала с речами и писала статьи для журналов. Она отстаивала права женщин и выступала против расовой сегрегации на Юге. Она возглавляла комитет по женской платформе на национальном съезде демократов в 1924 году. И все это время она неустанно работала, чтобы сохранить политическую карьеру своего мужа.

В 1920-х годах Демократическая партия по-прежнему была сильно расколота между городским северо-восточным влажно-католическим крылом и сельским южно-западным сухо-протестантским крылом. Ни одна из фракций не могла получить большинство голосов избирателей в целом, но каждая обладала достаточной властью, чтобы сорвать устремления другой и тем самым помешать партии одержать победу на президентских выборах. Отказ в номинации Уильяму Гиббсу МакАду в 1924 году продемонстрировал внутрипартийное право вето городского крыла; отказ многих южных демократов от кандидатуры католика из Нью-Йорка Эла Смита в 1928 году подчеркнул право электорального вето сельского крыла. Последовавшие одна за другой электоральные катастрофы демократов в 1920, 1924 и 1928 годах наглядно продемонстрировали слабости демократов и подчеркнули необходимость как-то примирить два их крыла, если они хотят когда-нибудь выиграть президентское кресло.

Рузвельт был мастером примирения. Будучи губернатором, он взял представителей рабочего класса, этнических избирателей Нью-Йорка, возглавляемых саше Таммани Холл, и объединил их в выигрышную комбинацию с консервативными, антигородскими аграрными избирателями северной части штата Нью-Йорк, для которых все, что было связано с машиной Таммани, исторически было анафемой. На протяжении десятилетия 1920-х годов он применял те же методы в национальном масштабе. В годы своего выздоровления от полиомиелита он часто бывал в центре гидротерапии в Уорм-Спрингс, штат Джорджия, используя его как своего рода посольство, из которого он осуществлял дипломатическую миссию по примирению с южным крылом своей партии.

Рузвельт считал, что даже объединенная Демократическая партия, вероятно, не сможет выиграть президентские выборы, пока длится процветание республиканцев. Он говорил соратникам-демократам, что для достижения успеха их партии необходимо подождать, «пока республиканцы не введут нас в серьёзный период депрессии и безработицы», — показательное свидетельство его понимания взаимосвязи между экономическим кризисом и политическими возможностями.[166] На протяжении большей части 1920-х годов он не предполагал, что такая возможность откроется в ближайшем будущем. Он планировал восстановить своё разбитое тело, затем баллотироваться на пост губернатора Нью-Йорка в 1932 году и, возможно, на пост президента в 1936 году. Но в 1928 году Эл Смит убедил его выставить свою кандидатуру на пост губернатора Нью-Йорка, и он одержал внушительную победу, даже когда Смит потерпел унизительное поражение. Эта единственная победа в год правления республиканцев, а также огромное большинство голосов на перевыборах в 1930 году сделали Рузвельта лидером в борьбе за демократическую номинацию в 1932 году. Депрессия, наступившая быстрее и масштабнее, чем предполагал Рузвельт или кто-либо другой, теперь делала эту номинацию желанным призом.

ЭЛ СМИТ, ещё не оправившийся от поражения в 1928 году и чувствующий, что это, несомненно, год демократов, добивался выдвижения во второй раз. Джон Нэнс Гарнер также пользовался значительной поддержкой. Но именно Рузвельт получил главный приз в четвертом туре голосования на национальном съезде демократов в Чикаго вечером 1 июля 1932 года. Сельский, южный элемент партии утешился тем, что Гарнер был выбран его помощником на пост вице-президента. В качестве беспрецедентного жеста Рузвельт прилетел в Чикаго, чтобы лично принять номинацию. «Пусть будет символично, что тем самым я нарушил традиции», — заявил он ликующим делегатам. «Пусть отныне задачей нашей партии будет разрушение глупых традиций». Далее последовала привычная литания предполагаемых проступков республиканцев и воззвания к героям демократического прошлого. В речи прозвучали несколько непоследовательные предложения по сокращению государственных расходов и помощи безработным, по регулированию рынков ценных бумаг и сельскохозяйственного производства, по отмене запрета, снижению тарифов и проектам по восстановлению лесов. А затем простая фраза, которая дала название целой эпохе: «Я обещаю вам, я обещаю себе новую сделку для американского народа».[167]

Консервативные демократы были в ярости. Некоторые делегаты, в частности те, что были привержены старому наставнику и покровителю Рузвельта, Элу Смиту, настойчиво отказывались предоставить Рузвельту обычную честь единогласного выдвижения. Смит, по словам Г. Л. Менкена, теперь питал «лютую ненависть к Рузвельту, кукушке, захватившей его гнездо». Реакционный председатель партии Джон Дж. Раскоб считал сторонников Рузвельта «толпой радикалов, которых я не считаю демократами». (Это было странно слышать от человека, который до недавнего времени сам был республиканцем). «Если вспомнить, что Демократическую партию возглавляют такие радикалы, как Рузвельт, Хьюи Лонг, [Уильям Рэндольф] Херст, [Уильям Гиббс] МакАду, сенаторы [Бертон] Уилер и [Кларенс] Дилл, — продолжал Раскоб, — в отличие от прекрасных, консервативных талантов в партии, представленных такими людьми, как [Джоуэтт Шаус], губернатор Берд, губернатор Смит, Картер Гласс, Джон У. Дэвис, губернатор Кокс, Пьер С. Дюпон, губернатор Эли и другие, слишком многочисленные, чтобы их упоминать, требуется все мужество и вера, чтобы не потерять надежду окончательно».[168]

Что беспокоило старую гвардию демократов? В чём может заключаться «Новый курс»? Предыдущая политическая карьера Рузвельта давала лишь несколько подсказок. Он долгое время выступал за низкие тарифы и помощь сельскому хозяйству, но все это было привычными элементами политики демократов. Более новаторскими были его выступления в поддержку государственных гидроэлектростанций и страстный, даже романтический интерес к охране природы — позиции, которые привлекли к нему внимание многих западных прогрессистов, включая прогрессивных республиканцев, таких как Джордж Норрис. С 1930 года он стал поддерживать финансируемое государством страхование по безработице и старости, что принесло ему горячую поддержку городских демократов, таких как Роберт Вагнер.

Под этими несколькими конкретными политическими мерами скрывалась концепция правительства, которая содержала элементы снисходительного чувства благородства патриция, но в то же время характеризовала Рузвельта в контексте 1920-х и начала 1930-х годов как прогрессивного политика. «Что такое государство?» — спрашивал он в своём послании, обращаясь к законодательному собранию Нью-Йорка с просьбой о помощи безработным в августе 1931 года. «Это должным образом оформленный представитель организованного общества человеческих существ, созданный ими для взаимной защиты и благополучия. Государство или правительство — это всего лишь механизм, с помощью которого достигается такая взаимопомощь и защита… Наше правительство — не хозяин, а творение народа. Обязанность государства по отношению к гражданам — это обязанность слуги по отношению к своему господину».[169]

Эта концепция правительства, в свою очередь, сочеталась с экспансивным, щедрым, беспокойным темпераментом — «первоклассным темпераментом», по известному выражению судьи Оливера Уэнделла Холмса, который, по мнению Холмса, компенсировал «второсортный интеллект» Рузвельта. Одним из самых ярких свидетельств рузвельтовского темперамента стала речь, которую он произнёс в мае 1926 года в Милтонской академии в Массачусетсе. Он не взял на себя обычную роль трезвого авторитетного оратора, напоминающего выпускникам о конце их юной невинности и скором вступлении в долину слез взрослой ответственности. Его темой, скорее, были перемены — ускоряющиеся и головокружительные темпы перемен в ещё не наступившем веке и необходимость соответствовать новым условиям с новым мышлением и даже новыми ценностями. Он звал своих молодых слушателей не к трезвым станциям зрелого долга, а к парящим вызовам творческой изобретательности. Человек, родившийся сорока или пятидесятью годами ранее, говорил сорокачетырехлетний Рузвельт, обычно «воспитывался в викторианской атмосфере мрачной религии, сентиментов, написанных под копирку, жизни по наставлениям, он жил в основном так же, как и его отцы до него». Но затем, по словам Рузвельта, наступили «внезапные перемены»:

Человеческие голоса доносились до него по крошечному медному проводу, по мирным дорогам проносились джаггернауты под названием троллейбусы, пар заменял паруса, в уютной темноте улиц появлялись дуговые фонари, товары машинного производства вытесняли любовное мастерство веков. Но, что ещё опаснее, принятая социальная структура становилась деморализованной. Женщины — только подумайте, женщины! — начали занимать должности в офисах и на промышленных предприятиях и требовать — очень немногие из них — того, что называется политическими правами… В политике мужчины тоже говорили о новых идеалах, и новые партии, популистские и социалистические, заявляли о себе по всей стране… Жизнь подавляющего большинства людей отличается от жизни 1875 года больше, чем жизнь наших дедов от жизни 1500 года… За последние десять лет произошли ещё более стремительные изменения.

Проблемы мира, заключил Рузвельт, «вызваны в равной степени как теми, кто боится перемен, так и теми, кто стремится к революции… В правительстве, в науке, в промышленности, в искусстве бездействие и апатия — самые сильные враги». Два препятствия, извращенно дополняющие друг друга в своей асимметрии, мешали прогрессу. Одним из них было «отсутствие сплоченности у самих либеральных мыслителей», которые разделяли общее видение, но не соглашались с методами его реализации. Другой — «солидарность оппозиции новому мировоззрению, [которая] объединяет довольных и боязливых».[170]

Эта горстка политик, эти неапологетические объятия государства и эта готовность к переменам определяли отношение, а не программу, и они подвергали Рузвельта обвинениям в том, что в нём больше личности, чем характера, больше обаяния, чем сути. Газета New Republic сочла его «не человеком большой интеллектуальной силы или высшей моральной стойкости». Журналист Уолтер Липпманн написал своему другу в 1931 году, что после «многих долгих бесед за последние несколько лет» он пришёл к выводу, что Рузвельт — «своего рода приветливый бойскаут». В своей колонке в январе 1932 года Липпманн предложил портрет Рузвельта, которому суждено было стать печально известным. «Франклин Д. Рузвельт, — писал Липпманн, — очень впечатлительный человек, не обладающий твёрдым пониманием общественных дел и не имеющий очень твёрдых убеждений… [Он] приятный человек со многими филантропическими побуждениями, но он не является опасным врагом чего-либо. Он слишком стремится угодить… Франклин Д. Рузвельт — не крестоносец. Он не народный трибун. Он не враг укоренившихся привилегий. Он приятный человек, который, не обладая какими-либо важными качествами для этой должности, очень хотел бы стать президентом».[171]

Выступление Рузвельта в избирательной кампании 1932 года мало чем помогло развеять подобный скептицизм. Когда-то он исповедовал себя интернационалистом, верным заветам своего бывшего вождя Вудро Вильсона, но в феврале 1932 года он публично отверг идею о том, что Соединенные Штаты должны вступить в Лигу Наций. Этот шаг был воспринят многими как голое и циничное умиротворение могущественного демократического лидера, архисоциалиста Уильяма Рэндольфа Херста. В августе в Колумбусе, штат Огайо, Рузвельт высмеял мораторий Гувера, что стало ещё одним свидетельством его явного отступничества от вильсонианского интернационализма. Он изложил свою сельскохозяйственную политику в Топике, Канзас, 14 сентября, но речь была фактически бессодержательной, призванной, как выразился один из помощников, завоевать Средний Запад, «не разбудив собак Востока».[172] Возможно, наиболее показательно то, что человек, который призывал выпускников Милтона приветствовать перемены и устремляться в будущее, теперь, похоже, принял другую теорию истории, которая подчеркивала застой и закрытость. 23 сентября он предостерегал членов клуба «Содружество» в Сан-Франциско: «Наша промышленная фабрика построена; проблема сейчас в том, не перегружена ли она в существующих условиях. Наш последний рубеж уже давно достигнут». Гувер осудил эти настроения как отрицание «обещаний американской жизни… совет отчаяния».[173] В Университете Оглторпа 22 мая Рузвельт призвал к «социальному планированию» и смелым экспериментам; в другой раз он критиковал Гувера за то, что тот «привержен идее, что мы должны как можно быстрее сосредоточить контроль над всем в Вашингтоне».[174] В Питтсбурге 19 октября он нападал на дефициты Гувера и призывал к резкому сокращению государственных расходов. Марринер Экклз выразил мнение, что «учитывая последующие события, предвыборные речи часто выглядят как гигантская опечатка, в которой Рузвельт и Гувер повторяют друг друга».[175]

Даже собственные спичрайтеры Рузвельта были в замешательстве. Рексфорд Тагвелл, один из первоначальных «мозговых трестеров» Рузвельта, жаловался, что он и другие советники Рузвельта «начинали с того, что объясняли вещи и выводили из объяснений, что следует делать. Теперь мы занимались совсем другим. Мы придумывали хитроумные приспособления к предрассудкам и целесообразности».[176] Мышление Рузвельта, по словам другого «мозгоправа», Рэймонда Моули, «не было ни точным, ни упорядоченным». Однажды спичрайтер Моули «потерял дар речи», когда Рузвельт, представив два абсолютно несовместимых проекта обращений по тарифной политике — один призывал к поголовному снижению тарифов, другой — к двусторонним соглашениям, — прямо велел Моули «сплести их вместе». Рузвельт, огрызался Гувер, был таким же изменчивым, как «хамелеон на пледе».[177]

В день выборов Рузвельт победил по умолчанию. Он удержал за собой твёрдый Юг и добился значительных успехов на Западе. Значительным предвестником перемен, которые должны были изменить характер американской политики, стало то, что он не только сохранил поддержку городских избирателей-иммигрантов, которые в 1928 году отдали свои голоса за Эла Смита, но и увеличил преимущество Смита среди этих важнейших групп примерно на 12 %. Однако победа Рузвельта была не столько утверждением его политики, сколько отречением от политики Гувера. Он оставался непостижимым, его точные намерения оставались загадкой. Тагвелл, оглядываясь назад много лет спустя, рассуждал о целях, которые могли в тот момент лежать в глубине сознания Рузвельта. «Сейчас, с учетом ретроспективного анализа, — писал Тагвелл, — я определяю их как лучшую жизнь для всех американцев и лучшую Америку, чтобы жить в ней. Я думаю, что это было настолько общим. В нём были пункты, но лишь некоторые из них он считал неизменными. Одним из них была безопасность; если европейцы могли её обеспечить, то и американцы смогут. Другим пунктом была новая основа для индустриализма, а ещё одним — физически улучшенная страна. Но это, как мне кажется, было почти все».[178]

Уильям Аллен Уайт, наблюдавший за Рузвельтом с большего расстояния, чем Тагвелл, также рассуждал о том, какой лидер может появиться из тумана, окружавшего избранного президента. «Ваш дальний кузен — это крестик в уравнении», — написал он Теодору Рузвельту-младшему 1 февраля 1933 года. Но Уайт чувствовал судьбоносный потенциал. «Он может развить своё упрямство в мужество, свою приветливость в мудрость, своё чувство превосходства в государственную мудрость. Ответственность, — пророчески заключил Уайт, — это винный пресс, который выжимает из людей необычные соки».[179]

4. Междуцарствие

Страна нуждается и, если я не ошибаюсь, требует смелых, настойчивых экспериментов. Это здравый смысл — взять один метод и попробовать его: Если он не работает, честно признать это и попробовать другой. Но прежде всего, попробуйте что-нибудь.

— Франклин Д. Рузвельт, речь в Оглторпском университете, 22 мая 1932 г.

Теперь Рузвельт был избранным президентом. Но Герберт Гувер все ещё был президентом и оставался им в течение четырех месяцев. Ратификация Двадцатой поправки к Конституции в феврале 1933 года перенесла начало президентского срока на 20 января года, следующего за избранием, но поправка вступила в силу только в 1937 году. Таким образом, инаугурация Рузвельта проходила по старым правилам и состоялась бы только 4 марта.[180]

История, тем временем, не желала подгонять время под устаревшие каденции американской избирательной системы. За мучительный промежуток времени между избранием Рузвельта в ноябре 1932 года и его инаугурацией в марте 1933 года американская банковская система полностью остановилась. Мировая экономика ещё глубже погрузилась во впадину депрессии. Кроме того, мир стал заметно опаснее. Адольф Гитлер был назначен канцлером Германии после того, как массовая безработица посеяла отчаяние в миллионах немецких семей и после нескольких месяцев кровавых столкновений между коммунистическими и нацистскими бандами, в результате которых на улицах немецких городов погибли десятки людей. Япония, чертовски настойчиво стремящаяся завоевать Маньчжурию, отбросила всякую дипломатическую сдержанность и официально объявила о своём намерении выйти из Лиги Наций. Проблемный вопрос о долгах Первой мировой войны, временно смягченный мораторием Гувера в 1931 году, вновь забурлил. Эти опускающиеся тучи политического насилия, войны и глобальных экономических потрясений отбрасывали свои тени на остаток десятилетия и далее.

Не прошло и недели после выборов, как Рузвельт удовлетворенно перебирал поздравительные послания в губернаторском особняке в Олбани, и тут он получил длинную телеграмму от Гувера. Гувер объяснил, что британское правительство срочно требует ещё одного пересмотра вопроса о международном долге. В дополнение к своей просьбе британцы предложили приостановить выплату долга в размере 95 миллионов долларов, который должен был быть погашен 15 декабря. Конгресс лишь неохотно согласился на мораторий Гувера, введенный в предыдущем году, и «если в отношении Конгресса произойдет какое-либо изменение, — объяснил Гувер Рузвельту, — то на него в значительной степени повлияет мнение тех членов, которые признают вас своим лидером и будут должным образом желать вашего совета и рекомендации». Предстояло обсудить и другие вопросы, касающиеся внешних отношений, в том числе планы проведения Всемирной экономической конференции в Лондоне предстоящей зимой и статус Конференции по разоружению, которая уже проходила в Женеве. В связи с этим Гувер попросил «предоставить ему возможность встретиться с Вами лично в удобное время в ближайшем будущем».

Поступок Гувера, обратившегося за советом к своему победившему противнику, был беспрецедентным. Он имел все признаки великолепного государственного жеста. Но он также таил в себе зловещие политические последствия. Вопрос о долге был самым страшным в американской политике. Прикоснуться к нему означало приклеиться к грязной, неразрешимой проблеме, которая на протяжении десятилетия не поддавалась гению государственных деятелей. Большинство ученых-экономистов, а также финансовое сообщество Уолл-стрит, не говоря уже о практически всех европейцах, выступали за полное списание военных долгов. Однако Конгресс и большинство американцев за пределами Атлантического побережья продолжали рассматривать долги как незыблемые финансовые и моральные обязательства, а также как гарантии, которые служили напоминанием бесконечно ссорящимся европейцам, что они не могут рассчитывать на финансирование ещё одной войны в Соединенных Штатах. Государственный секретарь Стимсон отметил в своём дневнике: «Каждый конгрессмен разражается в газетах заявлениями против любых уступок в отношении рассрочки или любой суммы».[181] Гувер официально обещал не допустить прямой отмены, и в своей телеграмме Рузвельту подчеркнул это. Но, будучи архитектором моратория, Гувер также проявил некоторую гибкость и тем самым навлек на себя гнев легионов изоляционистов. Теперь он предполагал, что долги могут стать полезным рычагом для выбивания экономических и военных уступок из Европы. «Мы должны быть восприимчивы, — говорилось в телеграмме Гувера, — к предложениям наших должников об ощутимой компенсации в иных формах, нежели прямая оплата в виде расширения рынков для продуктов нашего труда и наших ферм». И, добавил он, «существенное сокращение мировых вооружений… имеет отношение к этому вопросу».[182] Короче говоря, Гувер предлагал американской дипломатии установить тесную связь между предстоящей Лондонской экономической конференцией и Женевской конференцией по разоружению, используя повестку дня первой для формирования работы второй. Это была сложная и гениальная схема.

Однако Рузвельт и его советники быстро пришли к выводу, что за этим, казалось бы, благонамеренным предложением скрывается взрывоопасный политический динамит. Если приходящая демократическая администрация согласится позволить уходящим республиканцам начать переговоры в том ключе, который предлагал Гувер, писал помощник Рузвельта Рексфорд Тагвелл, «нам придётся держать в руках мешок с враждебной страной и конгрессом после того, как они уйдут».[183] С этой точки зрения предложение президента вовлечь избранного президента в эту деликатную дипломатию просто переложило бы с плеч Гувера на плечи Рузвельта тяжелую и нежелательную ответственность за крайне непопулярную политику списания долгов. «И если нам что-то и было ясно, — говорил Рэймонд Моули, — так это то, что Рузвельт не должен быть обременен этой ответственностью».[184]

Таким образом, предложение Гувера несло в себе большой политический риск. В то же время, согласно теории депрессии, принятой Рузвельтом и его советниками, оно сулило небольшую экономическую выгоду. Гувер придерживался мнения, что Депрессия была вызвана международными причинами, особенно перекосами, возникшими в результате мировой войны. Его трепетная и неуклонная преданность золотому стандарту — колесу баланса в международной торговой и финансовой системе — была напрямую связана с этим диагнозом происхождения Депрессии. Его неустанные и даже мужественные усилия по решению проблемы международного долга основывались на тех же предпосылках. Рузвельт, напротив, утверждал, что истоки Депрессии находятся в Соединенных Штатах, в структурных недостатках и институциональной неадекватности, которые можно исправить с помощью энергичной и далеко идущей программы реформ. Возможно, эта точка зрения была в равной степени связана как с поиском легитимного обоснования реформ, так и с поиском любого политического инструмента, более пригодного для использования, чем губчатые инструменты международной дипломатии, так и со строгостью экономического анализа. Но по каким бы причинам международная проблематика в этот период в мышлении Рузвельта была явно подчинена националистическим приоритетам, а внешние отношения практически не имели значения как предмет экономической политики. В своей инаугурационной речи Рузвельт прямо заявит, что «наши международные торговые отношения, хотя и имеют огромное значение, по времени и необходимости вторичны по отношению к созданию здоровой национальной экономики».[185] В июне 1933 года он напомнит своему госсекретарю, участвовавшему в тот момент во Всемирной экономической конференции в Лондоне, «что банкирские кабинеты придают слишком большое значение стабильности обмена. В нашем случае она касается лишь 3 процентов всей нашей торговли, измеряемой объемом производства».[186]

Все эти соображения сходились в том, что приглашение Гувера к Рузвельту принять участие в формировании экономической дипломатии не имело шансов быть принятым. По словам Моули, Гувер «едва ли мог выбрать область, в которой вероятность сочувственного сотрудничества между двумя администрациями была бы меньше». Рузвельт и его окружение «были согласны с тем, что сердцевина программы восстановления должна быть внутренней».[187] В этом, собственно, и заключалось самое большое беспокойство Гувера по поводу своего преемника: что внутренние приоритеты Рузвельта будут способствовать политике экономического национализма, возможно, включая отказ от золотого стандарта, девальвацию доллара и инфляцию. В конце 1932 года у Рузвельта и его советников не было такой четкой программы действий, но не прошло и года, как события подтвердили опасения Гувера.

Тем временем Рузвельт вряд ли мог проигнорировать приглашение Гувера на консультацию, даже если он и не собирался принимать конкретные предложения Гувера. Настаивая на том, чтобы встреча носила «полностью неофициальный и личный характер», Рузвельт согласился заехать в Вашингтон по пути в Уорм-Спрингс, штат Джорджия, 22 ноября 1932 года.[188]

В назначенный день Рузвельт, сопровождаемый лишь своим все более вездесущим советником Рэймондом Моули, вошёл в Красную комнату Белого дома, где его ждали президент Гувер и министр финансов Огден Миллс.[189] В воздухе висело гнетущее напряжение. Гувер настоял на том, чтобы Миллс присутствовал на встрече, потому что его предупреждали многие, что Рузвельт может изменить свои слова, и он хотел, чтобы на встрече присутствовал надежный свидетель.[190] Моули считал, что ни один человек в стране не доверял Рузвельту «как человеку и как избранному президенту» больше, чем Гувер и Миллс. Судя по их манере поведения, они также относились к Моули с холодным презрением. На пресс-конференции перед встречей Миллс публично высмеял Моули как несерьезного профессора, неспособного справиться со сложными требованиями высокого государственного управления. При личной встрече Моули показался Миллсу высокомерным и снисходительным, даже по отношению к Гуверу. Президент, серьёзный, но нервный, жестко обращавшийся к своему секретарю казначейства «Миллс» и устремлявший взгляд то на ковер, то на Моули, но редко на Рузвельта, курил толстую сигару. Все остальные нервно затягивались сигаретами, и атмосфера в комнате сгущалась.

Рузвельт приветствовал Миллса, своего однокурсника по Гарварду и соседа по долине Гудзона, веселым «Привет, Огден!» и держался непринужденно. Но Рузвельт, опасаясь своего недавно побежденного противника, также держал в руке несколько карточек, на которых Моули записал вопросы, которые нужно было задать, в том числе о возможных «секретных соглашениях», которые Гувер мог уже заключить с британскими и французскими чиновниками. Возможно, Рузвельт также имел в виду кислое воспоминание о своём последнем визите в Белый дом. На президентском приёме для губернаторов, состоявшемся в апреле предыдущего года, Гувер, то ли по злому умыслу, то ли по бездумной бесчувственности, заставил Рузвельта простоять в очереди на приём почти целый час. Для человека, чей громоздкий вес полностью поддерживался тяжелыми стальными скобами от бедра до лодыжки, которые охватывали его беспомощные ноги, это испытание было мучительным и унизительным. Рузвельт, при всём его великодушном нраве, был бы не таким уж человеком, если бы этот эпизод не повлиял на его отношение к Гуверу.

В этой неловкой обстановке 22 ноября Гувер выступал первым и долго. Это было типичное выступление Гувера, такое, которое впечатлило бесчисленное множество других людей за время его деловой и политической карьеры. «Ещё до того, как он закончил, — вспоминал позже Моули, — стало ясно, что мы находимся в присутствии самого информированного человека в стране по вопросу долгов. Его рассказ демонстрировал мастерское владение деталями и ясность изложения, что заставляло восхищаться».

Но это не заставило Рузвельта согласиться. Не помогла и вторая встреча на ту же тему 20 января 1933 года. Единственным конкретным результатом этих неудачных попыток сотрудничества стало углубление убеждения Гувера и его помощников в том, что Рузвельт был опасно легковесным политиком. Генри Стимсон считал, что мастерское владение Гувером долговым вопросом по сравнению с демонстрацией Рузвельтом бессодержательного добродушия делает Рузвельта «похожим на арахис». Гувер считал Рузвельта «милым, приятным, стремящимся быть полезным, очень плохо информированным и сравнительно мало проницательным» и сказал Стимсону, что большую часть времени в беседе с Рузвельтом он провел, «воспитывая очень невежественного… благонамеренного молодого человека».[191] Гувер не закончил ни попыток просветить этого благонамеренного молодого человека, ни попыток добиться его сотрудничества в вопросах экономической политики. Поздно вечером 18 февраля 1933 года, когда Рузвельт сидел, наблюдая за сценками нью-йоркских политических репортеров в банкетном зале отеля «Астор» в центре Манхэттена, агент Секретной службы передал ему большой конверт из коричневой бумаги. В нём находилось замечательное десятистраничное рукописное письмо Гувера. Банковская система, писал Гувер, стояла на грани полного краха. Золото вывозилось из страны в опасных количествах; капитал бежал за границу в поисках безопасного убежища; вкладчики забирали свои средства из банков и хранили их дома; цены падали, а безработица резко росла. «Главная трудность, — объяснял Гувер, — заключается в состоянии общественного сознания, поскольку неуклонно падающая уверенность в будущем достигла пика всеобщей тревоги». Далее Гувер провокационно заявил, что его собственная политика существенно исправила ситуацию в экономике летом 1932 года, но в последние несколько месяцев она вновь впала в депрессию. Ещё более провокационно Гувер приписал последний кризис избранию Рузвельта и возникшей в связи с этим тревожной перспективе несбалансированного бюджета, инфляции, отказа от золотого стандарта, политических экспериментов и даже «диктатуры». «Я убежден, — заключил Гувер, — что очень раннее заявление с вашей стороны о двух или трех направлениях политики вашей администрации в значительной степени способствовало бы восстановлению доверия и возобновлению процесса восстановления».[192]

Письмо было поразительным как по тону, так и по содержанию. Рузвельт отнесся к нему как к «нахальному» и не отвечал на него почти две недели. Его политический подтекст был достаточно очевиден. Гувер признал это несколькими днями позже, написав сенатору-республиканцу: «Я понимаю, что если эти заявления будут сделаны избранным президентом, то он ратифицирует всю основную программу республиканской администрации; это означает отказ от 90 % так называемой новой сделки».[193] Со своей стороны, Рузвельт и его советники не менее внимательно относились к политическим последствиям продолжающегося банковского кризиса. Тугвелл неосторожно признался одному из сторонников Гувера 25 февраля, что в лагере Рузвельта «полностью осознавали ситуацию с банками и то, что они, несомненно, рухнут через несколько дней, и ответственность за это ляжет на плечи президента Гувера». Когда об этом разговоре доложили Гуверу, он взорвался, что Тагвелл «дышит позорной политикой, лишённой каждого атома патриотизма».[194]

Обе стороны, по сути, исполняли опасный политический танец вокруг надвигающегося экономического кризиса. Гувер, как и во время предыдущей избирательной кампании, был больше заинтересован в том, чтобы оправдать себя в исторической хронике, чем в том, чтобы действительно привлечь своего преемника к полезной политике. Со своей стороны, как позже заметил Моули, Рузвельт «либо не осознавал, насколько серьёзной была ситуация, либо… предпочитал, чтобы условия ухудшились и чтобы все заслуги за спасательную операцию достались ему. В любом случае, — несколько цинично заключил Моули, — его действия в период с 18 февраля по 3 марта соответствуют любому такому мотиву с его стороны».[195]

По мере того как последние дни пребывания Гувера на посту президента ускользали, он продолжал забрасывать Рузвельта просьбами о каком-нибудь обнадеживающем публичном заявлении, но избранный президент придерживался своего собственного мнения. Уходящий президент, лишившийся сил и нервов, был не в состоянии вести за собой; приходящий президент пока не желал этого. Страна, оцепеневшая и почти сломленная, с тревогой ждала избавления от этого мертвящего паралича. Когда свита Рузвельта прибыла в Вашингтон для подготовки к инаугурационным церемониям, практически все банки страны были наглухо закрыты. Казалось, что американский капитализм застыл на месте. Многих американцев терзала мысль о том, что они стали свидетелями конца исторической эпохи, эпохи прогресса и уверенности, хныкающая кульминация которой не сулила ничего хорошего в будущем. «Когда мы прибыли в Вашингтон в ночь на 2 марта, — писал Моули, — страну охватил ужас».[196] Смог ли Рузвельт разорвать эту хватку? Масштабы кризиса, полнота провала Гувера и его собственный упорный отказ брать на себя какие-либо политические обязательства в период междуцарствия означали, что перед ним открылось поле для политических действий, очищенное от всех препятствий. Теперь власть над этим полем должна была перейти в его руки. Что он будет делать?

НЕКОТОРЫЕ НАБЛЮДАТЕЛИ, потрясенные решительным маршем Гитлера к власти в Берлине, завидной эффективностью режима Бенито Муссолини в Риме или Иосифа Сталина в Москве, призывали подражать этим диктаторам в Америке. Эл Смит, некогда политический наставник Рузвельта, а теперь все более ядовитый критик, сравнил кризис начала 1933 года с чрезвычайной ситуацией войны. «Что делает демократия во время войны? — спрашивал Смит. — Она становится тираном, деспотом, настоящим монархом». «Во время мировой войны, — сказал он с большим преувеличением, — мы взяли нашу Конституцию, завернули её, положили на полку и оставили там, пока она не закончится». Республиканский губернатор Канзаса заявил, что «даже железная рука национального диктатора предпочтительнее паралитического удара». Уважаемый обозреватель Уолтер Липпманн, посетив Рузвельта в Уорм-Спрингс в конце января 1933 года, со всей серьезностью сказал ему: «Ситуация критическая, Франклин. Возможно, у вас нет другого выхода, кроме как взять на себя диктаторские полномочия».[197]

Но обходительный сфинкс из Гайд-парка мало что говорил о своей реакции на подобные предложения. Даже его ближайшие советники того времени, члены легендарного «мозгового треста», удивлялись способности Рузвельта к тому, что Таг-Уэлл назвал «почти непроницаемым сокрытием намерений».[198] Тагвелл, внимательно наблюдавший за своим шефом во время избирательной кампании, заметил Моули, что у Рузвельта подвижное и выразительное лицо актера. Его черты полностью подчинялись его воле, тонко подстраиваясь под постоянно меняющиеся цели убеждения, переговоров или запутывания, не переставая очаровывать, но никогда не раскрываясь полностью, чтобы показать душу внутри. Он мог отбросить одно настроение и принять другое с такой же легкостью, с какой шарманщик стирает жирную краску. «За тем, кого мы видели и с кем разговаривали, был другой Рузвельт, — писал позже Тагвелл, — я был озадачен, не в силах понять, какой он, этот другой человек».[199]

Моули во многом разделял эту оценку. «Конечно, у Рузвельта была манера актера, — ответил Моули Тагвеллу, — причём профессионального актера; как, по моему мнению, он создал и поддерживал образ авторитета?» Моули считал, что Рузвельт сознательно создавал свою публичную персону в ходе тщательно выстроенной политической карьеры, которая долгое время была направлена на Белый дом. «Это была роль всей жизни, которую он играл», — сказал Моули Тагвеллу и задумчиво добавил, что «никто никогда не увидит ничего другого».[200]

Посетители Рузвельта, которые сотнями стекались к нему в Олбани, Манхэттен или Уорм-Спрингс в многолюдные первые недели 1933 года, видели неуемного жизнелюбивого человека. У него был торс атлета, большие плечевые мускулы бугрились под пиджаком. Его жизнерадостность была заразительна. Он излучал тепло и энтузиазм, которые передавались окружающим, как только они входили в комнату. Он приветствовал посетителей с непринужденной фамильярностью, его верхняя часть тела энергично оживлялась над немодными брюками и неношеными ботинками, которые неподвижно лежали внизу. Он жестикулировал и говорил с добродушным, задирающим голову оживлением. Его руки беспрестанно размахивали портсигаром с перочинным наконечником, который мелькал на его приподнятом челюстном лице с неровными, преортодонтическими зубами в восклицательном знаке предложения — одного из его бесконечных, каскадных предложений, — как будто он вписывал свои слова в воздух.

Разговоры были страстью Рузвельта и его оружием. Никто из его соратников не знал, чтобы он читал книги. Именно в разговорах он накапливал свой огромный, хотя и беспорядочный запас информации о мире. Опираясь на этот запас, Рузвельт, по словам Тагвелла, «мог за час езды увидеть больше, чем кто-либо из тех, кого я когда-либо знал». Он отмечал посевы, лесные массивы, ручьи и домашний скот. «Ехать с ним верхом означало быть наводненным разговорами, наполовину практическими, наполовину причудливыми».[201] Моули был поражен тем, сколько интеллектуальной информации Рузвельт мог вместить в вечернюю дискуссию. Сидя со своими консультантами, как студент, как перекрестный допрос, как судья, Рузвельт внимательно слушал несколько минут, а затем начинал врываться с резкими, броскими вопросами. Он впитывал все, как губка впитывает воду. Такая некритичная восприимчивость иногда пугала Моули, который отмечал, что «насколько я знаю, он не предпринимает никаких усилий, чтобы проверить то, что я или кто-либо другой сказал ему».[202]

Герберт Гувер выковывал свою политику в аккуратной и эффективной кузнице своего строго дисциплинированного ума. После того как он придал им окончательную форму, он мог быть упрямым. Особенно в последние месяцы своего пребывания в Белом доме он становился откровенно жестоким с теми, кто осмеливался его оспаривать. Ум Рузвельта, напротив, представлял собой просторный, захламленный склад, кишащий диковинками магазин, постоянно пополняемый случайно приобретенными интеллектуальными диковинками. Он был открыт для любого количества и вида впечатлений, фактов, теорий, нострумов и личностей. Он слушал всех и каждого. Тагвелл считал, что ему особенно нравится беседовать с фанатиками, особенно с еретиками, проповедующими инфляцию, такими как профессор Йельского университета Ирвинг Фишер. Среди бесчисленных посетителей, пришедших к Рузвельту в период между выборами и инаугурацией, были самые разные люди: от баронов Конгресса до местных фермеров, от надменных промышленников до искателей работы, от шелковистых партнеров Моргана до грубого старого популиста Джейкоба Кокси, лидера «Армии Кокси», которая в 1894 году двинулась на Вашингтон, требуя государственных должностей. Всем им Рузвельт давал внимательную аудиторию. Когда посетители говорили, Рузвельт кивал в знак явного одобрения, часто добавляя: «Да, да, да». Многие собеседники принимали это за согласие, в то время как это означало лишь то, что Рузвельт понял смысл сказанного или, возможно, хотел избежать неприятного открытого спора. Со временем Рузвельт стал печально известен своим нежеланием разбираться с разногласиями лицом к лицу. Из этого нежелания проистекают его безумные административные привычки, когда он старается никого не увольнять и поручает работу над одним проектом нескольким людям несовместимых взглядов, причём никто из них не знает, чем занимаются остальные. «Когда я с ним разговариваю, — рассказывал непостоянный демагог Хьюи Лонг из Луизианы, — он говорит: „Отлично! Отлично! Отлично!“ Но Джо Робинсон [несколько заторможенный и тщательно законспирированный лидер демократического большинства в Сенате и непримиримый антагонист Лонга] приходит к нему на следующий день и снова говорит: „Отлично! Отлично! Отлично!“ Может быть, он всем говорит „Хорошо!“».[203]

Чаще всего Рузвельт говорил сам. Возможно, его навязчивая болтовня была рассчитана на то, чтобы отвлечь внимание слушателей от своего физического недостатка. Возможно, это был всего лишь один из многочисленных приёмов его личного и политического господства над другими. Но из какого бы источника он ни исходил, ниагара многословия обычно обрушивалась на посетителя, даже когда он входил в дверь, чтобы поприветствовать Рузвельта, и продолжалась без остановки, пока не наступало время уходить. Анекдоты, риторические вопросы, на которые Рузвельт отвечал сам, сплетни о других общественных деятелях, шутки, псевдоинтимные откровения о внутренней работе политиков — все это лилось из уст Рузвельта, наполняя комнату словами и совершенно топя собеседника, который уходил, так и не сказав ничего, возможно, даже забыв, но сияя от того, что ненадолго окунулся в теплую ванну обаяния Рузвельта. Когда сенатор от штата Невада Ки Питтман приехал в Уорм-Спрингс, чтобы пролоббировать избранному президенту государственную программу скупки серебра, Рузвельт парировал полуторачасовым рассказом о том, как в детстве копал зарытое серебро в Новой Шотландии. Через эту словесную стену Питтман не смог больше ни разу упомянуть о серебре в разговоре.[204]

Когда Рузвельт слушал или говорил, на публике или наедине с собой, он излучал чувство полной уверенности в себе и спокойного владения собой. Он был «весь свет и никакой тьмы», писал один из наблюдателей; человек «слегка неестественной солнечности», по словам литературного критика Эдмунда Уилсона.[205] Эти черты были обусловлены незаслуженным наследием его привилегированного воспитания. Рузвельт родился в 1882 году в семье опытного, стабильно обеспеченного человека, проживавшего в своём ветхом поместье в Гайд-парке, вдоль реки Гудзон над Нью-Йорком. Среди соседей были отпрыски старой американской плутократии, такие как Фредерик Вандербильт и Винсент Астор, к которым Рузвельты с голубой кровью испытывали своего рода благородное презрение. Отец Рузвельта, Джеймс, заботился о своём поместье в Гайд-парке с горделивой заботой английского сквайра и передал сыну чувство благоговейной ответственности за землю. Джеймсу было пятьдесят три года, когда родился Франклин; матери мальчика, Саре Делано Рузвельт, было всего двадцать семь. Патриций-отец и заботливая мать наделили своего единственного сына бесценным даром — непоколебимым чувством собственного достоинства. Они также воспитали в нём твёрдую социальную совесть. В возрасте четырнадцати лет они отправили его в Гротонскую школу в Коннектикуте, строгий и требовательный бастион протестантского благочестия. Там, в эпоху расцвета социального евангельского движения, преподобный Эндикотт Пибоди прививал своим юным подопечным уроки христианского долга и этики общественного служения. С началом нового века юный Франклин поступил в Гарвард. На первом курсе, когда юноша был на пороге своей собственной зрелости, умер его отец. Франклин посещал лекции Фредерика Джексона Тернера, знаменитого историка пограничья, и Джозайи Ройса, философа коммунитаризма. Он был средним студентом, но отличился в качестве редактора университетской газеты «Кримсон». Единственным разочарованием студенческих лет стала его неспособность быть избранным в члены «Порселлиана», чванливого клуба, чей отказ глубоко ранил его и, возможно, способствовал его последующей неприязни к американской высшей прослойке, неприязни, которая со временем принесёт ему репутацию «предателя своего класса» в отделанных деревянными панелями клубных залах самопровозглашенной аристократии Америки.

На старших курсах Гарварда он обручился с Элеонорой Рузвельт, племянницей своего пятиюродного брата Теодора Рузвельта, тогдашнего президента США. Они поженились в 1905 году. Церемонию вел Эндикотт Пибоди. Кузен Тедди выдал невесту замуж. В последующее десятилетие Элеонора родила шестерых детей. После рождения последнего, в 1916 году, она удалилась в отдельную спальню и оставалась там до конца своей супружеской жизни.

Года обучения в Колумбийской школе права Франклину хватило, чтобы сдать экзамен на адвоката штата, и он стал работать в престижной нью-йоркской юридической фирме. Однако политика была его страстью. Вдохновленный примером кузена Теодора, он выиграл место в сенате штата Нью-Йорк в 1910 году. В 1912 году он участвовал в кампании Вудро Вильсона и был вознагражден прежней должностью Тедди — помощником секретаря военно-морского флота. В 1920 году он был кандидатом в вице-президенты от демократов. Затем последовала болезнь, изменившая его жизнь, долгая и тщетная борьба за реабилитацию его сломанного тела и избрание в 1928 году губернатором Нью-Йорка.

Хотя Рузвельт никогда не был систематическим мыслителем, период одиноких размышлений, вызванный его выздоровлением, позволил ему сформировать довольно последовательную социальную философию. К тому времени, когда он был избран губернатором, дистиллят его воспитания, образования и опыта выкристаллизовался в несколько простых, но мощных политических принципов. Моули резюмировал их следующим образом: «Он верил, что правительство не только может, но и должно добиваться подчинения частных интересов коллективным, заменять сотрудничество безумным метаниям эгоистичного индивидуализма. У него было глубокое чувство к обездоленным, реальное ощущение критического дисбаланса экономической жизни, очень острое осознание того, что политическая демократия не может существовать бок о бок с экономической плутократией». Как выразился сам Рузвельт:

Наша цивилизация не выживет, если мы, как отдельные люди, не осознаем свою ответственность перед остальным миром и зависимость от него. Ведь это буквально правда, что «самообеспечивающийся» мужчина или женщина вымерли, как человек каменного века. Без помощи тысяч других людей любой из нас умер бы голым и голодным. Подумайте о хлебе на нашем столе, одежде на наших спинах, предметах роскоши, которые делают жизнь приятной; сколько людей трудилось на освещенных солнцем полях, в тёмных шахтах, в яростном жаре расплавленного металла, на станках и колесах бесчисленных фабрик, чтобы создать их для нашего пользования и наслаждения… В конечном счете, прогресс нашей цивилизации будет замедлен, если хоть одна большая группа граждан будет отставать.[206]

Возможно, в глубине души Рузвельт время от времени содрогался от обычных человеческих приступов меланхолии, сомнений или страха, но мир ничего этого не видел. 15 февраля 1933 года он продемонстрировал незабываемую способность к самоконтролю. Прибыв в Майами из одиннадцатидневного круиза на яхте Винсента Астора «Нурмахал», Рузвельт отправился в парк Бэй-Фронт, где выступил с несколькими замечаниями перед многочисленной толпой. В конце краткой речи мэр Чикаго Антон Дж. Чермак подошел к открытому туристическому автомобилю Рузвельта и сказал несколько слов избранному президенту. Внезапно из толпы раздался пистолетный выстрел. Чермак упал на землю. Рузвельт приказал агентам Секретной службы, которые рефлекторно ускоряли свой автомобиль, остановиться. Он приказал, чтобы Чермака, бледного и бесчувственного, усадили на сиденье рядом с ним. «Тони, молчи, не двигайся. Тебе не будет больно, если ты будешь молчать», — повторял Рузвельт, прижимая к себе обмякшее тело Чермака, пока машина мчалась к больнице.[207]

Чермак был смертельно ранен. Он умер через несколько недель, став жертвой безумного убийцы, который целился в Рузвельта. Вечером 15 февраля, после того как Чермака передали врачам, Моули проводил Рузвельта обратно в «Нурмахал», налил ему крепкого напитка и приготовился к тому, что теперь Рузвельт будет один среди своих близких. Он только что спасся на несколько дюймов от пули убийцы и держал на руках умирающего человека. Но ничто — «ни подергивание мускулов, ни насупленный лоб, ни даже намек на фальшивое веселье — не указывало на то, что это не любой другой вечер в любом другом месте. Рузвельт был просто самим собой — легким, уверенным, уравновешенным, ничем не тронутым». Этот эпизод способствовал тому, что Моули в конце концов пришёл к выводу, «что у Рузвельта вообще не было нервов». Он был, по словам Фрэнсис Перкинс, «самым сложным человеком, которого я когда-либо знала».[208]

Невозмутимо хладнокровный перед лицом личной опасности, Рузвельт был также загадочен в отношении конкретной антидепрессивной политики, которую будет проводить его новая администрация. «Дело в том, — признается Моули, — что мне не удалось выяснить, насколько глубоко Рузвельт был впечатлен серьезностью кризиса». В то время как Моули и назначенный секретарь Казначейства Уильям Вудин нервничали из-за накапливающихся сообщений о вывозе золота и закрытии банков, Рузвельт оставался невозмутимым, памятником непостижимости, излучая «только самую полную уверенность в собственной способности справиться с любой ситуацией, которая может возникнуть».[209]

Какова будет ситуация, когда Рузвельт вступит в должность 4 марта, оставалось загадкой. Через два дня после выборов, 10 ноября 1932 года, его помощник Адольф Берле набросал предварительную законодательную программу для новой администрации. Берле предупреждал: «Необходимо помнить, что к 4 марта следующего года у нас на руках может оказаться все, что угодно, — от восстановления экономики до революции. Шансы примерно равны в любом случае». Однако он добавил: «Я думаю, что за это время экономическая ситуация может сильно измениться в худшую сторону, так что многие из следующих предложений, возможно, придётся менять по ходу дела».[210] Центральной задачей «Нового курса», говорилось в меморандуме Берла, может стать либо социальная реформа в восстановленной экономике, либо политическая стабилизация в распадающемся обществе, либо, что наиболее вероятно и неотложно, само восстановление экономики. Обстоятельства, а не человеческая воля, говорил Берле, будут определять приоритеты. На самом деле эти три цели — социальная реформа, политическая перестройка и экономическое восстановление — перетекали и противостояли друг другу на протяжении всей истории «Нового курса». Они часто пересекались друг с другом, создавая то бурные волны, то застойные вихри. Ни одна из них не была достигнута в той степени, в какой этого хотели её конкретные сторонники. В частности, цель восстановления экономики оставалась упрямо недостижимой ещё восемь лет. Но, возможно, именно потому, что экономический кризис Великой депрессии был таким тяжелым и таким продолжительным, Рузвельт получил непревзойденную возможность провести крупные социальные реформы и изменить сам ландшафт американской политики. Если конкретная политика Рузвельта оставалась неопределенной и загадочной, то его общие намерения не представляли особой тайны. Некоторые вещи были хорошо и широко понятны: что он разделял веру своего двоюродного брата Теодора в превосходство общественных интересов над частными и в роль правительства как активного проводника общественных интересов; что он намеревался возглавить правительство, ещё более энергично интервенционистское и директивное, чем правительство Гувера; что он намеревался использовать государственную власть для устранения того, что он считал вредными и несправедливыми дисбалансами в американской экономике, особенно огромного разрыва в доходах между сельскохозяйственным и промышленным секторами; что он давно стремился обеспечить простым американцам определенную степень экономической безопасности и предсказуемости материальных условий жизни, которые его собственный патрицианский класс считал само собой разумеющимися; что он страстно любил дело охраны природы; что он был поборником общественных водных ресурсов. Было также очевидно, что его исповедуемые либеральные взгляды оттолкнули многих членов его собственной партии и в то же время понравились прогрессивным республиканцам, что породило множество политических сплетен о возможном появлении новой либеральной партии. Но все это было лишь предположениями.

Если в начале 1933 года у Рузвельта и был план по восстановлению экономики, то его трудно было отличить от многих мер, которые Гувер, пусть иногда и нехотя, уже принял: помощь сельскому хозяйству, содействие промышленной кооперации, поддержка банков и сбалансированный бюджет. Только последний пункт был сомнительным. В ходе предвыборной кампании Рузвельт обещал придерживаться фискальной ортодоксии и осуждал бюджетные дефициты Гувера, но сомнения в том, что Рузвельт сам привержен фискальной дисциплине, сохранялись. Гувер опасался, что Рузвельт выпустит на волю гончих псов инфляции, обрушив на Соединенные Штаты такое же денежное бедствие, которое постигло Германию всего лишь десятилетием ранее. Немецкая гиперинфляция 1923 года, а также более умеренное, но все ещё тревожное удвоение американских цен в период с 1914 по 1920 год были ещё свежи в памяти. Эти примеры заставили сторонников разумных денег насторожиться. Кроме того, Рузвельт был демократом, а Демократическая партия, по крайней мере со времен Уильяма Дженнингса Брайана в конце XIX века, была домом для большого проинфляционного электората. Инфляционный элемент в Демократической партии, базирующийся в основном в хронически задолжавших сельскохозяйственных регионах Юга и Запада, был никогда не дремлющей собакой, пробужденной к шумной жизни кризисом Депрессии.

Подозрения относительно намерений Рузвельта в этом вопросе глубоко укоренились в здравомыслящем крыле Демократической партии и даже в его собственном окружении. Во многом потому, что Рузвельт отказывался развеять эти подозрения, его первый выбор на пост министра финансов, сенатор от Вирджинии Картер Гласс, автор Закона о Федеральной резервной системе 1914 года и, вероятно, ведущий эксперт страны по банковской системе, отказался принять назначение в кабинет Рузвельта. Даже Моули, в чьи обязанности входило убедить Гласса согласиться, справился с этой задачей наполовину. Не зная точной природы планов Рузвельта, Моули знал достаточно об «экспериментальном, нерешительном и неортодоксальном темпераменте» Рузвельта, чтобы не исключить возможность монетарных манипуляций.[211]

СО ВСЕХ СТОРОН на Рузвельта оказывалось давление с целью заставить его принять на себя обязательства по тому или иному средству борьбы с депрессией или структурной реформе. Его пассивная, ни к чему не обязывающая позиция в эти преднаугурационные дни, наряду с постоянно углубляющимся кризисом, гарантировала дикое разнообразие политик, которые будут на него давить, и порой отчаянную горячность, с которой их будут требовать.

Давление исходило прежде всего от его собственного политического штаба — группы экспертов по экономике и праву, собранных во время предвыборной кампании и известных в народе как «Мозговой трест» (первоначально называвшийся «Мозговой трест»). Несмотря на то, что «Мозговой трест» был сильно превознесен в учебниках истории, это была небольшая и довольно скоротечная группа советников, чье самое долговременное наследие лежит скорее в области литературных описаний раннего «Нового курса», чем в области долгосрочных результатов политики. Основателем группы был Раймонд Моули, в 1932 году сорокашестилетний профессор государственного управления в Барнард-колледже Колумбийского университета, специализировавшийся на уголовном правосудии. Рузвельт впервые встретился с ним в 1928 году и, будучи губернатором Нью-Йорка, заручился помощью Моули в разработке нескольких предложений по реформированию тюремной и судебной систем штата. Весной 1932 года, когда Рузвельт готовился к президентской кампании, Моули с готовностью откликнулся на просьбу кандидата дать профессиональный совет по целому ряду национальных вопросов. Моули начал практику доставки различных академических коллег в Олбани поздним вечерним поездом из Нью-Йорка. После хронически безразличного обеда, во время которого Рузвельт мог тоскливо пробормотать своей кулинарно апатичной жене о блюдах, которые он хотел бы отведать, группа удалялась в пещерную, запыленную гостиную. Участники дискуссии разваливались на мягких диванных подушках, обстреливая заученными залпами хорошо изношенный турецкий ковер, а Рузвельт слушал, расспрашивал, высказывал своё мнение и впитывал информацию. В полночь заседание внезапно заканчивалось, и гости спешили на поезд обратно в Нью-Йорк.

В течение нескольких недель Рузвельт, похоже, находил советы трех из этих научных посетителей особенно приятными. Помимо Моули, это были Рексфорд Гай Тагвелл, экономист Колумбийского университета, и Адольф А. Берле-младший, профессор Колумбийской школы права. Вместе с давним политическим доверенным лицом Рузвельта Сэмюэлем И. Розен-мэном, советником губернатора, Бэзилом «Доком» О’Коннором, партнером Рузвельта по юридическому цеху, и ярким протеже финансиста Бернарда Баруха, Хью Джонсоном, они составляли то, что Рузвельт называл своим «тайным советом», пока в сентябре репортер New York Times не придумал название «Мозговой трест».

Помимо личной привязанности к Рузвельту, академические члены этой группы разделяли несколько убеждений. (Моули писал, что Рузвельта в первую очередь привлекли его «живая энергия, теплота, сочувствие, активность». «Остальное не предшествовало, а следовало за этими голыми фактами»).[212] Три из этих убеждений имели особое значение. Во-первых, «мозговые тресты» согласились с тем, что причины и способы лечения депрессии лежат на внутренней арене. Бесполезно и пагубно искать средства лечения, как это делал Гувер, на международной арене.

Во-вторых, все они считали себя наследниками той традиции прогрессивной мысли, которая лучше всего выражена в классической работе Чарльза Ван Хайза 1912 года «Концентрация и контроль: Решение проблемы доверия в Соединенных Штатах». И Берл, и Тагвелл в 1932 году вносили важный вклад в эту интеллектуальную традицию своими собственными работами. Берле вместе с Гардинером К. Минсом опубликовал в 1932 году книгу «Современная корпорация и частная собственность», в которой приводились доводы в пользу пересмотра прав собственности и более активного государственного регулирования экономики. Книга Тагвелла «Промышленная дисциплина и государственное искусство» появилась в 1933 году. Нитью, связывающей эти несколько трудов в общую интеллектуальную линию, был аргумент, кратко изложенный в названии книги Ван Хиза: концентрация экономической власти в огромных промышленных предприятиях является естественной и полезной чертой современных развитых обществ; и что эти огромные концентрации частной власти требуют создания соразмерно мощных общественных органов контроля, или государственных регулирующих органов. Берле и Тагвелл пошли дальше, утверждая, что правительство имеет право и обязано не просто регулировать отдельные сектора экономики, но и управлять различными частями экономики в соответствии с общим планом.

В-третьих, эти идеологические обязательства подразумевали враждебное отношение к тому, что «Brain Trusters» назвали «философией Вильсона-Брандейса» по разрушению доверия, или к тому, что Моули высмеял как причудливую веру «в то, что если Америка снова станет нацией мелких собственников, бакалейщиков на углу и кузниц под раскидистыми каштанами, то мы решим проблемы американской жизни».[213]

По мнению «мозговых трестеров», Луис Брандейс был «тёмным ангелом» Вудро Вильсона, человеком, чьи советы, подрывающие доверие, по мнению Тагвелла, пустили под откос движение реформ начала двадцатого века и затормозили разработку надлежащей промышленной политики почти на два десятилетия. Брандейс, назначенный Вильсоном в Верховный суд в 1916 году, в 1932 году (и до 1939 года) все ещё занимал высокий пост. Следовательно, он был отстранен от прямого влияния на экономическую политику. Но у него был верный заместитель и идеологический родственник в лице Феликса Франкфуртера, блестящего профессора права из Гарварда, уроженца Вены, который вскоре станет своего рода агентством по трудоустройству, чьи протеже занимали многие важные должности в рамках «Нового курса». Франкфуртер тоже был частым гостем в Олбани в 1932 году, с горечью заметил Тагвелл, и «Франкфуртер был выходцем из Брандейса».[214]

То, что колумбийские «планировщики» и гарвардские специалисты по доверию одновременно вливали в уши Рузвельта свои политические зелья, было ранним свидетельством широкого и, по-видимому, беспорядочного эклектизма, которым отличались умственные привычки Рузвельта. На самом деле, несмотря на широкое согласие по многим вопросам, члены «мозгового треста» часто расходились во мнениях относительно конкретной политики. По самому срочному вопросу, стоявшему перед ними, «относительно того, что можно сделать с Депрессией», как откровенно признал Тагвелл, «не было никакого согласия».[215] Берл, сторонник Гувера в 1928 году, применял свой скрупулезный юридический ум прежде всего для осмысления реформ банковской системы и рынков ценных бумаг. Его основной подход был очень похож на подход Гувера, хотя он также склонялся к инфляционным идеям, чего не могли допустить ни Гувер, ни товарищи Берла по «мозговому тресту». Моули взял ещё один лист из книги Гувера и продвигал идею добровольного сотрудничества бизнеса и правительства, чтобы уменьшить расточительную конкуренцию.

Тагвелл, которого Моули сравнивал с «коктейлем», потому что «его разговор подхватывал вас и заставлял ваш мозг работать быстрее», был самым политически радикальным из группы, а также самым личным и самым интеллектуально смелым.[216] В свободных дискуссиях в гостиной губернатора в Олбани его прыгучий ум часто опережал остальных, элегантно переходя от глубокого анализа к масштабным выводам. Его интересовали не реформы финансовых институтов, не инфляция и даже не саморегулирование промышленности, а радикальная реструктуризация всей американской экономики под руководством правительства. В красноречивых и остроумных фразах, искусно используя репертуар образных выражений и метафор мастера-педагога, чтобы сделать свои тезисы конкретными и доступными, он призывал Рузвельта к «недопотребляющему» объяснению Депрессии. По его словам, владельцы промышленности не смогли передать справедливую долю впечатляющего роста производительности 1920-х годов труду в виде более высокой зарплаты или потребителям в виде более низких цен. Таким образом, образовался порочный круг: покупательная способность рабочих не успевала за производственными возможностями индустриальной экономики, запасы накапливались, и в итоге заводы пришлось закрыть, а рабочих уволить. Хуже того, постоянная сельскохозяйственная депрессия лишила промышленных производителей огромной доли потребительского спроса, которым они могли бы воспользоваться, если бы американская экономика была более сбалансированной. Слово «баланс» быстро становилось популярным в кругах «Нового курса», и нигде оно не звучало так настойчиво, как в проворном, пытливом уме Тагвелла.

Глубоко в субстрате размышлений Тагвелла о «недостаточном потреблении» лежал практически нераскрытый пласт предположений об историческом состоянии развития индустриальных экономик, в частности экономики Соединенных Штатов. Иногда называемое тезисом «зрелой экономики» или «стагнации», это представление подразумевало, что эпоха экономической экспансии фактически закончилась. Технологические границы были достигнуты. Никаких великих инноваций, подобных тем, что породили гигантскую автомобильную промышленность, не предвиделось. Конец иммиграции и снижение рождаемости означали замедление или даже отрицательный прирост населения. Таким образом, развитым обществам больше не нужно было концентрироваться на организации производства товаров с большей эффективностью или в большем количестве. Их кардинальной проблемой стало «перепроизводство» — естественная обратная сторона «недопотребления».

Рузвельт озвучил этот тезис в памятной предвыборной речи, подготовленной Адольфом Берлом, перед Клубом Содружества в Сан-Франциско 23 сентября. «Простой строитель большего количества промышленных предприятий, создатель большего количества железнодорожных систем, организатор большего количества корпораций, скорее всего, будет опасен, чем полезен», — сказал Рузвельт. «День великого промоутера или финансового титана, которому мы давали все, лишь бы он строил или развивал, прошел. Теперь наша задача — не открытие, не эксплуатация природных ресурсов, не производство большего количества товаров. Это более трезвая, менее драматичная задача — управлять ресурсами и заводами, которые уже есть в наличии, стремиться восстановить внешние рынки для наших излишков продукции, решать проблему недопотребления, приводить производство в соответствие с потреблением, распределять богатство и продукты более справедливо».[217]

Вокруг этой речи было много споров. Многие историки утверждают, что в ней было больше мыслей Берла, чем Рузвельта, и в ней прозвучали нехарактерные для Рузвельта нотки энтропии и пессимизма. Но каким бы нетипичным ни был темперамент Рузвельта, речь точно отражала теории истории и экономические принципы, которые Рузвельт неоднократно слышал, как его обсуждали на вечерах с «Brain Trusters». Она также соответствовала положениям других его предвыборных выступлений, в частности, в Оглторпском университете 22 мая, когда он говорил о «бессистемности» и «гигантских растратах» в американской экономике, её «излишнем дублировании производственных мощностей», предсказал, что «наша физическая экономическая структура не будет расширяться в будущем с той же скоростью, с какой она расширялась в прошлом», и призвал поэтому думать «меньше о производителе и больше о потребителе». Философские предпосылки выступлений в Клубе Содружества и Оглторпе — акцент на потреблении, а не на производстве, экономика распределения, а не экономика создания богатства, вопросы справедливости, а не вопросы роста — будут четко прослеживаться в большей части «Нового курса».[218]

Анализ Тагвелла логически вел к политике, которая должна была существенно перераспределить доходы в американском обществе. Депрессия началась в сельскохозяйственном секторе, настаивал Тагвелл, и именно сельскохозяйственный сектор должен был начать процесс восстановления с помощью какой-то программы, которая вложила бы больше денег в руки фермеров. Со временем Тагвелл сочтет пышный романтизм Рузвельта в отношении сельской жизни одной из самых отвратительных черт Рузвельта, но пока его симпатия к фермерам, казалось, делала Рузвельта восприимчивым к разговорам Тагвелла о «балансе» и о необходимости, прежде всего, склонить экономические весы в пользу сельского хозяйства. Однако даже такой убедительный наставник и такой проницательный знаток личности Рузвельта, как Тагвелл, не мог быть уверен, что убедил Рузвельта в причинно-следственной связи между депрессией в сельском хозяйстве и общей депрессией. «Мы могли бы выбросить кусочки теории, — размышлял Тагвелл, — мы могли бы предложить взаимосвязи, и, возможно, изобретательность предложения привлекла бы его внимание. Но гобелен политики, которую он ткал, был пронизан замыслом художника, который не был нам известен».[219]

В конце 1932 — начале 1933 года «мозгоправы», особенно постоянно присутствующий Моули, привлекли к себе большое внимание общественности. Они были новинкой в американской политической культуре. Академические эксперты играли определенную роль в более ранних прогрессивных реформах, но ни один из них не был так заметен и не был на таком высоком уровне, как Моули, Тагвелл и Берл. Они были новичками в общественной жизни, дилетантами, профессорами, беженцами из башни из слоновой кости, идейными людьми. Именно эти характеристики сделали их объектами всеобщего очарования. Те же факты вызывали подозрительное отношение к ним со стороны профессиональных политиков-демократов, которые считали предстоящее президентство Рузвельта своим драгоценным личным достоянием, своим спасением от многолетнего пребывания во внешней политической тьме. «Передайте губернатору, что он — босс, и мы пойдём за ним хоть в ад, если придётся, — инструктировал Рузвельта кандидат в вице-президенты Джон Нэнс Гарнер во время предвыборной кампании, — но если он зайдет слишком далеко с некоторыми из этих диких идей, мы выбьем из себя все дерьмо».[220] Моули, номинальный председатель «Мозгового треста», в течение сезона служил альтер-эго Рузвельта, его верховным фактотумом и тёмным знакомым. Он стал особым объектом беспокойства партийных профессионалов. Распространилась шутка, что для того, чтобы попасть на приём к Моули, нужно пройти через Рузвельта. Конгрессмен Сэм Рэйберн из Техаса в декабре 1932 года встретил Моули в вагоне-ресторане железной дороги и угрожающе пробормотал: «Надеюсь, в этой администрации нет проклятого Распутина».[221]

РЕЙБЕРНУ НЕ СТОИЛО БЕСПОКОИТЬСЯ. Ни Моули, ни «мозговые трестеры» в целом, ни недвусмысленно намекающий Франкфуртер не имели монополии на слух Рузвельта. Множество других претендентов также оказывали ему знаки внимания и настаивали на своём. Среди них было руководство Демократического конгресса, видным членом которого был Рэйберн, влиятельный председатель Комитета Палаты представителей по межгосударственной и внешней торговле. В большинстве своём бароны Конгресса отнеслись к кандидатуре Рузвельта без энтузиазма и даже враждебно. Преимущественно выходцы с Юга, постоянно переизбираемые как бенефициары политической монополии Демократической партии на этот регион, возникшей после Реконструкции, многие из них были в преклонном возрасте и с допотопным мышлением, они терпеливо накапливали стаж, спокойно откладывая время до того дня, когда большинство в их партии предоставит им желанные должности председателей комитетов, которые являются венцом карьеры в конгрессе. Демократы получили контроль над Палатой представителей с небольшим перевесом в 1930 году. Победа Рузвельта в 1932 году дала им численное преимущество почти два к одному в Палате представителей и комфортное пятнадцатиместное большинство в Сенате.[222] Час триумфа демократов старой линии наконец настал. У них не было особого желания делить его с Рузвельтом.

Как и в регионе, откуда они приехали, в жизни и взглядах этих седеющих южан мало что изменилось с тех давних времен, когда они впервые пришли в политику. Многие из них по-прежнему придерживались политической веры своих отцов, простых максим Джефферсона о правах штатов и минимально возможном федеральном правительстве. Они почитали сбалансированный бюджет как святейшую из гражданских догм. После многих лет пассивности, отсутствия ответственности и привычного пустословия, характерного для партии меньшинства, они были плохо приспособлены к творческому законотворчеству. Ни одна группа законодателей, — считал Тагвелл, — «не была так приспособлена к тому, чтобы справиться с кризисом, требующим движения, адаптивности и воображения».[223] Многие из осторожных нововведений Герберта Гувера их не устраивали. Непредсказуемый, склонный к экспериментам Рузвельт, окруженный своей свободомыслящей профессорской группой, был откровенно нервирующим. Их главная и почти исключительная точка соприкосновения с новым президентом заключалась в их общей заботе о сельском хозяйстве — экономической основе все ещё не пришедшего в норму Юга.

В конце 1932-го и начале 1933 года эти партийные старейшины присоединились к процессии к столу Рузвельта, чтобы внушить ему хриплые каноны экономической и политической ортодоксии. На соответствующем устаревшем форуме последней в республике сессии Конгресса (как и все его предшественники, Конгресс, избранный в 1930 году, собрался на последнюю сессию после последующих выборов, в ноябре 1932 года), они также организовали слушания в финансовом комитете Сената, которые пресса назвала «клиникой депрессии», чтобы обучить нового президента правильным методам борьбы с кризисом. В течение нескольких недель представители промышленной, торговой и финансовой элиты страны входили в зал слушаний Сената и воспевали хвалу бережливости правительства, ужесточению налогов и священному сбалансированному бюджету. Это была самая традиционная из традиционных мудростей, и от программы Гувера она отличалась лишь более явным консерватизмом.

Среди консервативных голосов, звучавших в эти недели, выделялся голос Бернарда Баруха, главы Совета военной промышленности в правительстве Вудро Вильсона и непревзойденного инсайдера Демократической партии. Сказочно богатый спекулянт с Уолл-стрит, Барух щедро одаривал деньгами демократов, которые, по его мнению, симпатизировали его собственным взглядам на большой бизнес. По слухам, он пожертвовал около 200 000 долларов на предвыборную кампанию 1932 года; Рузвельт считал, что ему «принадлежит» не менее шестидесяти конгрессменов. Его совет Рузвельту был по-спартански прост: «Сбалансируйте бюджеты. Прекратите тратить деньги, которых у нас нет. Пожертвуйте бережливостью и доходами. Сократите государственные расходы — урежьте их, как урезают пайки при осаде. Обложите налогами всех и вся».[224]

В эти недели десятки экономических единомышленников Баруха сделали те же заявления, включая другого влиятельного оператора Уолл-стрит и финансиста Демократической партии Джозефа П. Кеннеди. Эти люди говорили громким и авторитетным голосом денег — политических денег, тех самых, которые оплачивали избирательные кампании и обеспечивали избрание конгрессменов, сенаторов и президентов. Рузвельт не мог игнорировать их, даже когда маневрировал, чтобы не допустить Баруха в свой кабинет и держать в узде амбициозного Кеннеди. Если Барух и Кеннеди были государственными деятелями, — думал Тагвелл, — «то моё определение общественных интересов было неверным. Однако Рузвельт создавал у публики впечатление близости с ними, какими бы ни были его личные оговорки».[225]

КОНСЕРВАТИВНЫЕ ЛИДЕРЫ-ДЕМОКРАТЫ в Конгрессе находили некоторое утешение в том, что Рузвельт обязательно посещал таких людей, как Барух и Кеннеди, и с видимым уважением относился к их собственным строгим советам, но они были глубоко взволнованы его открытым заигрыванием с прогрессивными членами Республиканской партии. Несколько прогрессивных республиканцев публично отреклись от Гувера и поддержали Рузвельта в президентской кампании. Многие из них, такие как Джордж Норрис из Небраски, Бронсон Каттинг из Нью-Мексико и Хайрам Джонсон из Калифорнии, показались Рузвельту гораздо более политически конгениальными, чем более консервативные члены его собственной Демократической партии. Он пригласил сначала Джонсона, а затем Каттинга присоединиться к его кабинету в качестве министра внутренних дел. После того, как оба отказались, он назначил на эту должность другого прогрессивного республиканца, тучного и коренастого пятидесятидевятилетнего Гарольда Икеса из Чикаго (которого он никогда не встречал и чье имя он неправильно произнёс «Айкес» при их первой встрече — правильное произношение рифмуется с «дики»). Он назначил ещё одного прогрессивного республиканца, мечтательного и мистического Генри А. Уоллеса из Айовы, министром сельского хозяйства.

Это были ключевые назначения как с политической, так и с политической точки зрения. Министры внутренних дел и сельского хозяйства должны были отвечать за разработку мер по охране природы и помощи фермерам — два вопроса, близких сердцу Рузвельта и занимавших одно из первых мест в списке его приоритетов после вступления в должность. Более того, эти назначения сигнализировали о намерении Рузвельта собрать новую политическую коалицию, которая преодолела бы региональные и идеологические границы исторической Демократической партии и поддержала бы либеральные инициативы. По сути, Рузвельт стремился повторить и закрепить в 1936 году мимолетное достижение Вудро Вильсона в 1916 году. В том году Вильсон выиграл выборы на второй срок, привлекая в ряды Демократической партии многих прогрессистов или избирателей «Бычьего лося», которые в 1912 году отдали свои голоса за Теодора Рузвельта. Но брак Вильсона с перспективным, антимашинным прогрессивным реформаторским движением Северо-Востока и Запада с традиционной Демократической партией, основу которой составляли захолустный аграрный Юг и замаскированные иммигрантские гетто промышленных городов, не продержался дольше его второго срока. Более того, он продержался всего два года. Она прогнулась под давлением военного времени на выборах 1918 года, когда республиканцы победили в обеих палатах Конгресса, и полностью развалилась в 1920 году, когда демократы потеряли и Белый дом, положив начало десятилетию доминирования республиканцев в делах страны.

Однако к 1932 году появилась возможность окончательно закрепить преходящее электоральное достижение Вильсона. Экономический крах и унизительная неспособность Гувера справиться с ним дали Демократической партии тот вид политического открытия, который, как давно предполагал Рузвельт, будет необходим для того, чтобы сломить превосходство республиканцев. Рузвельт намеревался воспользоваться этой возможностью и использовать её с фантазией. Он намеревался не просто увеличить численность Демократической партии, но и трансформировать её демографически и идеологически. Центральное место в этой стратегии занимал Юг. Он оставался надежной опорой для демократов, политическим фундаментом, на котором должны возводиться все прочные демократические коалиции. Но Юг был как якорем, так и базой, потенциальным препятствием для любых усилий по внедрению инноваций. Железная хватка его делегации в Конгрессе за рычаги законодательной власти требовала осторожности и уважения. Со временем Рузвельт попытается изменить политическую и экономическую культуру Юга, пробудить его от дремоты традиций и подтолкнуть к современной индустриальной эпохе. Пока же он старался просто не дать его в обиду, выращивая городских промышленных рабочих в больших иммигрантских городах, а также старых прогрессистов из «Бычьего лося».

Неуклонный процесс урбанизации усилил электоральную мощь городских избирателей, в основном состоящих из этнических общин иммигрантов, страдающих от галопирующей безработицы в тяжелом промышленном секторе. Их представители, в частности, нью-йоркский депутат Роберт Вагнер, возглавили в Конгрессе борьбу за федеральное законодательство по борьбе с безработицей и общественным работам. Вместе с гидроэнергетикой, талисманом либеральных республиканцев, таких как Джордж Норрис, эти пункты должны были составить большую часть законодательной программы самого Рузвельта в начале «Нового курса». Их вклад в восстановление экономики, по крайней мере в краткосрочной перспективе, был спорным, но они, несомненно, способствовали той долгосрочной политической перестройке, о которой мечтал Рузвельт.

Рузвельт мечтал об этом не один. Для консервативных старейшин Демократической партии, потрясенных выдвижением Рузвельта, его видение будущего партии было нежелательным и, возможно, неизбежным кошмаром. Однако другие приветствовали эту перспективу. В беседе с Луисом Брандейсом Рузвельт заявил, что «его администрация должна быть либеральной и что он рассчитывает потерять часть своих сторонников-консерваторов. Я сказал ему: „Я надеюсь на это“, — сообщал Брандейс Феликсу Франкфуртеру, — что он должен перераспределить… часть сил в каждой партии». Моули тоже приветствовал «возможность, которую мы сейчас имеем для либеральной партии… что должно стать самым значительным выравниванием партий в истории».[226]

Способствовал этой возможности и усложнял её состав семьдесят третьего Конгресса, избранного при Рузвельте в 1932 году. Более половины его членов были избраны после 1930 года — 14 новых сенаторов и 144 новых представителя в 1932 году и столько же двумя годами ранее. В подавляющем большинстве это были «дети Депрессии», их политическая карьера зародилась в период кризиса, а будущее зависело от того, что с этим кризисом нужно что-то делать, и делать это как можно скорее. Хотя большая часть руководства Демократического конгресса оставалась старой гвардией, южной, аграрной и консервативной, рядовое демократическое большинство в обеих палатах состояло в основном из свежих, северных, городско-индустриальных представителей, по крайней мере, потенциально либеральных. Как минимум, они были нетерпимы к бездействию, подталкиваемые своими избирателями к борьбе с Депрессией, и их вряд ли заставят замолчать апелляции к традициям. Они были ещё не сформировавшейся и не окрепшей силой, которую Рузвельт мог бы приспособить для своих целей по переделке партии — или же силой и стремительностью, которые могли бы заставить президента действовать.

Инфляция была одной из мер, способных объединить это разрозненное сборище демократов в Конгрессе. Вызванный рост цен облегчил бы бремя долгов, повысил бы стоимость активов и товаров, разжижил бы кредитную систему и дал бы толчок новому экономическому старту — так звучали аргументы. К традиционному инфляционному хору в Конгрессе присоединились новые голоса, и к началу 1933 года их требования разразились бурным крещендо. К ужасу «мозговых трестеров», Рузвельт, казалось, был очарован их музыкой. «Он раздражал своих экономических советников, — писал Тагвелл, — тем, что упорно возвращался к монетарным устройствам, принятым им самим. В глубине души мы верили в надежные деньги. Гринбек был частью популистской традиции, которая, как мы надеялись, осталась позади. Мы прекрасно понимали, что это не так; его сторонники звучали все громче и громче; все старые схемы удешевления денег, очевидно, были ещё живы, и появилось множество новых. Губернатор хотел знать о них все. Мы с содроганием предоставили ему информацию».[227]

ТАКОВ БЫЛ запутанный набор советов по политике, который преследовал избранного президента и нестабильное созвездие политических сил, сформировавшееся в Вашингтоне в день инаугурации. Рузвельт столкнулся с бюджетниками и инфляторами, регуляторами и разрушителями доверия, традиционалистами-южанами и беспокойными городскими либералами. Чтобы подчинить непредсказуемый новый Конгресс своей воле, Рузвельт расчетливо удержал распределение около ста тысяч рабочих мест среди заслуженных демократов до окончания специальной законодательной сессии, которую он попросил созвать 9 марта 1933 года. Таким образом, в первые месяцы президентства Рузвельта большинство правительственных бюро и департаментов все ещё были укомплектованы республиканцами, оставшимися от администрации Гувера. Так, Моули записал своё впечатление о том, что Рузвельт и его окружение «стояли в городе Вашингтоне 4 марта, как горстка мародеров на враждебной территории».[228]

5. Сто дней

Философия? Философия? Я христианин и демократ — вот и все.

— Франклин Д. Рузвельт, отвечая на вопрос «В чём заключается ваша философия?».

Вашингтон в 1933 году был ещё просторным, неторопливым городом с ярко выраженным южным колоритом. Ещё не обросший пригородами, он мечтательно спал среди пологих лесных массивов Вирджинии и Мэриленда, его медленные ритмы демонстрировали «временные» здания времен мировой войны, которые все ещё были разбросаны по городу, и недостроенные колонны того, что со временем станет Министерством труда. Это ещё не был имперский город, оживлённый центр политического и экономического командования, каким его собирался сделать Рузвельт.

Субботним утром в день инаугурации улицы обычно вялой столицы начали заполняться шумными демократами, жаждущими отпраздновать окончание своего долгого изгнания из политической власти. Вашингтон, украшенный бантами и обвешанный веселыми политическими юнкерами, пытался создать настроение, не поддающееся серой пасмурной погоде и способное хоть на мгновение сдержать мрачную тревогу, охватившую всю нацию. Ведь за праздничной атрибутикой Вашингтон 4 марта 1933 года был городом на осадном положении. А в городах и деревушках за пределами столицы миллионы американцев с опаской косились на него.

Осада началась, как это уже стало до тошноты знакомо за предыдущие три года, с очередной банковской паники. Она началась в Мичигане, где 14 февраля губернатор объявил восьмидневные банковские «каникулы», чтобы уберечь от краха пошатнувшиеся банки своего штата. Столь радикальные меры в одном из ключевых промышленных штатов вызвали толчки по всей стране. Опасения общественности по поводу банковской системы и разочарование в банкирах усилились в этот момент благодаря откровениям, прозвучавшим в зале слушаний банковского и валютного комитета Сената, где советник комитета Фердинанд Пекора ежедневно вытягивал из князей Уолл-стрит скандальные признания в злоупотреблениях, фаворитизме, уклонении от налогов и коррупции. Несмотря на решительные возражения Гувера, Конгресс ещё больше подорвал доверие к банкам, опубликовав названия учреждений, получающих кредиты RFC, — эта политика была равносильна передаче в эфир официального реестра самых хилых и находящихся под угрозой исчезновения банков.

Пережив три года депрессии и став свидетелями более пяти тысяч банкротств банков за последние три года, американцы на этот раз отреагировали на происходящее с неистовой поспешностью и отчаянием последней надежды. Тысячами, в каждой деревне и мегаполисе, они бежали в свои банки, выстраивались в очереди с сумками и ранцами и уносили свои вклады в валюте или золоте. Они прятали эти драгоценные остатки своих сбережений под матрасом или в банках из-под кофе, зарытых на заднем дворе. Более состоятельные вкладчики вывозили золото из страны. Цены на акции снова упали, хотя и не с высоты 1929 года.

Эта очередная банковская паника побудила Гувера 18 февраля обратиться к Рузвельту с «дерзким» призывом сделать жест, который успокоил бы взволнованный финансовый мир. Не получив ответа, Гувер 28 февраля вновь обратился к Рузвельту с просьбой сделать какое-нибудь обнадеживающее заявление. «Заявление, сделанное даже сейчас в том ключе, который я предложил», — умолял Гувер, — «избавило бы миллионы людей от потерь и трудностей». Далее он предложил Рузвельту созвать специальную сессию Конгресса как можно скорее после дня инаугурации.[229] И снова Рузвельт отказался. Без согласия избранного президента временный президент не будет действовать. Из Вашингтона пришло лишь молчание.

Но в холлах банков по всей стране не было тишины. Кричащие вкладчики толкались и протискивались к кассам, требуя свои деньги. В каждом штате банковская система дрожала, прогибалась, и от окончательного краха её спасли только каникулы, объявленные правительством. Банки Мэриленда были закрыты на три дня по указу правительства 24 февраля. Аналогичные закрытия последовали в Кентукки, Теннесси, Калифорнии и других странах. Утром в день инаугурации Нью-Йоркская фондовая биржа внезапно приостановила торги; то же самое сделал и Чикагский торговый совет. К тому времени правительственные постановления закрыли все банки в тридцати двух штатах. Практически все банки были закрыты ещё в шести штатах. В остальных штатах вкладчики могли снять не более 5 процентов своих денег, в Техасе — не более десяти долларов в день. Инвесторы перестали вкладывать деньги, а рабочие — работать. Около тринадцати миллионов пар рук, готовых к работе, не могли найти себе занятие по душе. Многие из них бездействовали в течение трех лет. Теперь они сжимали руки в тревожном разочаровании или с надеждой молились друг другу. Самая богатая страна в истории, надменная цитадель капиталистической эффективности, всего четырьмя годами ранее являвшаяся образцом, казалось бы, вечного процветания, страна гордости пилигримов, мечтаний иммигрантов и манящих границ, Америка лежала в напряжении и неподвижности, превратившись в пустырь экономического опустошения.[230]

Накануне инаугурации, в пятницу, 3 марта, Гувер предпринял последнюю попытку заручиться сотрудничеством Рузвельта. Жест уходящего президента был глупым по своей запоздалости и обреченным на тщетность по манере подачи. Отказавшись передать своему преемнику обычное приглашение на предъинаугурационный обед в Белом доме, Гувер нехотя согласился принять Рузвельтов на послеобеденный чай. Затем он превратил этот и без того не слишком приятный светский приём в неловкий призыв к Рузвельту в последнюю минуту использовать сомнительные полномочия Закона о торговле с врагом во время мировой войны для регулирования поставок золота за границу и снятия денег из банков. Встреча закончилась неудачно. На вежливое предложение Рузвельта о том, что Гувер не обязан делать традиционный ответный звонок избранному президенту, Гувер ответил ледяным тоном: «Мистер Рузвельт, когда вы проработаете в Вашингтоне столько же, сколько я, вы узнаете, что президент Соединенных Штатов никому не звонит». Разгневанный Рузвельт выпроводил свою разгневанную семью из комнаты. Кроме необходимой близости во время инаугурационных формальностей на следующий день, эти два человека больше никогда не видели друг друга.[231]

ДЕНЬ ИНАУГУРАЦИИ Рузвельт начал с посещения короткой службы в епископальной церкви Святого Иоанна. Директор его старой Гротонской школы Эндикотт Пибоди молился Господу, чтобы Он «благословил раба Твоего Франклина, избранного в президенты Соединенных Штатов». После короткой остановки в отеле «Мэйфлауэр», чтобы срочно посоветоваться со своими советниками по поводу все ещё продолжающегося банковского кризиса, Рузвельт облачился в свой официальный наряд и отправился в Белый дом. Там он присоединился к изможденному и невеселому Гуверу, чтобы проехать по Пенсильвания-авеню к инаугурационной платформе на восточной стороне Капитолия.

Опираясь на руку сына, Рузвельт прошел несколько шагов к трибуне. Нарушив прецедент, он произнёс всю присягу, а не просто повторил «да» в ответ на вопрос верховного судьи. Затем он начал свою инаугурационную речь, твёрдо произнося её своим богатым теноровым голосом. Откровенно признавая ущербное состояние государственного корабля, капитаном которого ему предстояло стать, он начал с заверения соотечественников в том, что «эта великая нация выстоит, как выстояла, возродится и будет процветать… Единственное, чего нам следует бояться, — провозгласил он, — это сам страх». Бедственное положение нации, объявил он, объясняется «не провалом существа». Напротив, «правители, занимающиеся обменом человеческих благ, потерпели неудачу из-за собственного упрямства и некомпетентности, признали свою несостоятельность и отреклись от власти… Денежные менялы покинули свои высокие места в храме нашей цивилизации. Теперь мы можем восстановить этот храм в соответствии с древними истинами». Величайшая задача, — продолжил он, — «заставить людей работать», и в качестве средства для этого он намекнул на «прямой наем правительством» на проекты общественных работ. Затем он коснулся понятия «баланс», как он слышал, что его обсуждали «мозговые трестеры», пообещав «повысить стоимость сельскохозяйственной продукции и вместе с этим получить возможность покупать продукцию наших городов». Он добавил своё мнение о целесообразности перераспределения населения из городов в сельскую местность. Он упомянул о необходимости предотвратить закрытие ипотечных кредитов, регулировать ключевые отрасли промышленности и особенно сократить государственные бюджеты. Он призвал к «строгому надзору за всеми банковскими операциями, кредитами и инвестициями». Он подчеркнул приоритет внутренних проблем над международными. Он косвенно намекнул на инфляционные меры, пообещав обеспечить «адекватную, но надежную валюту». (Один конгрессмен, занимавшийся твёрдыми деньгами, пожаловался, что это означает, что Рузвельт «за надежную валюту, но много»).[232] Он объявил, что созывает специальную сессию Конгресса для решения этих вопросов. Затем, осторожно, но тем не менее зловеще, он заявил, что если Конгресс не предпримет никаких действий, «я попрошу у Конгресса единственный оставшийся инструмент для преодоления кризиса — широкие полномочия исполнительной власти для ведения войны против чрезвычайной ситуации, такие же широкие, как полномочия, которые были бы предоставлены мне, если бы мы действительно подверглись вторжению иностранного врага».[233] Всего за несколько недель до инаугурации, направляясь на борт судна Nourmahal во Флориде, Рузвельт беспокойно говорил о необходимости «действовать, действовать». Став наконец президентом, он начал действовать с впечатляющей энергией.

Первым и отчаянно срочным делом стал банковский кризис. Уже выходя из отеля Mayflower, чтобы выступить с инаугурационным осуждением «менял денег», он одобрил рекомендацию уходящего министра финансов Огдена Миллса о созыве экстренного совещания банкиров из ведущих финансовых центров. На следующий день, в воскресенье, 5 марта, Рузвельт издал две прокламации: одна созывала Конгресс на специальную сессию 9 марта, другая, ссылаясь на Закон о торговле с врагом, прекращала все операции с золотом и объявляла четырехдневные национальные банковские каникулы — обе меры, которые Гувер тщетно убеждал его одобрить в предыдущие недели. Теперь люди Гувера и Рузвельта приступили к напряженному восьмидесятичасовому сотрудничеству, чтобы проработать детали чрезвычайной банковской меры, которая могла бы быть представлена на специальной сессии Конгресса. Днём и ночью в коридорах Министерства финансов частные банкиры и правительственные чиновники, как старые, так и новые, неистово трудились, пытаясь спасти мертвый труп американских финансов. В ту суматошную неделю никто не вел нормальную жизнь, вспоминал Моули. «Смятение, спешка, страх совершить ошибку, сознание ответственности за экономическое благополучие миллионов людей смертельно пошатнули здоровье некоторых из нас… и оставили остальных готовыми огрызаться на собственные изображения в зеркале… Только Рузвельт, — заметил Моули, — сохранил атмосферу человека, нашедшего счастливый образ жизни».[234]

Приспешники Рузвельта и Гувера «забыли о том, что они республиканцы или демократы», — комментирует Моули. «Мы были просто кучкой людей, пытавшихся спасти банковскую систему».[235] Уильям Вудин, новый министр финансов, и Огден Миллс, его предшественник, просто поменялись местами по обе стороны стола министра в здании Казначейства. В остальном в комнате ничего не изменилось. Двухпартийное сотрудничество, за которое так ратовал Гувер, теперь происходило, но под эгидой Рузвельта, а не Гувера — и, как надеялись все эти люди, не слишком поздно. Когда специальная сессия Конгресса собралась в полдень 9 марта, у них был готов едва заметный законопроект.

Законопроект был зачитан в Палате в 13:00, в то время как некоторые новые представители ещё пытались занять свои места. Печатные копии не были готовы для членов. Символично, что для этого использовалась свернутая газета. После тридцати восьми минут «дебатов» палата приняла законопроект единогласными криками. Сенат одобрил законопроект всего семью несогласными голосами — все из аграрных штатов, исторически подозрительно относящихся к Уолл-стрит. Президент подписал закон в 8:36 вечера. «Капитализм, — заключил Моули, — был спасен за восемь дней».[236]

Чрезвычайный банковский закон стал поразительной демонстрацией склонности Рузвельта к действиям и готовности Конгресса, по крайней мере на данный момент, подчиниться его руководству. Но он не означал намерения радикально перестроить американскую капиталистическую систему. Закон узаконил действия, которые Рузвельт уже предпринял в соответствии с положениями Закона о торговле с врагом, предоставил президенту широкие дискреционные полномочия в отношении операций с золотом и иностранной валютой, наделил КРФ правом подписываться на привилегированные акции банков, расширил возможности Федерального резервного совета по выпуску валюты и разрешил вновь открывать банки под строгим государственным надзором. Это была основательно консервативная мера, которая была разработана в основном чиновниками администрации Гувера и частными банкирами. Как позже заметил один конгрессмен, «президент выгнал менял из Капитолия 4 марта, а 9-го они все вернулись». Неортодоксальность в этот момент, объяснил Моули, «истощила бы последние остатки сил капиталистической системы» — результат, столь же далёкий от мысли Рузвельта, как и от мысли Гувера, не говоря уже о мысли Конгресса.[237] По техническим причинам банковские каникулы были продлены на следующие выходные, в результате чего понедельник, 13 марта, стал днём возобновления работы банков под контролем правительства. В предыдущее воскресенье вечером, в 10:00 по восточному времени, десятки миллионов американцев включили свои радиоприемники, чтобы послушать первую из «Бесед у камина» Рузвельта. Работая с проектом, подготовленным заместителем министра финансов Гувера Артуром Баллантайном, Рузвельт простыми словами объяснил, что было сделано в Вашингтоне. Он сказал своим слушателям, «что безопаснее хранить деньги в вновь открытом банке, чем под матрасом».[238] Голосом, одновременно властным и ласковым, властным и в то же время интимным, он успокаивал нервную нацию. Его гротонско-гарвардский акцент можно было бы принять за снобизм или снисходительность, но вместо этого он передавал то же чувство оптимизма и спокойной уверенности, которым были наполнены его самые интимные личные беседы.

В понедельник тринадцатого числа банки вновь открылись, и результаты волшебства Рузвельта с Конгрессом и народом сразу же стали очевидны. Депозиты и золото начали снова поступать в банковскую систему. Затянувшийся банковский кризис, острый по меньшей мере с 1930 года, корни которого уходят в 1920-е годы и даже во времена Эндрю Джексона, наконец-то закончился. И Рузвельт, принимая все заслуги, стал героем. Уильям Рэндольф Херст сказал ему: «Думаю, на ваших следующих выборах мы сделаем их единогласными». Даже Генри Стимсон, который совсем недавно считал Рузвельта «арахисом», прислал свои «самые сердечные поздравления».[239]

Простые жители страны тоже присылали свои поздравления, а также добрые пожелания, предложения и особые просьбы. Около 450 000 американцев написали своему новому президенту в первую неделю его пребывания в должности. В дальнейшем почта регулярно поступала со скоростью от четырех до семи тысяч писем в день. Почтовому отделу Белого дома, в котором во времена Гувера работал один-единственный сотрудник, пришлось нанять семьдесят человек, чтобы справиться с потоком корреспонденции. Рузвельт затронул сердца и воображение своих соотечественников так, как ни один предшественник на его памяти.

ОН НАМЕРЕВАЛСЯ ПОДДЕРЖИВАТЬ этот контакт и использовать его. Рузвельт справедливо полагал, что большинство газет в стране находятся в руках политических консерваторов, на поддержку которых в суде общественного мнения рассчитывать не приходится. Отчасти именно поэтому он так расчетливо использовал новое электронное средство массовой информации — радио, с помощью которого он мог напрямую обращаться к публике без вмешательства редакторов. И если можно было ожидать, что издатели и редакторы выступят против него, он, тем не менее, мог привлечь репортеров.

Первая пресс-конференция Рузвельта стала личным и политическим триумфом. Сто двадцать пять репортеров Белого дома, чувствуя, что центр власти в Вашингтоне перемещается с Капитолийского холма в Белый дом, повышая тем самым престиж своего ранее утомительного задания, собрались в Овальном кабинете утром 8 марта. Рузвельт встретил их со свойственной ему теплотой. Он заставил их почувствовать себя членами его семьи. Он балагурил и шутил. Самое главное — он объявил о долгожданных изменениях в правилах проведения президентских пресс-конференций. По его словам, он надеялся встречаться с репортерами дважды в неделю, в удобное для утренних и вечерних изданий время. Контраст с Гувером, который более года практически не проводил пресс-конференций, был резким. Резким было и заявление Рузвельта о том, что он не будет требовать письменных вопросов, которые должны быть представлены заранее, как это было принято на протяжении более десяти лет. Он не будет отвечать на гипотетические вопросы, сказал он, и не разрешит прямое цитирование, если только оно не будет сделано его собственным штабом в письменном виде. Его собственные заявления будут делиться на три категории: новости, которые можно приписать источнику в Белом доме; «справочная информация», которую репортеры могут использовать по своему усмотрению, но без прямого указания авторства; и комментарии «не для протокола», которые должны рассматриваться как конфиденциальные и не подлежащие публикации ни в какой форме. Последняя категория была главным ударом. Она приглашала рабочую прессу в интимную, почти заговорщическую близость к резиденции власти, тонко втягивая их в орбиту президентской воли. Польщенные и взволнованные, репортеры спонтанно разразились аплодисментами. Рузвельт откинулся в кресле, сияя.

10 марта Рузвельт направил в Конгресс свою вторую чрезвычайную меру, запросив полномочия на сокращение федерального бюджета на 500 миллионов долларов. «В течение трех долгих лет федеральное правительство находилось на пути к банкротству», — заявил он. Он призвал ликвидировать некоторые правительственные агентства, сократить зарплату гражданских и военных служащих правительства, включая конгрессменов, и, что ещё более спорно, почти на 50 % сократить выплаты ветеранам — статья, которая в то время составляла почти четверть федерального бюджета в 3,6 миллиарда долларов. Многие конгрессмены воспротивились такой атаке на одну из самых популярных статей федеральных расходов. Отметив, что остатки «Бонусной армии» все ещё стоят лагерем под Вашингтоном, и помня о том, как Герберт Гувер сильно пострадал от её рук, 92 демократа, в основном аграрные радикалы и представители «машины» из крупных городов, сломали свои ряды и проголосовали против президента. Законопроект прошел в Палате представителей только при поддержке консерваторов. Он быстро прошел через Сенат только потому, что руководство демократов предусмотрительно включило в законодательный календарь сразу за ним популярную меру по легализации пива, предотвратив тем самым длительные дебаты.

20 марта Рузвельт подписал Закон об экономике, а двумя днями позже — Закон о доходах от продажи пива и вина. Последняя мера предвосхитила отмену запрета. 20 февраля 1933 года Конгресс, работающий вхолостую, принял законопроект об отмене Двадцатой поправки. Необходимые три четверти штатов должны были ратифицировать этот закон до 5 декабря, когда Двадцать первая поправка стала законом, положив конец эксперименту с запретом и ознаменовав очередную неудачу для протестантских сил, в основном проживающих в сельской местности, которые пытались сделать Америку сухой.

За две недели новая администрация покончила с банковским кризисом, радикально сократила федеральные расходы и обеспечила новые доходы за счет легализации пива и легких вин. В процессе президент взял верх и победил два самых мощных политических лобби в Вашингтоне: ветеранов и сторонников запрета. Кроме того, он, по всей видимости, вывел страну из состояния застоя и кислой отставки и возродил в народе веру в себя. Наконец-то появился лидер, который мог вести за собой, и Конгресс, который можно было заставить следовать за собой. Рузвельт продолжал склонять партию к своей воле, отказываясь от распределения покровительственных должностей, которых так жаждали демократы. Благодаря этому, как отметил один из обозревателей, «отношения президента с Конгрессом до самого конца сессии носили оттенок ожидания, который является лучшей частью молодой любви». Вопрос о том, перерастут ли эти отношения в стабильный и продуктивный брак, остается открытым.[240]

Куда именно вел Рузвельт? Его законопроект о банковской деятельности был, по сути, продуктом Министерства финансов Гувера. Его законопроект об экономике выполнил обещание, данное в предвыборной речи в Питтсбурге, и сократил федеральные расходы сильнее, чем осмелился Гувер. Законопроект о пиве, открыв новые источники доходов для федерального правительства, выполнил важнейшую политическую задачу архиконсервативных сил Раскоба в Демократической партии. Вряд ли это было похоже на «новую сделку», которая внушала надежды прогрессистам и вызывала опасения у консерваторов с момента выдвижения Рузвельта на пост президента восемью месяцами ранее.

Созывая специальную сессию, Рузвельт имел в виду лишь эти три чрезвычайные меры. Теперь же, почувствовав неожиданную уступчивость Конгресса, он решил задержать его на сессии и выступить с дополнительными предложениями, которые должны были оправдать ожидания либералов и придать смысл и содержание «Новому курсу». Они состояли из целого ряда инициатив, направленных на восстановление и реформы, а также на политическую перестройку. Вскоре аналитики окрестили этот всплеск законодательной активности «Сто дней». Когда она завершилась с закрытием специальной сессии 16 июня, Рузвельт направил пятнадцать посланий в Конгресс и, в свою очередь, подписал пятнадцать законопроектов. В совокупности достижения «Ста дней» представляли собой шедевр президентского лидерства, не имевший аналогов в то время и не имевший аналогов с тех пор (за исключением «второй сотни дней», которую Рузвельт возглавил во время великого всплеска реформ в 1935 году). Первые «Сто дней» выковали главное оружие Рузвельта в борьбе с депрессией и сформировали большую часть исторической репутации «Нового курса». Они также не поддались попыткам многих поколений оценить их точное экономическое и социальное воздействие и, что, возможно, ещё более досадно, их коллективную идеологическую идентичность. Как и человек, который ими руководил, «Сто дней», а за ними и сам «Новый курс», озадачили историков, ищущих точные определения этой плодотворной творческой эпохи.

РУЗВЕЛЬТ ПРОИЗВЕЛ первый залп в шквале своих дополнительных законодательных предложений 16 марта, когда направил в Конгресс свой фермерский законопроект. «Я откровенно говорю вам, что это новый и непроторенный путь», который прокладывает его законопроект, — сказал Рузвельт, — «но я с такой же откровенностью говорю вам, что беспрецедентное состояние требует испытания новых средств для спасения сельского хозяйства».[241] Здесь Рузвельт повторил заявления Герберта Гувера о новаторстве его собственного фермерского законодательства, принятого на другой специальной сессии Конгресса всего четырьмя годами ранее. То, что оба президента оказались правы, свидетельствует как об упрямстве сельскохозяйственного кризиса, так и о расширении круга политических возможностей, которые закладывала Депрессия. Фермерский законопроект Рузвельта действительно представлял собой новое мышление, и его было много. «Редко, если вообще когда-либо, — писал автор газеты New York Herald Tribune, — в американском Конгрессе представлялся столь масштабный законопроект». Другой обозреватель заявил, что законопроект «стремится узаконить практически все, что только может прийти в голову».[242]

В основе сельскохозяйственной программы Рузвельта лежала знакомая «мозговым трестам» идея «баланса» — повышения доходов фермеров как средства поддержания спроса на отечественную промышленную продукцию. На данном этапе устранение дисбаланса между сельским хозяйством и промышленностью составляло суть антидепрессивной стратегии Рузвельта. В примечаниях, приложенных к изданию его официальных документов 1938 года, Рузвельт ещё раз объяснил, что считает «постоянное отсутствие достаточной покупательной способности у фермера» «одной из важнейших причин Депрессии».[243] Теперь он предложил устранить этот недостаток. Но как?

Сельское хозяйство было огромным и разнообразным сектором американской экономики. В него входили хлопкоробы Алабамы и скотоводы Монтаны, молочники Висконсина и пшеничные фермеры Дакоты, свиноводы Миссури и садоводы Нью-Джерси, фруктоводы Калифорнии и овцеводы Вайоминга, босоногие издольщики и лорды-латифундисты. Эти разрозненные интересы не имели единого мнения ни о природе недовольства сельского хозяйства, ни о том, что с ним следует делать. Несомненным было лишь то, что нужно срочно что-то делать. Только за последние четыре года доходы сельского хозяйства упали почти на 60 процентов. И сельскохозяйственная депрессия началась не только в 1929 году. К моменту Великого краха она длилась уже почти десять лет. К началу 1933 года банки забирали закладные по фермам со скоростью около двадцати тысяч в месяц. Президент Федерации фермерских бюро, одной из самых консервативных сельскохозяйственных организаций, на слушаниях в Сенате в январе предупредил: «Если для американского фермера ничего не будет сделано, то в течение двенадцати месяцев в сельской местности произойдет революция».[244]

В Конгрессе раздавалась какофония фермерских предложений, некоторые из которых все ещё звучали в дебатах 1920-х годов. Они варьировались от старой схемы Макнари-Хаугена по субсидированию экспорта до идей Герберта Гувера о кооперативах производителей и государственных закупках излишков урожая, до извечных криков о списании долгов и инфляции и до новомодного понятия Рузвельта о «внутреннем выделении», которое призывало к прямым государственным выплатам фермерам, согласившимся не производить определенные культуры. Выплаты по внутренним ассигнованиям должны были финансироваться за счет новых налогов на переработчиков сельскохозяйственной продукции, включая консервщиков, мельников, упаковщиков и товарных брокеров.

Поскольку Федеральный фермерский совет Гувера взял на себя обязательства по закупке излишков, не предпринимая при этом никаких усилий по сокращению производства, он быстро исчерпал свои скромные финансовые ресурсы. Внутреннее распределение пыталось избежать этой проблемы, борясь с ценовыми излишками у их источника, предотвращая их производство в первую очередь. Это было действительно радикальное решение. Оно доводило логику речи Рузвельта в Клубе Содружества о перепроизводстве до крайности — буквально платить ни за что. Профессиональный экономист Тагвелл, один из главных архитекторов сельскохозяйственного законопроекта, признал в своём дневнике, что «у экономической философии, которую он представляет, вообще нет защитников».[245] Философских защитников, возможно, нет, но нет и недостатка в заинтересованных сторонниках. Рузвельт набросал расплывчатые рамки своей сельскохозяйственной политики в своей предвыборной речи в Топике, штат Канзас, в сентябре. Там же он недвусмысленно высказался за «национальное планирование в сельском хозяйстве». Что это будет за планирование и кем, он не уточнил. Признав, что «было выдвинуто множество планов» и что ни один «конкретный план не применим ко всем культурам», он недвусмысленно пообещал «скомпоновать противоречивые элементы этих различных планов».[246] На практике, однако, Рузвельт не скомпоновал эти элементы, а просто объединил их. Когда неоднократные конференции с сельскохозяйственными организациями и консультации с лидерами фермерских хозяйств не привели к консенсусу, Рузвельт разрубил гордиев узел, предложив омнибусный законопроект, разрешающий использовать практически все конкурирующие рекомендации по разрешению сельскохозяйственного кризиса. Торопясь принять закон до начала сева яровых культур и до того, как предложенная Всемирная экономическая конференция рассмотрит вопрос о глобальных сельскохозяйственных излишках, президент уклонился от принятия всех сложных решений по сельскохозяйственной политике, хотя и собрал в своих руках все мыслимые инструменты политики.

Но даже в этом случае Конгресс не захотел проглотить столь сложное и незнакомое предложение. Рузвельту пришлось применить несколько ловких политических приёмов, чтобы продвинуть законопроект. Он успокоил приверженцев схемы Макнари-Хаугена, сообщив, что назначит главного архитектора Макнари-Хаугена, президента Moline Plow Company Джорджа Пика, главой новой Администрации сельскохозяйственных корректировок (AAA). Это был рецепт, который гарантировал споры и административную неразбериху. Пик, вспыльчивый, боевой, многословный, крайний экономический националист, громко осуждал функцию акра-пенсии в законодательстве, которая была единственным наиболее инновационным аспектом идеи внутренних ассигнований. Он упорно придерживался старой формулы Макнари-Хаугена: никаких ограничений на производство, высокий тариф для защиты внутреннего сельскохозяйственного рынка и помощь правительства в вывозе американских излишков за границу. Эти взгляды поставили его на путь прямого столкновения со сторонниками внутренних ассигнований, такими как министр сельского хозяйства Генри Уоллес и его новый помощник секретаря Рексфорд Тагвелл. В конечном итоге они также привели Пика к столкновению с государственным секретарем Корделлом Халлом, который пытался восстановить американскую внешнюю торговлю с помощью взаимных торговых соглашений, которые, помимо прочего, препятствовали бы демпингу.

На данный момент перспектива назначения Пика успокоила один важный сегмент бурного и разобщенного сельскохозяйственного лобби. Другие остались недовольны. Рузвельт успокоил другую фракцию, когда создал Администрацию фермерского кредита, которую должен был возглавить его старый друг и сосед по Гайд-парку Генри Моргентау-младший, и предложил добавить положения о помощи фермерским ипотечным кредитам в Закон о регулировании сельского хозяйства.

Самыми спорными игроками в дебатах о сельскохозяйственной политике были инфляционисты. Мощные и настойчивые, собирающие все больше сторонников по всем обычным идеологическим границам, разделявшим Конгресс, они продвигали своё дело с религиозным рвением. 17 апреля Сенат почти принял меру по свободной чеканке серебра. В бункер опускались и другие, более дикие предложения по удешевлению валюты, включая нелепое предложение сенатора Томаса П. Гора лицензировать фальшивомонетчиков. На следующий день Рузвельт сообщил своим советникам, что по политическим причинам он решил не выступать против поправки к Закону о регулировании сельского хозяйства, предложенной старым сенатором-брайанитом от Оклахомы Элмером Томасом. Поправка Томаса разрешала президенту вызвать инфляцию путем снижения золотого содержания доллара, чеканки серебра или выпуска до 3 миллиардов долларов «гринбеков», плоских денег, не обеспеченных драгоценным металлом.

По словам Моули, «среди советников Рузвельта по экономическим вопросам начался ад», когда он сообщил им о своём решении. В ужасе «они начали ругать мистера Рузвельта, как будто он был извращенным и особенно отсталым школьником». Один из советников назвал поправку Томаса «безрассудной и безответственной» и предсказал «неконтролируемую инфляцию и полный хаос». Льюис Дуглас, уважаемый директор по бюджету, которым Рузвельт очень восхищался, назвал законопроект «совершенно порочным» и чуть было не подал в отставку на месте. «Что ж, — сказал он другу вечером, — это конец западной цивилизации».[247]

Рузвельт сделал вид, что разделяет предчувствия своих советников. Он утверждал, что лишь уступает неизбежному, что его тактическое отступление по поправке Томаса, которая носила всего лишь разрешительный характер, предотвратит ещё более худшие обязательные инфляционные меры. Но дело в том, что Рузвельт уже несколько месяцев был увлечен инфляционными идеями. Поправка Томаса, предоставлявшая в его руки целый ряд полномочий и оставлявшая на его усмотрение способ и сроки их реализации, как нельзя лучше соответствовала его целям. Готовясь к получению инфляционных инструментов, которые Конгресс собирался ему предоставить, Рузвельт 19 апреля официально вывел Соединенные Штаты из золотого стандарта, запретил большинство зарубежных поставок золота и позволил обменной стоимости доллара дрейфовать вниз. 5 июня Конгресс сделал следующий логический шаг и отменил золотую оговорку во всех государственных и частных контрактах. Теперь путь к «управляемой валюте», объем и стоимость которой не зависели от золота, был расчищен.

Поправка Томаса также разблокировала затор, препятствующий принятию Закона о сельскохозяйственной корректировке. 12 мая президент подписал закон, едва успев к Всемирной экономической конференции, которая должна была состояться в следующем месяце в Лондоне, и слишком поздно, чтобы предотвратить весенние посадки, которые Рузвельт надеялся предотвратить. Поэтому, чтобы реализовать ключевую функцию закона по сокращению площадей, AAA не могло просто заплатить за незасеянные поля. Теперь перед новым агентством стояла гораздо более сложная задача — распахать четвертую часть площадей, засеянных определенными культурами. Многие считали это преступлением против природы, и это мнение подтверждалось сообщениями о том, что неловких мулов нельзя было заставить нарушить все тренировки и инстинкты и растоптать ряды только что проросших посевов. Вскоре этот мульский саботаж самых смелых планов людей можно было воспринимать как дурное предзнаменование множества проблем, которые возникнут на пути самой амбициозной попытки национального экономического планирования в истории Америки.

МЕЖДУ ТЕМ, неустанный законодательный барабанный бой «Ста дней» продолжался. Наслаждаясь властью и энергично распоряжаясь ею, Рузвельт 21 марта направил в Конгресс просьбу о принятии закона, направленного на борьбу с безработицей. Здесь он наиболее резко отошел от мелочной робости Гувера, и здесь он получил наибольшую политическую выгоду. Он предложил создать Гражданский корпус охраны природы (Civilian Conservation Corps, CCC), чтобы нанять четверть миллиона молодых людей для работы в лесном хозяйстве, борьбы с наводнениями и благоустройства. В течение следующего десятилетия CCC стал одним из самых популярных из всех нововведений «Нового курса». К моменту окончания срока действия программы в 1942 году в ней было задействовано более трех миллионов безработных молодых людей, получавших зарплату в размере тридцати долларов в месяц, двадцать пять из которых они должны были отправлять домой своим семьям. Работники CCC строили противопожарные полосы и смотровые площадки в национальных лесах, а также мосты, кемпинги, тропы и музеи в национальных парках. Рузвельт также призвал создать новое агентство — Федеральную администрацию по оказанию чрезвычайной помощи (FERA), чтобы координировать и в конечном итоге увеличить прямую федеральную помощь штатам по безработице. И он несколько несерьезно уведомил, что вскоре даст рекомендации по «широкой программе создания рабочей силы на общественных работах».[248]

Первые две из этих мер — CCC и FERA — стали важными шагами на пути к прямому федеральному участию в помощи безработным, чему Гувер последовательно и самозабвенно сопротивлялся. Рузвельт не проявлял подобной щепетильности, так же как он, будучи губернатором Нью-Йорка, без колебаний принял решение о помощи как о «социальном долге» правительства перед лицом очевидных человеческих страданий. При этом Рузвельт не рассматривал выплаты пособий или работу на общественных работах как средство значительного повышения покупательной способности. Он предлагал их из благотворительных соображений, а также в политических целях, но не в основном в экономических.

Нью-Йоркский опыт Рузвельта преподал ему неизгладимый урок о политической ценности расширения федеральной роли в оказании помощи. Со времен его работы в сенате штата перед Первой мировой войной и до кульминации во взрывоопасном споре с Джимми Уокером, ярко выраженным коррумпированным мэром Нью-Йорка во время губернаторства Рузвельта, политическим заклятым врагом Рузвельта в политике штата был Таммани-Холл, совершенная, шарнирная, на воздушной подушке, с точными инструментами, самосматывающаяся, тысячекиловаттная городская политическая машина. Как и все подобные машины, она была двигателем коррупции, но при этом предоставляла ценные социальные услуги своей армии преданных избирателей. Размышляя об этом нечестивом браке благосостояния и коррупции во время предвыборной кампании, Рузвельт рискнул сказать Тагвеллу, «что, возможно, „Таммани“ удастся подорвать, сняв с неё ответственность за безработных. Что бы случилось с организацией, — задавался вопросом Рузвельт, — если бы не нужно было делать подачки…? Таммани может быть разрушена, если помощь будет действительно организована. Люди, получающие помощь, не будут пользоваться услугами Таммани. Они были бы независимы».[249] Что ещё более интригующе, возможно, их зависимость можно было бы перенести с местного босса на национальную, демократическую, администрацию. Подобно схеме Александра Гамильтона по обеспечению лояльности кредиторов новому национальному правительству путем принятия на себя федеральных долгов штатов, Рузвельт искусно перенес бы первичную политическую лояльность безработных из их местного политического клуба в Вашингтон, навсегда сломав исторический приводной вал городской политической машины.

Эти первые скромные шаги по непосредственному участию федеральных властей в социальном обеспечении также привлекли внимание другого соратника Рузвельта из Нью-Йорка, Гарри Хопкинса, которого Рузвельт вскоре назначит федеральным администратором помощи. Курящий, пустоглазый, нищий социальный работник, жестко говорящий, с большим сердцем, сочетающий сардоническое и сентиментальное, Хопкинс представлял собой важный и долговечный компонент того, что можно назвать формирующейся политической культурой «Нового курса». Как и Адольф Берле, будущий министр финансов Генри Моргентау-младший и министр труда Фрэнсис Перкинс, Хопкинс был воспитан в традициях Социального Евангелия. Искренние, высокодуховные, а иногда и снисходительные, социал-евангелисты были миссионерами среднего класса для промышленного пролетариата Америки. Вдохновленные протестантскими священнослужителями конца XIX века, такими как Вальтер Раушенбуш и Вашингтон Гладден, они стремились к моральному и материальному улучшению положения бедных, и у них были как смелость, так и предрассудки, связанные с их убеждениями. Берле и Моргентау некоторое время работали в поселенческом доме Лилиан Уолд на Генри-стрит в Нью-Йорке, Перкинс — в доме Джейн Аддамс в Халле в Чикаго, а сам Хопкинс — в нью-йоркском доме Кристадора. Среди шума и убожества переполненных иммигрантских кварталов все они на собственном опыте убедились, что бедность может быть безвыходным образом жизни, что идея «возможностей» часто оказывается насмешкой в шатком, нищенском существовании рабочего класса. Вместе с Франклином Рузвельтом они решили что-то с этим сделать. Назначение Перкинса на пост министра труда дало некоторую подсказку о том, как их патрицианский покровитель намеревался довести дело до конца. Перкинс не была традиционным мужским трудовым лидером, назначенным руководить этим самым мачо среди правительственных бюро; она была женщиной — социальным работником. Как заметил Артур М. Шлезингер-младший, Перкинс, как и Рузвельт, была склонна «больше интересоваться тем, чтобы делать что-то для рабочих, чем тем, чтобы дать им возможность делать что-то для себя; и её акцент на посту министра был скорее на улучшении стандартов работы и благосостояния, чем на развитии самоорганизации рабочих».[250]

Что касается общественных работ, Рузвельт оставался скептиком. Прогрессисты в Конгрессе все ещё настаивали на строительной программе стоимостью 5 миллиардов долларов, но Рузвельт повторил настойчивое требование Гувера, чтобы общественные работы были самоокупаемыми. Он также поддержал вывод Гувера о том, что на полке лежат приемлемые проекты на сумму около 900 миллионов долларов. «Не пишите истории о пяти или шести миллиардах долларов общественных работ», — предостерег он репортеров 19 апреля. «Это дико».[251] Когда 29 апреля на встрече в Белом доме Перкинс навязал ему список предлагаемых проектов на сумму 5 миллиардов долларов, он ответил тем, что прошелся по нью-йоркским проектам пункт за пунктом, в подробностях указав на несостоятельность большинства из них. В конце Рузвельт уступил политическому давлению и позволил выделить 3,3 миллиарда долларов для новой Администрации общественных работ. Но он также предпринял шаги, чтобы гарантировать, что PWA будет скупой и жесткий в распределении этих средств.

Рузвельт ещё раз продемонстрировал своё стремление сохранить хотя бы видимость фискальной ортодоксии, когда учредил отдельный «чрезвычайный бюджет» для расходов на помощь и занятость. Он обещал, что обычный бюджет будет сбалансирован, но не считал справедливым «включать в эту часть бюджета расходы, связанные с тем, чтобы люди не голодали в этой чрезвычайной ситуации… Нельзя допустить, чтобы люди голодали, но этот кризис голода не является ежегодно повторяющейся статьей расходов».[252] Хотя критики Рузвельта высмеивали его как бухгалтерский трюк, сама идея чрезвычайного бюджета точно отражала его стойкое уважение к общепринятой бюджетной мудрости, а также его веру, напоминающую неоднократно разбитые надежды Гувера, в то, что кризис может скоро закончиться.

УПОРНАЯ БЕРЕЖЛИВОСТЬ Рузвельта, особенно в отношении общественных работ, усугубляла положение его прогрессивных союзников, но они находили много интересного в его политике в области общественной власти. Это была область, которой Рузвельт, так редко глубоко анализировавший какую-либо тему, уделял нехарактерно кропотливое внимание. Его знания о сложных бухгалтерских и оценочных процедурах, применяемых в коммунальном хозяйстве, по мнению Тагвелла, «достойны пожизненного студента».[253] Его передовые взгляды по этому вопросу привлекли к нему внимание прогрессистов. В январе 1933 года Рузвельт в сопровождении великого паладина общественной власти Джорджа Норриса нанес эмоциональный визит в Маскл-Шоулз, штат Алабама. Плотина Уилсона в Маскл-Шоалс на реке Теннесси была построена федеральным правительством во время Первой мировой войны, чтобы облегчить производство селитры для изготовления взрывчатых веществ; строительство было завершено слишком поздно для использования в военное время, и с тех пор она стала костью политических разногласий. Частные коммунальные компании, сражаясь молотом и когтями, при помощи президентов Кулиджа и Гувера, неоднократно блокировали план Норриса по эксплуатации гидроэлектростанций плотины федеральным правительством. Теперь Рузвельт впервые увидел великую плотину, символ прогрессивных разочарований и прогрессивных надежд. Он был поражен видом и звуком пенящихся вод, с грохотом низвергающихся через её массивные водосливы. В обширной окружающей долине Теннесси семьи по ночам освещали свои хижины керосиновыми лампами и готовили пищу на дровяных печах. Для Рузвельта этот контраст был невыносим.

«Он действительно с вами?» — спросил Норриса репортер по возвращении в Вашингтон. «Он больше, чем со мной, — ответил пожилой сенатор, — потому что он планирует пойти ещё дальше, чем я».[254] 10 апреля Рузвельт поставил Конгресс в известность о том, как далеко он намерен зайти. «Развитие Маскл-Шоулз — это лишь малая часть потенциальной общественной пользы всей реки Теннесси», — сказал Рузвельт. Он потребовал создать государственную корпорацию Tennessee Valley Authority (TVA), которая должна была вырабатывать и распределять гидроэлектроэнергию из Маскл-Шолс, строить новые плотины для защиты от наводнений и дополнительные генерирующие мощности, производить удобрения, бороться с эрозией почвы и вырубкой лесов, проложить 650-мильный судоходный водный путь от Ноксвилла в верхнем течении реки Теннесси до Падуки на реке Огайо, улучшить медицинское и образовательное обслуживание в депрессивной долине, способствовать сохранению природы и развитию рекреационных объектов, а также привлечь в регион новые отрасли промышленности. Представление Рузвельта о том, что может сделать TVA, поражало воображение.

Даже Норрис был поражен его смелостью. «Что вы скажете, когда вас спросят о политической философии TVA?» — спросил Норрис у Рузвельта. «Я скажу им, что это ни рыба ни птица, — ответил Рузвельт, — но, что бы это ни было, оно будет ужасно вкусным для жителей долины Теннесси». И что бы это ни было, Рузвельт не хотел, чтобы это было чисто региональное блюдо, подаваемое только в границах водораздела реки Теннесси. «Если мы добьемся здесь успеха, — сказал Рузвельт Конгрессу, — мы сможем шаг за шагом развивать другие крупные природные территориальные единицы в пределах наших границ».[255]

TVA, должным образом созданная Конгрессом 18 мая, привела прогрессистов в восторг. Это подтвердило самые смелые их ожидания, что они поддержали Рузвельта во время предвыборной кампании. Кроме того, оно идеально соответствовало политическим намерениям Рузвельта в отношении Юга. Река Теннесси пересекает семь штатов этого бедного, слаборазвитого региона. TVA должна была принести рабочие места, инвестиции и обещание процветания в разросшийся регион, который находился в застое со времен Гражданской войны. Таким образом, Рузвельт одним махом заслужил признательность двух самых несопоставимых элементов в маловероятной политической коалиции, которую он пытался собрать: традиционных южных демократов и перспективных республиканцев-прогрессистов. Кроме того, он сделал гигантский шаг в направлении модернизации Юга, заложив основы для спонсируемого федеральным правительством продвижения региона в индустриальную эру. На удивление мало замеченная в момент своего создания, TVA станет передним краем великого преобразующего лезвия федеральной власти, которое в течение двух поколений превратит хлопковый пояс в солнечный пояс.[256]

4 АПРЕЛЯ 1933 ГОДА Моули и Рузвельт с удовлетворением рассматривали поразительно успешную законодательную деятельность президента на сегодняшний день. Конгресс принял банковский, бюджетный и пивной законопроекты, а также создал Гражданский корпус охраны природы, что особенно порадовало президента, настроенного на сохранение природы. Через механизм Капитолийского холма проходили законопроекты о фермерстве и помощи безработным, а также ещё одно предложение Рузвельта о реформе рынка ценных бумаг. На следующей неделе президент должен был обратиться с просьбой о создании TVA, а вскоре после этого — о принятии закона, призванного поддержать ослабевшую индустрию ипотечного кредитования. Это был рекорд значительных достижений. Рузвельт оседлал Конгресс, как опытный жокей, стаккато прикосновений кнута его нескольких коротких, срочных посланий, побуждающих неповоротливые Палату представителей и Сенат к беспрецедентному движению. Но теперь, крепко зажав в зубах кнут, Конгресс вознамерился перечить президенту и выступить со своей собственной программой.

Практически все, что было сделано до сих пор, представляло собой экстренные меры по исправлению ситуации и долгосрочные реформы. Банковский законопроект, а также готовящиеся к принятию законы о ценных бумагах и ипотеке должны были остановить кровотечение из финансовой системы страны. Бюджетный законопроект был направлен на восстановление доверия к инвестиционному сообществу. Законопроект о пиве скромно увеличивает налоговые поступления с той же целью. Но ни одна из принятых до сих пор мер не дала положительного фискального стимула экономике. Напротив, чистый эффект от сокращения бюджета и повышения налогов Рузвельта был явно дефляционным. Даже законопроект о помощи был нацелен на предотвращение человеческих страданий, а не на оживление потребительского спроса. Фермерская программа со временем должна была дать некоторый экономический стимул, как и TVA, но пройдут месяцы, а может быть, и годы, прежде чем их эффект станет заметен. В краткосрочной перспективе ни одна из этих мер не внесет существенного вклада в достижение насущной цели — восстановления экономики. В условиях, когда экономика находится в плачевном состоянии, а тринадцать миллионов человек все ещё остаются без работы, давление в Конгрессе, требующее быстрых и драматических действий, становилось все более непреодолимым.

Рузвельт понимал эти факты и искал средства для стимулирования промышленной активности. Но представители промышленности, предположительно более последовательного и хорошо организованного сектора экономики, чем сельское хозяйство, оказались не в состоянии договориться о том, какие шаги следует предпринять, или даже прийти к такому приблизительному консенсусу по ряду возможных мер, к которому в конце концов пришли лидеры фермерских хозяйств. В правительстве советники Рузвельта разделились на приверженцев брандейсовской антитрестовской традиции и сторонников философии регулирующего контроля Ван Хайза. Они тоже не смогли найти общий язык. Поэтому на встрече 4 апреля Рузвельт и Моули решили, что как в деловых кругах, так и в правительстве мнение по поводу политики восстановления промышленности ещё не выкристаллизовалось настолько, чтобы оправдать какие-либо дальнейшие шаги в данный момент. Они согласились, что пока ничего не следует предпринимать.

Тем временем Конгресс, как и в случае с инфляцией и поправкой Томаса, взял вопрос о промышленной политике в свои руки. Решение Рузвельта «ничего не делать» от 4 апреля, писал Моули, «вылетело в окно 6 апреля».[257] В этот день Сенат принял «тридцатичасовой законопроект», автором которого был сенатор от Алабамы Хьюго Блэк. Законопроект Блэка запрещал межштатную торговлю любыми товарами, произведенными на заводе, сотрудники которого работали более тридцати часов в неделю. Это требование якобы должно было создать около шести миллионов новых рабочих мест. Казалось, наконец-то кто-то поразил дракона депрессии таким быстрым и чистым ударом в сердце, о котором молилась многострадальная страна.

Но Рузвельт был обеспокоен. Он согласился с мнением генерального прокурора о том, что законопроект Блэка противоречит Конституции. Более того, он считал его неприменимым во многих сельских и сельскохозяйственных отраслях, с которыми он был наиболее хорошо знаком, таких как консервные и молочные заводы. Предложение Блэка невозможно приспособить «к ритму коровы», сказал он Фрэнсис Перкинс, и эту фразу он неоднократно использовал в своей критике идеи тридцатичасового рабочего дня.[258] Он также правильно полагал, что сокращение рабочей недели без сохранения заработной платы просто накажет работников, уменьшив их зарплату. Однако сохранение заработной платы при увеличении числа рабочих на шесть миллионов человек может привести к банкротству и без того слабеющих предприятий.

По всем этим причинам Рузвельт чувствовал себя обязанным выступить против законопроекта Блэка, несмотря на его симпатию к его цели — сокращению безработицы. Но поначалу ему нечем было его заменить. В качестве стандартной рузвельтовской практики он поручил нескольким разным людям, ни один из которых не был в курсе деятельности других, подготовить предложения по законопроекту о восстановлении промышленности. Весь апрель они лихорадочно работали. В конце концов Рузвельт приказал сторонникам нескольких конкурирующих схем, которые возникли в результате этого процесса, закрыться в комнате и не выходить оттуда, пока они не уладят свои разногласия.

Из этих торопливых, хаотичных, изначально оборонительных и в конечном итоге компромиссных действий возникло послание Рузвельта к Конгрессу от 17 мая, призывающее к принятию Закона о восстановлении национальной промышленности (NIRA). Предлагаемый закон включал в себя три основных элемента. Один из них, включенный в знаменитый раздел 7(a), был самым прямым преемником ныне похороненного законопроекта Блэка. Он предусматривал федеральное регулирование максимальной продолжительности рабочего дня и минимальной заработной платы в различных отраслях. Что ещё более важно и несколько неожиданно, он предусматривал право промышленных рабочих «на организацию и ведение коллективных переговоров через представителей по собственному выбору» — исторический сдвиг в сторону от традиционного отказа правительства гарантировать высшую цель труда — право на объединение в профсоюзы.

Вторая часть законопроекта предусматривала создание Национальной администрации восстановления (NRA). На NRA возлагался контроль за обширным процессом санкционированной правительством картелизации. Производство в целых отраслях будет контролироваться, а цены и зарплаты будут повышаться с помощью санкционированных правительством промышленных соглашений; действие антимонопольных законов будет в значительной степени приостановлено. Рузвельт объяснил это фразой, которая вновь напомнила о его выступлении в Клубе Содружества, что это делается для того, чтобы «предотвратить нечестную конкуренцию и катастрофическое перепроизводство». Моули в частном порядке признал, что он «делает огромный шаг в сторону от философии уравнительности и laissez-faire… Если бы эта философия не доказала свою несостоятельность, — добавил Рузвельт, — Герберт Гувер сидел бы сейчас здесь».[259]

Третий важный компонент законопроекта — создание Администрации общественных работ (PWA) для реализации амбициозной программы государственного строительства. Если NRA был шасси законопроекта, создающим рамки, в которых американская промышленность могла быть реформирована и регулирована, то PWA была двигателем или, по крайней мере, пусковым мотором. Сокращение рабочего времени, распределение работ и стабилизация заработной платы не дадут ощутимого положительного экономического эффекта и даже могут нанести дополнительный экономический ущерб, если совокупная покупательная способность не будет каким-то образом увеличена. Таким образом, NRA и PWA обязательно дополняли друг друга. Новые расходы, вызванные PWA, наряду с возможным увеличением доходов сельского хозяйства, предусмотренным в законе AAA, увеличили бы общий объем покупок. NRA справедливо распределит выгоды от роста доходов между трудом и капиталом. NRA и AAA вместе обеспечили бы баланс между промышленностью и сельским хозяйством. Такова была теория, по крайней мере, в том виде, в котором она существовала. Решающим условием её успешного применения был быстрый приток денег в экономику через быстро принятую программу общественных работ. Окончательно установленная цифра расходов на PWA составила 3,3 миллиарда долларов.

Приняв эту цифру, Рузвельт уступил воле Конгресса, а не своим собственным суждениям. Он по-прежнему скептически относился к тому, что PWA окажется эффективным механизмом создания рабочих мест, и не отказался от своих возражений против его разрушительных последствий для бюджета. Поэтому в его послании Конгрессу, сопровождавшем законопроект NIRA, содержался призыв ввести новые налоги на сумму 220 миллионов долларов, достаточную для обслуживания процентных платежей по сумме, которую правительство будет вынуждено занять для оплаты программы общественных работ.

NRA вскоре станет самым заметным из всех новоиспеченных агентств «Нового курса», и долгое время он стоял в центре всех попыток объяснить экономическую философию и антидепрессивную стратегию раннего «Нового курса». Поэтому стоит вспомнить обстоятельства появления NRA на свет. Задуманный как средство блокирования тридцатичасового законопроекта, NRA объединил меры чрезвычайной помощи с версией почтенной программы реформы регулирования Ван Хайза, концепции, долго бродившей в древесине академических лекционных залов, но мало проверенной на практике. Акт о восстановлении национальной промышленности, по словам Моули, представлял собой «основательную солянку из положений, призванных обеспечить стране временный экономический стимул, и положений, призванных заложить основу для постоянного партнерства и планирования между бизнесом и правительством, положений, рассчитанных на удовлетворение сил, стоящих за законопроектом Блэка, и положений, рассчитанных на достижение работоспособных соглашений о заработной плате». Сведение всех этих положений в единый законодательный акт, размышлял позднее Моули, привело к «запутанному, двуглавому эксперименту». Это была, по его мнению, «ошибка».[260] Эта ветхая, наспех собранная конструкция теперь была свернута, чтобы занять своё место рядом с AAA в батарее тяжелой артиллерии «Нового курса», развернутой в войне против депрессии.

В последнем порыве законодательной активности Конгресс принял Закон о восстановлении национальной промышленности и ушёл на покой 16 июня. В тот же день он принял банковский закон Гласса-Стиголла, который разделил коммерческие и инвестиционные банки, и, несмотря на возражения Рузвельта, ввел федеральное страхование банковских вкладов, закон о фермерском кредите и законопроект о регулировании железных дорог.

ТАК ЗАКОНЧИЛСЯ Стодневный конгресс. Подписывая 16 июня последние законопроекты, поступившие с Капитолийского холма, Рузвельт заметил, что «сегодня творится больше истории, чем в любой другой день нашей национальной жизни».[261] По любым стандартам, достижения «Ста дней» были впечатляющими. «Новый курс» решительно остановил банковскую панику. Он изобрел совершенно новые институты для реструктуризации огромных участков национальной экономики — от банковского дела до сельского хозяйства, промышленности и трудовых отношений. Была санкционирована крупнейшая в истории Америки программа общественных работ. Он выделил миллиарды долларов на федеральную помощь безработным. Он назначил великий водораздел Теннесси местом проведения беспрецедентного эксперимента по комплексному, плановому региональному развитию. Не менее важно и то, что дух страны, так удрученной четырьмя годами экономической разрухи, был пронизан заразительным оптимизмом и надеждой самого Рузвельта. При этом сам Рузвельт ошеломил тех критиков, которые считали, что за несколько месяцев до этого они оценили его по достоинству и нашли его таким несостоятельным. Даже некоторые старые знакомые сомневались, тот ли это человек. Принятие присяги, — писал один журналист, — «кажется, внезапно превратило его из человека простого обаяния и жизнерадостности в человека динамичной агрессивности».[262]

Но при всём волнении «Ста дней» и росте авторитета Рузвельта, Депрессия все ещё мрачно висела над страной. Точный план борьбы с ней, разработанный «Новым курсом», по-прежнему трудно определить. В маловероятной смеси принятых политических мер нельзя было обнаружить ни одной последовательной схемы. Они варьировались от ортодоксального сокращения бюджета до широких расходов на помощь и общественные работы, от жесткого контроля над Уолл-стрит до контролируемой правительством картелизации, от преднамеренного уничтожения урожая до продуманной консервации, от защиты ипотеки для среднего класса до защиты профсоюзов для рабочих. «Нужно просто признать, — писал позже Тагвелл, — что Рузвельт ещё не определился, в каком направлении ему следует двигаться, и, по сути, шёл сразу в двух направлениях».[263]

Некоторые из этих мер были направлены на оздоровление экономики, но не менее многие были призваны обеспечить лишь паллиативное облегчение или провести реформы, давно стоявшие на повестке дня, но лишь косвенно связанные с борьбой с депрессией. Некоторые из них, например TVA, были идеей Рузвельта. Некоторые, как банковский законопроект, в значительной степени принадлежали Гуверу. Другие, такие как AAA и NRA, были разработаны по большей части теми, кого они касались. Другие, такие как трудовые положения NIRA и поправка Томаса к закону об ААА, были разработаны в Конгрессе. Единственное, что можно сказать о них в целом, — это то, что они точно отражают склонность Рузвельта к действиям, его тягу к экспериментам и восприимчивость ко всем видам инноваций. Рассматривать эту политику как результат единого плана, — писал позднее Моули, — «все равно что верить, что скопление чучел змей, бейсбольных картинок, школьных флагов, старых теннисных туфель, столярных инструментов, учебников геометрии и химических наборов в спальне мальчика мог поставить туда декоратор интерьера».[264]

И все же среди хаоса «Ста дней», а также во время напряженного противостояния в период междуцарствия, которое ему предшествовало, одна нить мелькала и голубела, как алая нить, пробившаяся сквозь парчу: инфляция. Рузвельт уже давно флиртовал с инфляцией как средством борьбы с депрессией. В начале апреля он назвал её «неизбежной».[265] К июню он считал её положительно желательной.

Историческим ограничителем стремления нации к инфляции был золотой стандарт, при котором взвинченные цены привлекали импорт, который оплачивался поставками золота, что сокращало денежную базу, снижало цены и пресекало инфляционный цикл в зародыше. Именно стремительная сила и элегантная автоматичность золотого стандарта заставили Великобританию принять решение об отказе от золота в сентябре 1931 года. Столкнувшись с выбором: защищать обменную стоимость фунта стерлингов, оставаясь на золоте, или защищать внутренние цены на британские товары, Британия отказалась от золота. Хотя Рузвельт, похоже, не сразу понял, что к чему, Соединенные Штаты в 1933 году оказались перед точно таким же выбором.

На своей пресс-конференции 19 апреля Рузвельт заявил, что он «абсолютно» намерен вернуть Соединенные Штаты к золотому стандарту, и добавил, что «одна из вещей, которую мы надеемся сделать, — это вернуть весь мир к золотому стандарту в той или иной форме».[266] В ходе широко разрекламированных конференций с британским премьер-министром Рамсеем Макдональдом и французским премьером Эдуардом Эррио, состоявшихся позднее в том же месяце, он ещё больше создал впечатление, что Соединенные Штаты будут рассчитывать на предстоящую Всемирную экономическую конференцию для стабилизации международных валютных курсов и восстановления международного золотого стандарта. В ещё более пышно разрекламированном обращении к пятидесяти четырем главам государств 16 мая Рузвельт красноречиво призвал к «стабилизации валют».[267]

Поэтому мир был поражен, когда вскоре после созыва Всемирной экономической конференции Рузвельт сорвал её проведение своим печально известным «сообщением-бомбой» от 3 июля. Он грубо заявил делегатам, ожидавшим его слов в Лондоне, что Соединенные Штаты не будут участвовать в усилиях по стабилизации валютных курсов и не вернутся в обозримом будущем к золоту. Без участия Америки участники конференции мало что могли сделать, чтобы залатать раны в международной экономической системе. Рузвельта это, похоже, не волновало. У него на уме были другие, исключительно националистические, приоритеты. «На смену старым фетишам так называемых международных банкиров, — читал он лекцию лондонским делегатам, — приходят усилия по планированию национальных валют».[268] Послание Рузвельта не только разрушило Лондонскую конференцию. Оно также окончательно уничтожило любые дальнейшие перспективы международного сотрудничества в борьбе с глобальной депрессией. Среди тех наблюдателей лондонской конференции, которые извлекли урок из того, что Соединенные Штаты не намерены играть никакой значимой международной роли, был и Адольф Гитлер. Как и Япония в Маньчжурии, заключил Гитлер, Германия могла делать в Европе все, что хотела, не опасаясь американских репрессий. Здесь, за пять лет до печально известной капитуляции западноевропейских демократий в Мюнхене перед требованием Гитлера позволить ему поглотить часть Чехословакии, западные державы продемонстрировали, что у них мало сил для согласованных действий перед лицом опасности.

В попытках объяснить внезапное нападение Рузвельта на Лондонскую конференцию были израсходованы целые чаны чернил. Полная история богата театральностью и загадками. Она включает в себя назначение пестрой и комически противоречивой американской делегации, возглавляемой достойным, белокожим госсекретарем Корделлом Халлом, человеком с большими деньгами и ярым интернационалистом, и включающей в себя фанатика серебра и узкого протекциониста Ки Питтмана, председателя комитета по международным отношениям Сената, а в Лондоне — разгульного, безумного пьяницу, размахивающего ножом. В нём есть элементы безвкусной мелодрамы с участием умирающего министра финансов Вудина, который потерял сознание во время напряженной трансатлантической телефонной консультации. В ней есть трагическая история Раймонда Моули, которого возили на военном корабле и самолете на морские конференции с Рузвельтом, а он, пилотируя свой маленький парусник вдоль окутанного туманом побережья Новой Англии, якобы изучал передовые трактаты по монетарной теории, пока его лодка ночью качалась на якоре. После этих драматических встреч Моули был отправлен в Лондон, и за его продвижением через Атлантику нервно следила мировая пресса. Его якобы послали спасти конференцию, подтвердив веру Рузвельта в международное сотрудничество, но он резко и поразительно выбил почву из-под ног посланием Рузвельта, которое, верное протоколам трагедии, было в значительной степени основано на националистическом анализе депрессии, проведенном самим Моули. В ходе этого процесса Моули смертельно разозлил своего непосредственного начальника Корделла Халла, что ознаменовало начало конца его стремительной политической карьеры. Вскоре он был вынужден уйти с поста помощника госсекретаря и постепенно отдалился от «Нового курса», а иногда и едко критиковал Франклина Рузвельта.

Развязка в Лондоне наступила после бурного закрытия конференции на фоне обличений Рузвельта со всех сторон. Премьер-министр Рамзи Макдональд выразил «самую горькую обиду» на человека, который всего за несколько недель до этого лично заверил его в Вашингтоне, что выступает за стабилизацию. Британский журналист назвал Рузвельта «посмешищем» и проклял его послание как документ, который «навсегда останется в архивах как классический пример тщеславия, наглости и двусмысленности». Джон Мейнард Кейнс, британский экономист, занятый разработкой своих собственных революционных идей об управляемых валютах, был практически одинок в своих похвалах. Действия президента, писал он, были «великолепно правильными».[269]

Но не следует позволять, чтобы гистрионная театральность этого эпизода заслонила главную истину: основная логика программы восстановления Рузвельта была инфляционной и была таковой с самого начала. Инфляция и золотой стандарт были несовместимы. В этом смысле Всемирная экономическая конференция была обречена на провал ещё до своего созыва.

Сильное большинство в Конгрессе, особенно в Демократической партии самого Рузвельта, требовало инфляции. Загнанный в долги сельскохозяйственный сектор, занимавший центральное место в антидепрессивной стратегии Рузвельта и дорогой ему сентиментально, требовал инфляции. Программы NRA по фиксации цен и повышению заработной платы требовали инфляции. Инфляция облегчила бы обслуживание долгов, необходимых для оплаты федеральной помощи, не говоря уже о нежелательных долгах, которые навязала Рузвельту программа общественных работ PWA. Инфляция была необходима практически для всех частей программы президента в начале «Нового курса». Рузвельт на протяжении нескольких месяцев проявлял постоянный интерес к инфляционным идеям. А инфляция не могла быть достигнута, если Соединенные Штаты соглашались играть по жестким, антиинфляционным правилам режима золотого стандарта. Как бы Рузвельт ни верил своим собственным апрельским заявлениям о возвращении к золоту, неизбежная антизолотая логика его программы должна была в какой-то момент на него подействовать. К 3 июля 1933 года, если не раньше, это, несомненно, произошло. К тому времени шансов на то, что Рузвельт вернётся к золоту, было не больше, чем шансов на то, что он примет предложение Гувера сотрудничать по долговому вопросу в период междуцарствия, — и по той же причине. Как заявил Рузвельт в своей инаугурационной речи, он считал, что международные экономические обязательства Америки «вторичны по отношению к созданию здоровой национальной экономики». Эту же тему он озвучил в своём «бомбовом послании» 3 июля: «Прочная внутренняя экономическая система нации является более важным фактором её благосостояния, чем цена её валюты в пересчете на валюты других наций».[270]

Среди последствий, вытекавших из этой парадоксальной веры, был отказ Америки сыграть свою роль в сдерживании волны экономического национализма и злобного милитаризма, нацизма, фашизма и японской агрессии, которые были такими же продуктами глобальной депрессии, как хлебные столы Чикаго и гувернерские виллы Канзас-Сити. Несмотря на Кейнса, Рузвельт был здесь не просто «великолепно прав». Но на деле, если не на словах, начиная с его отказа от приглашения Гувера сотрудничать по вопросу международного долга и заканчивая его отказом от международного экономического сотрудничества в Лондоне, Рузвельт, что бы ещё ни говорили, был в отношении американской внешней политики великолепно последователен: он был на тот момент убежденным изоляционистом.

У РУЗВЕЛЬТА НЕ БЫЛО недостатка в доказательствах того, что мир становится все более опасным. В месяц его инаугурации Япония сожгла свои дипломатические мосты и уведомила о намерении выйти из Лиги Наций в 1935 году. Посол Рузвельта в Токио трезво сообщил президенту, что «этот шаг свидетельствует о полном превосходстве военных».[271] 27 февраля поджигатели подожгли здание германского рейхстага в Берлине. Гитлер воспользовался этим случаем, чтобы потребовать абсолютной диктаторской власти. Рейхстаг предоставил ему её 23 марта. Гитлер приступил к ликвидации федеративной системы Германии, сосредоточив всю политическую власть в своих руках в Берлине. Он распустил профсоюзы и сомкнул в кулак нацистский контроль над университетами и церквями. Студенты-нацисты жгли огромные костры с книгами, которые считали оскорбительными для фюрера. Нацистские толпы обрушились на евреев на улицах. 1 апреля нацистская партия объявила бойкот всем еврейским предприятиям в качестве предварительного условия для изгнания евреев из правительства, профессий и искусства.

Гитлер, признался Рузвельт французскому послу Полю Клоделю, был «безумцем». Он лично знаком с некоторыми советниками Гитлера, продолжил президент, и они «ещё более безумны, чем он».[272] По настоянию американских еврейских лидеров Рузвельт выразил своё беспокойство по поводу нацистского антисемитизма президенту Рейхсбанка Хьялмару Шахту, но безрезультатно. Шахт, как и многие другие посетители офиса Рузвельта, уходил со смутным впечатлением, что у любезного Рузвельта не было серьёзных разногласий с ним или с политикой, которую он представлял.

Затем, 16 мая, Рузвельт опубликовал свой «Призыв к народам мира за мир и прекращение экономического хаоса». Обращая внимание на проходящую в Женеве Конференцию по разоружению и предстоящую Всемирную экономическую конференцию в Лондоне, Рузвельт заявил, что «если какая-либо сильная нация откажется с подлинной искренностью присоединиться к этим согласованным усилиям по достижению политического и экономического мира, как в Женеве, так и в Лондоне, то прогресс может быть затруднен и в конечном итоге заблокирован. В этом случае цивилизованный мир, стремящийся к обеим формам мира, будет знать, на ком лежит ответственность за неудачу».[273] Восхваляя речь Рузвельта на сайте, газета San Francisco Chronicle заявила: «Это конец изоляции, или это ничто».[274]

Это было ничто. В течение нескольких месяцев Гитлер торпедировал переговоры по разоружению в Женеве и начал создавать страшный нацистский вермахт. Рузвельт, насмехаясь над своими собственными словами от 16 мая, сорвал экономическую конференцию в Лондоне. Два форума, чьи повестки дня Гувер призывал Рузвельта соединить и которые сам Рузвельт так благочестиво превозносил как места приложения усилий к международному миру, по отдельности стояли молча. Тонкая, но правдоподобная возможность остановить погружение в хаос и кровопролитие, восстановить международное экономическое здоровье и поддержать политическую стабильность была упущена, и мир вполне мог спросить, на ком лежит ответственность.

В конце августа Д’Арси Осборн, поверенный в делах британского посольства в Вашингтоне, подвел итог своим впечатлениям от «Нового курса» для своего офиса. Первое «широко разрекламированное вступление Рузвельта в сферу внешней политики, — заметил он, — потерпело некоторое фиаско… Начиная с президента и далее непосредственный интерес и настроения страны сосредоточены на программе восстановления и её внутренних результатах, а это подразумевает националистическое вдохновение и ориентацию внешней политики… Ситуация здесь, похоже, делает изоляцию и национализм неизбежными».

Таким образом, мир все дальше скатывался по уродливой спирали экономического изоляционизма и военного перевооружения к окончательной катастрофе — глобальной войне. В 1933 году Рузвельт проявил не больше дальновидности, чем другие отчаянно защищающие себя националисты, а возможно, даже несколько меньше. Проливая кровь, Америка отказалась от своих международных обязательств. Кто может сказать, поднимется ли она на борьбу снова? Ошибочно полагая себя в безопасности за своими океанскими рвами, американцы приготовились в одиночку взяться за оружие в битве с Депрессией, вооружившись богатым оружием, созданным в Сто дней, и не в последнюю очередь инфляционными силами, для свободного применения которых крах в Лондоне расчистил путь. У них был находчивый, хотя и загадочный лидер. Возможно, именно он поможет им пережить кризис. «Но в целом, — заключил Д’Арси Осборн, — ситуация здесь настолько неисчислима, сам президент настолько меркантилен, а его политика настолько эмпирична, что все оценки и прогнозы опасны».[275]

6. Испытание американского народа

Я увидел своих старых друзей — мужчин, с которыми я учился в школе, — копающих канавы и прокладывающих канализационные трубы. Они были одеты в свои обычные деловые костюмы, потому что не могли позволить себе комбинезоны и резиновые сапоги. Если я когда-нибудь и думал: «Вот так, по милости Божьей…», то это было именно тогда.

— Фрэнк Уокер, президент Национального совета по чрезвычайным ситуациям, 1934 г.

«Что я хочу, чтобы вы сделали, — сказал Гарри Хопкинс Лорене Хикок в июле 1933 года, — так это объехать всю страну и всё изучить. Мне не нужна от вас статистика. Мне не нужны социальные работники. Мне просто нужна ваша собственная реакция, как обычного гражданина. Поговорите с проповедниками и учителями, бизнесменами, рабочими, фермерами. Поговорите с безработными, с теми, кто получает помощь, и с теми, кто её не получает. И когда вы будете говорить с ними, не забывайте, что, если бы не милость Божья, вы, я, любой из наших друзей могли бы оказаться на их месте. Расскажите мне о том, что вы видите и слышите. Все. Никогда не тяните с ответом».[276]

Депрессия длилась уже четвертый год. В кварталах и деревнях пострадавшей страны миллионы мужчин и женщин томились в угрюмом унынии и с осторожной надеждой смотрели на Вашингтон. Они все ещё пытались понять природу охватившего их бедствия. Через стол Хопкинса в только что созданном Федеральном управлении по чрезвычайным ситуациям текли реки данных, которые измеряли последствия Депрессии в холодных цифрах. Но Хопкинс хотел большего — прикоснуться к человеческому лицу катастрофы, ощутить во рту металлический привкус страха и голода безработных, как в 1912 году, когда он работал среди иммигрантской бедноты в нью-йоркском поселенческом доме «Кристадора». Привязанный к своему столу в Вашингтоне, он отправил вместо себя Лорену Хикок. В её лице он выбрал уникального по смелости и проницательности наблюдателя, на которого можно было положиться, если он видел без иллюзий и сообщал о происходящем с откровенностью, проницательностью и смекалкой.

Хопкинс и Хикок были отлиты из похожих форм. Оба были детьми Среднего Запада, которые расцвели в кишащем мегаполисе Нью-Йорка. Оба помнили своё суровое детство в прериях и не находили ничего романтичного — и, если уж на то пошло, ничего революционного — в суровых трудностях. Оба прятали мягкие сердца в скорлупе веселой язвительности. Хопкинс, сорока трех лет от роду в 1933 году, исхудавший и хронически нечесаный, был сыном ремесленника, надолго сохранившим приверженность к скаковым лошадям. Как и у тех, с кем он часто общался, у него был характерный запах адского колокола, который заставлял окружающих оценивать его как проницательного и зловещего. Однако в его характере чувствовалось сострадание, сдобренное пронзительным умом, который однажды заставил Уинстона Черчилля назвать его «Лордом Корнем Дела».[277]

Хикок, которой в 1933 году исполнилось сорок лет, вырвалась из тяжелого детства на мрачных северных равнинах и стала, по её собственным неапологетичным словам, «едва ли не лучшей журналисткой в стране». Один из коллег однажды описал её как «наделенную огромным телом, красивыми ногами и персиковокремовым цветом лица». Рост пять футов восемь дюймов и вес почти двести фунтов, она была крупной, бурной, нестандартной и непочтительной. Она умела курить, пить, играть в покер и сквернословить не хуже любого из своих коллег-мужчин, а писать могла лучше большинства из них. Поработав автором статей в Милуоки и Миннеаполисе, она переехала в Нью-Йорк, где в 1928 году Ассошиэйтед Пресс поручило ей работу с жесткими новостями, что было необычно для женщины-журналиста. В 1932 году она освещала сенсационную историю о похищении ребёнка Линдберга. Позже в том же году она получила задание, которое изменило её жизнь: освещать президентскую кампанию Элеоноры Рузвельт.[278]

Хикок не просто писала о своём новом объекте. Она привязалась к Элеоноре Рузвельт так, что в итоге нарушила правила журналистской объективности. Она начала согласовывать свои материалы с самой Элеонорой или с главным советником Франклина, Луисом Хоу. К концу кампании Хикок фактически перестала быть репортером и стала пресс-агентом Элеоноры, а также её глубоко интимной спутницей.[279]

В июне 1933 года Хикок уволилась из Ассошиэйтед Пресс, отправилась с Элеонорой в месячный отпуск на автомобиле по Новой Англии и восточной Канаде и приступила к выполнению своего нового задания от Хопкинса. Она стала брать интервью у простых людей и местных шишек, домохозяек и работяг, хлопковых лордов и шахтеров, официанток и работников мельниц, фермеров-арендаторов и администраторов по оказанию помощи. По ночам она пряталась в свободных гостиничных номерах и набрасывала свои впечатления на портативной печатной машинке. Вскоре её отчеты начали поступать в вашингтонский офис Хопкинса: в августе — из угольных районов Пенсильвании, Западной Вирджинии и Кентукки, в сентябре — из стоически страдающих деревень Новой Англии, в октябре — с пшеничных полей Северной Дакоты. Они продолжали поступать ещё почти два года — из хлопкового пояса Джорджии, Каролины, Алабамы и Техаса, а также с ранчо, из шахтерских поселков, фруктовых садов и сырых городов Дальнего Запада. Она видела опытным репортерским глазом и писала в приземленном, без дураков, стиле, который умудрялся быть одновременно несентиментально холодным и тепло сочувствующим. «Мистер Хопкинс сказал сегодня, — писала ей восхищенная Элеонора в декабре 1933 года, — что ваши репортажи станут лучшей историей Депрессии в последующие годы».[280]

Из графиков и таблиц, скопившихся на его столе ещё до того, как стали приходить письма Хикок, Хопкинс уже мог набросать мрачные очертания этой истории.[281] Акционеры, подтверждали его цифры, наблюдали, как три четверти стоимости их активов просто испарились с 1929 года — колоссальный финансовый крах, который погубил не только пресловутых праздных богачей, но и бедствующие местные банки, с трудом заработанные пенсионные сбережения, а также фонды колледжей и университетов. Более пяти тысяч банкротств банков в период между крахом и спасательной операцией «Нового Курса» в марте 1933 года уничтожили около 7 миллиардов долларов денег вкладчиков. Ускоренное лишение права выкупа заложенного жилья — 150 000 домовладельцев потеряли свою собственность в 1930 году, 200 000 в 1931 году, 250 000 в 1932 году — одним махом лишило миллионы людей крова и сбережений и поставило под угрозу балансы тысяч уцелевших банков. Несколько штатов и около тринадцати сотен муниципалитетов, раздавленных падением цен на недвижимость и, соответственно, сокращением налоговых поступлений, объявили дефолт по своим обязательствам перед кредиторами, сократили свои и без того скудные социальные службы, сократили фонды заработной платы и урезали чеки. Чикаго был вынужден платить своим учителям в виде налоговых ордеров, а затем, зимой 1932–33 годов, не платить им вообще ничего.

Валовой национальный продукт к 1933 году упал вдвое по сравнению с уровнем 1929 года. Расходы на строительство новых заводов и оборудования практически остановились. В 1933 году предприятия инвестировали всего 3 миллиарда долларов по сравнению с 24 миллиардами долларов в 1929 году. Некоторые отрасли, конечно, были фактически защищены от депрессии; например, производители обуви и сигарет пережили лишь незначительный спад. Однако другие отрасли, зависящие от дискреционных расходов, практически вышли из бизнеса. В 1933 году с конвейеров сошло лишь на треть больше автомобилей, чем в 1929 году, и этот спад привел к соразмерному сокращению производства в других отраслях тяжелой промышленности. Производство чугуна и стали сократилось на 60 процентов по сравнению с уровнем, существовавшим до краха. Производители станков сократили выпуск продукции почти на две трети. Жилищное и промышленное строительство сократилось до менее чем одной пятой от объемов, существовавших до начала депрессии. Это сокращение охватило лесопилки, сталелитейные заводы и заводы по производству бытовой техники, лишив работы тысячи лесорубов, фрезеровщиков, листопрокатчиков, инженеров, архитекторов, плотников, сантехников, кровельщиков, штукатуров, маляров и электриков. В 1933 году по улицам каждого американского города текли безмолвные косяки безработных.

Нигде депрессия не ударила так жестоко, как в американской сельской местности. Доходы американских ферм упали с 6 миллиардов долларов в и без того скудном для фермеров 1929 году до 2 миллиардов долларов в 1932-м. Чистая выручка от урожая пшеницы в одном из округов Оклахомы снизилась с 1,2 миллиона долларов в 1931 году до всего лишь 7000 долларов в 1933-м. Жалкий доход на душу населения в Миссисипи, составлявший 239 долларов в 1929 году, упал до 117 долларов в 1933 году.

Безработица и её близкий спутник — снижение заработной платы — были самым очевидным и самым ранящим из всех последствий Депрессии. По данным правительства, в 1933 году 25 процентов рабочей силы, около тринадцати миллионов человек, включая почти четыреста тысяч женщин, бездействовали. Подавляющее большинство мужчин и многие из женщин были главами домохозяйств, единственными кормильцами своих семей.[282] При всей распространенности беды её бремя распределялось неравномерно. Различия в поле, возрасте, расе, роде занятий и регионе сильно повлияли на влияние Депрессии на конкретных людей. Говоря словами Толстого, каждая несчастливая семья была несчастлива по-своему. Разные люди страдали и справлялись, а иногда и побеждали, в соответствии со своими особыми обстоятельствами.

Работающие женщины сначала теряли работу быстрее, чем мужчины, а затем быстрее возвращались в ряды рабочей силы. В первые годы депрессии многие работодатели, включая федеральное правительство, старались распределить имеющуюся у них работу между главами семейств. Это означало увольнение любой замужней женщины, которая считалась «второстепенным» работником в семье. Однако гендерная сегрегация в структуре занятости, которая уже была хорошо известна до Депрессии, также работала на пользу женщинам. Тяжелая промышленность страдала от жесточайшей безработицы, однако относительно небольшое число женщин топили домны на сталелитейных заводах, сверлили заклепки на сборочных линиях или махали молотками в строительном бизнесе. В то же время профессия учителя, в которой женщины были очень сконцентрированы и составляли значительное большинство работников, пострадала от снижения заработной платы, но потери рабочих мест были минимальными. К тому же экономические тенденции привели к тому, что новые рабочие места, появившиеся в 1930-е годы, такие как работа на телефонных коммутаторах и канцелярская работа, были особенно пригодны для женщин.

Больше всего от безработицы страдали самые уязвимые слои населения: молодые, пожилые, наименее образованные, неквалифицированные и особенно, как предстояло выяснить Хикок, сельские жители Америки. С особой силой она обрушилась на чернокожих, иммигрантов и американцев мексиканского происхождения. Рабочие моложе двадцати и старше шестидесяти лет почти в два раза чаще, чем другие, оказывались без работы. Исследования Хопкинса показали, что пятая часть всех людей, попавших в списки федеральной помощи, были чернокожими, что примерно вдвое превышало долю афроамериканцев в населении. Большинство из них проживали в сельских районах Юга.

Некоторые из безработных вообще не попадали в списки нуждающихся, потому что просто покидали страну. Тысячи иммигрантов покинули сказочную американскую землю обетованную и вернулись в свои страны. Около ста тысяч американских рабочих в 1931 году подали заявки на трудоустройство в, казалось бы, новую многообещающую страну — Советскую Россию.[283] Более четырехсот тысяч американцев мексиканского происхождения, многие из которых были гражданами США, вернулись в Мексику в 1930-х годах, некоторые добровольно, но многие против своей воли. Сотрудники иммиграционной службы в Санта-Барбаре, штат Калифорния, согнали мексиканских сельскохозяйственных рабочих в депо Southern Pacific, упаковали их в опломбированные крытые вагоны и бесцеремонно отправили на юг.[284]

По словам Хопкинса, типичный безработный городской рабочий, получающий помощь, «был белым мужчиной, тридцати восьми лет и главой семьи… Чаще всего он был неквалифицированным или полуквалифицированным рабочим в обрабатывающей или механической промышленности. У него было около десяти лет опыта в том, что он считал своей обычной профессией. Он не закончил начальную школу. В течение двух лет он не работал на любой работе в течение одного месяца или более, и не работал по своей обычной профессии более двух с половиной лет».[285] Хопкинс особенно подчеркивал проблемы пожилых людей, которые, по его мнению, «из-за трудностей, уныния и болезней, а также преклонного возраста впали в профессиональное забвение, от которого их никогда не спасет частная промышленность».[286] Это направление мысли, вызванное угрозой постоянной структурной безработицы в результате ускоряющихся технологических изменений и направленное на полное исключение якобы устаревающих пожилых работников из рынка труда и заработной платы, со временем привело к принятию эпохального Закона о социальном обеспечении 1935 года.

Статистические данные Хопкинса выявили и другие аспекты влияния депрессии. Столкнувшись с неопределенным будущим, молодые люди откладывали или отменяли планы вступления в брак; уровень брачности снизился с 1929 года на 22 процента. Мрачные настроения депрессии просочились даже в спальни людей: в 1933 году у супружеских пар стало меньше детей — на 15 % меньше, чем в 1929 году. Даже уровень разводов снизился на 25 процентов, поскольку спад экономики закрыл выход из несчастливых браков. Безработица могла также сильно изменить психологическую геометрию семьи. «До депрессии, — сказал один безработный отец интервьюеру, — я носил штаны в этой семье, и по праву. Во время депрессии я кое-что потерял. Может быть, вы назовете это самоуважением, но, потеряв его, я также потерял уважение своих детей и боюсь, что потеряю свою жену». «В нашей семье, безусловно, произошли перемены, — говорит другая жертва безработицы, — и я могу определить их одним словом — я отказался от власти в семье. Я считаю, что мужчина должен быть главным в семье… Но теперь я даже не пытаюсь быть боссом. Она контролирует все деньги… Пансионеры платят ей, дети сдают ей свои деньги, а чек на помощь обналичивает она или мальчик. В результате я сильно сбавил обороты». Другой сказал: «Это вполне естественно. Когда отец не может содержать свою семью, снабжать её одеждой и хорошей едой, дети неизбежно теряют уважение… Когда они видят, что я постоянно слоняюсь по дому, и знают, что я не могу найти работу, это оказывает своё влияние».[287]

Когда в 1933 году Хикок отправилась на разведку человеческих жертв Депрессии, страна, конечно, погрязла в глубочайшей впадине кризиса безработицы. Но, несмотря на все усилия и нововведения «Нового курса» и вопреки позднейшим мифам, ни в один из последующих годов 1930-х годов уровень безработицы не опускался ниже 14 %. Средний показатель за все десятилетие составил 17,1 %. Депрессия и «Новый курс», короче говоря, были сиамскими близнецами, пребывающими вместе в болезненных, но симбиотических отношениях, которые продлились до конца десятилетия. Дилеммы и продолжительность этих отношений помогли объяснить как неудачи, так и триумфы «Нового курса».

Летом 1932 года губернатор штата Пенсильвания Гиффорд Пиншот сообщил, что в штате Пенсильвания, куда Хикок отправилась в первую очередь, около 1 150 000 человек были «полностью безработными». Многие другие работали «короткое время». По заключению Пинчота, только две пятых нормального трудоспособного населения Пенсильвании имели работу на полный рабочий день. Ford Motor Company в Детройте уволила более двух третей своих работников. Другие гиганты промышленности последовали этому примеру. В 1933 году на предприятиях Westinghouse и General Electric работало вдвое меньше рабочих, чем в 1929 году. В Бирмингеме, штат Алабама, ещё одном из мест, где побывала Хикок, конгрессмен Джордж Хаддлстон сообщил, что в 1932 году из 108 000 рабочих только 8000 имели полный рабочий день; 25 000 вообще не имели работы, а остальные 75 000 считали, что им повезло работать несколько дней в неделю. «Практически все, — сказал Хаддлстон, — серьёзно сократили свою зарплату, и многие из них в среднем не получают более 1,50 доллара в день».[288]

Позднее исследователи подсчитали, что в масштабах страны совокупный эффект безработицы и вынужденной неполной занятости оставил незадействованной половину обычной рабочей силы Америки на протяжении всего десятилетия депрессии — потеряла около 104 миллионов человеко-лет труда, самого скоропортящегося и невосполнимого из всех товаров. Аналогичные расчеты показывают, что «упущенная продукция» американской экономики 1930-х годов, измеренная по сравнению с тем, что было бы произведено при сохранении уровня занятости 1920-х годов, составила около 360 миллиардов долларов — достаточно по ценам 1929 года, чтобы построить 35 миллионов домов, 179 миллионов автомобилей или 716 000 школ.

Как и Хопкинс, наблюдатели и тогда, и позже пытались найти человеческий смысл в этих оцепеневших абстрактных цифрах. Одно из упражнений для размышления выглядит так: представьте, что в Новый год 1931 года, когда депрессия ещё не была «Великой», сто тысяч человек, все они были трудоустроены, большинство из них были единственным источником средств к существованию для своих семей, сидели под лучами калифорнийского солнца в Роуз Боул, заполнив восьмилетний стадион в Пасадене до отказа, чтобы посмотреть, как «Кримсон Тайд» из Алабамы играет с «Кугарами» из штата Вашингтон в шестнадцатом ежегодном матче Роуз Боул.[289] Когда игра закончилась, по громкоговорителям объявили, что каждый человек, присутствовавший в этот день на стадионе, только что потерял работу. На выходе из зала ошеломленным болельщикам вручили дополнительные уведомления. Шестьдесят две тысячи человек были проинформированы о том, что они не будут работать как минимум в течение года; сорок четыре тысячи из них получили увольнения на два года; двадцать четыре тысячи — на три года; одиннадцать тысяч получили мрачную новость о том, что они останутся без работы на четыре года и более (что примерно соответствует статистике безработицы за десятилетие 1930-х годов). Затем представьте, что это зрелище повторилось в Rose Bowl, даже без утешения в виде футбольного матча, на следующей неделе, и на следующей неделе, и снова на следующей, и так в течение 130 недель. При темпах увольнения ста тысяч человек в одну и ту же неделю потребовалось бы два с половиной года, до июля 1933 года, когда Хикок отправилась на задание к Хопкинсу, чтобы достичь тринадцати миллионов безработных.

Но даже такие умственные упражнения наталкиваются на то, что Хопкинс называл «естественным пределом личного воображения и сочувствия». «Вы можете пожалеть шесть человек, — мудрено заметил Хопкинс, — но вы не можете разволноваться из-за шести миллионов».[290] Именно для того, чтобы компенсировать эти естественные недостатки воображения, он и отправил Лорену Хикок на задание. Из её репортажей он надеялся извлечь реальные лица и голоса из статистической пыли. Она его не разочаровала.

Хикок отправилась на поиски человеческой реальности Депрессии. Она нашла это и многое другое. В мрачных рабочих кварталах Филадельфии и Нью-Йорка, в некрашеных домиках в Северной Дакоте, на опустошенных хлопковых фермах Джорджии, на пыльных горах Колорадо Хикок обнаружила не только последствия экономического кризиса, начавшегося в 1929 году. Она оказалась лицом к лицу с человеческими обломками столетия разгульного, разбойничьего, беззастенчивого, свободолюбивого промышленного и сельскохозяйственного капитализма. По мере того как её путешествия продолжались, она постепенно осознавала отрезвляющую реальность того, что для многих американцев Великая депрессия принесла времена лишь чуть более тяжелые, чем обычно. В общем, она обнаружила то, что историк Джеймс Паттерсон назвал «старой бедностью», которая была характерна для Америки задолго до наступления Депрессии. По его оценкам, даже в разгар легендарного процветания 1920-х годов около сорока миллионов американцев, включая практически всех небелых, большинство пожилых людей и большую часть сельского населения, вели неустроенную жизнь, которая была едва заметна и практически невообразима для их более финансово обеспеченных соотечественников. «Исследования, проведенные нами в области уровня жизни американской семьи, — писал Хопкинс, — открыли взору общественности хроническую бедность, о которой не подозревали разве что немногие студенты и те, кто всегда с ней сталкивался». С этой точки зрения Депрессия была не просто преходящим кризисом, а эпизодом, который выявил глубоко укоренившееся структурное неравенство в американском обществе.[291]

«Старые бедняки» были одними из самых опустошенных жертв Депрессии, но не Депрессия привела их к обнищанию. Это была «одна треть нации», которую Франклин Рузвельт в 1937 году охарактеризует как хронически «плохо обеспеченную жильем, плохо одетую, плохо питающуюся».[292] Внезапно возникшая угроза ввергнуть миллионы других американцев в их жалкое состояние, Депрессия открыла узкое окно политической возможности сделать что-то от имени этой многострадальной трети, и в процессе этого пересмотреть сам характер Америки.

ВЫЕХАВ ИЗ ВАШИНГТОНА на автомобиле, приобретенном с помощью Элеоноры и прозванном «Блюэтт», Хикок направилась сначала к холмам и оврагам Аппалачей, где добывают уголь, — удручающе труднопроходимого региона, простирающегося через западную Пенсильванию, Западную Вирджинию и Кентукки. Она начинала с самых низов. «Во всём диапазоне депрессии, — сказал Гиффорд Пинчот, — нет ничего хуже, чем состояние шахтеров, добывающих мягкий уголь».[293] Мягкий, или битуминозный, уголь почти два столетия был основным топливом для мировой промышленной революции, но ещё до Первой мировой войны эра угледобычи повсеместно пошла на убыль. Дизельные двигатели заменили угольные котлы на пароходах и локомотивах. Угольные баки исчезали из подвалов, поскольку американцы отказывались от дымящих угольных печей в пользу экологически чистых газовых, нефтяных или бездымных электрических систем отопления. В 1920-е годы угольная промышленность испытывала конкуренцию со стороны новых источников энергии, особенно недавно освоенных нефтяных месторождений в Южной Калифорнии, Оклахоме и обширном бассейне Пермиан в Западном Техасе, и демонстрировала все классические симптомы больной отрасли: сокращающийся спрос, избыточное предложение, хаотичная дезорганизация, жестокая конкуренция и адские наказания для рабочих.

Депрессия усугубила этот и без того катастрофический цикл. Операторы боролись за выживание более яростно, чем когда-либо, снижая цены и зарплаты. В какой-то момент некоторые из них даже умоляли правительство купить шахты «любой ценой… Все, что угодно, лишь бы мы могли выбраться из этого».[294] Уголь, который в середине 1920-х годов стоил до 4 долларов за тонну, в 1932 году продавался по 1,31 доллара за тонну. Шахтеры, которые до краха зарабатывали по семь долларов в день, теперь умоляли начальника шахты дать им возможность вгрызаться в тридцатидюймовые угольные пласты всего за один доллар. Люди, которые когда-то грузили тонны угля в день, копошились у основания шахты в поисках нескольких кусков топлива, чтобы разогреть скудный ужин — часто не более чем «подливка для бульдогов» из муки, воды и сала. Рацион шахтера, по словам президента Объединенной шахтерской организации Джона Л. Льюиса, «фактически ниже стандартов домашних животных».[295]

Оказавшись без работы в изолированных городках компании, живя на пособие хозяев в служебном жилье, влезая в долги перед фирменным магазином, будучи подавленными неуверенностью в себе и периодически применяя тактику силового давления, шахтеры показались Хикок необычайно жалким зрелищем. «Некоторые из них голодают уже восемь лет, — докладывала она Хопкинсу. — Мне сказали, что в Западной Вирджинии есть дети, которые никогда не пробовали молока! Я посетила одну группу из 45 шахтеров, занесенных в чёрный список, и их семей, которые два года жили в палатках… Большинство женщин, которых вы видите в лагерях, ходят без обуви и чулок… Довольно часто можно увидеть совершенно голых детей». Повсеместно наблюдалось поражение туберкулезом, болезнью «чёрных легких» и астмой, а также тифом, дифтерией, пеллагрой и сильным недоеданием. «Семьи некоторых шахтеров, — рассказывала Хикок, — днями жили на зелёной кукурузе и стручковой фасоли — и этого было очень мало. А некоторые не имели вообще ничего, фактически не ели по нескольку дней. В гостинице „Континенталь“ в Пайнвилле (штат Кентукки) мне сказали, что за последние десять дней в одном из ручьев от голода умерло пять младенцев… Дизентерия настолько распространена, что о ней никто особо не говорит». «Мы начинаем терять наших детей от дизентерии в сентябре», — небрежно заметил один из информаторов Хикок.

Патриотичные, религиозные, мягкие, «чисто англосаксонские», эти горцы произвели на Хикок впечатление «любопытно привлекательных». Однако она находила ужасающими и их суровую нужду, и их стоическую покорность. Здесь началось её настоящее образование — а через неё и образование Хопкинса и Рузвельта — об ужасающих размерах человеческого ущерба, который обнажила Депрессия, и о любопытной апатии, с которой многие американцы продолжали покоряться своей судьбе. Летом 1933 года, как узнал Хикок, шестьдесят два процента жителей десяти шахтерских округов восточного Кентукки рассчитывали на федеральную помощь для своего выживания. Двадцать восемь тысяч семей, более 150 000 человек, зависели от местных отделений помощи в получении продуктовых заказов, которые они могли предъявить в магазине компании. Затем, 12 августа, из-за задержек с выделением правительством штата Кентукки средств, соответствующих ассигнованиям федерального правительства, даже эта минимальная помощь прекратилась. Небольшие группы людей, многие из которых были неграмотными, потянулись к закрытым пунктам помощи, растерянно смотрели на письменные уведомления о прекращении помощи и молча уходили. Учитывая их отчаянное положение, «я до сих пор не могу понять, — размышляла Хикок, — почему они не спускаются и не устраивают набеги на страну Голубой травы».[296]

Наблюдения Хикок о помощи и её социальном и политическом воздействии особенно заинтриговали Хопкинса. В мае 1933 года его Федеральной администрации по чрезвычайным ситуациям было поручено распределить около 500 миллионов долларов федеральных денег на оказание помощи. Половина из них была выделена штатам на условиях соответствия: один федеральный доллар на три доллара штата. Оставшиеся 250 миллионов долларов Хопкинс мог распределять по своему усмотрению, исходя из «необходимости». Конгресс и различные губернаторы тщетно пытались узнать «формулу», по которой Хопкинс распределял деньги по своему усмотрению. Губернатор Огайо Мартин Дэйви в своё время выдал ордер на арест Хопкинса, если тот когда-либо ступит на территории штата. Более поздние исследования показывают, что у Хопкинса действительно была формула, которую он и Рузвельт переняли у старых городских политических машин. Чеки FERA в непропорционально больших количествах поступали в определенные «колеблющиеся» штаты, за пределами уже надежно укрепленного Юга, в попытке завоевать голоса избирателей и воспитать политическую лояльность.[297]

С появлением FERA федеральное правительство сделало первые шаги в бизнесе прямой помощи и начало, пусть и скромно, прокладывать путь к современному американскому государству всеобщего благосостояния. Недолгая история FERA ярко продемонстрировала как практические трудности, так и политические и философские конфликты, которые впоследствии преследовали программы социального обеспечения. Её странная и громоздкая административная архитектура отражала особенности американской федеральной системы и подчеркивала поразительно скудные административные возможности федерального правительства, которым Франклин Рузвельт руководил в 1933 году. Этот ничтожный потенциал был наследием исторической джефферсоновской настороженности к централизованной власти, одной из наиболее глубоко укоренившихся ценностей в американской политической культуре. Начиная с FERA и других инновационных федеральных политик в 1933 году, «Новый курс» изменит эту культуру, но мучительная эволюция американской системы социального обеспечения, даже с помощью искусно придуманных и часто резко ослабленных средств, будет одним из самых противоречивых наследий Рузвельта.

Хопкинс продемонстрировал свою исполнительность, выделив более 5 миллионов долларов за первые два часа работы в мае 1933 года. Но сама потребность в скорости привела Хопкинса к неловким и спорным отношениям с государственными и местными агентствами социального обеспечения. FERA была чрезвычайным органом, созданным наспех и не имевшим ни прецедентов, ни персонала, чтобы справиться с масштабным национальным кризисом. Его скелетный вашингтонский офис, никогда не насчитывавший более нескольких сотен человек, неизбежно полагался на чиновников штатов и округов, которые отбирали претендентов на помощь и распределяли пособия. Хотя к 1933 году большинство штатов исчерпали свои возможности по оказанию помощи нуждающимся в период депрессии, многие из них все же отказались от участия в федеральной программе помощи. Некоторые, например Кентукки, утверждали, что конституционные ограничения не позволяют им выделять необходимые средства. «Те штаты, которые воспользовались реальными или мнимыми конституционными ограничениями [на заимствования для целей помощи], — язвительно заметил Хопкинс, — возложили непосильное бремя на свои местные общины», чей обычный источник доходов — налоги на недвижимость — резко сократился.

И все же большинство чиновников штатов, независимо от их принципиальных оговорок относительно федерального вмешательства в традиционно местное управление социальным обеспечением, по необходимости присоединились к FERA. Некоторые проницательно увидели политические возможности в неожиданном вливании федеральных долларов, к вящему огорчению Хопкинса. «Наша главная беда в Пенсильвании, — докладывала Хикок своему шефу в самом начале поездки, — это политика. От поселка до Харрисбурга штат кишит политиками, которые борются за привилегию распределять средства на помощь».[298] Опасность позволить местным политикам манипулировать средствами FERA в собственных партийных интересах вынуждала FERA вводить неприятные ограничения. Помощь в работе была редким явлением; прямые денежные выплаты — ещё более редким. Вместо этого, руководствуясь финансовым благоразумием и политической осторожностью, FERA неохотно давала указания местным агентствам открывать комиссариаты для выдачи еды и одежды — практика, которую Хопкинс назвал «самой унизительной» из всех форм помощи. Не меньшее возмущение у получателей вызывал продуктовый заказ, который можно было обменять на определенные товары в местном магазине. Разрешались бобы и рис, но не бритвы, не табак, не карандаши и не планшеты. Хопкинс с отвращением относился к этой унизительной практике. «Это вопрос мнения, — язвительно заметил он, — что наносит больший вред человеческому духу — отсутствие витаминов или полная свобода выбора».[299]

Не ограничиваясь бюрократией и политикой, FERA столкнулась с ещё более трудноразрешимыми трудностями в области социальных взглядов и глубоко укоренившихся культурных ценностей, тех порой тёмных областей человеческого духа, жизнеспособность которых всегда была главной заботой Хопкинса. В деле оказания помощи, — говорил Хопкинс, — «наше сырье — это страдания».[300] Однако при всей своей известности в анналах человечества и несмотря на то, что в эпоху Депрессии оно охватило миллионы американцев, страдания, безусловно, не вызывали всеобщего сочувствия и согласия по поводу их устранения. Депрессия была масштабной социальной катастрофой, которая без разбора обрушилась на огромные слои американского общества. Однако среди многих американцев сохранялось убеждение, что нуждающиеся, как новые, так и старые бедняки, лично виноваты в своём бедственном положении, грешат против общественного порядка, отступники и ничтожества, нахлебники и бездельники, не имеющие законного права претендовать на сочувствие или кошелек общества.

Местные администраторы социального обеспечения иногда были одними из самых стойких выразителей этой точки зрения. Они относились к просителям пособий соответствующим образом, особенно когда классовые, религиозные или этнические различия отделяли просителей от администраторов. В Кале, штат Мэн, где большинство получателей помощи были безработными католиками-франкоканадцами, а большинство чиновников — протестантами-янки голубых кровей, Хикок сообщала, что «люди, получающие помощь в этом городе, подвергаются почти средневековому обращению по своей скупости и тупости». В Северной Дакоте, где засуха, град, кузнечики и обвал рынков разорили почти всех фермеров штата, Хикок обнаружила, что в комитете помощи штата преобладают чиновники, которые «считают, что с человеком, который не может заработать себе на жизнь, что-то не так… Я нахожу их похожими на людей в штате Мэн… Они так много говорят о „недостойных“ и „бездельниках“». Директор службы помощи в Саванне сказал Хикок прямо: «Любой ниггер, получающий больше 8 долларов в неделю, — избалованный ниггер, вот и все… Негры… считают президента мессией и думают, что… все они будут получать 12 долларов в неделю до конца своих дней». В Теннесси она столкнулась с работниками по оказанию помощи, «чей подход к проблеме помощи настолько типичен для старого социального работника, поддерживаемого частной благотворительностью и смотрящего свысока — обычно это был ЕЁ нос — на терпеливых Божьих бедняков, что это заставило меня немного поворчать».[301]

«Согласно философии этой древней практики, — сетует Хопкинс, — считалось, что проситель помощи „в некотором роде морально неполноценен“. Его нужно было заставить почувствовать свою нищету. Любая помощь, которую ему оказывали, должна была быть оказана таким образом, чтобы усилить его чувство стыда. Как правило, его заставляли признавать свою нищету в оскорбительно мрачной комнате» — печально известном «приемном отделении», где просителей сначала проверяли на соответствие требованиям.[302]

«Мистер Хопкинс, вы когда-нибудь проводили пару часов, сидя у очага?» спрашивала Хикок из Техаса весной 1934 года. «Приёмная — это самое близкое к аду место, о котором я хоть что-то знаю. Один только запах — я бы узнала его где угодно. А если прибавить к этому психологический эффект от того, что мне вообще приходится там находиться. Боже! … Если бы я обращалась за облегчением, то один взгляд на среднестатистическую приёмную отправил бы меня к реке».[303]

Унизительное представление себя на приёме было только началом. Далее следовал «тест на средства», предполагающий детальное изучение личной жизни заявителя. К типичному просителю помощи по программе FERA приходил на дом социальный работник, который расспрашивал о доходах, сбережениях, долгах, родственниках, здоровье и питании. Затем следовали запросы об обстоятельствах заявителя «священнослужителям, школьным учителям, медсестрам или в любое другое общество, которое могло бы оказать им помощь… Неудивительно, — с отвращением комментировал позже Хопкинс, — что мужчины, зная или опасаясь, что их ожидает подобное, скрывали от своих жен и семей, что получили увольнительные листы… Если бы мы не привыкли и, в некотором смысле, не ожесточились к факту бедности, мы бы даже сейчас поражались нашей бесцеремонности».[304]

Хопкинс рассматривал Депрессию как социальную катастрофу, а не как простую совокупность бесчисленных индивидуальных моральных недостатков. «Три или четыре миллиона глав семейств не превращаются в бродяг и мошенников в одночасье, — говорил он, — и не утрачивают привычек и норм, выработанных в течение всей жизни… Они не пьют больше, чем остальные, они не лгут, они не ленивее, чем остальные… Восьмая или десятая часть зарабатывающего населения не меняет своего характера, который формировался поколениями, а если такое изменение и происходит, то вряд ли его можно списать на личный грех».[305]

Тем не менее, взгляды, против которых выступал Хопкинс, были упрямо глубоки. Действительно, презрение к жертвам Депрессии, как это ни парадоксально, часто укоренялось в сердцах и умах самих жертв. Социальные исследователи 1930-х годов неоднократно сталкивались с чувством вины и самообвинения среди безработных, несмотря на очевидную реальность того, что их бедственное положение было вызвано системным экономическим развалом, а не их личными недостатками. Таким образом, Депрессия выявила одно из порочных последствий хваленого торжества индивидуализма в американском обществе. В культуре, которая приписывала весь успех индивидуальному стремлению, казалось аксиомой, что неудачи объяснялись неадекватностью личности.

Самообвинение было особенно ярко выражено среди многих новых бедняков — белых воротничков, которые были главными аколитами и бенефициарами индивидуалистического вероучения. Внезапный переход от безопасности, самодостаточности и гордости к неуверенности, зависимости и стыду не вызвал у многих из них ни гнева, ни политического радикализма, но, как сказала Хикок, они просто «онемели от страдания». «Весь класс белых воротничков, — сказал ей редактор газеты в Новом Орлеане, — терпит страшное поражение… Их бьют кнутом, вот и все. И это плохо». Что касается поиска помощи, то, по словам Хикок, «трудность заключается в том, чтобы заставить „белых воротничков“ вообще зарегистрироваться. Боже, как они это ненавидят». Один инженер сказал ей: «Мне просто пришлось убить свою гордость». «Мы жили на хлебе и воде три недели, прежде чем я смог заставить себя это сделать», — признался страховой агент. «Мне потребовался месяц, — объяснил лесоруб из Алабамы, — я спускался туда каждый день или около того и снова и снова проходил мимо этого места. Я просто не мог заставить себя войти». Двадцативосьмилетняя женщина с высшим образованием из Техаса, оставшаяся без работы после восьми лет работы учителем, выразила мысли многих американцев среднего класса, оказавшихся в депрессии: «Если… я не могу заработать на жизнь, — пожала она плечами, — то я просто никуда не гожусь».[306]

«Я видел тысячи этих побежденных, обескураженных, безнадежных мужчин и женщин, которые смиряются и умиляются, когда приходят просить государственной помощи», — сказал мэр города Толедо, штат Огайо. «Это зрелище национального вырождения».[307] Хопкинс согласился. К октябрю 1933 года он уже был сильно разочарован временными, разношерстными усилиями FERA по оказанию помощи, с их ужасающими проверками средств и скупыми, снисходительными местными администраторами. В любом случае, он фактически исчерпал первоначальные ассигнования FERA в размере 500 миллионов долларов. Однако восстановление экономики, которое могло бы поглотить миллионы безработных, не предвиделось. Для того чтобы страна смогла пережить предстоящую зиму, требовалась новая программа помощи.

Ответом Хопкинса стала Администрация гражданских работ (CWA), созданная с благословения Рузвельта 9 ноября. CWA опиралась в своём финансировании на ассигнования из бюджета Администрации общественных работ, а в административном аппарате — на другие агентства в маленькой федеральной бюрократии. Армейские склады поставляли инструменты и материалы для проектов CWA. Администрация ветеранов, одно из немногих федеральных агентств с подлинно национальной системой выплат, стала главным расчетчиком CWA. С образцовой эффективностью она выдала зарплату примерно восьмистам тысячам работников в течение двух недель после создания CWA. К январю 1934 года CWA обеспечила работой 4,2 миллиона мужчин и женщин.

Главным словом было «работа». По настоянию Хопкинса, CWA была не только чисто федеральным мероприятием, но и, что более важно, программой помощи в трудоустройстве. Она не снисходила до клиентов; она нанимала работников. Половина из них была взята из списков помощи, а половина — из числа нуждающихся безработных, без проверки на благосостояние. CWA платила преобладающую минимальную зарплату с поправкой на регион: сорок центов в час за неквалифицированный труд на Юге, сорок пять центов в центральных штатах и шестьдесят центов на Севере. «Заработная плата — вот чего мы добивались», — говорит Хопкинс, и за пять месяцев своего существования CWA выдала зарплату на общую сумму 833 960 000 долларов. CWA сосредоточилась на легких строительных и ремонтных проектах, которые можно было реализовать в кратчайшие сроки. Её работники ремонтировали дороги и мосты, прокладывали канализационные трубы, привели в порядок сорок тысяч школ, отремонтировали больницы и установили 150 000 пристроек для фермерских семей. «Ещё долго после того, как работники CWA умрут и уйдут, и эти тяжелые времена забудутся, их усилия будут вспоминаться постоянными полезными работами в каждом округе штата», — с гордостью отметил Хопкинс.[308]

«Три громких возгласа за CWA!» писала Хикок Хопкинсу из Линкольна, штат Небраска, в ноябре 1933 года. «Это самое разумное, что было сделано с тех пор, как мы занялись оказанием помощи. Это на самом деле вытягивает часть денег, выделенных на общественные работы», — добавила она, остроумно напоминая, что министр внутренних дел Гарольд Икес, чья Администрация общественных работ задумывалась как главное агентство «Нового курса» по «подкачке», до сих пор не смог найти ручку насоса. Самое важное, соглашались Хикок и Хопкинс, что, предоставляя людям оплачиваемую работу, CWA в руках федеральных властей снимала клеймо помощи. Она давала мужчинам и женщинам достойную зарплату, а не унижала их подачками. «Мы больше не получаем помощи», — с гордостью сказала одна женщина. «Мой муж работает на правительство».[309]

Подобная реакция — не говоря уже о ежемесячных расходах на CWA в размере почти 200 миллионов долларов — обеспокоила президента Рузвельта. Работа на правительство может стать привычкой для страны, размышлял он, как и Гувер ранее. В январе 1934 года Рузвельт сказал своим советникам: «Мы не должны занимать позицию, что в стране будет постоянная депрессия». Вскоре после этого он распорядился прекратить действие CWA, распоряжение вступило в силу 31 марта. В оставшуюся часть 1934 года федеральное правительство в значительной степени отказалось от неприятной задачи по оказанию помощи и попыталось справиться с ещё более сложной задачей восстановления.[310]

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ОСТАВАЛОСЬ безумно труднодостижимым. Ключевым моментом по-прежнему оставался «баланс». После «Ста дней» Рузвельт рассчитывал в основном на две меры по достижению равновесия между промышленностью и сельским хозяйством, которое считалось необходимым для экономического здоровья. Одной из них была неортодоксальная и противоречивая схема покупки золота, направленная на обесценивание доллара и облегчение долгового бремени, особенно для фермеров. Другой — сложная схема микроуправления фермерским сектором через недавно созданную Администрацию по регулированию сельского хозяйства.

Однако на протяжении 1933 и 1934 годов денежно-кредитная и сельскохозяйственная политика были заслонены активно рекламируемыми начинаниями другого агентства — Администрации национального восстановления. Несмотря на то, что она была создана фактически как запоздалая мысль на сотый день специальной сессии Конгресса, которая закончилась 16 июня 1933 года, NRA почти сразу же стала фирменным творением «Нового курса». «В сознании некоторых людей, — заметил позже Фрэнсис Перкинс, — „Новый курс“ и NRA были почти одним и тем же».[311]

Своим возвышенным положением в общественном сознании NRA во многом обязана экстравагантно-колоритной личности своего руководителя Хью С. Джонсона. Джонсон вырос в приграничной Оклахоме, и в 1933 году ему был пятьдесят один год. Выпускник Вест-Пойнта, он дослужился до звания бригадного генерала, а в 1919 году ушёл в отставку, чтобы заняться бизнесом. Его морщинистое лицо с выступающим подбородком красноречиво свидетельствовало о тяготах жизни профессионального солдата, а также о разрушительном влиянии алкоголя. Мелодраматичный по темпераменту, переменчивый по настроению, изобретательно сквернословящий, Джонсон мог рыдать в опере, очернять своих врагов, журить подчинённых и с одинаковым пылом рапсодировать о достоинствах NRA. Приняв своё назначение в июне 1933 года, он заявил: «Сначала это будет красный огонь, а потом — дохлые кошки» — один из самых ярких образцов его порой мистически изобретательной прозы.[312]

Джонсон представлял себе NRA, по выражению Артура М. Шлезингера-младшего, «как гигантский орган, через который он мог бы играть на экономике страны».[313] Его моделью был Совет по военной промышленности (WIB) 1917–18 годов, председателем которого был его кумир и деловой партнер Бернард Барух. Сам Джонсон служил директором Отдела закупок и снабжения WIB, представляя военные закупочные бюро в различных товарных секциях WIB. Франклин Рузвельт, объявляя 16 июня о рождении NRA, также ссылался на опыт мировой войны. «Я принимал участие в великом сотрудничестве 1917 и 1918 годов», — заявил президент и призвал страну вспомнить военный кризис и дух национального единства, который он вызвал. «Должны ли мы идти к поражению во множестве нащупывающих друг друга, неорганизованных, отдельных подразделений, — спросил президент, расширив военную метафору, — или мы будем двигаться к победе как одна большая команда?»[314]

Но если NRA была создана по образцу Совета военной промышленности, то в ней отсутствовал важнейший элемент: война. Конечно, психологическое ощущение кризиса в 1933 году было сопоставимо с атмосферой чрезвычайного положения 1917 года, но разница заключалась не в настроении, а в деньгах. Всего за два года федеральное правительство заняло более 21 миллиарда долларов на ведение Первой мировой войны, и эта цифра превышала сумму дефицитов «Нового курса» с 1933 года до кануна Второй мировой войны.[315] Закон о восстановлении национальной промышленности, на основании которого была создана NRA, также разрешил Администрации общественных работ занять 3,3 миллиарда долларов на расходы по стимулированию экономики, чтобы влить в неё новую покупательную способность. NRA и PWA должны были стать как бы двумя легкими, каждое из которых необходимо для того, чтобы вдохнуть жизнь в занемогший промышленный сектор. Но, как обнаружил Герберт Гувер, для запуска строительных проектов любого значительного масштаба требовалось время, много времени, чтобы завершить обследование территории, архитектурные проекты и инженерные исследования, прежде чем начать реальное строительство. Более того, собственное чувство финансовой осторожности Рузвельта, в отличие от Гувера, заставило его лишить энергичного, но непостоянного Джонсона контроля над PWA и поручить это дело вспыльчивому министру внутренних дел Гарольду Икесу. «Честный Гарольд», — так вскоре прозвали Икеса за скрупулезную осторожность и мучительную продуманность, с которой он распоряжался средствами PWA. Скупой на копейки и осторожный до предела, Икес проявлял повышенную бдительность, чтобы избежать обвинений в расточительстве или мошенничестве. В 1933 году он потратил всего 110 миллионов долларов из средств PWA. «Ему ещё предстоит узнать, — говорил один из раздражённых помощников Икеса, — что у администратора фонда в 3 миллиарда долларов нет времени проверять каждую покупку пишущей машинки». Под навязчиво-осмотрительным руководством Икеса в 1933 году PWA не внесла никакого вклада в стимулирование экономики, в результате чего NRA фактически умерла по прибытии в качестве меры по восстановлению. «Лишившись второго легкого, — писал один из чиновников NRA, — экономика вынуждена была нести слишком большую нагрузку на легкие NRA, поскольку PWA почти полгода после организации NRA почти не дышала».[316]

Если Джонсон, потенциальный мастер экономического органа, с самого начала оказался сидящим за великолепным музыкальным инструментом, в котором не было ни духового механизма, ни мехов, он, тем не менее, продолжал стучать по клавиатуре NRA с миссионерским рвением и маниакальной энергией. Не было человека, который бы более искренне верил в философию промышленной координации, которую было поручено реализовать NRA. «Я отношусь к NRA как к святыне», — говорил он. Он приписывал своему наставнику, Бернарду Баруху, лучшую формулировку экономического кредо NRA. «Правительство поощряет наши перегруженные промышленные комбинации и даже стимулирует их к увеличению производства», — объяснял Барух собравшимся в Брукингском институте в мае 1933 года.

Но это похоже на публичное безумие — объявлять неограниченную эксплуатацию системы, которая периодически выбрасывает несъедобные массы некондиционной продукции. В сегодняшней отчаянной борьбе за скудные остатки бизнеса стоимость и цена стали такими факторами, что на нестабильных задворках, окружающих каждую отрасль, несколько операторов предприняли последний опасный шаг в экономическом регрессе — достижение низких издержек за счет снижения стандартов труда… Снижение заработной платы — снижение издержек — снижение цен, и весь этот порочный круг продолжается.[317]

По мнению Баруха и Джонсона, NRA могла бы остановить этот цикл с помощью спонсируемых правительством соглашений по ограничению губительного перепроизводства, распределению производственных квот и стабилизации заработной платы. Последний пункт был особенно важен. Если в NRA и была какая-то оправданная экономическая логика, то она заключалась в том, что восстановление экономики не может наступить до тех пор, пока сокращающаяся заработная плата продолжает высасывать покупательную способность из больной экономики.

Суть мышления Баруха и Джонсона заключалась в их общей враждебности к конкуренции. «Убийственная доктрина дикой и волчьей конкуренции, — называл её Джонсон, — стремящаяся съесть собаку, а дьяволу отдать заднее место», заставляла даже гуманных и справедливых работодателей снижать зарплаты и увольнять работников миллионами. В противоположность этому, говорил Джонсон, «в самом сердце „Нового курса“ лежит принцип согласованных действий в промышленности и сельском хозяйстве под контролем правительства».[318]

Эти идеи, возможно, и составили основу «Нового курса» в 1933 году, но сами по себе они были едва ли новыми. Они не только легли в основу опыта WIB во время мировой войны, но и нашли своё выражение в выступлениях министра торговли Гувера в поддержку торговых ассоциаций и профсоюзов в 1920-х годах, а также во встречах президента Гувера с лидерами бизнеса во время первой вспышки кризиса в 1929 году и в его широко разрекламированных призывах к сохранению ставок заработной платы в первые два года депрессии. Рузвельт воплотил аналогичные идеи в своём выступлении в клубе «Содружество» в Сан-Франциско во время предвыборной кампании 1932 года, когда он призвал «управлять ресурсами и заводами, которые уже имеются в наличии… приводить производство в соответствие с потреблением».[319] В мае 1933 года новый президент вновь зазвучал в том же ключе, когда пожаловался своим советникам на проблему «глупого перепроизводства».[320] С этой глупостью и порожденной ею жестокой конкуренцией NRA теперь пыталась покончить.

Мало в какой отрасли перепроизводство было более проблематичным, чем в хлопчатобумажном текстиле. Текстильная промышленность, как и производство каменного угля, была больна уже давно, ещё до наступления Депрессии. «Старая» отрасль, в Америке, как и в других странах, одной из первых применившая фабричную систему производства, хлопчатобумажная текстильная промышленность в годы после Реконструкции мигрировала из своей родной Новой Англии на Юг. «Приведите фабрики к хлопку», — проповедовали южные промоутеры, стремясь поднять промышленный «новый Юг» из обломков Гражданской войны. К 1930 году они преуспели сверх всяких ожиданий — Юг тогда производил две трети хлопчатобумажных тканей в стране, — но текстильная промышленность стала жестоко конкурентной, хронически страдающей от избытка мощностей, завышения цен и уже привычных бед, обрушившихся на труд.

Текстильщики долгое время подвергались жестокому обращению. Самой большой привлекательностью Юга для инвесторов на самом деле была не близость к хлопковым полям, а близость к изобилию низкооплачиваемой, не состоящей в профсоюзе рабочей силы. Сохранение дешевой и неорганизованной рабочей силы стало почти религией среди владельцев южных фабрик. Предгорья Аппалачей от Алабамы до Каролины были усеяны безрадостными городками, где белые «деревенщины», вырванные из своих изолированных горных усадеб, теснились в «кварталах и кварталах обшарпанных, разваливающихся домишек», как описала Лорена Хикок.[321] Целые семьи, включая детей семилетнего возраста, работали изнурительно. Иногда они трудились по ночам среди крутящихся веретен и облаков ворса, зарабатывая прожиточный минимум, который часто выплачивался в виде денежных купюр, пригодных только в магазине компании. Как и их двоюродные братья, оставшиеся в горах копать уголь, «ворсовальщики», долгое время угнетенные зависимостью, нуждой и страхом, видели, как их жизнь становилась все хуже и хуже по мере углубления Депрессии. Заработная плата упала до пяти долларов при пятидесятипятичасовой рабочей неделе. Тысячи работников фабрик были уволены. Те, кто остался на работе, с негодованием подчинялись ненавистному «растягиванию» — так рабочие называли практику, когда все меньшее количество рабочих заставляли обслуживать все большее количество шпинделей, грохочущих в их неумолимой шеренге на цеховой площадке. «Они просто добавляли ещё немного, — рассказывала одна из работниц, — и ты всегда оказывался в яме, пытаясь наверстать упущенное». «Много раз я мечтала об этом», — сказала другая; «Я просто терзалась в своих мечтах, как тогда, когда была на работе, хотела уволиться и знала, что не могу себе этого позволить».[322] Крики об отмене растяжек, а также требования признания профсоюзов привели к жестокой конфронтации между рабочими и руководством в 1929 году, закончившейся смертью начальника полиции и женщины-организатора профсоюза в Гастонии, штат Северная Каролина, от огнестрельного оружия. Теперь, четыре года спустя, над Пьемонтом витала напряженная атмосфера, когда падение цен и ухудшение условий труда вновь довели владельцев фабрик и рабочих до предела.

Неудивительно, что торговая ассоциация текстильщиков, Институт хлопчатобумажного текстиля, подготовила проект кодекса для представления Джонсону в день подписания Закона о восстановлении национальной промышленности. NRA обещал сделать для хлопкоробов то, что они оказались не в состоянии сделать для себя: положить конец резкому снижению цен и стабилизировать разрушительную конкуренцию в отрасли путем установления производственных квот для отдельных фабрик. В обмен на контролируемое правительством ограничение объемов производства — более того, в качестве механизма обеспечения соблюдения этих ограничений — производители согласились на сорокачасовую неделю как на максимум, который они будут требовать от своих рабочих. Кроме того, они согласились установить стандарты минимальной заработной платы. В качестве исторического прорыва они также обязались полностью отменить детский труд. Кроме того, в соответствии с разделом 7(а) NIRA, производители хлопка согласились, по крайней мере в принципе, принять принцип коллективных переговоров.

Гром аплодисментов заполнил зал, когда текстильные бароны объявили о своём намерении покончить с детским трудом. «Текстильный кодекс за несколько минут сделал то, что ни закон, ни конституционная поправка не смогли сделать за сорок лет», — воскликнул Джонсон. Он ликовал, что текстильное соглашение «показало путь и задало темп для выполнения всего акта восстановления».[323]

Позднее Джонсон утверждал, что благодаря NRA на работу вышли около трех миллионов человек, а покупательная способность страны увеличилась на 3 миллиарда долларов, но не в первый и не в последний раз Джонсон насвистывал «Дикси». В значительной степени скромный рост производства и занятости весной 1933 года был обусловлен не благотворным влиянием NRA, а нервным ожиданием его воздействия. С марта по июль по экономике прокатилась волна упреждающего строительства и закупок, когда предприятия стремились создать запасы и совершить покупки до вступления в силу навязанных правительством правил оплаты труда и цен. По мере того как летние месяцы затягивались, Кодекс хлопчатобумажного текстиля все меньше казался новаторским прецедентом и все больше — единичным событием, поскольку другие отрасли «большой десятки» — угольная, нефтяная, чёрная и стальная, автомобильная, лесозаготовительная, швейная, оптовая, розничная и строительная — отказывались следовать его примеру.

Джонсон противостоял этому упорному промышленному неповиновению с помощью своей фирменной смеси блеска, бравады и балагана. «Прочь легкие люди!» — обратился он к группе бизнесменов в Атланте. «Может быть, когда-то вы и были капитанами промышленности, но теперь вы — капралы бедствия». Призывая к введению минимальной заработной платы, он заявлял, что «люди умирали и черви их съедали, но не от того, что человеческий труд оплачивался по тридцать центов в час». «Зубильщики», которые пытались урезать стандарты NRA, — гремел он, — «виновны в такой же дешевой практике, как кража пенни из чашки слепого нищего».[324]

Разочарованный отсутствием достижений после великолепной увертюры Текстильного кодекса для хлопка, Джонсон стал искать способы сделать более экономичным. Вскоре он столкнулся с трудностями, ещё более серьёзными по своим последствиям, чем досадная сегрегация Рузвельта в отношении PWA и его денег на накачку. Сотрудники Джонсона сообщили ему, что NRA не выдержит юридического оспаривания своих правоприменительных полномочий. Положения о лицензировании, с помощью которых законодательство NIRA обеспечивало правительственное исполнение кодексов, как ему сказали, почти наверняка были неконституционными. Джонсон не стал их использовать. Вместо этого он обратился к методам пропаганды и морального убеждения, вновь обратившись за советом к своему военному опыту. «В нашей стране было шесть подобных массовых движений, поддержка которых зависела от почти единодушного участия населения, — объяснял он, проводя столь же исторически показательное, сколь и математически сомнительное сравнение: — Избирательный призыв, Кампания по займу свободы, Управление продовольствия, Мобилизация промышленности Военным промышленным советом в 1917 и 1918 годах и „Голубой орел“ в 1933 году». Все они, за исключением последнего, относятся к периоду Первой мировой войны. К двум из них — призыву и WIB — Джонсон приложил руку сам. Все они, включая специфически управляемый призыв в военное время, воплотили в себе рефлексивное американское предпочтение добровольных, а не законодательных средств достижения социальных целей, обращения к массовым настроениям, а не к величию закона, даже когда сталкивались с чрезвычайными ситуациями масштаба войны и депрессии.[325]

Окрыленный таким вдохновением, Джонсон в июле начал дерзкую пропагандистскую кампанию. Он попросил работодателей добровольно подписать общий кодекс — Президентское соглашение по трудоустройству, — обязавшись платить минимальную зарплату в размере сорока центов в час при максимальной тридцатипятичасовой рабочей неделе. Он призвал потребителей торговать только с теми заведениями, на которых изображен символ участия — стилизованный Голубой орел. Придуманный самим Джонсоном и созданный по образцу коренных американских птиц-громовержцев, «Синий орел» вместе с сопровождающей его легендой «Мы вносим свою лепту» должен был стать повсеместным логотипом эпохи депрессии. Президент дал старт кампании «Синий орел», выступив в конце июля в «Беседе у камина». Вновь обращаясь к идеалу военного времени — сотрудничеству во время кризиса, Рузвельт заявил, что «те, кто сотрудничает в рамках этой программы, должны знать друг друга с первого взгляда. Именно поэтому мы предусмотрели для этой цели почетный знак, простого дизайна с легендой „Мы выполняем свою часть работы“, и я прошу всех, кто присоединится ко мне, вывешивать этот знак на видном месте… Закон предусматривает адекватные наказания», — заверил президент своих слушателей, но «мнение и совесть» — «единственные инструменты, которые мы будем использовать в этом великом летнем наступлении против безработицы». Джонсон выразился более резко: «Да смилостивится Господь над человеком или группой людей, которые попытаются пошутить с этой птицей».[326]

Значки «Голубого орла» вскоре появились на витринах магазинов и театральных козырьках, на газетах и грузовиках. Как и в Первую мировую войну, «четырехминутники» проповедовали евангелие Blue Eagle на сценах и углах улиц. Плакаты провозглашали его с автобусов и рекламных щитов. Чудовищный парад «Голубого орла» в Нью-Йорке в сентябре привлек на улицы почти два миллиона человек. «Голубой орел» должен был символизировать единство и взаимопомощь, и, несомненно, на какое-то время он так и сделал, но вездесущий «почетный знак» Джонсона также ясно свидетельствовал о бедности воображения «Нового курса» и скудости методов, которые он мог применить в борьбе с депрессией в это время. Сведенные к тому виду заклинаний и увещеваний, за которые они поносили Гувера, «Новые курсовики» в конце 1933 года предстали не такими смелыми новаторами и агрессивными распорядителями правительственной власти, какими их позже изобразила легенда.

Пока шумиха вокруг «Голубого орла» продолжалась, Джонсон развернул кампанию по созданию кодовых органов в основных промышленных отраслях. К сентябрю он в основном преуспел, но с печально предсказуемыми результатами. Лишённый каких-либо формальных средств принуждения к соблюдению правил, Джонсон поневоле согласился на принятие кодексов, которые представляли собой не что иное, как картелизацию огромных секторов американской промышленности под эгидой правительства. Различные торговые ассоциации, такие как Институт железа и стали или Национальная автомобильная торговая палата, облеченные теперь в туманную мантию правительственной власти, фактически стали органами, устанавливающими кодексы для своих отраслей. Они безнаказанно игнорировали антимонопольное законодательство и навязывали своим членам квоты на производство и ценовую политику. Как правило, крупнейшие производители доминировали в органах по разработке кодексов, вызывая визг жалоб со стороны более мелких операторов, работников и потребителей. Хотя в NRA были и Совет по труду, и Консультативный совет по делам потребителей, и хотя теоретически оба эти интереса должны были быть представлены в разработке и администрировании кодексов, на самом деле менее чем в 10 процентах кодексных органов были представлены представители труда и только в 1 проценте — потребители.[327] Хлопковый кодекс предвещал многие из проблем, с которыми столкнулось NRA в 1933 и 1934 годах, и, в более широком смысле, указывал на некоторые трудности, присущие любому государственному регулированию экономики со свободным рынком. Постановив, что хлопкопрядильные машины не могут работать более двух сорокачасовых смен в неделю, Хлопковый кодекс санкционировал массовые увольнения в городах-мельницах. Владельцы фабрик добились многих из этих увольнений, прекратив нанимать детей, тем самым обнажив жесткую бизнес-логику, скрывавшуюся под их внешне великодушной уступкой делу искоренения детского труда. Что касается тех работников, которые остались, то владельцы часто обходили правила минимальной заработной платы, переквалифицируя рабочие места в освобожденные категории, такие как «ученики» или «уборщики». В конце августа представитель текстильного профсоюза сообщил, что «ни одна из известных мне фабрик не соблюдает кодекс».[328] Не менее неприятно и то, что санкционированное кодексом ценовое скрепление, обычно сопровождаемое правилом, запрещающим продажу ниже себестоимости, как бы она ни рассчитывалась, к концу 1933 года привело к росту потребительских цен, в некоторых случаях на 20 процентов превысив уровень 1929 года.

Кодексы действительно навели подобие порядка в хаосе, охватившем многие отрасли промышленности в 1933 году. Особенно это касалось таких исторически проблемных отраслей, как текстильная, угольная, нефтяная и розничная торговля, которые были раздроблены на множество мелких предприятий, неспособных сотрудничать в достаточной степени, чтобы стабилизировать свои рынки. Но в других отраслях, таких как сталелитейная и автомобильная, где жесткие требования к капиталу уже давно породили олигополистические рыночные структуры, позволяющие относительно небольшой группе производителей согласовывать свою политику цен и заработной платы, кодексы были в значительной степени излишними или неактуальными. И практически для всех отраслей промышленности даже та легкая рука государственной власти, которую Джонсон смог наложить на них, имела глубоко тревожные последствия. Почти в одночасье NRA превратилась в бюрократический колосс. Его штат из сорока пяти сотен человек контролировал более семисот кодексов, многие из которых дублировали друг друга, а иногда и не соответствовали друг другу. Например, производители пробки сталкивались с целым рядом из тридцати четырех кодексов. Магазины скобяных товаров действовали в соответствии с девятнадцатью различными кодексами, каждый из которых имел свой собственный подробный каталог правил. Всего за два года регулирующие органы NRA разработали около тринадцати тысяч страниц кодексов и выпустили одиннадцать тысяч интерпретирующих постановлений. Независимо от того, насколько ограничены их формальные юридические полномочия, и насколько ловко они пытаются использовать те полномочия, которые у них есть, одно только появление на поле этой беспрецедентной бюрократической орды вселяло ужас в грудь многих бизнесменов. «Чрезмерная централизация и диктаторский дух, — писал журналист Уолтер Липпманн, — вызывают отвращение к бюрократическому контролю над американской экономической жизнью».[329]

К началу 1934 года недовольство NRA побудило Джонсона, используя типичный трибунный трюк, созвать «День критики». 27 февраля более двух тысяч человек собрались в огромном зале Министерства торговли, сжимая в руках листы с записями, в которых перечислялись проступки NRA. Их претензии были настолько многочисленны, что Джонсон был вынужден продлить сеанс недовольства. В течение четырех дней свидетели высказывали свои жалобы на высокие цены, бюрократию и плохое обращение с рабочей силой. Чернокожий представитель подробно описал последствия принятия NRA (как и CWA) региональных различий в оплате труда для чернокожих, самых низкооплачиваемых работников на низкооплачиваемом Юге.

Тем временем обвинения Конгресса в том, что NRA поощряет монополию, вынудили Рузвельта назначить Национальный совет по восстановлению под невероятным председательством Кларенса Дэрроу, знаменитого и идиосинкразического адвоката по уголовным делам. Дэрроу взял на себя смелость защищать «маленького человека», мелкого бизнесмена, которого якобы угнетали промышленные титаны, контролировавшие различные кодовые органы. Джонсон парировал, что «маленький человек» часто был «скупым, неряшливым… грязным» оператором, чья главная жалоба заключалась в том, что он «не хотел платить зарплату за часы работы». По словам Джонсона, блики рекламы NRA показали, что «чернокожие люди работают в дымящемся болоте за семь и пять центов в час… Дети трудятся на фабриках за гораздо меньшую плату… Женщины в потогонных цехах и трущобах день и ночь корпят над одеждой… Кто же настоящий Маленький Человек, — спрашивал Джонсон, — чернокожий на болоте, ребёнок на фабрике, женщины в потогонных цехах или же мелкое предприятие, которое говорит, что не может существовать в условиях конкуренции, если не практикует эти варварства?»[330] В словах Джонсона было много правды, но небрежный отчет Дэрроу, последнее и довольно неловкое «ура» семидесятисемилетнего юриста, тем не менее подтвердил, что NRA действительно поддерживает монополистическую практику, а затем непоследовательно предложил в качестве средств защиты антитрестовское преследование и социализированную собственность.

Ни одна критика NRA не была более резкой и не выявляла недостатки NRA так явно, как та, что касалась политики Джонсона в отношении труда. Владельцы предприятий быстро сообразили, как использовать кодексы NRA в своих интересах при установлении уровня производства и цен, но когда дело дошло до регулирования трудовых отношений, менеджмент воспротивился. Раздел 7(a) Закона о восстановлении национальной промышленности обязывал руководство компании добросовестно вести коллективные переговоры с рабочими. Что это требование может означать на практике, ещё предстоит выяснить. Некоторые лидеры профсоюзов, в частности Джон Л. Льюис, талантливый глава Объединенного профсоюза горняков (UMW), сравнили 7(a) с прокламацией Линкольна об эмансипации. Окрыленный перспективами, которые открывала 7(a), Льюис летом 1933 года разослал своих приспешников по угольным районам. «Президент хочет, чтобы вы вступили в профсоюз», — призывали они, и в течение нескольких месяцев число членов UMW выросло в четыре раза и составило около четырехсот тысяч человек. Но в других отраслях, таких как сталелитейная и автомобильная, работодатели настаивали на том, что они могут соблюсти 7(а), просто создав профсоюз компании — орган, который они смогут жестко контролировать. Эффект создания профсоюза компании, как метко замечает Артур М. Шлезингер-младший, заключался в «создании переговорной площадки без создания чего-либо, приближающегося к равенству переговорной силы».[331] На некоторых сталелитейных заводах рабочие выставляли напоказ своё презрение к профсоюзам компании, бросая старые шайбы в бочки, предназначенные для внесения профсоюзных «взносов».[332]

Повсюду вспыхивали конфликты по поводу того, какая форма профсоюза будет преобладать. Сезон рабочих беспорядков наступил с наступлением теплой летней погоды в 1933 году, когда другие организаторы труда последовали энергичному примеру Льюиса. В августе Джонсон учредил новый орган — Национальный совет по труду (NLB) — для посредничества в участившихся столкновениях между рабочими и руководством. Вскоре NLB разработал так называемую формулу Рединга, предусматривающую выборы под наблюдением, на которых рабочие могли выбирать своих представителей для ведения коллективных переговоров. NLB постановила, что большинство рабочих может определить единственного представителя для ведения переговоров для всех рабочих в данном магазине. Однако Джонсон быстро опроверг это решение, выпустив противоположное заключение, которое оставляло работодателям право применять древнюю тактику «разделяй и властвуй», признавая любое количество представителей работников, включая профсоюзы компании. Не существовало никакого механизма для разрешения этого противостояния между начальником NRA и его собственным рабочим органом. Вскоре стало очевидно, что НЛБ, по сути, беспомощна перед лицом уклонения или прямого неповиновения её решениям. «Промышленность в целом бунтует против NRA и бросает перчатку президенту», — сообщала Хикок в мае 1934 года.[333] Рабочие, которым 7(a) обещала так много, но дала так мало, все больше разочаровывались. «Это почти поколебало их веру в правительство Соединенных Штатов», — свидетельствовал один из очевидцев на Дне критики Джонсона.[334]

К концу 1934 года, преследуемый жалобами от больших и малых предприятий, а также от рабочих и потребителей и даже от своих коллег в NRA, Джонсон становился все более и более неистовым. Он по несколько дней пропадал в монументальных загулах, появляясь вновь, окутанный туманом, чтобы сравнить себя с Моисеем, а кодексы NRA — с Декалогом. Наконец Рузвельт добился его отставки, и 1 октября он со слезами на глазах попрощался со своими сотрудниками. NRA просуществовала ещё несколько месяцев, избавившись от своего вопиющего лидера, но все ещё имея множество неразрешимых проблем. В мае 1935 года она сдалась после единогласного признания Верховным судом её неконституционности.[335]

Джонсону совершенно не удалось извлечь из инструмента NRA те могучие аккорды промышленной гармонии, которые он так хотел сыграть. Конечно, жесткий контроль Икеса над деньгами PWA с самого начала мешал NRA как двигателю восстановления, но объяснение проблем NRA лежит глубже. FERA и CWA, в конце концов, в 1933–34 годах влили в экономику более 1,3 миллиарда долларов, что составляло значительную часть первоначальных ассигнований PWA, и часть из них, по сути, была взята из бюджета PWA. Не просто недостаток денег, а недостаток исторической перспективы, адекватных средств и эффективных идей стал причиной печальной истории NRA. На всю историю NRA падала тень старой меркантилистской мечты о том, что класс информированных и незаинтересованных мандаринов сможет организовать все части экономики в эффективное и гармоничное целое. Эта мечта начала угасать с рассветом промышленной революции в XVIII веке. Фантастическая сложность современной экономики двадцатого века сделала её почти полностью химерической. Хуже того, не имея надлежащих полномочий по обеспечению исполнения, кодировщики Джонсона, как и их предшественники в Военном промышленном совете в 1917–18 годах, тщетно пытались отстаивать неопределенные общественные интересы против вполне конкретных частных интересов, особенно интересов капитала, перед которыми их неоднократно заставляли уступать. Ещё хуже было то, что NRA опиралась на широко распространенное в первые годы «Нового курса» предположение, что перепроизводство вызвало Депрессию и что в дефиците кроется спасение. Это предположение исключало любые серьёзные поиски путей экономического роста, делало стабильность критерием политики и поддерживало те виды ограничительной практики, которые традиционно ассоциируются с монополиями. Лучшее, что можно сказать о NRA, — это то, что она на некоторое время удержала линию против дальнейшего ухудшения трудовых стандартов, а также то, что она активизировала столь необходимую и долго подавляемую кампанию по организации труда. Как бы ни были слабы её успехи в 1933 и 1934 годах, вскоре они достигнут огромных масштабов. В течение нескольких лет она произведет революцию в отношениях между работниками и менеджерами и значительно повысит уровень жизни большей части американского рабочего класса.

Когда 1934 год подошел к концу и начался третий год «Нового курса», выздоровления все ещё не было видно. Любопытная пассивность американского народа, вызывавшая недоумение стольких наблюдателей, сходила на нет, уступая место нарастающему чувству недовольства и беспокойному требованию ответов. Особенно в разоренной сельской местности, которая была первой заботой Гувера и Рузвельта, дела шли все хуже и хуже. В великой долине Миссисипи и на северных равнинах, а также в мрачных кварталах рабочего класса промышленных городов Северо-Востока ропот недовольства наконец-то грозил перерасти в крик о революции.

7. Погоня за призраком выздоровления

Я фермер… Прошлой весной я думал, что вы действительно намерены что-то сделать для этой страны. Теперь я все бросил. Отныне я клянусь вечно мстить финансовым баронам и буду делать все возможное, чтобы наступил коммунизм.

— Фермер из Индианы Франклину Д. Рузвельту, 16 октября 1933 г.

В октябре 1933 года Лорена Хикок направила Блюэтт на запад, в аграрные земли Америки, и вернулась к местам своего детства.

Депрессия здесь «длится уже 10 или 12 лет», — напомнила она Хопкинсу из Айовы. «Эти равнины прекрасны, — писала она Элеоноре Рузвельт из Северной Дакоты. — Но, о, ужасная, давящая серость здешней жизни. И страдания, как людей, так и животных… Большинство фермерских зданий не красили уже Бог знает сколько времени…! Если бы мне пришлось жить здесь, думаю, я бы просто тихонько закончил жизнь и покончил с собой… Люди здесь……находятся в оцепенении. Над этим местом висит какой-то безымянный ужас».[336]

По мере того как NRA включала в свои кодовые соглашения все новые и новые отрасли, цены на промышленную продукцию стабилизировались, а затем и вовсе выросли. Но в сельском хозяйстве — секторе, который «Новый курс» считал наиболее нуждающимся в оживлении и с которым связывал свои главные надежды на восстановление, — цены оставались на уровне менее 60 процентов от уровня 1929 года. Фермеры чувствовали себя обманутыми. В ноябре в фермерских округах Миннесоты Хикок отметила «ожесточение по отношению к NRA… NRA совсем не популярна, если быть уверенным. А как же иначе?» — спросила она. Цены, которые платили фермеры, «действительно росли быстрее, чем их доходы».[337] Удивительно, но «Новый курс» в 1933 года, казалось, усугублял, а не решал проблему «равновесия» в американской экономике. «Мы долго терпели и мучились, — сказал один из руководителей фермерских хозяйств в октябре 1933 года. Нам обещали „Новый курс“… Вместо этого мы имеем все ту же старую колоду».[338]

В округе Мортон, Северная Дакота, Хикок вышла с собрания в «маленькой обшарпанной деревенской церкви» и обнаружила нескольких фермеров, одетых во все джинсы, которые у них были, сгрудившихся внутри её машины в поисках тепла. Когда зима сомкнула свои тиски над северными равнинами, фермеры сжигали коровий навоз («буйволиную щепу») и камыш, нарезанный из высохших озерных русел, в качестве топлива. Страдали даже животные. «Положение домашнего скота, — писала Хикок, — плачевно». Дойные коровы высыхали из-за нехватки корма. У фермеров, имеющих право на участие в дорожных работах, не было достаточно здоровых упряжек, чтобы тянуть дорожные скреперы. «Полуголодные лошади падали в упряжке, — рассказывала Хикок, — прямо на дорожных работах… Они даже собирали русский чертополох, чтобы кормить им своих лошадей и скот. Русский чертополох, к вашему сведению, — объяснила она Хопкинсу, — это растение с мелкими корнями, которое осенью засыхает и разлетается по прериям, как мотки колючей проволоки. Влияние на пищеварительный аппарат животного… я думаю, будет таким же, как если бы оно съело колючую проволоку». Через несколько дней в соседней Южной Дакоте она обнаружила, что жены фермеров кормят своих детей супом из русского чертополоха.[339]

«Южная Дакота, — сообщала она Хопкинсу, — это „Сибирь“ Соединенных Штатов. Более безнадежного места я никогда не видела. Половина людей — особенно фермеры — напуганы до смерти… Остальные люди апатичны». Она излила свои чувства Элеоноре Рузвельт: «О, эти бедные, запутавшиеся люди, живущие своей унылой жизнью… И, Боже мой, какие семьи! Сегодня я была у женщины, у которой десять детей и она собирается завести ещё одного. У неё их так много, что она не называет их по именам, а обращается к ним „эта маленькая девочка“ и „этот маленький мальчик“». Хикок писала:

Далеко в обдуваемой ветрами прерии, в том, что когда-то было домом, ремонт не проводился годами. Пол в кухне был застелен кусками жести… Со стен обвалилась штукатурка. В щели между окнами были засунуты газеты. А в этом доме бегали два маленьких мальчика… без единого шва, кроме поношенного комбинезона. Ни обуви, ни чулок. Их ноги были багровыми от холода… Вот из чего, дорогая леди, состоят фермерские забастовки и аграрные революции. Коммунистические агитаторы сейчас здесь, работают среди этих людей.

Страна к западу от реки Миссури, — заявила она, начисто развенчав священные догматы пограничного бунтарства, — «никогда не должна была быть открыта».[340] Бедственное положение жителей прерий оказалось ещё хуже, чем Хикок помнила со времен своего девичества. Суровая реальность и неослабевающие масштабы сельской бедности явно поразили её. Возможно, она читала «Табачную дорогу», бестселлер Эрскина Колдуэлла 1932 года о похоти и нищете в глубинке Джорджии, или, будучи в гостях у Элеоноры в Нью-Йорке, даже видела сценическую адаптацию романа Колдуэлла, которая тогда шла с аншлагами на Бродвее. Но никакая художественная литература, даже мелодраматическая «Гроздья гнева» Джона Стейнбека, написанная позже, в десятилетие депрессии, не могла в полной мере отразить безлюдные факты американской сельской жизни.

В середине 1930-х годов только 16 процентов фермерских семей получали доход выше национального медианного уровня в пятнадцать сотен долларов в год. Более половины всех фермерских семей имели годовой доход менее тысячи долларов. В 1934 году доход на душу населения в фермерских хозяйствах составлял всего 167 долларов. В том же году, даже после усилий CWA, только в одном фермерском доме из десяти был крытый туалет; только в одном из пяти было электричество. Частые беременности, роды без медицинской помощи, недоедание, пеллагра, малярия, анкилостома и другие паразиты требовали больших затрат человеческой жизни и энергии. Более чем в тринадцати сотнях сельских округов, в которых проживало около семнадцати миллионов человек, не было ни одной больницы общего профиля, а в большинстве из них не было даже медсестры общественного здравоохранения. Неграмотность в сельских районах встречалась в два раза чаще, чем в городах. Почти миллион сельских детей в возрасте от семи до тринадцати лет вообще не посещали школу. В этой общей удручающей картине юго-восточные штаты были самыми неблагополучными. Издольщики и арендаторы, аграрный класс, особенно сосредоточенный на старом Юге, были, вероятно, самыми бедными американцами. Исследование, проведенное среди издольщиков в четырех южных штатах, показало, что средний годовой денежный доход белых семей составляет 350 долларов, а чёрных — 294 доллара.[341]

Хикок нашла Средний Запад «унылым» зимой 1933–34 годов, но даже отрезвляющие сцены нужды и лишений, с которыми она столкнулась в Дакотах, не смогли подготовить её к тому, что она увидела на Юге в начале 1934 года. «Я просто не могу описать вам некоторые вещи, которые я видела и слышала здесь в последние несколько дней. Я никогда их не забуду — никогда, пока жива», — писала она Хопкинсу из Джорджии в январе. Рабочие южных ферм, «полуголодные белые и негры», — сообщала она, — «борются за то, чтобы есть меньше, чем моя собака получает дома, за привилегию жить в хижинах, которые бесконечно менее удобны, чем его конура». Хикок признавала, что Депрессия, безусловно, погубила регион, но она была достаточно проницательна, чтобы заметить, что на её глазах накапливались ужасающие плоды поколений бедности, пренебрежения и расового угнетения. «Если в штате и существует школьная система, то она просто не функционирует», — писала она. «Она не может. Дети просто не могут ходить в школу, сотни детей, потому что у них нет одежды. Неграмотные родители сотен других не отправляют их в школу. В результате в некоторых сельских районах вы видите сотни мальчиков и девочек в подростковом возрасте, которые не умеют ни читать, ни писать. Я не преувеличиваю… Некоторые из них едва могут говорить!»[342]

В цитрусовых рощах Флориды она обнаружила сезонных сельскохозяйственных рабочих, живущих фактически в состоянии «пеона», даже когда близлежащие туристические отели были «с комфортом заполнены». Флоридские цитрусоводы, — возмущалась она, — «обманули весь мир… за то, что они подлые, эгоистичные и безответственные». В феврале в Северной Каролине она дала волю своему негодованию по поводу исторических преступлений системы издольщиков и намекнула на угрозу, которую даже скромные, нерешительные программы раннего «Нового курса» уже начали представлять для южных нравов:

Правда в том, что сельский Юг никогда не выходил за рамки рабского труда… Когда у них забрали рабов, они приступили к созданию системы пеонажа, которая была настолько близка к рабству, насколько это вообще возможно, и включала как белых, так и чёрных. Во время Депрессии патерналистскому домовладельцу пришлось несладко, чтобы «обставить» своих арендаторов [предоставить кредит на семена, инструменты и продукты]. Он был чертовски рад, что мы взяли на себя эту работу. Но теперь, обнаружив, что CWA взяла на себя часть этого избытка рабочей силы… он в панике, понимает, что ему, возможно, придётся пойти на более выгодные условия с арендаторами и платить поденщикам больше, и поднимает страшный вой против CWA. Что бы мы ни делали здесь, что бы ни отнимало избыток сельской рабочей силы, это заставит этих фермеров вопить.[343]

Некоторые из этих домовладельцев и их политические покровители кричали прямо президенту Рузвельту. Когда один из фермерских рабочих написал губернатору Джорджии Юджину Талмаджу, что «я не буду пахать ни на чьем муле от восхода до заката за 50 центов в день, когда я могу получить 1,30 доллара за то, что притворяюсь, что работаю на канаве», Талмадж переслал письмо в Белый дом. «Я так понимаю… что вы одобряете оплату фермерского труда от 40 до 50 центов в день», — горячо ответил Рузвельт. «Почему-то я не могу вбить себе в голову, что зарплата такого масштаба позволяет обеспечить разумный уровень жизни американцев».[344]

По всему Югу Хикок снова и снова слышала одни и те же жалобы: что CWA, в отличие от NRA, отказывается признавать исторически сложившиеся различия в оплате труда чернокожих и белых; что перспектива федеральных выплат по льготам засасывает низкооплачиваемых сельскохозяйственных рабочих, особенно чернокожих, в такие города, как Саванна, где они грозят стать постоянным классом социального обеспечения; что «федеральное правительство пришло сюда и заставило всех бездельников работать за большие деньги, чем когда-либо платили за труд здесь раньше»; что настойчивое стремление многих федеральных чиновников «приструнить негров» возбудило южных чернокожих и грозит взорвать неустойчивую расовую систему региона.[345] Эти критические замечания обнажили глубину экономической отсталости региона, а также трудности, связанные с любой политикой, которая могла бы нарушить напряженную мембрану классовых и расовых отношений на Юге.

Дальше к западу, в регионе, в центре которого соприкасаются Техас и Оклахома, природа и человек сговорились к 1930-м годам, чтобы породить экологическую и человеческую катастрофу под названием «Пыльная чаша». Пионеры, которые первыми вышли на высокие южные равнины, назвали себя «дерноуборщиками» и принялись ломать саму землю. К 1920-м годам их тракторы сдирали кожу с земли, царапая её хрупкое лицо, чтобы посадить все большие урожаи, больше хлопка и пшеницы, чтобы везти их на рынок, поскольку цены за тюк и бушель неуклонно падали. Они заделывали землю бороздами, которые вымывали акры верхнего слоя почвы, когда шли дожди. Когда в 1930 году дожди прекратились, израненная земля растрескалась, и сухая трава хрустела под сапогами людей. К 1934 году в некоторых районах на глубине трех футов в измученной почве не было никакой влаги. Ветер поднимал поверхностный порошок в небо, создавая высоченные восьмитысячефутовые волны, известные как «чёрные метели». Огромные земляные тучи поднимались над землей и обрушивались на города на востоке. Одна пыльная буря настолько затемнила Грейт-Бенд, штат Канзас, что один из жителей утверждал: «Леди Годива могла проехать по улицам так, что даже лошадь её не заметила». Канзасский газетчик Уильям Аллен Уайт сравнил это явление с пеплом, похоронившим Помпеи. В традициях приграничных небылиц есть анекдот о том, как фермер из «Пыльной чаши» потерял сознание, когда капля воды попала ему в лицо; он ожил только тогда, когда на него высыпали три ведра песка.

В годы депрессии «Пыльная чаша» выкосила тысячи «бывших». Их обычно называют «оки», но хотя более трехсот тысяч человек были вывезены из Оклахомы, ещё больше тысяч приехали из Техаса, Канзаса и Колорадо. Они были такими же жертвами собственных методов ведения сельского хозяйства, как и жестокости природы. «Хватка и жадность», — сказал журналист Кери Маквильямс, наказали их не меньше, чем пыль и тракторы. В основном они попали в Калифорнию, хотя и в другие места тоже, и вскоре стали символами самых страшных бедствий десятилетия. Их история была похожа на перевернутую версию эпической американской сказки. Они были беженцами из сказочного сердца, покинувшими прерии, которые манили их предков на запад, печальными свидетельствами гибели мечты об Америке как о нераскрытом рудном пласте с неисчерпаемыми богатствами, уже не подающими надежды пионерами, а удрученными беженцами. Фотограф Доротея Ланж и её муж, экономист Пол Тейлор, запечатлели их исхудавшие лица и записали их скудные истории в книге «Американский исход: история человеческой эрозии», опубликованной в 1938 году. В следующем году Джон Стейнбек подарил литературное бессмертие переселенцам из Оки в своём романе-бестселлере «Гроздья гнева», по которому в 1940 году был снят популярный фильм.[346]

На Среднем Западе, который, помимо Юга, был ещё одним крупным сельскохозяйственным регионом страны, тем временем назревали свои собственные проблемы. В отличие от Юга, где сравнительно небольшое число помещиков-баронов владело огромными земельными участками, здесь преобладали семейные фермы в разросшихся поясах кукурузы, пшеницы, крупного рогатого скота и молочных продуктов, которые тянулись через широкий Средний континент, через Палузу на Тихоокеанском Северо-Западе и в зелёную впадину Пьюджет-Уилламетт на западе Вашингтона и Орегона. (В Калифорнии, штате с крупнейшим в стране объемом сельскохозяйственного производства, структура землевладения больше походила на южную). Как правило, обремененные долгами, семейные фермы стали уходить с молотка аукциониста, поскольку банки сначала обращали взыскание на имущество, обеспечивавшее невыплаченные ипотечные кредиты, а затем пытались возместить часть стоимости, предлагая выкупленные фермы на продажу тому, кто предложит наибольшую цену. По всему Среднему Западу на аукционах собирались группы соседей, чтобы запугать потенциальных покупателей и заставить их отказаться от участия в торгах. В результате этой порой жестокой тактики фермы возвращались к своим первоначальным владельцам, иногда за символическую плату в один цент. К 1933 году шумная организация, Ассоциация фермерских праздников, возглавляемая Майло Рино, популистом из прерий и оратором в духе Уильяма Дженнингса Брайана, требовала прекратить конфискации и ввести санкционированные правительством кодексы для контроля производства и гарантирования цен в сельскохозяйственном секторе, как это делало NRA для промышленности.

Суровые самосуды часто сопровождали эти действия. В Ле-Марсе, штат Айова, в апреле 1933 года толпа фермеров, лица которых были закрыты синими косынками, похитила судью, отказавшегося приостановить процедуру взыскания долга, пригрозила ему линчеванием, сорвала с него одежду и оставила избитым, грязным и униженным в придорожной канаве. Вскоре губернатор Айовы перевел полдюжины графств на военное положение. Хикок рассказала о срыве распродажи залогового имущества в Южной Дакоте, когда «толпа с фермы» разоружила помощников шерифа и «закончила тем, что сорвала с шерифа одежду и сильно избила его».[347]

В октябре 1933 года Рино призвал к «фермерской забастовке», если не будут выполнены его требования: инфляция валюты, мораторий на отчуждение имущества и, самое главное, поддержка цен на фермерские продукты. Для пущей убедительности Рино бросил пощечину «денежным лордам с Уолл-стрит». На шумном собрании в Де-Мойне, штат Айова, 30 октября губернаторы Северной и Южной Дакоты, Айовы, Миннесоты и Висконсина одобрили программу Рино. Губернатор Северной Дакоты Уильям Лангер уже пригрозил использовать Национальную гвардию своего штата для введения эмбарго на поставку любой пшеницы из Северной Дакоты по цене ниже «себестоимости». Даже когда пять губернаторов отправились в составе группы из Де-Мойна в Вашингтон, чтобы выдвинуть эти требования, в верхней части долины Миссисипи вспыхнули новые вспышки насилия. Бастующие фермеры переворачивали чаны с молоком, блокировали дороги и препятствовали доставке крупного рогатого скота и свиней на большие скотопригонные склады в Омахе. Тем временем инфляционисты, такие как Элмер Томас из Оклахомы, угрожали миллионным маршем на Вашингтон, чтобы заставить администрацию подчиниться. «Запад кипит от волнений», — признал Рузвельт, и фермеры «должны иметь более высокие цены, чтобы расплатиться с долгами».[348]

Гром, грянувший в сельскохозяйственном поясе, побудил Рузвельта начать всерьез проводить инфляционную политику, к которой его отказ от участия в Лондонской экономической конференции подготовил почву. Президент принял весьма сомнительную теорию корнельского профессора Джорджа Ф. Уоррена о том, что значительные государственные закупки золота подстегнут инфляцию и тем самым одновременно уменьшат долговое бремя и повысят цены на товары. Ортодоксальные банкиры и ведущие экономисты были в шоке. Рузвельт отмахнулся от их возражений. «Я хотел бы, чтобы наши друзья-банкиры и экономисты осознали серьезность ситуации с точки зрения классов должников… и меньше думали с точки зрения тех 10 процентов, которые составляют классы кредиторов», — сказал он своему секретарю казначейства. В конце октября Рузвельт объявил в беседе у камина, что Финансовая корпорация реконструкции начнёт закупать добытое в США золото по «ценам, которые будут определяться время от времени после консультаций с министром финансов и президентом… Таким образом, мы продолжаем двигаться в сторону управляемой валюты».[349]

После этого произошел один из самых странных эпизодов в истории американских финансов. Каждое утро в течение следующих нескольких недель Рузвельт за яичницей называл цену, по которой правительство будет покупать золото в этот день. Люди с твёрдыми деньгами с отвращением покидали администрацию. Рузвельт лично уволил одного из видных несогласных, заместителя министра финансов Дина Ачесона.

Когда в январе 1934 года программа покупки золота завершилась, цена золота выросла с 20,67 доллара за унцию до 35 долларов. Доллар потерял около 40 % своей валютной стоимости, измеряемой в золоте, — девальвация, которая теоретически могла бы способствовать росту американского экспорта, но на самом деле не принесла ничего, кроме ещё больших финансовых потрясений немногим оставшимся торговым партнерам Америки. Внутренние цены на сырьевые товары, тем временем, фактически немного снизились в конце 1933 года. Подобно спору с треском, схема скупки золота развивалась от сомнительных предпосылок к нелепому завершению. Наблюдая за происходящим из Англии, Джон Мейнард Кейнс заметил, что манипуляции Рузвельта с валютой «больше похожи на золотой стандарт под алкоголем, чем на идеальную управляемую валюту моей мечты». Вскоре после этого Кейнс позвонил Рузвельту в Белый дом. «Я видел вашего друга Кейнса», — сказал озадаченный президент министру труда Фрэнсису Перкинсу. «Он оставил целую кучу цифр. Должно быть, он скорее математик, чем политический экономист». В качестве Кейнса он несколько недипломатично заметил Перкинсу, что «предполагал, что президент более грамотен в экономическом плане».[350] Покупка золота удовлетворила зуд Рузвельта к действиям, даже необоснованным. Золотая схема служила и политическим целям президента. «Джентльмены, — читал он в конце октября лекцию группе скептически настроенных правительственных чиновников, — если бы мы продержались ещё неделю или около того без того, чтобы я сделал этот шаг в отношении золота, в стране произошла бы аграрная революция».[351] Рузвельт преувеличивал революционные масштабы того, что происходило в американской сельской местности в 1933 году. Конечно, Лорена Хикок сообщала, что коммунистические организаторы пытались повлиять на движение «Праздник фермеров»; что Сиу-Сити, штат Айова, был «очагом „красных“»; и что фермеры в Императорской долине Калифорнии были «просто в истерике» по поводу коммунистов.[352] Но несколько вспышек хулиганства и разрозненные разливы молока не сделали революции. Ассоциация фермеров-праздников, которая была не более чем отколовшейся группой Национального союза фермеров, самой маленькой из фермерских организаций, достигла пика своей силы и влияния после собрания в Де-Мойне 30 октября и вскоре угасла. В конечном итоге Хикок больше впечатлил не революционный потенциал множества разъяренных фермеров с вилами, а оцепенение и бездуховность, которые все ещё висели над большей частью фермерского пояса, словно знойная летняя дымка. «Мне сказали в Бисмарке, — сообщала она в тот самый день, когда состоялась встреча в Де-Мойне, — что в стране, которую я посетила сегодня днём, я найду много беспорядков — дух „фермерского праздника“. Не могу сказать, что это так. Они показались мне почти слишком терпеливыми».[353]

Что бы ещё ни говорили по этому поводу, схема скупки золота позволила фермерскому поясу оставаться в относительном спокойствии достаточно долго, чтобы основные сельскохозяйственные программы «Нового курса» начали оказывать своё действие. К концу 1933 года контракты на рефинансирование, заключенные Администрацией фермерского кредита, начали спасать семейные фермы, которым грозило лишение права собственности. Вскоре выплаты пособий и товарные кредиты Администрации по регулированию сельского хозяйства также начали поступать в фермерский пояс. Как и промышленный сектор при NRA, сельское хозяйство начало медленно стабилизироваться. Но полноценное восстановление ещё долго не удавалось достичь фермерам страны, особенно самым бедным из них.

Покупка золота также отражала дух экономического изоляционизма «попрошайки-соседа», который лежал в основе раннего «Нового курса», а в глубинах Депрессии пропитал практически все канцелярии мира. Когда яростно националистически настроенный администратор AAA Джордж Пик выступил за вывоз за границу растущих сельскохозяйственных излишков Америки, министр сельского хозяйства Генри А. Уоллес, придерживавшийся международных взглядов, оборвал его не менее националистической репликой: «На данный момент мы должны действовать так, — объяснил Уоллес, — как будто мы являемся самодостаточной сельскохозяйственной экономикой».[354] Заявление Уоллеса имело глубокие последствия. Экономическое спасение, по его мнению, зависело от экономической изоляции. Только в такой изоляции американские фермеры смогут справиться с демонами перепроизводства, которые мучили и приводили их к нищете на протяжении более десяти лет.

Бедственное положение фермеров стало классической иллюстрацией того, как легендарная «невидимая рука» Адама Смита в определенных обстоятельствах может оказаться неспособной обеспечить всеобщее благосостояние из множества конкурирующих собственных интересов. Как группа, американские фермеры ежегодно поставляли на рынок больше урожая, чем рынок мог поглотить по ценам, которые фермеры считали приемлемыми. Отдельные фермеры, что вполне логично, пытались сохранить свой уровень доходов, компенсируя снижение цен на единицу продукции увеличением её объема. Они обрабатывали больше гектаров, вносили больше удобрений, покупали больше тракторов, сеялок и комбайнов и вывозили на рынок ещё больший урожай. Но совокупность этих индивидуальных решений ещё больше затопила рынки и ещё больше снизила цены. Коллективное несчастье, а не общее благо, стало горьким плодом стремления фермеров к свободному рынку.

Как разорвать этот порочный круг — проблема, которая ставила в тупик сельскохозяйственных политиков на протяжении более десяти лет до 1933 года. Джордж Пик и другие сторонники закона Макнари-Хаугена в 1920-х годах стремились избавиться от излишков американского урожая за границей, переместив их на зарубежные рынки с помощью государственных субсидий, если это было необходимо. Президент Гувер пытался побудить фермерские кооперативы к созданию более упорядоченных сельскохозяйственных рынков и создал Федеральный фермерский совет для поддержки уровня цен путем государственных закупок излишков урожая. Но в неспокойной международной экономической обстановке 1933 года, когда все страны отчаянно искали убежища в политике протекционизма и автаркии, поиски Пика на внешних рынках были обречены с самого начала. Так же, как и пример быстро обанкротившегося Совета по сельскому хозяйству Гувера, обречены были любые сельскохозяйственные меры, которые не смогли ухватиться за красную нить сокращения фермерского производства.

«Новые курсовики» считали, что в сельскохозяйственной политике на карту поставлено гораздо больше, чем благосостояние фермеров. Большинство из них пошли дальше идеи секретаря Уоллеса о «самодостаточной сельскохозяйственной экономике». По их мнению, не только сельское хозяйство, но и вся американская экономика была практически самодостаточным образованием. Её континентальные масштабы и разнообразные физические ресурсы делали её менее зависимой от внешней торговли, чем практически любое другое современное государство. Политика Рузвельта по стабилизации обменного курса и золотого запаса изолировала её эффективнее, чем когда-либо. А внутри герметичного сосуда американской экономики, утверждали «новые курсовики», восстановление зависело прежде всего от установления нового «баланса» между производственным потенциалом и потребительской способностью путем изменения условий торговли между промышленностью и сельским хозяйством. Ни одна идея не пульсировала в самом сердце «Нового курса» в 1933 году с большей силой, чем убежденность в том, что от успеха усилий ААА по стимулированию потребительского спроса путем повышения доходов фермеров зависят надежды не только фермеров страны, но и самой нации.

Учитывая явные диспропорции в американской экономике в годы после Первой мировой войны — не говоря уже о национальной мифологии о крепких йоменах и благородных сыновьях и дочерях земли как опоре Республики, — идея о том, что фермеры — ключ к восстановлению, была неоспоримо привлекательной. В конце концов, фермеры все ещё составляли около 30 процентов рабочей силы. Многие американцы легко вспоминали ту не столь уж далёкую эпоху, когда фермеры составляли большинство населения США. Представители фермерских организаций искусно играли на аккордах национальной памяти, рассказывая о бедах сельской местности во времена Депрессии. Эти беды были вполне реальными. «Коэффициент паритета» — соотношение между ценами, которые фермеры получали за корзину товаров, которые они продавали, и ценами, которые они платили за корзину товаров, которые они покупали, — на протяжении всего десятилетия 1920-х годов так и не восстановился до уровня Первой мировой войны. После 1929 года он катастрофически упал. В конце 1920-х годов коэффициент паритета составлял 92 процента от того, что было в относительно благополучный базовый период 1910–14 годов. К 1932 году он опустился до 58 процентов. Общий доход фермерских хозяйств в 1932 году составлял менее одной трети от того, что было в и без того плохом 1929 году.[355]

Невозможно отрицать нищету и убожество, царившие в 1930-х годах в американской сельской местности. Нельзя отрицать и того, что экономически здоровый сельскохозяйственный сектор был бы полезен как для тех, кто жил и работал в нём, так и для их городских родственников, продававших им одежду, машины, книги и утварь. Но в вере «новых курсовиков» в возрождение сельского хозяйства как главного ключа к всеобщему процветанию было более чем много анахронизма, а в реакции самих фермеров на «Новый курс» — много грубого оппортунизма.

Относительное значение сельского хозяйства в американской экономике и относительная численность рабочей силы на фермах сокращались в течение длительного времени до наступления Депрессии. Глобальная конкуренция, механизация, повышение производительности сельского хозяйства и промышленный рост способствовали устойчивой миграции населения из страны в город, которая продолжалась на протяжении столетия или более — не только в Америке, но и практически во всём западном мире, о чём убедительно свидетельствуют миллионы перемещенных крестьян из долин Вислы и Дуная, с холмов Карпат и Апеннин, которые в течение десятилетий стекались в американские города. В Америке, как и в других странах в середине двадцатого века, долгосрочная динамика роста потребительского спроса и экономической жизнеспособности в наибольшей степени проявлялась не в сельской местности, а в промышленных городах. Популистское движение в конце XIX века стало ярким, хотя и горьким свидетелем этих событий. Когда Уильям Дженнингс Брайан в 1896 году насмехался над городскими жителями, что если они «уничтожат наши фермы… то на улицах всех городов страны вырастет трава», он ссылался на домашнюю, но уже устаревшую экономическую истину. На самом деле популизм был вызван вполне обоснованной тревогой по поводу того, что сельская местность неуклонно затмевается, что население, власть и экономическое лидерство все быстрее перетекают в города.

Именно на промышленность и города, на сталеплавильные печи и сборочные конвейеры, химические и электронные лаборатории могли бы направить основные усилия политики, стремившиеся к восстановлению экономики в 1933 году, при лучшем понимании истории. В этих отраслях был заложен потенциал новых технологий, обещавших в будущем огромную экономическую жизнеспособность. Но ностальгия, интеллектуальная инерция и политическое давление манили «новых курсовиков» назад, к кукурузным полям, сенокосам и пасторальным идиллиям национальной мифологии — и в гостеприимные объятия тощего и голодного сельскохозяйственного лобби. Популисты в 1890-х годах пытались вырвать из аграрного мифа некоторые политические уступки, чтобы смягчить последствия неумолимого экономического сокращения сельского хозяйства, и они проиграли. Но во время кризиса 1930-х годов аватары Брайана поднялись вновь. Они зазвучали все те же аграрные мифы и добились уступок, превосходящих самые роскошные мечты Великого Простолюдина. «Новый курс» заложил основу для системы фермерских субсидий, которая в конечном итоге высмеяла порывы пограничного индивидуализма и сделала сельскохозяйственный сектор фактически подопечным государства. Если не считать младенцев, запеленатых в материнских объятиях, ни один член американского общества не вышел бы из «Нового курса» с большей нежностью, чем фермеры, особенно крупные коммерческие производители, на которых распространялось большинство сельскохозяйственных льгот «Нового курса».

СХЕМА сельскохозяйственной политики, которую «Новый курс» завещал последующим поколениям, во многом объясняется тем, что в 1930-е годы в ней соединились история популистской агитации, острый экономический кризис, агрессивный сельскохозяйственный электорат и уникальная федеральная институциональная структура, существовавшая до этого. Уникальное среди правительственных учреждений в начале Депрессии, Министерство сельского хозяйства в 1933 году было тем, что было описано как «остров государственной силы в океане слабости».[356] И FERA, и CWA в сфере помощи, и NRA в промышленной сфере были задуманы как временные чрезвычайные меры и начинали свою деятельность с нуля как независимые агентства, но AAA сразу же нашло естественное и удобное место в устоявшемся департаменте кабинета министров. Основанное в 1889 году, первое ведомство на уровне кабинета министров, созданное в новую американскую эпоху, наступившую после Гражданской войны, — как нельзя более кстати для все ещё преимущественно сельскохозяйственной республики конца XIX века, — Министерство сельского хозяйства представляло собой первые шаги Соединенных Штатов к национальному руководству одним из основных секторов экономики. Таким образом, фермеры имели более долгую историю предъявления претензий к федеральному правительству, чем любая другая группа. Сопоставимые претензии появились лишь значительно позже и ещё более вяло со стороны промышленности и труда. В 1903 году эти группы получили внимание на уровне кабинета министров в едином Министерстве торговли и труда. Даже после его разделения на два отдельных департамента в 1913 году, они оставались слабыми агентствами, испытывающими голод на достоверные данные, не знающими своих полномочий, малочисленными и не имеющими внятных, хорошо организованных клиентов. Отчасти известность Герберта Гувера в 1920-х годах была связана с его усилиями по превращению Министерства торговли в современное ведомство, которое могло бы эффективно использовать правительственную власть в промышленном секторе.

В сельскохозяйственной сфере картина была иной. К 1930-м годам сельское хозяйство располагало эффективным механизмом сбора данных в лице Отдела оценки урожая и поголовья скота, квалифицированным персоналом в лице Бюро сельскохозяйственной экономики, сетью местных институциональных партнеров в лице земельных колледжей, действующей администрацией на местах в лице Службы распространения знаний и, что не менее важно, вокальной, опытной и агрессивной группой влияния на избирателей, особенно внимательной к нуждам крупнейших коммерческих фермеров, в лице Американской федерации фермерских бюро. Эти договоренности заложили основу для необычайно близких и прочных отношений между федеральным правительством и фермерами страны.[357]

Исторически сложилось так, что Министерство сельского хозяйства занималось тем, что помогало фермерам увеличивать производство. Исследователи из земельных колледжей выводили более урожайные сорта пшеницы и кукурузы, более устойчивые к жучкам хлопчатник и виноградную лозу, более плодовитые породы свиней и коров; окружные агенты Службы распространения знаний распространяли эти открытия по всей стране. Но в сельскохозяйственно изобильные, но упорно пребывающие в депрессии 1920-е годы некоторые экономисты-аграрии, в частности М. Л. Уилсон из колледжа штата Монтана, начали переосмысливать мудрость евангелия щедрости. Посещение «целинных» пшеничных земель России, где океанские просторы зерновых полей простирались от горизонта до горизонта, произвело на Уилсона глубокое впечатление о растущем потенциале сельскохозяйственных производителей планеты. Если американские фермеры хотят выжить, заключил он, они должны защитить свой собственный внутренний рынок, а затем приспособить производство к потреблению. Это были основные предпосылки, на которых покоилась идея ААА.

В основе мышления, лежавшего в основе AAA, лежала та же убежденность в благотворном влиянии дефицита, что и при разработке промышленных кодексов NRA. Но умышленное создание дефицита противоречило взглядам и привычкам, сложившимся с незапамятных времен у тех, кто добывал средства к существованию на земле. В то время как промышленные производители сократили выпуск продукции на 42 процента за первые четыре года депрессии, фермеры продолжали придерживаться своей извечной привычки поставлять на рынок все больше продуктов питания и волокна, тем самым способствуя и даже ускоряя падение цен.

Учитывая тысячелетние привычки земледельцев, программа профессора Уилсона по возрождению сельского хозяйства была поистине радикальной. В её основе, закрепленной в Законе о сельскохозяйственной адаптации, лежал План внутреннего распределения. В нём предлагалось взимать налог с переработчиков сельскохозяйственной продукции и использовать полученные средства для выплаты фермерам за то, что они оставляют площади под паром или переводят их в разряд ненужных культур. Эта программа «льготных выплат» была призвана предотвратить посев потенциально избыточных культур. Вскоре она была дополнена программой «товарного кредита», целью которой было предотвратить попадание на рынок уже собранного урожая до тех пор, пока цены на него не вырастут. Корпорация товарного кредитования, созданная на базе Финансовой корпорации реконструкции и финансируемая за счет ассигнований RFC, предлагала фермерам безвозмездные кредиты по ставкам, превышающим рыночную цену их урожая. Если цены росли, фермер мог погасить кредит, выкупить свой урожай и продать его. В противном случае урожай оставался у правительства, а фермер сохранял свои деньги.[358] Созданная почти как нечто само собой разумеющееся в рамках операции по спасению хлопка в октябре 1933 года, Корпорация товарного кредита, по сути, восстановила старый Совет фермеров Гувера, хотя и в контексте контроля над производством, который, как предполагалось, не позволит ему быть заваленным безграничными излишками. Тем не менее, значительные излишки накапливались. Накануне Второй мировой войны корпорация хранила на своих складах и элеваторах хлопок, не имеющий сбыта, на треть миллиарда долларов и несколько меньшее количество кукурузы и пшеницы.[359]

Несмотря на то, что Рузвельт пытался быстро провести законопроект о сельском хозяйстве через Конгресс в течение «ста дней», он был представлен на подпись только 12 мая, уже после начала весеннего сева. Семена уже проросли на тысячах хлопковых плантаций на Юге и на пшеничных полях Запада. Миллионы свиней опоросились в маточниках и хлевах по всему кукурузному поясу. По ироничной и недолгой милости засуха избавила министра сельского хозяйства Генри А. Уоллеса от необходимости прибегать к радикальным мерам по сокращению урожая пшеницы.[360] Но чтобы не допустить перенасыщения рынков хлопком и свиньями, Уоллес в 1933 году столкнулся с неприятной задачей убедить фермеров распахать около десяти миллионов акров всходов хлопка и забить около шести миллионов визжащих поросят.

Профилактика посевов могла быть неортодоксальной, но открытое уничтожение урожая казалось многим фермерам преступным, возможно, даже святотатственным. Сам Уоллес признавал, что вспашка хлопка и «детоубийство свиней» «не были актами идеализма в любом здравомыслящем обществе… Уничтожение урожая противоречит самым здравым инстинктам человеческой природы». Майло Рино прямо заявил, что «для правительства уничтожать продукты питания и сокращать посевы… нечестиво». На самом деле хлопок был единственной вспаханной культурой, а свиньи — единственным домашним скотом, которого намеренно убивали, но драматизм их уничтожения закрепил образ ААА в сознании многих американцев и ярко подчеркнул новизну её методов. Министерство сельского хозяйства и ААА, как сообщили Лорене Хикок в Миннесоте в октябре 1933 года, «пытаются делать много забавных вещей». Через несколько недель из Небраски она сообщила, что «Уоллес здесь непопулярен — даже среди тех, кто все ещё верит в возможность дать администрации шанс». Один из видных фермеров выразил мнение многих американцев, сказав: «То, что у нас должны быть праздные, голодные и плохо одетые миллионы, с одной стороны, и столько продовольствия, шерсти и хлопка — с другой, что мы не знаем, что с этим делать, — это совершенно идиотская ситуация, которая выставляет на посмешище наш гений как народа».[361]

Уоллес отмахнулся от этой критики и продолжил свой крестовый поход за возрождение американского сельского хозяйства. Потрепанный и причесанный, простодушный и непритязательный, сорока пяти лет от роду в 1933 году, Уоллес и тогда, и позже был магнитом для споров. Для своих приверженцев он был аграрным интеллектуалом, ученым и провидцем, как и его отец до него, редактором уважаемого фермерского журнала Wallace’s Farmer. Как и его отец, который был министром сельского хозяйства при Уоррене Г. Хардинге, младший Уоллес был сельскохозяйственным государственным деятелем, который легко перемещался между кукурузными яслями и кормоцехами своей родной Айовы и салонами и залами заседаний Вашингтона. Для своих недоброжелателей он был мечтательным деревенщиной, неловким и безруким мужланом, пиксилированным сенокосцем, который увлекался модными диетами, консультировался с шаманами навахо и оказался приверженцем духовных чаровниц, таких как его наперсник и гуру, эмигрантский русский мистик Николай Ро-рич.

Какими бы ни были его многочисленные личные идиосинкразии, Уоллес обладал необычайно глубоким и основательным пониманием американского сельского хозяйства. В основе своей он был человеком земли. Однако, несмотря на то, что иногда он с упоением рассказывал о достоинствах буколической жизни, он никогда не отступал от своего убеждения, что фермерство — это бизнес, и не извинялся за то, что настаивал на том, что оно должно быть прибыльным делом. Он осуждал тех, кто осуждал политику ААА, направленную на повышение цен на сельскохозяйственную продукцию за счет запланированного дефицита, как «сентименталистов, которые плачут, что фермеры должны практиковать контролируемое производство [но] не предлагают швейным фабрикам продолжать производство ad infinitum, независимо от реального спроса на их товар, пока каждый голый китаец не будет одет…… Мы должны играть с теми картами, которые нам выпали», — сказал он. «Сельское хозяйство не может выжить в капиталистическом обществе в качестве филантропического предприятия».[362] Но оно может выжить, как показала в конечном итоге политика Уоллеса, в качестве тщательно субсидируемого предприятия, вечно присосавшегося к государственному соску.

Чтобы реализовать свою новую политику с максимальной скоростью, ААА обратилась к сети агентов Службы распространения знаний, которые уже были практически в каждом сельском округе Америки. Агенты, в свою очередь, организовали создание местных комитетов по контролю за производством, которые получили реальную административную власть над программами ААА. Генри Уоллес с удовольствием описывал эти органы как образцы «экономической демократии», но реальность была несколько иной. Учитывая историю их тесного сотрудничества с крупнейшими коммерческими фермерами, агенты, что вполне предсказуемо, выбирали в комитеты самых богатых и крупных фермеров в каждом населенном пункте. Влияние комитетов было значительным. К 1934 году почти четыре тысячи местных комитетов устанавливали квоты на производство, следили за выполнением контрактов по сокращению площадей и распределяли государственные выплаты.

Как и NRA, AAA была, по крайней мере, номинально, добровольной программой. Теоретически любой фермер мог подписаться под программами сокращения площадей или кредитования посевов или производить столько, сколько ему нравится, и использовать свои шансы на открытом рынке. На практике, однако, слишком большое количество неподписавшихся подорвало бы всю логику AAA, направленную на сокращение излишков. Неудивительно, что местные комитеты прилагали все усилия, чтобы привлечь своих соседей в лоно ААА. Иногда они прибегали к самосуду. В двух секторах — хлопковом и табачном — в 1934 году усилия по принуждению к добровольному соблюдению законов уступили место принудительным, установленным законом мерам, которых требовало большинство самих производителей. Закон о контроле за хлопком Бэнкхеда и сопутствующий ему закон о контроле за табаком Керра-Смита лицензировали тысячи индивидуальных производителей и взимали штрафные налоги с урожая, произведенного сверх оговоренных квот.

Эта политика, которой способствовала жестокая засуха в пшеничном и кукурузном поясах, принесла скромный экономический успех. Цены на хлопок выросли с менее чем семи центов за фунт в 1932 году до более чем двенадцати центов за фунт в 1934 году. Пшеница подорожала с минимума 1932 года в тридцать восемь центов за бушель до восьмидесяти шести центов в 1934 году. Кукуруза за тот же период выросла с тридцати двух центов за бушель до восьмидесяти двух центов. В целом чистый доход фермерских хозяйств вырос на 50 % в период с 1932 по 1936 год. Коэффициент паритета, отчасти благодаря росту цен на сельскохозяйственную продукцию, но в основном благодаря нескольким миллиардам долларов трансфертных платежей из налогов на переработку в пользу непроизводящих фермеров, вырос с пятидесяти восьми в 1932 году до девяноста трех в 1937 году, а затем снова упал до восьмидесяти одного накануне Второй мировой войны.[363] Однако за этими цифрами скрывались постоянные и даже ухудшающиеся проблемы многих миллионов американцев в сельской местности.

Нигде эти страдания не были столь гротескными, как на хлопковом Юге, где до сих пор преследуют расовые страхи и классовые антагонизмы, являющиеся злобным остатком неспокойной истории региона. В 1930-е годы в хлопковом поясе проживала треть фермерского населения — около двух миллионов семей, почти девять миллионов человек, чьи средства к существованию были связаны железной необходимостью с белым основным продуктом. Большинство из них были фермерами-арендаторами и издольщиками. Они не имели собственной земли, но жили нестабильно от сезона к сезону, отдавая помещику право залога на свой урожай в обмен на «обзаведение», обычно кредит на покупку семян, инструментов, продуктов и одежды в магазине, часто принадлежащем самому помещику. Редко, а то и вовсе никогда арендатор не зарабатывал достаточно, чтобы расплатиться с долгами и выйти из системы. После окончания Гражданской войны эта полуфеодальная система разрослась на Юге и заключила в свои удушающие объятия более миллиона белых и более полумиллиона чёрных семей. Они оказались в ловушке системы виртуального пеонажа, которая так встревожила Лорену Хикок, когда она впервые столкнулась с ней в Джорджии и Каролине в начале 1934 года. Крестьяне жили в безнадежной нищете, долгах и страхе — страхе, который был особенно парализующим, если они были чернокожими. Единственным действенным средством борьбы с эксплуататорами-землевладельцами был переезд, что многие из них и делали каждый год, устало меняя одного хозяина на другого. Это была, как говорил Хикок, форма рабства, только под названием.

В 1930-е годы она была не одинока, описывая жизнь южных издольщиков как нечто, что «казалось принадлежащим другой земле, нежели Америка, которую я знала и любила». После того как журнал Fortune отправил молодого поэта Джеймса Эйджи и фотографа Уокера Эванса в Алабаму, чтобы они написали репортаж о фермерах-арендаторах, журнал счел их рассказ об увиденных ими страданиях слишком ужасным для публикации, что в итоге привело к его выходу в виде книги Let Us Now Praise Famous Men, одного из самых душещипательных художественных достижений десятилетия. Писатель Эрскин Колдуэлл, не чуждый суровой жизни южных арендаторов, записал сцены почти невообразимой деградации. Посетив хижину издольщика в Джорджии, где три семьи ютились в двух комнатах, он увидел исхудалого шестилетнего мальчика, облизывающего обертку от мясного пакета, а «на полу перед открытым огнём лежали два младенца, которым не было и года, и они сосали сухие соски беспородной суки». Английская журналистка в том же году написала, что она «объездила почти всю Европу и часть Африки, но никогда не видела таких ужасных зрелищ, как вчера среди издольщиков Арканзаса». Сам Генри Уоллес в следующем году заявил, что во время поездки по хлопковым штатам от Арканзаса до Восточного побережья он стал свидетелем «такой нищеты», что «я склонен сказать, что одна треть фермеров Соединенных Штатов живёт в условиях, которые настолько хуже, чем у крестьян Европы, что городским жителям Соединенных Штатов должно быть очень стыдно».[364]

Депрессия с особой жестокостью обрушилась на издольщиков. Политика ААА, пусть и непреднамеренно, жестоко усугубила их положение. Основным механизмом, с помощью которого ААА сокращала излишки хлопка, было сокращение посевных площадей под хлопок. Это достигалось путем заключения контрактов с землевладельцами, в которых выплаты по льготам фактически служили арендной платой за землю, выведенную из производства. Поскольку большая часть изъятых площадей обрабатывалась арендаторами и крестьянами, AAA одним махом лишила их и без того скудных средств для заработка на хлеб насущный. Теоретически предполагалось, что домовладельцы должны были делиться своими льготами с арендаторами. На практике же мало кто из них это делал. В 1933 году плантаторы прикарманили 90 процентов выплат пособий AAA и оставили своих незадачливых крестьян жить самостоятельно. Избитые поколениями запугивания, подкрепляемого по мере необходимости петлей и огнём, немногие арендаторы смогли найти в себе мужество или средства для эффективного протеста. Когда в июле 1934 года чёрные и белые арендаторы в Арканзасе, где шесть из десяти ферм находились в аренде, организовали Южный союз фермеров-арендаторов (ЮСТФ), репрессии были быстрыми и жестокими.

«Боссы» с кнутами и пистолетами набросились на собрания STFU, преследовали и избивали организаторов и разглагольствовали о пагубном влиянии «внешних агитаторов», включая видного социалиста Нормана Томаса. В городке Бердсонг помощники шерифа свалили Томаса с трибуны для выступлений, и он категорически заявил: «Нам не нужен никакой проклятый янки-бастард, чтобы указывать нам, что делать с нашими ниггерами».[365]

Многие переселенцы отправились в города, где их ждали чеки FERA или работа по программе CWA. Другие отправлялись в путь, присоединяясь к странникам, жалобно ковыляющим в своих драндулетах, словно перекати-поле. Их образ навсегда запечатлелся в памяти американцев благодаря трогательному изображению семьи Джоадов в «Гроздьях гнева» Стейнбека. Но, как утверждает Норман Томас, в то время как Джоады Стейнбека были согнаны с земли тракторами в Пыльном бору, на хлопковом Юге «людей изгоняли не просто трактором, разворотившим землю; это было преднамеренное вытеснение ААА».[366] Шведский экономист Гуннар Мюрдаль в своём блестящем исследовании расовых отношений в Америке описал ААА как своего рода американское движение за огораживание:

Землевладельцев заставили резко сократить посевные площади своих основных трудоемких культур. Они получили большую часть власти над местным управлением этой программой. У них есть серьёзный экономический стимул сократить рабочую силу своих арендаторов, значительная часть которой состоит из политически и юридически бессильных негров. Однако их попросили не проводить такого сокращения. Конечно, это было бы несовместимо с обычным человеческим поведением, если бы эта просьба вообще были выполнены. В сложившихся обстоятельствах нет никаких причин удивляться массовому сокращению числа арендаторов. Более того, было бы удивительно, если бы этого не произошло.[367]

Изгнанный из Арканзаса, потрясенный Томас отправился в Вашингтон, добился встречи с президентом и принёс в Белый дом копию хлопкового контракта ААА. Продвигая его через стол к Рузвельту, он указал на раздел 7, который требовал от плантаторов добросовестно прилагать усилия, чтобы продолжать нанимать арендаторов, чьи земли были выведены из производства. «Это может означать как все, так и ничего, не так ли, Норман?» — с искренним интересом ответил президент. Томас был возмущен. Он назвал бедственное положение южных издольщиков «потенциально самой опасной ситуацией, которую я видел в Америке». Он потребовал, чтобы президент выступил в защиту социальной справедливости на Юге, поддержав федеральный законопроект о борьбе с линчеванием, внесенный в Сенат в январе 1934 года. Только сделав линчевание федеральным преступлением, можно было сломить царивший на Юге террор. Томас утверждал, что законопроект поддерживало большинство, но он мог быть вынесен на голосование в Сенате только в том случае, если президент поддержит предложение о применении правила cloture и прекращении угрожающего Югу филлибустера. Этот аргумент вызвал у Рузвельта дискомфорт. Всего несколькими неделями ранее он объяснил секретарю NAACP Уолтеру Уайту, что не может поддержать законопроект против линчевания, потому что «южане, в силу правила старшинства в Конгрессе, являются председателями или занимают стратегические позиции в большинстве комитетов Сената и Палаты представителей. Если я сейчас выступлю за законопроект против линчевания, они будут блокировать каждый законопроект, который я попрошу Конгресс принять, чтобы удержать Америку от краха. Я просто не могу пойти на такой риск». Поддержка STFU особенно осложнила бы его отношения с лидером сенатского большинства Джозефом Робинсоном из Арканзаса, который имел решающее значение для законодательной программы Рузвельта, но был оклеветан газетой STFU как «жирный Джо». Рузвельт поделился этими расчетливыми политическими доводами с Томасом. «Ну что вы, Норман, — сказал он, — я, черт побери, лучший политик, чем вы. Я знаю Юг, и там появляется новое поколение лидеров, и мы должны быть терпеливы».[368]

Терпение, которое посоветовал президент, не успокоило Томаса, как и не удовлетворило принципиальных реформаторов в администрации «Нового курса». Тяжелое положение южных издольщиков, особенно чернокожих, стало самым острым предметом спора между двумя группировками, которые боролись в Министерстве сельского хозяйства за контроль над сельскохозяйственной политикой «Нового курса» и, благодаря этой политике, за возможность определять будущее сельской жизни Америки. На одной стороне были карьерные сельскохозяйственные бюрократы, многие из которых закрепились в департаменте со времен первого министра Уоллеса в эпоху Хардинга. Тщательно пропитанные коммерческой культурой Фермерского бюро и Службы распространения знаний, они придерживались единодушного представления о сельском хозяйстве как о коммерческом предприятии и не менее ограниченного представления о своих обязанностях как государственных служащих. «Работа проста», — говорил Джордж Пик, первый директор AAA и великий защитник старой гвардии. «Она заключается в том, чтобы повышать цены на сельскохозяйственную продукцию».[369]

Против «банды отца Генри» выступила группа молодых «новых курсовиков», многие из которых были книжными интеллектуалами и юристами из Лиги плюща, не имевшими ни практических знаний о сельском хозяйстве, ни реального опыта жизни в деревне. Один из них, как известно, выдал свои городские корни, когда поинтересовался благосостоянием макаронников. Пик высмеял их как «мальчишек с всклокоченными волосами», но на самом деле эти «мальчишки с всклокоченными волосами» были преданными, движимыми совестью реформаторами. Их целью было не что иное, как использование возможностей, предоставленных им кризисом депрессии, не только для процветания крупнейших фермеров, но и для обеспечения справедливости и достойного уровня жизни для всех сельских американцев, как работников ферм, так и землевладельцев, как чёрных, так и белых.

Реформаторы были сосредоточены в юридическом отделе ААА, возглавляемом главным юрисконсультом Джеромом Н. Фрэнком. Он собрал необычайно талантливую группу молодых юристов, включая Эйба Фортаса, Адлая Стивенсона и Алджера Хисса, которые обращались к Фрэнку и помощнику министра сельского хозяйства Рексфорду Тагвеллу за руководством и поддержкой.[370] В январе 1935 года Фрэнк отправил Мэри Коннор Майерс в Арканзас для расследования заявлений СФП о нарушениях раздела 7. «Я услышала одну длинную историю о человеческой жадности», — написала она Фрэнку. Для неё стало очевидным, что многие плантаторы рассматривали выплаты крестьянам, по словам одного помещика, «не более чем любезный жест», если они вообще решались на этот жест.[371] Фрэнк поручил Алгеру Хиссу разработать новое руководство по укреплению раздела 7.

Хисс, урбанистический двадцативосьмилетний выпускник юридического факультета Гарвардского университета, по его собственному признанию, не слишком разбирающийся в хлопковой экономике, также не был осведомлен о взрывоопасности расового вопроса на Юге. Он составил первоначальный проект хлопкового кодекса почти сразу по прибытии в Вашингтон в 1933 году и вскоре получил грубое представление о нравах региона, которые его директива грозила нарушить. Когда сенатор от Южной Каролины Эллисон «Хлопковый Эд» Смит узнал, что контракты Хисса предусматривали выдачу чеков непосредственно арендаторам, он ворвался в кабинет Хисса. «Молодой человек, — прорычал он, — вы не можете так поступать с моими неграми, выплачивая им чеки. Они не знают, что делать с деньгами. Деньги должны приходить ко мне. Я позабочусь о них. Они мои». После подобных столкновений Хисс не питал особых иллюзий относительно влияния ААА на южных фермеров-арендаторов. «После первого года хлопковой программы, — объяснял он позже, — стало ясно, что при всём её идеализме она вредит и может ещё больше навредить арендаторам, потому что если землевладелец собирался сократить производство на треть, у него было на треть больше арендаторов или издольщиков. Большинство из них зависели от маленьких хижин, которые им предоставляли, и от садовых участков, на которых им разрешалось выращивать овощи для себя». Новое соглашение, которое Хисс разработал в начале 1935 года, «предусматривало, что ни один подписавший контракт, ни один владелец земли не мог избавиться от своих арендаторов. Он должен был оставить прежнее число арендаторов. Были оговорки, что это должны быть одни и те же люди… Они имели право жить в тех хижинах, в которых они жили, и продолжать пользоваться рабочим скотом и садовыми участками». Монументально преуменьшая, Хисс добавил, что «это вызвало настоящий переполох».[372]

В отсутствие директора ААА Честера Дэвиса, который сменил Пика в декабре 1933 года, но разделял многие взгляды Пика на сельскохозяйственную политику, Фрэнк добился того, чтобы 1 февраля 1935 года руководство Хисса было обнародовано в качестве административной директивы. Это был триумфальный момент для либералов из AAA, момент, когда, по воспоминаниям Хисса, они чувствовали, что «представляют точку зрения министра Уоллеса». Но их триумф был недолгим. Уоллес вскоре подвел их, причём жестко. Дэвис поспешил вернуться в Вашингтон, отменил директиву и потребовал, чтобы Уоллес разрешил ему уволить Фрэнка и нескольких членов его слишком ретивого штаба. Уоллес согласился, Рузвельт не стал возражать, и либералы были подвергнуты резкой чистке. Беззащитные и бессильные, перемещенные издольщики и арендаторы хлопкового пояса были брошены на произвол судьбы. Любопытно, что Хисс был избавлен от топора Дэвиса, но «с тех пор, — вспоминал Хисс позже, — мой интерес к „Трипл-А“ уменьшился, и огонь угас во всём этом деле».[373]

Таким образом, ААА, как и NRA, оказалась наиболее эффективной не в содействии восстановлению экономики и не в защите тех, кого Хью Джонсон называл «маленькими людьми», а в спасении бекона крупнейших коммерческих интересов, в данном случае южных хлопковых лордов. И хотя NRA привлекло таких лидеров, как Джон Л. Льюис, к активизации рабочего движения, которое вскоре всколыхнет целые отрасли и изменит положение американских промышленных рабочих, после чистки либералов Фрэнка не появилось ни одного действительно эффективного защитника фермеров, вытесненных политикой AAA. Вытесненные с земли, они, как сухие сорняки, скапливались в зарослях американской сельской местности, особенно на Юге. Они оставались ошеломленной и почти неподвижной массой, спасенной на время от голодной смерти федеральными агентствами помощи, но лишённой земли, работы и перспектив. «Тем или иным способом, — откровенно заметила Лорена Хикок, — этих людей нужно убрать с рынка труда… Единственный выход — убрать с рынка труда достаточное количество бедных белых и чёрных, чтобы оставшиеся представители обеих рас имели хоть какой-то шанс».[374] На дальнем западном краю хлопкового пояса, на пустыре Пыльной чаши Оклахомы-Техаса-Канзаса, суровая необходимость уже привела в движение тысячи этих пионеров несчастья. До конца 1930-х годов миллионы других продолжали безнадежно томиться на старом Юго-Востоке. Потребуется война в следующем десятилетии, чтобы освободить их.

К НАЧАЛУ 1935 ГОДА, когда «Новый курс» приближался к началу своего третьего года, либералы, вытесненные из ААА, были не одиноки в своём разочаровании. Огонь энтузиазма по поводу политики «Ста дней» Рузвельта угас для многих, кто поддерживал его в 1933 году. Брейн Трастер Рэймонд Моули, одновременно и агент, и жертва отказа Рузвельта от интернационализма на Лондонской всемирной экономической конференции в июне 1933 года, покинул свой правительственный пост несколько месяцев спустя. Схема скупки золота стоила президенту услуг нескольких монетарных традиционалистов. Хью Джонсон покинул NRA. Джордж Пик ушёл из ААА. Директор по бюджету Льюис Дуглас, и так уже потрясенный отказом от золотого стандарта в 1933 году, все больше разочаровывался в фискальной неортодоксальности Рузвельта и подал в отставку в августе 1934 года. В том же месяце недовольные консерваторы из Демократической партии президента сформировали Американскую лигу свободы. В неё вошли Эл Смит, бывший председатель Демократической партии Джон Дж. Раскоб, бывший кандидат в президенты от Демократической партии Джон В. Дэвис, а также ряд корпоративных лидеров, таких как Альфред П. Слоун из General Motors и Сьюэлл Эйвери из Montgomery Ward. Становясь все более пронзительными в своём осуждении «Нового курса», они представляли собой то, что Герберт Гувер презрительно назвал «моделью человеческой свободы с Уолл-стрит». (Гувер демонстративно отклонил приглашение присоединиться к ним).[375]

Рождение Лиги свободы ознаменовало начало организованной, четко выраженной оппозиции «Новому курсу» со стороны правых, включая правое крыло собственной партии президента. Но червь сомнения в эффективности «Нового курса» и даже в его конечных целях начал грызть и других, в том числе либералов. К началу 1935 года около десяти миллионов человек, более 20 процентов рабочей силы, все ещё оставались без работы. Казалось, страна барахтается, не находя действенного средства от недугов, от которых она страдает уже полдесятка лет. Даже Лорена Хикок поддалась настроению недовольства. Уже в апреле 1934 года она призналась Хопкинсу из Техаса: «Никогда раньше, с тех пор как я взялась за эту работу, я не была так удручена». Когда один техасский бизнесмен без обиняков заявил ей, что выступает за фашизм в Соединенных Штатах, она призналась Хопкинсу, что «честно говоря, после почти года поездок по этой стране я почти вынуждена с ним согласиться. Если бы я была на 20 лет моложе и весила на 75 фунтов меньше, думаю, я бы начала быть Жанной д’Арк фашистского движения в Соединенных Штатах… Я нахожусь в этом путешествии уже чуть больше двух недель. За все это время я не встретил ни одного человека, который выглядел бы уверенным и жизнерадостным. Нагрузки растут, и они не видят никаких улучшений… Никто, кажется, больше не думает, что все будет РАБОТАТЬ».[376]

В кратком отчете Хопкинсу под Новый год 1935 года Хикок повторила свои опасения по поводу «потерянного поколения»: мужчин старше сорока лет с полугодовалыми семьями, людей, которые могут никогда не получить работу. «Из-за потери навыков, из-за умственной и физической деградации, вызванной долгим вынужденным бездельем, клиенты службы помощи, люди, которые дольше всех оставались без работы, постепенно переходят в разряд безработных — ржавые инструменты, брошенные, не стоящие больше использования… И так они идут дальше — исхудалый, оборванный легион проклятых промышленностью. Обескураженные, апатичные, многие из них ужасающе терпеливы».[377]

Но загадочное терпение американского народа перед лицом невзгод, которое так неизменно поражало Хикок и других, начало истощаться. Все более очевидными становились признаки поляризации электората и судьбоносного смещения американского центра политического притяжения. Разочарование, порожденное возросшими надеждами и застопорившимся прогрессом, стало проявляться все более явственно по мере того, как шёл 1934 год, а восстановление оставалось недостижимым. Разочарование иногда искало нетрадиционного выхода. Неистовый сенатор от Луизианы Хьюи П. Лонг в январе 1934 года запустил своё общество «Разделим наше богатство» с обещаниями «сделать каждого человека королем» путем массового (и совершенно фантастического) перераспределения национального достояния. В том же месяце калифорнийский врач доктор Фрэнсис Таунсенд основал компанию Old Age Revolving Pensions, Ltd., чтобы продвигать свой заманчивый нострум о выплате двухсот долларов ежемесячно всем американцам старше шестидесяти лет. В июле 1934 года всеобщая забастовка, возглавляемая воинственными грузчиками, ненадолго парализовала СанФранциско. В сентябре другие забастовщики остановили текстильные фабрики от Новой Англии до Каролинских островов. Писатель-крестоносец Эптон Синклер баллотировался на пост губернатора Калифорнии с утопической коммунистической платформой «производство для использования»; на выборах в ноябре он собрал около миллиона голосов. Всего несколько дней спустя преподобный Чарльз Кофлин, эксцентричный, но широко популярный «радиосвященник» из Ройал-Оука, штат Мичиган, объявил о создании Национального союза за социальную справедливость как средства продвижения своей особой смеси инфляции и антисемитизма.

В ноябре 1934 года это бурлящее недовольство привело к беспрецедентному политическому результату. В американской политике было и остается трюизмом, что президентская партия теряет места в конгрессе на выборах в межгодие, но в новом Конгрессе, который должен был быть сформирован в январе 1935 года, республиканцы проиграли, сократив со 117 до 103 мест в Палате представителей и с 35 до 25 мест в Сенате. Теперь демократы будут иметь большинство в две трети голосов в обеих палатах. Рузвельт подготовил почву для ошеломляющих побед демократов в своей беседе у камина в июне 1934 года, когда попросил своих слушателей «судить о восстановлении» по «очевидным фактам вашей личной ситуации. Стало ли вам лучше, чем в прошлом году?». На самом деле, восстановление оставалось недостижимым, и немногие американцы жили заметно лучше, чем годом ранее, но демократы Рузвельта получали выгоду не столько от того, что они сделали, сколько от того, что они что-то сделали. Как долго американский народ будет довольствоваться простыми действиями без ощутимых результатов, остается только гадать.

В цифрах, определявших огромное большинство демократов, скрывалось событие, имевшее важное политическое значение: партия все быстрее выходила за пределы своей традиционной южной базы и охватывала новые группы избирателей в крупных промышленных городах Севера и торговых центрах Запада. Почти единственные успехи республиканцев на выборах в Конгресс в 1934 году были достигнуты на севере штата Нью-Йорк, в сельских протестантских округах в центральном и южном Огайо, Индиане и Иллинойсе, а также на Великих равнинах — во всех районах, которые неумолимо сокращались в демографическом и экономическом плане. Самые быстрорастущие группы населения Америки — католические и еврейские иммигранты и их дети второго поколения, имеющие право голоса, — массово переходили в Демократическую партию. Так же как и чернокожие на тех северных участках, где они могли голосовать. Будущее политической лояльности афроамериканцев было четко обозначено в Чикаго, где чернокожий демократ Артур У. Митчелл победил чернокожего республиканца Оскара Де Приста и стал первым чернокожим демократом, когда-либо избранным в Конгресс. Как будут использовать свою новую власть эти разбухшие избиратели, долгое время чувствовавшие себя аутсайдерами, придавленные полудесятилетием депрессии, а теперь только что получившие огромные права? Именно этот вопрос беспокоил лидеров демократов старой закалки в Палате представителей, которые сразу же начали искать способы контролировать потенциально непокорное большинство, которым они теперь владели. Когда новый Конгресс собрался в начале 1935 года, руководство повысило со 145 до 218 число подписей, необходимых для подачи петиции о снятии с выборов, которая могла заставить комитет выпустить законопроект для обсуждения на заседании Палаты. Даже эта прозрачная попытка обуздать радикализм нового Конгресса может оказаться недостаточной — особенно если президент сам станет радикалом.[378]

Теперь Рузвельт оказался в положении, аналогичном положению Линкольна после провала кампании на полуострове. Если бы летом 1862 года войска Джорджа Макклеллана взяли Ричмонд, Союз, по всей вероятности, был бы восстановлен с сохранением рабства, учитывая, что Линкольн в то время заявил, что его единственной целью в войне является восстановление Союза и ничего больше. Отступив из Ричмонда и оставив Ли и Конфедерацию сражаться ещё один день, Макклеллан обеспечил эскалацию войны, которая будет продолжаться до тех пор, пока рабство не будет искоренено, а социальный и экономический порядок старого Юга не будет разрушен. Когда Рузвельт в первые недели 1935 года размышлял о неутешительных экономических результатах «Нового курса», он мог бы задуматься о том, чем обернулось для Линкольна то давнее военное поражение. Ведь если бы Хью Джонсону и Генри Уоллесу удалось быстро восстановить процветание к 1934 году, самые амбициозные реформаторские устремления «Нового курса», возможно, никогда бы не воплотились в жизнь. По иронии судьбы, именно продолжающийся экономический кризис помог избрать в 1934 году демократическое большинство, настроенное на реформы, и дал Рузвельту возможность не просто оживить экономику, но и изменить сами очертания американской жизни.

Приехав вместе со своими сотрудниками на ипподром под Вашингтоном сразу после выборов в ноябре 1934 года, Гарри Хопкинс был полон предвкушения. Возможно, не имея детального представления о прошлой истории, но безошибочно чувствуя, что сейчас может произойти многое, он воскликнул: «Ребята, это наш час. Мы должны получить все, что хотим, — рабочую программу, социальное обеспечение, зарплату и часы, все — сейчас или никогда. Приступайте к работе над созданием полного билета, который обеспечит безопасность всем жителям этой страны — и сверху, и снизу, и со всех сторон».[379] Как и любое другое заявление, восклицание Хопкинса определило устав 1935 года — года, который станет свидетелем самого полного триумфа программы реформ «Нового курса».

8. Грохот недовольства

Я бы хотел, чтобы радикалов было несколько миллионов.

— Сенатор от Луизианы Хьюи П. Лонг, апрель 1935 г.

Когда открылся 1935 год, того, что история запомнит как «Новый курс», ещё не было. Франклин Рузвельт предоставил стране в избытке «смелые, настойчивые эксперименты», которые он обещал в ходе президентской кампании 1932 года, а также жесткую дозу «действий по новым направлениям……действия, действия», к которым он призывал своих советников незадолго до вступления в должность в 1933 году. Активность новой администрации, несомненно, помогла укрепить национальный дух в сезон отчаяния, как и газированный оптимизм самого Рузвельта — «казалось, он исходил от него так же естественно, как тепло от огня», — писал один из гостей президентского ужина, потрясенный происходящим.[380] Но нации и их лидеры могут питаться исключительно духовной пищей не дольше, чем хлебом. Несмотря на ликование «Ста дней», несмотря на усилия NRA и AAA, несмотря на открытие банков и усилия федеральных агентств помощи, несмотря на всю изобретательность и энтузиазм Рузвельта и его «новых курсовиков», депрессия продолжалась. После двух полных лет «Нового курса» каждый пятый американский рабочий оставался без работы. Тонизирующий эффект инаугурационного заявления Рузвельта о том, что «единственное, чего мы должны бояться, — это сам страх», уже давно иссяк. Для многих из тех, кто поверил Рузвельту в 1932 году, и особенно для тех, кто надеялся на нечто более драматичное, чем его осторожный и фрагментарный реформизм, «Новый курс», даже не дожив до второй годовщины, казался израсходованной политической силой. Если у жизнерадостного президента и было последовательное видение будущего, которое он считал своей судьбой, то оно оставалось малозаметным для американского народа.

Нетерпение многих сторон по поводу энергичного, но явно неэффективного руководства Рузвельта нарастало на протяжении всего 1934 года. Справа консервативные республиканцы, такие как Герберт Гувер, и разочарованные демократы, такие как Эл Смит, с раздражением говорили о потере свободы личности и разложении американских идеалов. Некоторые из них объединились в Американскую лигу свободы. Другие старались сделать Республиканскую партию сосудом спасения от предполагаемых глупостей Рузвельта. Пока же они оттягивали время и ждали катастрофы, которая, по их мнению, неизбежно должна была произойти.

Разочарование в Рузвельте было наиболее глубоким и опасным в левых кругах, особенно среди безработных рабочих и разорившихся фермеров, среди реформаторов и мечтателей, которых агрессивное президентское начало Рузвельта привело к головокружительным высотам ожиданий, и среди радикалов, которые видели в Депрессии убедительное доказательство того, что американский капитализм потерпел крах, потеряв всякую надежду на спасение или спасение. Затянувшаяся агония и разочарование этих неспокойных душ породили бесчисленное множество рецептов, призванных избавить нацию от недугов, пока депрессия упорно затягивалась. Многие из нострумов, проросших на почве страданий Депрессии, проверяли границы ортодоксальности. Некоторые проверяли границы доверия. Все вместе они подвергли испытанию саму ткань американской политической культуры — и в итоге помогли её растянуть.

МЕЧТА РУЗВЕЛЬТА о продвижении либерализма путем создания нового избирательного союза дальновидных демократов и прогрессивных республиканцев грозила перерасти в кошмар, в котором различные прогрессивные силы в стране могут настолько раздробиться, что потеряют всякую способность к совместным политическим действиям. Множественность «различных так называемых прогрессивных и либеральных организаций, возникающих по всей стране», — предупреждал один из советников в начале 1935 года, — угрожала политической жизнеспособности президента и даже эффективности либерального дела.[381] Прогрессивные республиканцы в Сенате, такие как Хайрам Джонсон из Калифорнии, Бронсон Каттинг из Нью-Мексико и Роберт Ла Фоллетт-младший из Висконсина, а также Бертон Уилер из Монтаны, становились все более беспокойными. В основном из сельских штатов, в основном за инфляцию и в основном за изоляционистскую внешнюю политику, они все больше раздражались по поводу осторожной монетарной политики Рузвельта, незначительности и нерешительности его шагов в сторону от фискальной ортодоксии, его предполагаемого лебезения перед крупным бизнесом и Уолл-стрит, и тревожных признаков его возрождающегося интернационализма. Уилер, номинальный демократ, который в 1924 году был помощником отца Ла Фоллетта на выборах прогрессистов, в 1936 году открыто обсуждал необходимость создания третьей партии. В штате Висконсин, как и их отец, в мае 1934 года Ла Фоллетт и его брат Филипп порвали с Республиканской партией штата и основали новую Прогрессивную партию при тихой поддержке Рузвельта. Однако Филипп Ла Фоллетт вскоре заявил: «Мы не либералы! Либерализм — это не что иное, как разновидность толерантности с молоком и водой… Я верю в фундаментальные и основополагающие перемены. Я считаю, что кооперативное общество, основанное на американских традициях, неизбежно».[382]

Ла Фоллетт так и не объяснил, как именно может выглядеть это «кооперативное общество», но в соседней Миннесоте лидер Фермерско-рабочей партии Флойд Бьерстьерне Олсон, губернатор с 1932 года, давал экстравагантное определение своему собственному видению «кооперативного содружества». Хотя Рузвельт содействовал его избранию в 1932 году и молчаливо поддерживал его на переизбрании в 1934 году, Олсон, как и Ла Фоллетты, громко заявлял: «Я не либерал. Я радикал. Можете не сомневаться, я радикал. Можно сказать, что я радикал как черт!». В конце 1933 года Лорена Хикок сообщила, что «этот парень Олсон, на мой взгляд, самый умный „красный“ в этой стране». Олсон сказал Хикок: «Возвращайся в Вашингтон и скажи им, что Олсон набирает новобранцев в Национальную гвардию Миннесоты и не берет никого, у кого нет красной карточки».[383] Бывший член Industrial Workers of the World и воспитанник квазисоциалистической Беспартийной лиги, охватившей северный пшеничный пояс в эпоху Первой мировой войны, Олсон был родным сыном американского радикализма — крупный, смешливый, широкоплечий, песочноволосый мужчина с глубокими корнями в популистской почве, покрывавшей большую часть аграрного сердца страны. Как и его предшественники из Народной партии 1890-х годов, он требовал государственной собственности на ключевые отрасли промышленности.

Подобные идеи пришлись по душе интеллектуалам, связанным с Лигой независимого политического действия, основанной в 1929 году экономистом Полом Дугласом из Чикагского университета и деканом американских философов Джоном Дьюи. «Капитализм должен быть уничтожен», — провозглашала лига. Сам Дьюи говорил о попытке «Нового курса» создать «контролируемый и гуманизированный капитализм», что «такой компромисс с разлагающейся системой невозможен». Лига выступала за социализм во всём, кроме названия — контролируемый и гуманизированный социализм, как его можно было бы милосердно назвать, приверженный смягчению своего коллективистского режима терпимостью к различиям и уважением к индивидуальным свободам, но, тем не менее, приверженный системному эгалитаризму под всепроникающим государственным контролем. Дьюи и Лига продолжали линию политической мысли, уходящую далеко в прошлое Америки. Их заклятым врагом был капитализм по принципу laissez-faire. Их библией был утопический трактат Эдварда Беллами «Взгляд назад» 1888 года, в котором изображалось упорядоченное, антисептическое, но безмятежное общество будущего, вечно процветающее под благосклонным руководством центрального государства. Их форумом стал журнал Common Sense, основанный в 1932 году выпускником Йельского университета Альфредом Бингемом, который считал себя главным проводником прогрессивной традиции национального экономического планирования и государственного управления экономикой. Их особым героем на какое-то время стал Флойд Олсон. В нём они увидели практикующего политика, который, казалось, был открыт для некоторых совершенно нетрадиционных политических идей. Олсон привел в восторг немного мечтательных приверженцев Лиги, когда заговорил о производстве для использования, а не для получения прибыли, и заявил, что «американский капитализм не может быть реформирован». «Должна появиться третья партия, — писал Олсон в журнале Common Sense в 1935 году, — и проповедовать евангелие правительства и коллективной собственности на средства производства и распределения». «Будет ли третья партия в 1936 году», — сказал Олсон одному интервьюеру, — «зависит в основном от мистера Рузвельта». Что касается её лидера: возможно, Боб Ла Фоллетт или Бертон Уилер; «Думаю, я слишком радикален», — признал Олсон. «Как насчёт 1940 года?» — настойчиво спрашивал интервьюер. «Может быть, к тому времени я уже не буду достаточно радикален», — ответил Олсон.[384] Партизанам Лиги нравилось такое направление мысли. Как и горстке искренних граждан, в частности неутомимому крестоносцу Норману Томасу, который остался в Американской социалистической партии.

Но для некоторых Олсон и даже социалисты не были достаточно радикальными в то время и никогда не будут. Члены Коммунистической партии Соединенных Штатов Америки (CPUSA) считали, что не что иное, как реконструкция американского общества по советскому образцу, будет правильным использованием возможностей, которые предоставила Депрессия. Теперь, в момент неоспоримого краха капитализма, наступило время катализировать неизбежную революцию, которую предсказывала марксистская теория. Партийная доктрина в 1933–34 годах диктовала отсутствие компромиссов и сотрудничества с «буржуазной демократией». Официальный орган партии, газета Daily Worker, проклинала NRA как «фашистскую программу рабовладения». Генеральный секретарь CPUSA Эрл Браудер в 1934 году заявил, что «программа Рузвельта совпадает с программой финансового капитала во всём мире… Это то же самое, — заявил он с большой долей гиперболизации и без всякого стыда, — что и программа Гитлера».[385]

В 1919 году недовольные члены Социалистической партии Юджина Дебса откололись и создали КПСС. На протяжении 1920-х годов партия боролась с фракциями троцкистов и сталинистов, а также вела бесконечные доктринальные споры с другими левыми группами, такими как социалисты, но в конце концов в 1932 году она объединилась, поддержав кандидата в президенты Уильяма З. Фостера. Фостер и его афроамериканский кандидат Джеймс Форд набрали около 102 000 голосов. Это был рекордный показатель для партии, но гораздо меньше, чем 884 000 тысяч голосов, отданных за Нормана Томаса, и меньше, чем 22,8 миллиона бюллетеней за Рузвельта. Тем не менее, партия Фостера-Форда привлекла ряд известных сторонников, включая романистов Джона Дос Пассоса и Шервуда Андерсона, философа Сиднея Хука, литературного критика Эдмунда Уилсона и гарлемского поэта Лэнгстона Хьюза. Все они подписали манифест, в котором заявили, что «как ответственные интеллектуальные работники мы присоединились к откровенно революционной Коммунистической партии».[386]

В первые годы депрессии партия посвятила себя организации политических демонстраций (которые часто становились поводом для кровавых потасовок, в которых демонстранты бросали камни в полицейских с дубинками), организации Советов по безработице, чтобы добиться более щедрых выплат, проведению арендных забастовок и голодных маршей, попыткам объединить рабочих в профсоюз через Лигу профсоюзного единства и вербовке членов в афроамериканской общине. Когда в 1931 году девять молодых чернокожих мужчин были арестованы и обвинены в групповом изнасиловании двух белых девушек в крытом вагоне недалеко от Скоттсборо, штат Алабама, юридическое подразделение партии, Международная защита труда, взяло на себя их защиту. Партия энергично использовала свою роль в деле «мальчиков из Скоттсборо», чтобы завоевать поддержку в чёрном сообществе, но добилась лишь скромного успеха, тем более что все девять обвиняемых были признаны виновными полностью белым жюри Алабамы и приговорены к электрическому стулу.[387] Трудности партии среди афроамериканцев в немалой степени объяснялись резолюцией Коминтерна 1928 года, определявшей американских негров как подданную нацию и призывавшей к самоопределению чернокожих — понятие настолько зажигательное для южных белых, что большинство чернокожих американских коммунистов отказались его поддержать. Чернокожие никогда не составляли более 10 процентов членов партии.

Но несмотря на то, что они добились определенных успехов среди промышленных рабочих, поднимали шум на улицах и боролись, часто мужественно, за права чернокожих американцев, американские коммунисты оставались небольшой и изолированной группой. Три пятых из них были иностранцами, особенно широко представлены финны на верхнем Среднем Западе и евреи в больших городах. Треть всех членов партии составляли жители Нью-Йорка, остальные были сосредоточены в Кливленде, Детройте, Чикаго и Сан-Франциско. В целом, в 1934 году партия насчитывала менее тридцати тысяч членов. После пяти лет депрессии, когда миллионы людей все ещё оставались без работы, это число прямо свидетельствовало об огромном расстоянии, которое отделяло коммунистическую доктрину и тактику от американской политической реальности.

Однако изоляция коммунистов все ещё оставляла много места для радикализма — специфически американского стиля радикализма — в бурлящем политическом котле десятилетия депрессии. Сможет ли «Новый курс» сдержать и направить этот радикализм в нужное русло, или же он будет сметен им, — вот вопрос, который мучил многих «новых курсовиков». «Страна гораздо более радикальна, чем администрация», — записал в своём дневнике 15 сентября 1934 года министр внутренних дел Гарольд Икес. Рузвельту, по его мнению, «придётся сдвинуться ещё левее, чтобы удержать страну… Если Рузвельт не сможет удержать страну в разумных пределах безопасности, никто другой не сможет надеяться на это… Срыв администрации приведет к крайне радикальному движению, масштабы которого никто не сможет предвидеть».[388]

Практические трудности, сопутствовавшие такому левому движению президента, вскоре проявились в Калифорнии, как тогда, так и впоследствии ставшей плодородным инкубатором новинок как политических, так и социальных. То, что писал о Калифорнии в 1880-х годах посетивший её англичанин Джеймс Брайс, сохранило свою актуальность и полвека спустя: «Она полностью американская, но больше всего в тех пунктах, где Старый Свет отличается от Нового… Изменения общественных настроений происходят внезапно и бурно… Массы нетерпеливы, привыкли винить все и всех, кроме себя, в медленном приближении тысячелетия, готовы испробовать мгновенные, пусть и опасные, средства для устранения нынешнего зла».[389] Среди последних форпостов американского фронтира Калифорния занимала непропорционально большую долю обычного для фронтира набора бескорневых, беспокойных душ, включая искателей солнца со Среднего Запада, беженцев из «Чаши пыли», иммигрантов из Мексики и с дальних берегов Тихого океана, а также бродяг всех мастей и вероисповеданий. Как и на всех предыдущих рубежах, эти изменчивые и ищущие массы были готовыми рекрутами для пропагандистов материального процветания и торговцев духовным утешением. В 1920-х годах они десятками тысяч стекались в Лос-Анджелес, чтобы послушать Евангелие четырех квадратов мелодраматической активистки возрождения Эйми Семпл Макферсон.

В этой калифорнийской атмосфере вечного социального и психологического брожения Депрессия вызвала к жизни не одного, а двух новых пророков. Оба они были не менее манящими в своих заверениях о земном спасении, чем Макферсон в своих костюмированных представлениях о небесной награде, ожидающей праведников.

Первым был малоизвестный шестидесятишестилетний врач, доктор Фрэнсис Эверетт Таунсенд. В сентябре 1933 года он отправил письмо в местную газету в омытом солнцем городке Лонг-Бич, где он с 1919 года периодически занимался врачебной практикой и недвижимостью. В своём письме он по-домашнему намекнул на тактику ААА, заявив, что «избавиться от излишков рабочих так же необходимо, как избавиться от излишков пшеницы или кукурузы».[390] (Он деликатно воздержался от ссылок на примеры излишков хлопка и свиней). Сексагенарный Таунсенд имел в виду именно пожилых людей. В кратком изложении план Таунсенда предусматривал ежемесячные выплаты в размере двухсот долларов всем лицам старше шестидесяти лет, которые соглашались уйти на пенсию и тратить деньги в том месяце, когда они их получали. Финансировать план должен был национальный двухпроцентный налог на добавленную стоимость, взимаемый с каждой сделки, когда товар проходит путь от сырья до конечного рынка. Таунсенд утверждал, что его план будет иметь практически бесконечные преимущества: он будет напрямую помогать нуждающимся пожилым людям, повышать заработную плату за счет сокращения трудовых ресурсов и стимулировать восстановление экономики благодаря принудительному обращению всех этих ежемесячных чеков. Это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой, и так оно и было.

Аналитики и тогда, и позже сходились во мнении, что план Таунсенда был настолько же экономически глупым, насколько и политически соблазнительным. Полное финансирование рекомендованных ежемесячных выплат 9 процентам американского населения старше шестидесяти лет поглотило бы половину национального дохода и удвоило бы национальное налоговое бремя. Простая передача покупательной способности от облагаемых налогом молодых к потребляющим старым мало что даст для увеличения совокупного потребления. А механизм налога на добавленную стоимость вполне может способствовать росту монополий, поскольку фирмы интегрируются, чтобы избежать облагаемых налогом операций с поставщиками и подрядчиками.

Несмотря на эти возражения, лихорадка Таунсенда быстро распространилась. В течение нескольких недель после письма седовласого доктора клубы Таунсенда проросли, как грибы после весеннего дождя, сначала в всегда плодородном социальном гумусе Калифорнии, а затем и по всей стране. На собраниях, напоминающих старое евангельское возрождение, таунсендиты распространяли и подписывали петиции с требованием принять федеральный закон, чтобы воплотить мечту доктора Таунсенда в жизнь. В январе 1934 года Таунсенд официально зарегистрировал это разросшееся движение как Old Age Revolving Pensions, Ltd. Годом позже он запустил информационный бюллетень Townsend National Weekly. К тому времени число клубов Таунсенда приближалось к пяти тысячам, а их членами стали более двух миллионов человек. Петиции Таунсенда подписали около двадцати пяти миллионов американцев. На выборах 1934 года делегация конгресса Калифорнии во многом зависела от поддержки таунсендитов. Один из благодарных получателей этой поддержки представил законопроект, содержащий рекомендации Таунсенда, когда в январе 1935 года открылась новая сессия Конгресса. Этот законопроект вступил в прямое противоречие с ещё не представленным законопроектом о социальном обеспечении, который готовила администрация Рузвельта.

В том же месяце, когда доктор Таунсенд прокладывал себе путь к известности своим роковым письмом в газету Long Beach Press-Telegram, уже печально известная фигура прокладывала себе путь к центру калифорнийской политической сцены. Эптон Синклер, прославленный журналист, автор почти четырех десятков книг, дубина капитализма, пожизненный член Социалистической партии, наркоман, романтичный и эксцентричный защитник отсталых, человек, питавшийся в основном коричневым рисом, фруктами и сельдереем, совестливый сентименталист, которого Х. Л. Менкен назвал его верящим в большее количество вещей, чем любой другой человек в мире, опубликовал характерный для него бесстрастный памфлет под названием «Я, губернатор Калифорнии, и как я покончил с бедностью». Как и его герой Эдвард Беллами, Синклер изложил своё политическое видение в форме утопической фантазии (подзаголовок его памфлета — «Правдивая история будущего»). В своей пронзительной прозе, которая полюбилась двум поколениям читателей, Синклер описал свою предвыборную кампанию, выборы и быструю реализацию программы, которую он назвал EPIC — «Покончить с бедностью в Калифорнии». Гениальность EPIC заключалась в предложении, которое Флойд Олсон и Лига независимого политического действия могли бы найти конгениальным: государство должно конфисковать простаивающие земли и фабрики и передать их фермерским и рабочим кооперативам для производства и использования. Со временем, предсказывал Синклер, эти «общественные отрасли» вытеснят частную промышленность из бизнеса и приведут к появлению «Кооперативного содружества».[391] Стремясь к этой цели, Синклер сменил партийную прописку и объявил себя кандидатом в губернаторы от демократов.

К удивлению многих членов партии, волна поддержки, вызванная отчаянной тоской калифорнийцев, охваченных депрессией, привела Синклера к победе на первичных выборах Демократической партии в августе 1934 года. Кандидатура Синклера сразу же поставила Франклина Рузвельта перед дилеммой. Перед ним был добросовестный кандидат в губернаторы, который был демократом, но чья политика была дико левее президентской и фантастически не устраивала большинство членов президентской партии. Синклер потребовал публичного одобрения президента. Обаяние Рузвельта на некоторое время успокоило Синклера после личной встречи в Гайд-парке в начале сентября 1934 года. Президент, сказал Синклер репортерам, был «одним из самых добрых, гениальных, откровенных, открытых и любящих людей, которых я когда-либо встречал».[392] Но Рузвельт не собирался принимать то, что он считал безумными предложениями Синклера о конфискации частной собственности и отмене системы прибыли. Президент хранил публичное молчание по поводу кандидатуры Синклера и бросил романиста-шарлатана на произвол судьбы под яростным натиском калифорнийских республиканцев, организованным в основном киномагнатом Луисом Б. Майером. В ходе кампании, необычайно жестокой даже по калифорнийским стандартам грязи и цирка, Синклер потерпел решительное поражение. Он извлек из этого печального эпизода все, что мог, сделав его темой новой книги: «Я, кандидат в губернаторы: И как меня обманули».

EPIC поддерживали такие интеллектуалы, как Джон Дос Пассос и Теодор Драйзер, а также лидер Международного профсоюза работников женской одежды Дэвид Дубински. Они были сильно разочарованы результатами выборов в Калифорнии. Поражение Синклера показалось многим левым символом проблем с обычной политикой, с традиционными политическими партиями и с самим Франклином Рузвельтом, тем более что усилия самого Рузвельта по преодолению депрессии не принесли никаких результатов. «Провал — тяжелое слово», — заявило радикальное периодическое издание «Common Sense» в конце 1934 года, озвучив мысли многих представителей все более раздробленной и взволнованной левой. «И все же мы считаем, что, судя по данным, от „Нового курса“ нельзя ожидать ничего, кроме провала».[393]

По мере распространения этих настроений возникла вероятность появления лидера — кого-то более житейского, чем лунный Синклер, более широкого, чем однопартиец Таунсенд, более целенаправленного и дисциплинированного, чем порой беспечный Олсон, более приземленного, чем мозговитая толпа вокруг «Здравого смысла», более американского, чем социалисты или коммунисты, — кого-то, кто смог бы собрать новый политический сосуд, чтобы вместить все кипящее недовольство народа, все больше сбиваемого с толку Депрессией. Политика, как и природа, не терпит вакуума. Рузвельт легко заполнил пространство, освободившееся после провалов политики Гувера, но что может ворваться в пустоту, образовавшуюся после очевидного провала «Нового курса»? Возможно, это был один из тех моментов — редкий в американской истории, но его возможности очевидны даже в других развитых демократиях, что ярко продемонстрировал приход к власти нацистов в Германии, — когда массовое движение может вырвать инициативу у устоявшихся политических властей и навязать нации свою собственную повестку дня.

КТО МОГ БЫ ВОЗГЛАВИТЬ такое движение? Экстраординарные времена породили экстраординарных кандидатов, причём в необычайном изобилии. Из легионов радикалов, демагогов, нострамологов и просто сумасбродов, процветавших в накаленной атмосфере Депрессии, никто не казался поначалу более маловероятным мессией, чем преподобный Чарльз Эдвард Кофлин, уроженец Канады, римско-католический священник.

В 1926 году, в возрасте тридцати четырех лет, Кофлин стал пастором крошечного нового прихода в детройтском пригороде Ройал-Оук, церковь которого была объявлена святыней недавно канонизированной святой Терезы, Малого Цветка Иисуса. Скромная паства Кофлина, насчитывавшая всего двадцать пять католических семей, казалась невероятно мощной базой, с которой можно было бы привлечь внимание всей страны. К тому же мрачная и суровая община Ройал-Оук находилась далеко от центров национального влияния.

И все же маленькая паства Кофлина, состоявшая в основном из рабочих-автомобилистов, достаточно благополучных, чтобы переехать в пригород из копоти и грохота Детройта, представляла собой растущую силу в американской политической жизни. Эти католики из низшего среднего класса, многие из которых едва ли на поколение оторвались от своих предков в старых странах, были благодарными, но настороженными бенефициарами процветания 1920-х годов. Это были не самые бедные американцы, а скорее те, кому удалось подняться на одну-две ступеньки по лестнице социальной мобильности. Это были люди, которые с гордостью украшали свои гостиные фотографиями в рамке из цветного ротогравюрного раздела воскресной газеты, иногда брали отпуск, покупали машину в рассрочку, предвкушали, как однажды станут владельцами собственного дома, свободного и чистого. Депрессия не столько обделила их, сколько быстро остановила их смелый марш к осуществлению американской мечты. В Ройал-Оуке и в десятках других кварталов в крупных промышленных городах Северо-Востока и верхнего Среднего Запада они ютились в своих тесных этнических анклавах, беспокоились о своём шатком экономическом положении и негодовали по поводу непримиримой, по их мнению, враждебности протестантского большинства. У Кофлина было своё собственное напоминание об этой враждебности, когда Ку-клукс-клан приветствовал его в Ройал-Оуке, сжигая крест на лужайке его церкви. Лидеры вроде бостонского Джеймса Майкла Керли уже сделали карьеру на том, чтобы подогревать тревогу и играть на недовольстве людей, подобных прихожанам Кофлина, но Керли и другие католические мэры, такие как Джимми Уокер из Таммани-Холла в Нью-Йорке и Антон Чермак из Чикаго, были местными фигурами. Кофлин же стремился к национальной известности. Средством, которое могло бы доставить его туда, по его мнению, была чудесная, новомодная технология, которой не исполнилось и десяти лет: радио.

В конце 1920-х годов политические и социальные эффекты радио только начинали ощущаться, не говоря уже о том, чтобы их понимать. В течение нескольких лет после первых коммерческих передач на детройтской станции WWJ в 1920 году большинство радиостанций работали на малой мощности, обычно менее ста ватт. Сигналы можно было надежно передавать лишь на несколько миль. Станции, многие из которых спонсировались местными церквями, профсоюзами или этническими организациями, обслуживали рынки, едва ли превышающие по площади микрорайоны. Большая часть программ — религиозные службы, ток-шоу, водевили и «часы национальностей» с новостями из Польши или Италии — предназначалась для отдельных этнических сообществ на их родных языках. Таким образом, радио дебютировало как технология, укрепляющая местные институты. Но новое средство массовой информации быстро превратилось в электронные шлюзы, через которые хлынул односторонний поток продуктов массовой культуры, захлестнувший ценности, нравы и вкусы некогда изолированных населенных пунктов. Первые пятитысячеваттные передатчики появились в 1925 году, а десятитысячеваттные станции начали вещать к 1928 году. Сети вскоре стали платформой для коммерческих спонсорских и общенациональных синдицированных программ, начиная с Amos ’n’ Andy, бессменно популярного комедийного шоу, которое впервые вышло в эфир в 1928 году.

Радио разрушило замкнутость местных сообществ. Оно также, не случайно, катализировало гомогенизацию американской популярной культуры. И оно обещало произвести революцию в политике. Позже ученые использовали термин «дезинтермедиация» для описания потенциальных политических эффектов радио (и в конечном итоге, конечно, телевидения). Радио давало возможность концентрировать и осуществлять власть сверху, обходить и сокращать влияние лидеров и институтов, которые раньше были посредниками между отдельными людьми и местными сообществами, с одной стороны, и национальными политическими партиями и правительством страны — с другой. Как и в сфере культуры, в политической сфере радио на практике было односторонним каналом. Мощные голоса лились по эфиру и омывали миллионы слушателей. Мало кто из слушателей мог ответить. Радио создало политическую среду, невообразимо далёкую от «дайте и возьмите» городского собрания, которое Томас Джефферсон называл «лучшей школой политической свободы, которую когда-либо видел мир». Радио могло стать средством массовой информации, обладающим огромной силой, как во благо, так и во вред. Франклин Рузвельт был одним из первых, кто почувствовал его политические возможности. Другим был отец Чарльз Кофлин.[394] Кофлин начинал довольно скромно: 17 октября 1926 года микрофон, прикрепленный к его кафедре, передал слова его воскресной проповеди слушателям детройтской радиостанции WJR. В течение трех лет его послания передавали также станции в Чикаго и Цинциннати. В 1930 году он заключил сделку с Columbia Broadcasting System, чтобы передавать свои проповеди по всей стране. К тому времени, когда Депрессия полностью охватила страну, десятки миллионов американцев регулярно собирались у своих радиоприемников в воскресные дни, чтобы послушать «радиосвященника». В этнических кварталах промышленного пояса жители могли пройти несколько кварталов в летнее воскресенье и не пропустить ни одного слова из голоса отца Кофлина, доносившегося из открытых окон салонов.

И что это был за голос! Слегка приправленный бродкастом, мелодичный и успокаивающий, он был голосом, по словам романиста Уоллеса Стегнера, «такого плавного богатства, такой мужественной, сердечной, доверительной близости, такого эмоционального и вкрадчивого обаяния, что любой, проходя мимо него по радио, почти автоматически возвращался, чтобы услышать его снова. Это был, — заключил Стегнер, — без сомнения, один из величайших ораторских голосов двадцатого века… Это был голос, созданный для обещаний».[395]

Это был голос, который все чаще говорил не о религии, а о политике. В первых передачах Кофлин затрагивал такие темы, как значение таинств и зло контроля рождаемости, но в своей проповеди от 12 января 1930 года он сделал новый шаг вперёд, яростно атаковав коммунизм, который в то время угрожал завоевать новообращенных среди растущих рядов безработных авторабочих Детройта. Вскоре, свободно переняв католические доктрины социальной справедливости, изложенные в папских энцикликах Rerum Novarum (1891) и Quadragesimo Anno (1931), Кофлин обрушился с инвективами на Герберта Гувера, обличая международных банкиров, выступая против золотого стандарта, требуя инфляции — прежде всего, инфляции за счет монетизации серебра — и провозглашая достоинства национализации всей американской банковской системы. «Я чертовски хорошо знал, — непочтительно размышлял он, раскрывая манию величия, которая в конечном итоге поможет его уничтожить, — что маленький народ, средний человек, страдает. Я также знал, что ни у кого не хватает смелости сказать правду о том, почему нация находится в такой смертельной опасности. Я знал, что если кто-то и будет информировать американских граждан, то это должен быть я».[396] Миллионы слушателей впитывали его послание. К 1932 году почта поклонников Кофлина, большая часть которой была набита деньгами, требовала внимания 106 клерков и четырех личных секретарей. Два года спустя он получал больше писем, чем любой другой человек в Соединенных Штатах, включая президента.

Мало что из этого, особенно готовность Кофлина осыпать словесными ударами и без того пошатывающегося Герберта Гувера, было упущено Франклином Рузвельтом. В мае 1931 года родственник из Детройта написал Рузвельту, что у Кофлина «есть последователи, почти равные мистеру Ганди… Он хотел бы предложить свои услуги… С ним будет трудно справиться, и он может быть полон динамита, но я думаю, что вам лучше приготовиться сказать „да“ или „нет“». Поначалу Рузвельт колебался, но ни один политик, претендующий на президентский пост, не мог позволить себе игнорировать эти ослепительные цифры Кофлина. Более того, Рузвельт, несомненно, видел в Кофлине мост к католическим иммигрантским общинам, которые он надеялся привлечь в свою национальную избирательную коалицию. В соответствии с этим Рузвельт поддерживал Кофлина через двух надежных ирландско-католических посредников: финансиста Джозефа П. Кеннеди и либерального мэра Детройта Фрэнка Мерфи. По их настоянию священник — «падре», как интимно называл его Рузвельт, — дважды посетил кандидата Рузвельта в 1932 году и отправил ему подхалимскую телеграмму после получения Рузвельтом номинации от демократов: «Я с вами до конца. Скажите слово, и я последую за вами».[397]

В ходе последующей кампании Кофлин сердито осуждал Гувера, к несомненному удовольствию и несомненной выгоде Рузвельта. В первые месяцы «Нового курса» «падре» ещё больше заискивал перед Рузвельтом, пышно одобряя политическую программу нового президента. «Новый курс — это курс Христа!» — провозглашал он. По словам Кофлина, страна стояла перед выбором: «Рузвельт или гибель». Опьяненный своим очевидным доступом к власти, Кофлин стал без предупреждения заходить в Белый дом, шутить с сотрудниками Рузвельта, украшать свои замечания репортерам интимными упоминаниями «Босса» и самонадеянно предлагать списки добрых католиков, которые должны получить назначения послов. Эта фальшивая фамильярность стала для президента слишком большой. «Кем, черт возьми, он себя возомнил?» спросил Рузвельт у своего помощника. «Он должен сам баллотироваться в президенты».[398]

Учитывая религиозные предрассудки страны, римский воротничок Кофлина делал такой забег маловероятным. С учетом Конституции его канадское происхождение делало это невозможным. Но ни религиозные предрассудки, ни юридические препятствия не могли помешать кампании радиосвященника против денежной власти — этого старого американского врага, обосновавшегося на Уолл-стрит, сплетенного с ужасными международными банкирами, махинации которых, как мрачно намекал Кофлин, хитроумно организуются зловещим еврейским директоратом. По мере того как продолжалась депрессия, пока Рузвельт скорее восстанавливал, чем экспроприировал банки, и особенно по мере того как он не проводил достаточно энергичную инфляционную политику, Кофлин все больше критиковал «Новый курс». Когда в начале 1934 года министерство финансов попыталось остановить серебристов, опубликовав список серебряных спекулянтов, в котором значилось имя личного секретаря Кофлина, Кофлин обрушился с яростью на врагов «языческого серебра» и под страхом «политической смерти» потребовал от Демократической партии объяснить, «почему посреди изобилия царит нужда». Сейчас, как никогда раньше, он четко заявил: «Я выступаю за „Новый курс“».[399]

Вскоре Кофлин пошёл дальше. Старые политические партии, заявил он в конце 1934 года, «практически мертвы» и должны «сдать скелеты своих гниющих туш в залы исторического музея».[400] 11 ноября 1934 года он объявил о рождении нового политического органа, который он окрестил Национальным союзом за социальную справедливость. Его платформа «Шестнадцать принципов» включала в себя призывы к денежным реформам, а также к национализации ключевых отраслей промышленности и защите прав трудящихся. Несмотря на скудную организационную структуру и неопределенное число членов — по разным оценкам, до восьми миллионов, — Национальный союз представлял собой потенциально грозную новую политическую силу, способную мобилизовать промышленных рабочих-иммигрантов, которые к этому времени уже пять лет кипели от нежелательного безделья. По всем признакам, кроме названия, это была новая политическая партия, или, конечно, она стремилась стать таковой. Во всём, кроме своей демографической базы, она воскрешала популистское движение 1890-х годов, с его навязчивыми идеями о деньгах, теориями заговора, раздражённым антиинтернационализмом и намеками на антисемитизм. Все дальше отдаляясь от Рузвельта, которого он вскоре обвинил в том, что тот «перехитрил Гувера» и защищает «плутократов» и «коммунистов», Кофлин вскоре воспользовался возможностью испытать на практике эту новую политическую машину.

16 января 1935 года Рузвельт попросил одобрить договор, предусматривающий присоединение Америки к Всемирному суду, заседающему в Гааге. Многие члены официальной семьи президента с самого начала считали, что предложение о вступлении в Суд было политической ошибкой. «Меня все время удивляло, что президент ставит этот вопрос так остро, как он его поставил», — писал в своём дневнике Гарольд Икес. «Я уверен, что настроения в стране в подавляющем большинстве против вступления в Суд Лиги… Если бы это предложение было вынесено на голосование народа, оно было бы провалено два к одному».[401] Но для Рузвельта это предложение представляло собой небольшой жест, который мог бы смягчить изоляционистский образ, созданный им во время Лондонской экономической конференции. Рузвельт все больше убеждался в том, что международная ситуация опасно ухудшается, о чём свидетельствовали недавний отказ Японии от соглашений об ограничении военно-морских сил, заключенных в предыдущее десятилетие, и очевидная решимость Токио приступить к строительству нового огромного боевого флота. Перед лицом таких вызовов Америка не могла позволить себе бездействовать, рассуждал Рузвельт. Он надеялся послать миру скромный сигнал о том, что он не полностью отказался от своих собственных интернационалистских убеждений, сформированных на службе у Вудро Вильсона, временно оставленных в 1932 и 1933 годах, но вновь пробудившихся в условиях надвигающегося мирового кризиса середины 1930-х годов. Приверженность Суду могла бы также послужить воспитательной цели внутри страны, отучая американцев от самодовольного парохиализма, который они вновь обрели после фиаско Великой войны. После тщательного опроса огромного демократического большинства в новом Сенате и с заверениями, что членство в Суде никоим образом не повредит американскому суверенитету, Рузвельт пошёл вперёд, уверенный в успехе.

У Кофлина были другие идеи. В воскресенье, 27 января, он выступил в эфире с проповедью об «угрозе Мирового суда», осудив предложение Рузвельта, а также «международных банкиров», которые якобы являются бенефициарами этой гнусной затеи президента. Он призвал своих слушателей отправить телеграммы своим сенаторам с требованием проголосовать «против». Подстегиваемая изоляционистской прессой Херста, обширная аудитория Кофлина ответила лавиной телеграмм, которые сотнями тысяч были доставлены в здание сената утром в понедельник, 28 января. На следующий день Сенат не смог собрать две трети голосов, необходимых для ратификации договора о суде. «Я не намерен, чтобы эти джентльмены, чьи имена я не могу даже произнести, не говоря уже о том, чтобы написать их по буквам, решали права американского народа», — заявил сенатор от Луизианы Хьюи Лонг. Предложение Суда, казавшееся несомненным всего несколькими днями ранее, погибло. Рузвельт был ошеломлен. «Радиопереговоры таких людей, как Кофлин, обернули все против нас», — мрачно писал он другу.[402]

Борьба в Мировом суде стала молниеносной демонстрацией силы Кофлина и нанесла Рузвельту сильнейший удар. «Легенда о неуязвимости быстро исчезает», — писал обозреватель Артур Крок. Значительная политическая репутация Рузвельта ощутимо пошатнулась, не говоря уже о его жестком политическом влиянии, особенно в сфере дипломатии, которая становилась все более актуальной. Если даже скромный и в значительной степени символический акт ассоциации с международным трибуналом в Гааге был так резко отвергнут, казалось, что у Рузвельта мало шансов подтолкнуть своих соотечественников к отказу от исторического изоляционизма и к какому-либо значимому обязательству объединиться с другими демократиями в противостоянии растущей угрозе диктатуры и агрессии. Рузвельт с особой горечью отзывался о сенаторах, которых поколебала кампания Кофлина. «Что касается 36 джентльменов, проголосовавших против принципа Всемирного суда, — писал он лидеру сенатского большинства Джозефу Робинсону, — то я склонен думать, что если они когда-нибудь попадут на небеса, то будут очень долго извиняться — если только Бог против войны, а я думаю, что он против».[403]

Не менее удручающим для Рузвельта, чем фактическое поражение по договору о мировом суде, был способ его достижения. По мере того как Кофлин укреплял и использовал своё политическое влияние, он проявлял злой гений в раскрытии самых тёмных уголков национальной души. Он коварно играл на худших инстинктах своих последователей: их подозрительном провинциализме, непросвещенности, жажде простых объяснений и экстравагантных средств для решения неоспоримых проблем, готовности верить в заговоры, угрюмых обидах и слишком человеческой способности к ненависти. В начале 1935 года Национальный союз за социальную справедливость так и не был сформирован, а устойчивая политическая сила Кофлина все ещё оставалась предметом предположений. Но если священнику радио удастся объединить своих последователей с другими диссидентскими движениями протеста, бушевавшими по всей стране: Таунсендом и Синклером в Калифорнии, Олсоном и Ла Фоллеттами на верхнем Среднем Западе и, особенно, меркантильным сенатором от Луизианы Хьюи Пирсом Лонгом, то неизвестно, какие разрушительные фурии могут быть развязаны.

Из всех этих фигур Лонг был самым проницательным оператором и самым профессиональным политиком. У него были мозги, деньги, амбиции, экстравагантные ораторские способности, дар политического театра и люпиновое чутье на политическую язву нации. Он был радикалом, который с наибольшей вероятностью мог добиться успеха. Лонг также был крайним примером политического вида, присущего американской демократии, вида, узнаваемого по характерному языку. Лонг говорил на языке более страстном и красочном, чем другие представители его рода, но, как и Кофлин, он говорил на знакомых акцентах американского популизма. Популизм был идиомой американского производства. Он был слышен слушателям ещё Алексису де Токвилю во времена Эндрю Джексона. Он разбух до рёва во время потрясений Народной партии в 1890х годах и никогда полностью не затихал. Зачастую в грубых каденциях необученной сельской американской речи, популистский диалект озвучивал страхи бессильных и враждебность отчужденных. В нём говорилось о равенстве и свободе, но главным из них было равенство. Равенство, писал Токвиль, было главной «страстью» американцев. Стремясь к равенству, американцы были «пылкими, ненасытными, непрекращающимися, непобедимыми; они требуют равенства в свободе, а если они не могут его получить, они все равно требуют равенства в рабстве. Они вынесут нищету, рабство, варварство, но не вынесут аристократии».[404] Популизм противопоставлял добродетели «народа» порокам теневой элиты, чьи алчные махинации угнетали бедных и извращали демократию. Это всегда был язык негодования, грубого классового антагонизма, окантованного завистью и злобой. В напряженной атмосфере 1930-х годов он легко мог превратиться в язык репрессий.[405]

Лонг владел языком популистов в такой степени, в какой мало кто мог сравниться с ним до или после него. Кроме самого Франклина Рузвельта, ни одна фигура не вспыхивала более ярким светом на омраченном депрессией американском политическом ландшафте. Выступая против богатства и Уолл-стрит, воспевая достоинства и невзгоды простого человека, Лонг пронесся по национальной сцене, полный звука и ярости. В течение долгого, напряженного сезона казалось, что традиционная политическая система не сможет сдержать ни его, ни сдерживаемую ярость, которую он грозился выпустить.

Лонг был родом из округа Уинн, покрытого соснами района с красными почвами на севере центральной части Луизианы. Винн был местом ферм с одним человеком и мулом, небольших лесопилок и скудных милостей. Населяли его в основном простые белые южные баптисты, которым мало чем можно похвастаться на этой земле, кроме своей репутации сквернословов. На протяжении многих поколений они с подозрением относились к чужакам и мучились под двойным бременем бедности и бесправия, причём тяжесть первого напрямую объясняла постоянство второго. Многие из их предков были юнионистами в сепаратистской Луизиане; другие возглавляли популистское движение в Луизиане в 1890-х годах; третьи активно голосовали за кандидата в президенты от социалистов Юджина Дебса в 1912 году. Ни один из этих непостоянных жестов неповиновения не улучшил их положение. Уинн так и остался неизменным гулом инакомыслия в одном из самых бедных и коррумпированных штатов Союза. Накануне Депрессии пятая часть взрослых белых мужчин штата и гораздо большая часть чернокожих были неграмотны. Несмотря на богатые природные запасы нефти и газа, олигархия самодовольных бизнесменов и надменных плантаторов поддерживала в Луизиане доход на душу населения ниже, чем во всех остальных штатах, за исключением девяти.

Лонг родился в 1893 году, когда популистское движение было на пике популярности. Больше, чем знаки зодиака, его отличали земное место и исторический момент рождения. Он был наследником богатого наследия кислого негодования и разочарованного радикализма. Мало кто более естественно подходил к темпераменту агннера.

Впервые Лонг баллотировался на государственную должность в 1918 году, успешно выдвинув свою кандидатуру на пост железнодорожного комиссара штата. На протяжении 1920-х годов комиссар Лонг приобрел репутацию защитника народа и бича крупных корпораций, особенно Standard Oil Company, которые управляли штатом с баронским размахом. В 1928 году он участвовал в предвыборной кампании на пост губернатора под лозунгом, который отражал суть старой популистской мечты о беспрепятственном изобилии и радикальном выравнивании: «Каждый человек — король, но никто не носит корону». Используя гнойные экономические претензии штата, Лонг одержал внушительную победу. Теперь, сказал Лонг своим сторонникам в ночь выборов, «мы покажем им, кто здесь хозяин…Вы, парни, держитесь за меня…Мы только начинаем».[406]

Действительно, все только начинается. Губернатор Лонг принялся за работу с полной отдачей. Он поднял налоги на добычу нефти и газа и использовал полученные доходы для столь необходимых улучшений системы автомобильных дорог штата, бесплатных учебников для школьников, новых больниц и общественных зданий. Тем временем он все крепче сжимал политический аппарат штата, превратив Луизиану в самое близкое к диктатуре государство, которое когда-либо знала Америка.

Избранный в Сенат США в 1930 году, Лонг отказывался покидать пост губернатора ещё почти два года, занимая обе должности одновременно. Наконец, прибыв в июне 1933 года, чтобы занять место в Сенате, он заехал в Белый дом к Франклину Рузвельту. «Фрэнк», — назвал Лонг президента, чьи гарвардские манеры и отточенные манеры отталкивали популиста из Уинна. В заученном жесте наглого неуважения Лонг нахально пренебрег своей соломенной шляпой, снимая её только для того, чтобы время от времени выразительно постучать по неподвижному колену Рузвельта. В этом и многих других случаях Лонг излучал презрение к национальному политическому истеблишменту, к магнатам, инсайдерам и «высоким шляпам», которые смотрели сквозь пальцы на таких, как честные деревенщины из Винн-Пэриш. «Все, что меня волнует, — говорил он, — это то, что думают обо мне парни у развилок ручья».[407]

Они любили его. Луизианцы позволили Лонгу и его лейтенантам захватить беспрецедентную власть. С помощью подкупа и принуждения Лонг пополнил свой огромный политический сундук. Будучи уверенным в своих силах в родном штате и обеспеченным финансами, Лонг вышел на национальную арену в роли героя из деревенщины и играл её с упоением. Он носил костюмы из белого шелка и галстуки из розового шелка, откровенно баловался, пил виски в лучших барах, размашисто разъезжал по Вашингтону и с вызовом дышал в зубы своим критикам. Мать президента называла его «этот ужасный человек». Друзья называли его «Кингфиш», в честь персонажа радиопередачи Amos ’n’ Andy. («Кингфиш», — говорили критики Лонга, усматривая параллели с другим опасным демагогом). New York Times назвала его «человеком с медным фасадом и кожаными легкими». Франклин Рузвельт назвал его «одним из двух самых опасных людей в стране». (Вторым, по словам Рузвельта, был начальник штаба армии Дуглас МакАртур).[408] Как и отец Кофлин, Лонг поначалу поддерживал «Новый курс», особенно его ранний акцент на инфляции. Но Закон об экономике и особенно NRA убедили его в том, что Рузвельт — всего лишь ещё один презренный высокопоставленный шляпник, находящийся в постели с «денежной властью», крупными корпорациями и укоренившейся элитой отвратительного восточного истеблишмента. Как и отец Кофлин, он вскоре был готов открыто отречься от программы Рузвельта. Как и отец Кофлин, как и сам Рузвельт, он полагался на радио, чтобы найти свою аудиторию и создать свою политическую базу.[409]

Как и Эптон Синклер, Лонг также полагался на письменное слово для распространения своих идей. В октябре 1933 года он опубликовал автобиографию «Каждый человек — король», а в 1935 году, в прямом подражании Синклеру, — «Мои первые дни в Белом доме». Ни одна из этих книг не произвела впечатления на критиков, один из которых насмехался, что Лонг «неуравновешенный, вульгарный, во многом невежественный и довольно безрассудный». Однако Лонга мало волновали похвалы литераторов. Его книги, по словам историка Алана Бринкли, были «предназначены для мужчин и женщин, не имеющих привычки читать книги». Те же, кто имел такую привычку, могли прочитать тонко беллетризованные рассказы о персонажах, основанных на Лонге, в книге Синклера Льюиса «Этого здесь не может быть» (1935), предостерегающей истории о возможностях фашизма в родной Америке, и позднее в «Все люди короля» Роберта Пенна Уоррена (1946), чувствительном романе о психологии власти и коррупции.[410]

В 1934 году Лонг основал общество «Разделим наше богатство». Он выступил в эфире с простой платформой: он сделает «каждого человека королем», конфисковав крупные состояния, обложив их прогрессивным подоходным налогом и распределив доходы между всеми американскими семьями в виде «домашнего имущества» в размере пяти тысяч долларов — достаточно, по его мнению, для дома, автомобиля и, что немаловажно, радио. Кроме того, каждой семье был бы гарантирован минимальный годовой доход в размере двадцати пятисот долларов в год (почти вдвое больше медианного дохода семьи в то время).[411] Но и это было ещё не все: Лонг добавил обещания сократить рабочий день, улучшить льготы для ветеранов, субсидии на образование для молодёжи и пенсии для пожилых людей. («Это привлекло к нам множество жителей Таунсенда», — говорил один из приспешников Лонга).[412] Он излагал свою программу в терминах, давно знакомых в Уинн-Пэриш, рисуя картину американского Эдема, развращенного змеей монопольной власти:

Бог пригласил нас всех к себе, чтобы мы ели и пили, сколько захотим. Он улыбнулся нашей земле, и мы вырастили обильный урожай, чтобы есть и носить. Он показал нам в земле железо и другие предметы, чтобы мы могли делать все, что захотим. Он открыл нам секреты науки, чтобы наш труд был легким. Бог призывал: «Приходите на мой пир!» [Но затем] Рокфеллер, Морган и их толпа поднялись и взяли достаточно для 120 000 000 человек, оставив только 5 000 000, чтобы все остальные 125 000 000 могли поесть. И столько миллионов людей будут голодать и лишатся тех благ, которые дал нам Бог, если мы не призовем их вернуть часть этих благ обратно.[413]

Современные аналитики подсчитали, что даже если бы все существующие богатства находились в ликвидной форме и могли быть обналичены и распределены, конфискация всех состояний, превышающих миллион долларов (больше, чем требовал Лонг), дала бы не пять тысяч долларов на семью, а всего четыреста. Большие налоги, необходимые для того, чтобы гарантировать всем минимальный доход в двадцать пять сотен в год, не оставили бы годовой доход ни одного человека выше трех тысяч долларов. Лонга мало волновала подобная арифметика. Он знал, что, хотя схема «Разделяй наше богатство», как и план Таунсенда, может быть плодом никудышных экономических фантазий, это блестящее, двадцать четыре карата, политическое золото. «Будьте готовы к поношениям и насмешкам со стороны некоторых высокопоставленных лиц», — предостерегал он своих слушателей. «Пусть никто не говорит вам, что перераспределить богатство этой страны сложно. Это просто».[414]

С началом 1935 года Лонг активизировал свои выступления на радио. 9 января он заявил общенациональной аудитории, что «просил, умолял и делал все остальное под солнцем», чтобы «попытаться заставить мистера Рузвельта сдержать слово, которое он нам дал». Но теперь он сдался. «Надеяться на большее благодаря Рузвельту? Он обещал и обещал, улыбался и кланялся… Бесполезно ждать ещё три года. Это не Рузвельт или гибель, это гибель Рузвельта». Лонг смело перешел в наступление, обвиняя не только политику президента, но и его личность: «Когда я увидел, что он проводит все своё свободное время с крупными партнерами мистера Джона Д. Рокфеллера-младшего, с такими людьми, как Асторы и компания, мне, наверное, следовало бы иметь больше здравого смысла, чем верить, что он когда-нибудь разрушит их большие состояния, чтобы дать массам достаточно, чтобы покончить с бедностью». Вскоре «Королевская рыба» стала называть Рузвельта «рыцарем Нурмахала» (яхта Винсента Астора, на которой Рузвельт часто отдыхал).[415]

Передачи Лонга регулярно вызывали более ста тысяч писем поддержки. Через год организованное на национальном уровне общество «Разделим наше богатство» заявило о пяти миллионах членов, что, возможно, является преувеличением, но, по крайней мере, примерно свидетельствует о национальной аудитории, которую пробудил Лонг. Лонг начал обращаться к другим диссидентам. «У отца Кофлина чертовски хорошая платформа, — говорил Лонг, — и я на сто процентов за него… То, что он думает, мне по душе». То, что думали Кофлин и Лонг, имело смысл для многих американцев, мистифицированных Депрессией и все ещё страдающих от постоянного зрелища нужды на фоне изобилия. В Висконсине официальный орган «Ла Фоллетс», газета «Прогрессив», написала в редакционной статье, что она не согласна «со всеми выводами, к которым пришли отец Кофлин и сенатор Лонг, но когда они утверждают… что огромное богатство этой страны должно быть более справедливо распределено для более изобильной жизни народных масс, мы от всего сердца согласны с ними».[416] Лонг обратился с предложением к таунсендитам и тем, кто пережил фиаско EPIC в Калифорнии. Весной 1935 года Майло Рино представил его на съезде Фермерской праздничной ассоциации в Де-Мойне. «Верите ли вы в перераспределение богатства?» — спросил Лонг.

Более чем десятитысячная толпа ответила единодушным «Да!». «Я могу захватить этот штат, как вихрь», — ликовал Лонг. В марте 1935 года Лонг выступал в Филадельфии перед восторженной толпой. Осмотрев сцену, бывший мэр Филадельфии сказал: «Здесь 250 000 голосов Лонга».[417] «Я скажу вам здесь и сейчас, — заявил Лонг репортерам несколько месяцев спустя, — что Франклин Рузвельт не будет следующим президентом Соединенных Штатов. Если демократы выдвинут Рузвельта, а республиканцы — Гувера, следующим президентом будет Хьюи Лонг».[418]

В окружении Рузвельта эти заявления воспринимались всерьез. Вечером 4 марта 1935 года в общенациональной радиопередаче NBC, посвященной второй годовщине инаугурации Рузвельта, Хью Джонсон, все ещё преданный Рузвельту, несмотря на то, что всего за несколько месяцев до этого был уволен с поста директора NRA, обрушил свою устрашающую силу инвектив на «великого луизианского демагога и этого политического падре». Джонсон жаловался, что Лонг и Кофлин «не имеют ни образования, ни знаний, ни опыта, чтобы провести нас через лабиринт, который озадачивает умы людей с начала времен… Эти два человека бушуют по всей земле, проповедуя не строительство, а разрушение, не реформу, а революцию». И, предупреждает Джонсон, они находят восприимчивую аудиторию. «Вы можете смеяться над отцом Кофлином, можете фыркать над Хьюи Лонгом, но эта страна никогда не была под большей угрозой».[419]

Луис Хау, самый доверенный и верный советник Рузвельта, внимательно следил за явлениями Кофлина и Лонга. В начале 1935 года он отправил президенту копию письма от банкира из Монтаны, «который, как никто другой, был обращен в веру Хьюи Лонгом… Именно за такими симптомами, я думаю, мы должны следить очень внимательно», — наставлял Хау.[420] Вскоре после этого генеральный почтмейстер и председатель Демократического комитета Джеймс Фарли заказал тайный опрос, чтобы «выяснить, много ли клиентов привлекают выступления Хьюи по поводу его программы „Разделяй богатство“… Мы внимательно следили за тем, что Хьюи и его политические союзники… пытаются сделать». Результаты удивили и огорчили Фарли. Опрос показал, что Лонг, баллотирующийся в президенты от третьей партии, может привлечь до четырех миллионов голосов, что составляет около 10 процентов от ожидаемого количества голосов в 1936 году. Опрос Фарли также показал, что Лонг преуспел в превращении себя в национальную фигуру, имеющую силу как на Севере, так и на Юге, как в промышленных центрах, так и в сельских районах. «Легко представить себе ситуацию, — заключил Фарли, — при которой Лонг, набрав более 3 000 000 голосов, мог бы иметь баланс сил на выборах 1936 года». Например, опрос показал, что он будет иметь до 100 000 голосов в штате Нью-Йорк, который является ключевым штатом в любых национальных выборах; «и голос такого размера может легко означать разницу между победой или поражением… Такое количество голосов……будет в основном на нашей стороне, и результат может обернуться катастрофой». Рузвельт разделял эту оценку. «Лонг планирует стать кандидатом типа Гитлера на пост президента в 1936 году», — сказал он Уильяму Э. Додду, своему послу в Германии. «Он думает, что на съезде демократов у него будет сто голосов. Затем он будет выдвигаться как независимый кандидат от прогрессистов Юга и Среднего Запада… Таким образом он надеется разгромить демократическую партию и поставить реакционного республиканца. Это приведет страну к 1940 году в такое состояние, что, по мнению Лонга, он станет диктатором. На самом деле некоторые южане смотрят в эту сторону, и некоторые прогрессисты дрейфуют в этом направлении… Таким образом, ситуация зловещая».[421]

Лонг, по словам обеспокоенного сенатора-демократа, «блестящ и опасен. Он трудолюбив и обладает большими способностями. Депрессия усилила радикализм в этой стране — никто не знает, насколько. Лонг делает все возможное, чтобы объединить его политически в 1936 году… Мы вынуждены предлагать и принимать многие вещи в „Новом курсе“, которые в противном случае мы бы не приняли, потому что мы должны предотвратить объединение недовольных вокруг него. Президент — единственная надежда консерваторов и либералов; если его программа будет ограничена, ответом может стать Хьюи Лонг».[422]

Подобные комментарии заставили многих историков утверждать, что Рузвельт, который в 1935 году собирался выдвинуть несколько кардинальных предложений по реформам, сделал это в основном под давлением Лонга и Кофлина. Без этих демагогов, подразумевается, настоящего «Нового курса» могло бы и не быть, а то, что в нём было от либерализма, было вырвано у неохотного, темпераментноконсервативного Рузвельта только под угрозой его собственного политического исчезновения. Даже сын Рузвельта Эллиотт утверждал, что вся эпохальная законодательная программа 1935 года — знаковые законы, составившие то, что иногда, и несколько ошибочно, называют «вторым Новым курсом», включая Закон о чрезвычайных ассигнованиях, Закон о банковской деятельности, Закон о национальных трудовых отношениях Вагнера, Закон о холдинговых компаниях коммунального хозяйства, Закон о социальном обеспечении и Закон о налоге на богатство — была «разработана, чтобы выбить почву из-под ног демагогов».[423]

Это суждение, безусловно, преувеличено. Многие из мер, которые были приняты в 1935 году, — в первую очередь Закон о социальном обеспечении, самый значительный из достижений «Нового курса», — были приняты задолго до того, как «демагог и падре» устроили свою трапезу. Рузвельт и Гарри Хопкинс стремились к серьёзным изменениям в политике помощи с зимы 1933–34 годов. Банковская реформа стояла на повестке дня «Нового курса» с первых «Ста дней». Сенатор Роберт Вагнер годами добивался принятия политики, подобной той, что была воплощена в законопроекте о национальных трудовых отношениях. Реформа коммунального хозяйства была одним из главных приоритетов Рузвельта, когда он был губернатором Нью-Йорка. Что касается социального обеспечения, то Рузвельт одобрил его основную концепцию ещё в 1930 году. Только Закон о налоге на богатство действительно отвечает описанию политической инициативы Рузвельта, предпринятой в качестве прямого ответа на агитацию Кофлина и Лонга.

И ВСЕ ЖЕ, если Куглин и Лонг не навязывали второй «Новый курс» сопротивляющемуся Рузвельту, они угрожали его захватить. Президент был вынужден упрямиться и защищать свою программу от опасности, что радикальная волна может сбить её с пути финансовой стабильности и политического благоразумия. «Я борюсь с коммунизмом, Хьюи Лонгом, Кофлином, Таунсендом», — сказал Рузвельт журналисту в начале 1935 года, но в данный момент он боролся с ними не для того, чтобы перехватить у них дух. Он уже давно накопил достаточно грома в своём собственном законодательном арсенале. Выступая за принятие Закона о налоге на богатство и в ходе президентской кампании 1936 года, Рузвельт в конечном итоге, вероятно, боролся с огнём, подражая некоторым наиболее конфронтационным высказываниям радикалов. Но в настоящее время он работал, как он объяснял, «чтобы спасти нашу систему, капиталистическую систему», от «сумасбродных идей». Неизменный курс, никаких отклонений влево или вправо — такова была стратегия на 1935 год.[424]

Рузвельт основывал эту стратегию на проницательных политических расчетах. В письме своему бывшему соратнику времен Вудро Вильсона, полковнику Эдварду М. Хаусу, Рузвельт в феврале 1935 года дал подробный анализ политической оппозиции, с которой он столкнулся. В неё входили консервативные республиканцы старой закалки, «более либеральные республиканцы» и «прогрессивные республиканцы вроде Ла Фоллетта, Каттинга, Ная и т. д., которые в любом случае заигрывают с идеей третьего партийного билета, зная, что такой третий билет будет побежден, но что он нанесет поражение нам, изберет консервативного республиканца и вызовет полный поворот далеко влево до 1940 года. Все эти республиканские элементы, — продолжал Рузвельт, — флиртуют с Хьюи Лонгом и, возможно, финансируют его. Третий прогрессивный республиканский билет и четвертый билет „Разделяй богатство“, по их мнению, сокрушат нас… Несомненно, все это опасная ситуация», — признал Рузвельт. Но он прохладно добавил, что «когда дело дойдет до шоу-дауна, эти парни не смогут лечь в одну постель».[425]

Возможно, Рузвельт также почувствовал что-то в окружении Лонга и Кофлина, что историк Алан Бринкли позже положил в основу своего анализа их привлекательности в эпоху депрессии. По мнению Бринкли, мужчины и женщины, которых привлекали Лонг и Кофлин, не были самыми отчаянно бедными. Скорее, это были люди, которым «было что защищать: с трудом завоеванный статус представителя рабочей элиты, образ жизни, смутно напоминающий средний класс, часто скромные инвестиции в дом… Это были люди, которым было что терять… Их объединяло то, что им грозило вступление в мир скромных достижений среднего класса».[426] Другими словами, они были представителями той мелкобуржуазной социальной прослойки, которую Алексис де Токвиль давным-давно назвал «жаждущими и опасающимися людьми с небольшой собственностью». Они представляли собой характерный класс, сформировавшийся в изменчивых и нестабильных условиях американской демократии. «Они любят перемены, — заметил Токвиль, — но боятся революций… Они постоянно и тысячами способов чувствуют, что могут потерять в результате одной из них».[427] Короче говоря, они никогда, даже в период депрессии, не были тем материалом, из которого можно было бы создать подлинно революционные движения. Они могли время от времени пить пьянящее риторическое варево демагогов, но в конечном итоге они делали свой основной политический бизнес на простой воде. Настоящая угроза, которую представляли собой демагоги, заключалась не в том, что они революционизируют эту непокорную массу и используют её, чтобы грубо толкнуть страну влево, а в том, что им удастся на время настолько огрубить общественное мнение, настолько испортить политическую атмосферу и настолько расколоть традиционные партии, которые были обычными средствами управления, что наступит длительный период политического паралича. Не социальная революция, а застой был наихудшим возможным исходом радикальной агитации. Такую опасность Рузвельт увидел в начале 1935 года, но он был уверен, что сможет её предотвратить. И действительно, рефлексивный политический гений Рузвельта проявился в том, что вместо того, чтобы просто смириться с давлением слева, он использовал его в своих интересах. Теперь он мог убедительно доказать консервативным сторонникам, что его собственная программа, достаточно радикальная по любым объективным стандартам, является разумным оплотом против безответственного радикализма демагогов. Если другие предлагали политику недовольства, он предлагал политику возможностей. Если Кофлин и Лонг апеллировали к тёмной стороне души людей, Рузвельт следовал примеру Линкольна и обращался к лучшим ангелам их натуры. «Несколько своевременных, здравых кампаний с моей стороны этой весной или летом приведут людей в чувство», — уверенно предсказывал президент.[428]

На самом деле Рузвельт готовился к этой кампании больше года, выступив с замечательной серией обращений, включая несколько «Бесед у камина», транслировавшихся по радио на всю страну. Несмотря на часто повторяющиеся обвинения в том, что «Новому курсу» не хватало последовательной философии и что Рузвельт не обладал способностью к упорядоченному, систематическому мышлению, в этих обращениях, взятых вместе, прослеживались по крайней мере очертания структурированной и прочной социальной философии, которая составляла идеологическое сердце «Нового курса». Рузвельт отчеканил эту философию из чувства сеньориальной заботы о своей стране, которое лежало в основе его патрицианского темперамента. «В глубине души он хочет, чтобы люди были так же счастливы, как и он сам», — писал Рэймонд Моули. «Его возмущают голод и безработица, как будто это личные обиды в мире, который, как он уверен, он может сделать гораздо лучше, совершенно другим, чем он был». Рексфорд Тагвелл высказался в том же духе, описывая основополагающие цели, которые были заложены в сознании Рузвельта, когда он только вступил в должность президента: «Лучшая жизнь для всех американцев и лучшая Америка, чтобы жить в ней».[429]

В 1934 и 1935 годах Рузвельт взялся за воплощение этих чувств и обобщений в конкретное политическое кредо. Лонг и другие радикалы предоставили Рузвельту возможность полностью и конкретно сформулировать, в чём именно заключался «Новый курс». В ходе кампании 1932 года он, возможно, намеренно, оставался туманным и непостижимым, хотя в ретроспективе зародыши его зрелой политической мысли можно найти в некоторых его предвыборных выступлениях 1932 года, особенно в речи в клубе «Содружество» в Сан-Франциско. В 1933 году он проводил обескураживающую политику, порой противоречивую, и, возможно, неизбежно, у него было мало возможностей определить, какая архитектура, если таковая была, удерживала их все вместе в его голове. Но по мере того как затягивался 1934 год, Рузвельт наконец приступил к разработке для своих соотечественников своего видения будущего, в которое он надеялся их повести. Он дал нации президентский урок граждановедения, который определял не что иное, как идеологию современного либерализма. Он вдохнул новый смысл в такие идеи, как свобода и свободолюбие. Он придал новую легитимность идее правительства. Он ввел новые политические идеи, такие как социальное обеспечение. Он изменил само представление страны о себе и о том, что возможно в политическом плане. Прежде чем Франклин Рузвельт закончил свою деятельность, он изменил политическое сознание нации и её институциональную структуру до такой степени, о которой немногие лидеры до него осмеливались мечтать, не говоря уже о попытках, и которую немногие лидеры после него осмеливались оспаривать.

Он начал с истории и с меняющейся роли правительства. Как и в его обращении к выпускникам Мильтоновской академии в 1926 году, изменение было его лейтмотивом — его неизбежность и столь же неизбежное обязательство приспособиться к нему, залечить его разрывы и воспользоваться его возможностями. «В прежние времена, — сказал он в специальном послании Конгрессу 8 июня 1934 года, предвосхищая программу социального обеспечения, которую он собирался разработать, — взаимозависимость членов семей друг от друга и семей внутри небольшой общины друг от друга» обеспечивала самореализацию и безопасность. Но эти простые условия приграничья теперь исчезли. «Сложность больших сообществ и организованной промышленности делает менее реальными эти простые средства безопасности. Поэтому мы вынуждены использовать активный интерес всей нации через правительство, чтобы обеспечить большую безопасность для каждого человека, который её составляет». Федеральное правительство было создано в соответствии с Конституцией, напомнил он, «для содействия общему благосостоянию», и теперь «прямой долг правительства — обеспечить безопасность, от которой зависит благосостояние».

Безопасность — вот что было главным, единственным словом, которое в большей степени, чем любое другое, отражало то, к чему стремился Рузвельт. «Среди наших целей, — заявил он на сайте, — я ставлю на первое место безопасность мужчин, женщин и детей нации». Люди хотели, более того, они имели «право» — значительная эскалация риторики политических претензий — на три вида безопасности: «достойные дома для жизни», «продуктивная работа» и «безопасность от опасностей и превратностей жизни».

Образно кивнув в сторону своей политической правоты, в беседе у камина всего три недели спустя он своим обнадеживающим, звучным голосом объяснил, что некоторые люди «попытаются дать новые и странные названия тому, что мы делаем. Иногда они будут называть это „фашизмом“, иногда „коммунизмом“, иногда „регламентацией“, иногда „социализмом“. Но при этом они пытаются сделать очень сложным и теоретическим то, что на самом деле очень просто и очень практично… Правдоподобные искатели себя и теоретические приверженцы скажут вам о потере свободы личности. Ответьте на этот вопрос, исходя из фактов вашей собственной жизни. Потеряли ли вы какие-либо из своих прав или свобод, или конституционную свободу действий и выбора?» Он не принёс никаких извинений за свою концепцию правительства как формирующего агента в современной американской жизни. Выступая на месте строительства плотины Бонневиль на реке Колумбия летом 1934 года, он прямо сказал, что «власть, которую мы будем развивать здесь, будет властью, которая всегда будет контролироваться правительством».[430]

В последующей беседе у камина в сентябре Рузвельт углубил свои аргументы в пользу позитивного правительства, подробно процитировав известного государственного деятеля прогрессивной эпохи Элиу Рута:

Огромная сила организации [говорил Рут] объединила большие скопления капитала в огромные промышленные предприятия… настолько огромные в массе, что каждый индивидуум, участвующий в них, сам по себе совершенно беспомощен… Старая надежда на свободное действие индивидуальных воль кажется совершенно неадекватной… Вмешательство организованного контроля, который мы называем правительством, кажется необходимым.

«Организованный контроль, который мы называем правительством», — вот в чём была суть вопроса. «Люди могут расходиться во мнениях относительно конкретной формы деятельности правительства в отношении промышленности или бизнеса, — заметил Рузвельт, — но почти все согласны с тем, что частное предпринимательство в такие времена, как сейчас, нельзя оставлять без помощи и без разумных гарантий, чтобы оно не разрушило не только себя, но и наш процесс цивилизации». Обращаясь к другой американской иконе, Рузвельт сказал: «Я верю вместе с Авраамом Линкольном, что „Законный объект правительства“ — делать для сообщества людей то, что они должны сделать, но не могут сделать вообще или не могут сделать так хорошо для себя в своём отдельном и индивидуальном качестве». Он добавил: «Я не сторонник возвращения к тому определению свободы, в соответствии с которым в течение многих лет свободный народ постепенно превращался в слугу привилегированных. Я предпочитаю и уверен, что вы предпочитаете более широкое определение свободы, согласно которому мы движемся вперёд к большей свободе, большей безопасности для среднего человека, чем когда-либо в истории Америки».[431]

В своём ежегодном послании к Конгрессу 4 января 1935 года Рузвельт откровенно заявил, что «социальная справедливость, больше не являющаяся далёким идеалом, стала определенной целью». Он начал подробно описывать конкретные предложения, которые сделают эту цель реальностью. «По мере того как наши меры укореняются в живой фактуре жизни, — заявил он, — единство нашей программы раскрывается перед нацией».[432]

Объединяющий дизайн этой программы принимал различные формы в разных секторах жизни страны, но общая картина второго «Нового курса», сформировавшегося в 1935 году, становилась все более ясной. В социальной сфере доминирующим мотивом была безопасность; в экономической сфере — регулирование (которое было безопасностью под другим названием); в физической сфере — плановое развитие. Во всех этих сферах общей целью была стабильность. Ни одно другое стремление не легло в основу «Второго Нового курса», и ни одно другое достижение не стало лучшим воплощением его долговременного наследия. Теперь Рузвельт стремился не просто к восстановлению, не просто к помощи, и даже не к вечному экономическому росту, который станет святым граалем для последующих поколений в социальной и политической сферах. Вместо этого Рузвельт искал новую основу для американской жизни, нечто «совершенно иное», чем то, что было раньше, по выражению Моули, нечто, что позволило бы твёрдой руке «организованного контроля, который мы называем правительством», поддерживать баланс, справедливость и порядок во всём американском обществе. Мечта Рузвельта была старой прогрессивной мечтой о наведении порядка из хаоса, о стремлении к мастерству, а не к дрейфу, о придании простым американцам хотя бы некоторой степени предсказуемости их жизни, которая была родовым правом Рузвельтов и класса патрицианских помещиков, к которому они принадлежали. Это была мечта, взращенная в умах бесчисленных реформаторов на протяжении столетия безудержной и тревожной промышленной революции; мечта, ускоренная в эпоху прогрессивных реформ молодости Рузвельта, не в последнюю очередь его собственным кузеном Теодором; мечта, возросшая до настойчивой актуальности в результате катастрофы Депрессии. Теперь эта мечта оказалась в пределах досягаемости для осуществления благодаря той же Депрессии, а также чувству возможности и политической изменчивости, которые она вызвала.[433]

9. Сезон реформ

Социальная цель… состоит в том, чтобы сделать то, что сделало бы любое честное правительство любой страны: попытаться повысить уровень безопасности и счастья большего числа людей всех профессий и во всех частях страны… дать им уверенность в том, что они не будут голодать в старости.

Франклин Д. Рузвельт, пресс-конференция 7 июня 1935 года, отвечая на вопрос: «Что бы вы сказали о социальной цели администрации?»

Пока Рузвельт путешествовал по Багамским островам на яхте Винсента Астора «Нурмахал» в первые весенние недели 1935 года, первая часть его амбициозной законодательной программы на этот год — законопроект об ассигнованиях на чрезвычайную помощь — прошла через новый состав Конгресса. Он назвал его «Большим законопроектом», и не без оснований. Законопроект предусматривал самые крупные ассигнования на мирное время за всю историю США. Он санкционировал расходы, превышающие сумму всех федеральных доходов в 1934 году. Четыре миллиарда долларов новых средств, а также 880 миллионов долларов, перераспределенных из ранее разрешенных ассигнований, должны были пойти на облегчение труда и строительство общественных сооружений.

Слово «чрезвычайный» в названии законопроекта более чем вводит в заблуждение. Рузвельт и главные архитекторы законопроекта на самом деле считали, что они борются не с преходящими нарушениями на рынках труда, а с долгосрочным, возможно, постоянным дефицитом в способности частной экономики обеспечить занятость для всех, кто её ищет. Джон Мейнард Кейнс в своей работе, над которой он в то время работал, поставит эту страшную перспективу — то, что Кейнс назвал «равновесием при менее чем полной занятости», — в центр своего анализа.[434] За полдесятилетия до этого социологи, составившие книгу Герберта Гувера «Последние социальные тенденции», были обеспокоены тем, что долгосрочная «технологическая безработица» грозит навсегда поглотить огромные слои рабочей силы, особенно менее квалифицированных и пожилых людей. Некоторым наблюдателям не требовалось сложной теории, чтобы предположить, что глубокие структурные изменения в экономике приводят к тому, что то, что раньше было почти невообразимо, теперь кажется вполне возможным. Лорена Хикок ещё весной 1934 года говорила Гарри Хопкинсу, что «похоже, мы надолго, надолго завязли в этом деле помощи… Большинство из тех, кому за 45, вероятно, НИКОГДА не вернут себе работу».[435] Сам Хопкинс вскоре заговорил о рабочих, которые «впали в профессиональное забвение, от которого их никогда не спасет частная промышленность… Пока не придёт время, если оно вообще придёт, — утверждал он, — когда промышленность и бизнес смогут поглотить всех трудоспособных работников — а это время, похоже, становится все более отдалённым по мере совершенствования управления и технологий, — мы будем иметь большое количество безработных. Разумные люди уже давно оставили в прошлом, — продолжал Хопкинс, — представление о том, что… безработные исчезнут так же резко, как они появились после 1929 года… Для них программа безопасности — единственный ответ».[436] Рузвельт также предупредил Конгресс в начале 1934 года, что правительству, возможно, придётся стать работодателем последней инстанции и оставаться им в неопределенном будущем. «В течение многих последующих лет, — сказал он, — мы будем заниматься восстановлением многих сотен тысяч американских семей». Потребность в помощи будет сохраняться «ещё долгое время», добавил он в своей «Беседе у камина» от 28 июня 1934 года. «Мы должны признать этот факт».[437]

«Большой законопроект» встретил этот факт лицом к лицу. Объясняя законопроект в своём ежегодном послании Конгрессу 4 января 1935 года, Рузвельт, наученный опытом Хопкинса с FERA и CWA, провел резкое различие между «облегчением» и «облегчением труда». Он категорически заявляет: «Федеральное правительство должно и обязано прекратить этот бизнес помощи», под которым он подразумевал «раздачу наличных денег, рыночных корзин, несколько часов еженедельной работы по кошению травы, сгребанию листьев или сбору газет в общественных парках». В словах, которые мог бы произнести Герберт Гувер, Рузвельт заявил, что такого рода помощь «вызывает духовный и моральный распад, в корне разрушающий национальные устои. Раздача помощи таким образом — это введение наркотика, тонкого разрушителя человеческого духа». Работа, с другой стороны, воспитывает «самоуважение… уверенность в себе, смелость и решительность». Поэтому федеральное правительство — «единственное государственное учреждение, обладающее достаточной властью и кредитом, чтобы справиться с этой ситуацией» — должно предложить работу примерно 3,5 миллионам безработных, но трудоспособных людей, которые в то время находились в списках помощи. (Ещё пять миллионов безработных не получали помощи и не входили в сферу действия предложения Рузвельта). Что касается примерно 1,5 миллиона нетрудоспособных получателей помощи — больных, пожилых, физически неполноценных — о них в додепрессивные времена заботились местные власти и агентства, сказал Рузвельт, и «я считаю, что в будущем о них нужно заботиться так же, как и раньше… Здравый смысл подсказывает нам, — добавил он, — что богатство, необходимое для выполнения этой задачи, существовало и по-прежнему существует в местном сообществе». Возможно, так оно и было, но для его мобилизации местные сообщества взимали новые налоги, особенно регрессивные налоги с продаж, которые с 1932 года ввел двадцать один штат. Это был лишь один из многих способов, с помощью которых Депрессия способствовала росту правительства на всех уровнях, а не только в федеральном центре в Вашингтоне.[438]

Рузвельт установил определенные критерии, которыми следует руководствоваться при расходовании средств, выделяемых на помощь работникам. Проекты должны быть постоянно полезными и желательно самоокупаемыми; они должны быть трудоемкими и платить «зарплату безопасности» больше, чем пособие, но меньше, чем частная занятость; они должны «как можно меньше конкурировать с частными предприятиями».[439] Конгресс согласился, но с одной существенной оговоркой. По настоянию старого изоляциониста сенатора Уильяма Э. Бораха из Айдахо Сенат включил оговорку, что «никакая часть ассигнований… не должна использоваться на боеприпасы, военные корабли или военное и военно-морское имущество». С этим ограничением Закон об ассигнованиях на чрезвычайную помощь стал законом 8 апреля 1935 года.[440]

Будучи омнибусной мерой, закон вдохнул новую жизнь в уже существующие агентства, такие как Гражданский корпус охраны природы и Администрация общественных работ, а также создал новые структуры. Хотя критики продолжали обвинять в том, что PWA под руководством всегда осторожного Икеса все ещё выдавало деньги из лекарственной капельницы, в конце концов Икес стал, по выражению Уильяма Лейхтенбурга, «строителем, соперничающим с Хеопсом».[441] Его работники из PWA строили дороги, школы, здания судов и больницы. Они построили мост Три-Боро, туннель Линкольна и аэропорт Ла-Гуардия в Нью-Йорке, Скайлайн-драйв в Вирджинии и Заморское шоссе во Флорида-Кис, а также мост Сан-Франциско-Окленд-Бей в Калифорнии и, используя деньги из первоначальных ассигнований PWA в 1933 году, авианосцы Yorktown и Enterprise в Ньюпорт-Ньюс и легкий крейсер Vincennes на верфи Bethlehem Steel в Куинси, штат Массачусетс.

Большой законопроект также породил многочисленный выводок новых правительственных агентств, большинство из которых были созданы по указу исполнительной власти в соответствии с беспрецедентно широкими полномочиями, предоставленными президенту Законом об ассигнованиях на чрезвычайную помощь. Администрация электрификации сельских районов (Rural Electrification Administration, REA) под руководством Морриса Ллевеллина Кука принесла дешевую электроэнергию в сельскую местность, в основном благодаря появлению сотен некоммерческих электрических кооперативов, находящихся в государственной собственности. Когда REA начала свою работу, электричество было менее чем в двух фермах из десяти; чуть более десяти лет спустя, благодаря дешевым кредитам REA, которые позволили построить генерирующие станции и протянуть линии электропередач по проселочным дорогам и через поля и пастбища, электричество появилось в девяти из десяти. Национальная молодежная администрация под руководством Обри Уильямса предоставляла работу с частичной занятостью нуждающимся старшеклассникам и студентам колледжей, тем самым поощряя молодёжь оставаться в школе и не выходить на обычные рынки труда. Администрация по переселению под руководством бывшего Брейн Трастера Рексфорда Тагвелла построила три «зелёных» пригородных городка — Гринбелт, недалеко от Вашингтона, округ Колумбия; Гринхиллс, недалеко от Цинциннати; и Гриндейл, недалеко от Милуоки — хотя этот короткий эксперимент в области городского планирования потерпел крах, когда в 1937 году он был поглощён новым агентством, Администрацией по безопасности ферм.

Крупнейшим агентством, созданным на основе Закона об ассигнованиях на чрезвычайную помощь, стала Администрация прогресса в строительстве (WPA; после 1939 года — Администрация рабочих проектов). Её возглавлял управляемый, смекалистый Гарри Хопкинс, человек, которого Хью Джонсон назвал «умом как бритва, языком как нож для снятия шкур, нравом как татарин и достаточным словарным запасом салонных ругательств… чтобы позавидовал даже скорняк».[442] В первый год работы WPA было трудоустроено более трех миллионов человек, а за восемь лет работы было трудоустроено 8,5 миллионов человек на общую сумму около 11 миллиардов долларов. Строители WPA построили полмиллиона миль автомобильных дорог, почти сто тысяч мостов и столько же общественных зданий, возвели театр Dock Street Theater в Чарльстоне и Timberline Lodge на склонах орегонской горы Худ, а также разбили около восьми тысяч парков.

WPA с самого начала была магнитом для споров. Это была федеральная программа, но такая, которая признавала избитый принцип «вся политика — местная». Рузвельт использовал её для создания местных боссов, которые, в свою очередь, поддерживали бы его национальные программы. Республиканцы жаловались, что это просто гигантская федеральная машина патронажа, работающая исключительно на благо Демократической партии. Эта критика была небезосновательной, хотя не только демократы пользовались поддержкой Рузвельта в рамках WPA. В соответствии с более широкой целью Рузвельта — создать новую, либеральную политическую коалицию — некоторые прогрессивные республиканцы также стали бенефициарами его щедрой помощи WPA. В Нью-Йорке, где в 1936 году в списках WPA числилось почти четверть миллиона человек, президент позволил мэру-республиканцу Фиорелло Ла Гуардиа иметь большой голос в распределении рабочих мест WPA. В других местах, однако, Рузвельт часто предпочитал тесно сотрудничать с наиболее укоренившимися боссами старой демократической линии. В Мемфисе, штат Теннесси, мэр-демократ Эдвард Х. Крамп требовал от работников WPA политических взносов в качестве платы за работу. Деньги WPA, как и деньги PWA, текли в цепкие руки политического спонсора сенатора от Миссури Гарри С. Трумэна, демократической машины Пендергаста в Канзас-Сити. В Иллинойсе работники WPA получали инструкции по голосованию от босса чикагских демократов Эдварда Дж. Келли. Келли отплатил за услугу неослабевающей поддержкой президента. «Рузвельт — моя религия», — говорил он. В Нью-Джерси все работники WPA должны были отчислять 3 процента от своей скудной зарплаты в пользу демократической машины Фрэнка Хейга. Легионы его врагов прозвали Хейга «Гитлером округа Хадсон». Рузвельт считал его лично отвратительным, но политически полезным.[443]

По-прежнему WPA преследовали другие противоречия, многие из которых подпитывались новой воинственностью в отношении прав обездоленных, а другие — традиционным скептицизмом в отношении «недостойных бедных». Левый журнал «Нейшн» писал, что WPA предлагает помощь рабочим «покалеченной капиталистической системы» Америки только после того, как требует от них трудиться «за депрессивную зарплату в федеральной рабочей бригаде». Но когда рабочие WPA в Нью-Йорке под руководством вдохновленного коммунистами Рабочего альянса устроили забастовку, требуя повышения зарплаты, более удачливые жители Нью-Йорка были в ярости. Три четверти из них заявили в ходе опроса, что забастовщиков следует немедленно уволить. По их словам, WPA — это «форма благотворительности, и рабочие должны быть рады тому, что получают». Другие противоречия отражали большие региональные и расовые различия в американском обществе. Чтобы получить право на работу в WPA, рабочий не мог отказаться от частной работы по ставкам оплаты, преобладающим в его или её районе. Но определить «преобладающую зарплату» было непросто. В 1936 году средняя зарплата по программе WPA составляла пятьдесят два доллара в месяц, но в самых глубоких южных штатах она достигала двадцати трех долларов в месяц. А поскольку «преобладающая» шкала оплаты труда для чернокожих на Юге была ниже, чем для белых, неграм, отказывающимся от частной работы за три доллара в неделю, могли отказать в участии в программе WPA, в то время как белым это не грозило. Аналогичные различия существовали и в оплате труда испаноязычных женщин на Юго-Западе, которым обычно предлагали работу по программе WPA только на неполный рабочий день, чтобы они не получали более высокую зарплату, чем готов был платить частный работодатель, работающий на полную ставку. Тем не менее Хопкинс стремился свести дискриминацию к минимуму, и чернокожие лидеры высоко оценили его усилия. При всей своей робости федеральное правительство становилось самым надежным политическим союзником афроамериканцев. NAACP сопротивлялась всем предложениям передать ещё больше контроля в местные руки. «Правительство — лучший начальник, который у меня когда-либо был», — сказал один чернокожий работник WPA в Северной Каролине.[444]

Поощряемый Элеонорой Рузвельт, Хопкинс также создал проекты, которые дали работу тысячам художников, музыкантов, актеров и писателей. «Черт возьми, они должны есть так же, как и другие люди», — отвечал Хопкинс неизбежным критикам.[445] В рамках Федерального художественного проекта художники и скульпторы преподавали свои ремесла в сельских школах. Он поручил художникам-монументалистам расписать почтовые отделения фресками с изображениями обычной американской жизни; многие из были написаны в простом живописном стиле портретов фламандских крестьян Брейгеля, обогащенном влиянием современных мексиканских художников-монументалистов, особенно Диего Риверы. Франклин Рузвельт, сочувственно и чутко оценивая эти порой противоречивые фрески, считал, что некоторые из них хороши, «некоторые не очень, но все они родные, человеческие, стремящиеся и живые — все они написаны их собственными людьми в их собственной стране, и написаны о вещах, которые они знают, часто смотрят на них, трогают и любят».[446] Федеральный музыкальный проект спонсировал десятки симфонических оркестров и джазовых коллективов. Пятнадцать тысяч музыкантов дали около 225 000 выступлений, включая бесплатные концерты в Центральном парке Нью-Йорка. Исследователи проекта искали исполнителей традиционных аппалачских банджо и новоанглийских гутбакетов, техасских фиддлеров, теннессийских йодлеров и индианийских кувшинных оркестров, записывая уникальный аудиоархив музыкальной истории Америки.

Федеральный театральный проект поставил такие классические пьесы Шекспира, как «Двенадцатая ночь» и «Макбет» (с полностью чёрным актерским составом). Также были поставлены современные произведения, такие как «Этого здесь не может быть», адаптация провокационного бестселлера Синклера Льюиса 1935 года, изображающего приход к власти американского фашистского движения. Сам Льюис сыграл роль своего героя, Доремуса Джессапа, в нью-йоркской постановке. Выезжая на гастроли, «Театральный проект» привозил пьесы, водевили и шоу марионеток в бесчисленные маленькие города. Он разработал новаторскую постановку под названием «Живая газета», инсценируя заголовки новостей в таких пьесах, как «Тройной А», «Власть» и «Одна треть нации». Аудитория Федерального театрального проекта составила более тридцати миллионов человек, прежде чем программа была упразднена в 1939 году на фоне обвинений в том, что она распространяла пропаганду «Нового курса» и скандально поощряла смешение чёрных и белых в своих сценических постановках.

Федеральный проект писателей, четвертый и самый известный в квартете художественных программ WPA, известных под общим названием Federal One, привлек писателей к работе над серией «Американский путеводитель» — чрезвычайно популярным набором путеводителей по каждому из штатов, крупным городам и межштатным автомагистралям. Путеводители WPA, писал критик Альфред Казин, «вылились в необыкновенный современный эпос… Дорога за дорогой, город за городом, под аллювием индустриальной культуры двадцатого века», путеводители отразили внезапно обострившийся в эпоху депрессии голод по знанию «всего американского прошлого, потребность дать… Америке „Нового курса“ фундамент в американском наследии».[447] Исследователи проекта «Писатели» также брали интервью у бывших рабов и записывали их угасающие воспоминания в пронзительных рассказах, которые ярко сохраняли человеческое лицо этого своеобразного института. Фольклористы, финансируемые из федерального бюджета, записывали мрачные истории жизни чернокожих издольщиков и аппалачских ворчунов и опубликовали многие из них в замечательном сборнике воспоминаний «Это наши жизни» в 1939 году.

Художественное и литературное излияние годов Депрессии, в значительной степени поддерживаемое Федерацией Один, представляло собой то, что Казин вскоре назовет «одним из самых замечательных явлений эпохи кризиса… Какую бы форму ни принимала эта литература — путеводители WPA по штатам и дорогам… полусентиментальный, полукоммерческий новый фольклор…; бесконечная документация о лишённых собственности людях в американской жизни — она свидетельствовала о необычайном национальном самоанализе… Никогда ещё нация не казалась такой голодной до новостей о себе».[448] Американцы хотели, чтобы новости были прямыми, не приправленными искусством вымысла, а подавались в документальных репортажах и, особенно, в неопосредованных образах фотографии и кино. (Журнал Life, полностью посвященный фоторепортажам, ознаменовал рост популярности этого средства массовой информации своим первым появлением в 1936 году). В ошеломляющем параде книг, как словесных, так и фотографических, американцы увидели многоликую страну, как никогда прежде: не только в рабских рассказах WPA и в книге These Are Our Lives, но и в портретах фермеров-арендаторов Уокера Эванса и Джеймса Эйджи в Let Us Now Praise Famous Men и Эрскина Колдуэлла и Маргарет Борк-Уайт в You Have Seen Their Faces; в книге Доротеи Ланж и Пола С. Тейлор в саге «Чаша пыли», «Американский исход»; в приземленных социальных репортажах Эдмунда Уилсона «Американский переполох» и Луиса Адамика «Моя Америка»; в простом перечислении географических названий и суровых образах прерий, рек и лесов в фильмах Паре Лоренца «Плуг, разбивший равнину» и «Река».

Большая часть этого художественного комментария была открыто критична по отношению к Америке, которую она открывала. Но Казин и другие заметили в ней и кое-что ещё — её постоянный подтекст патриотического национализма, её «силу утверждения», её стремление «любить то, что она знала».[449] Как будто американский народ в тот самый момент, когда ему предстояло осуществить больше социальных, политических и экономических инноваций, чем когда-либо в своей истории, почувствовал потребность бросить долгий и нежный взгляд на своё прошлое, прежде чем распрощаться с большей его частью, потребность инвентаризировать, кем они были и как они жили, сопоставить свою страну и свою культуру, чтобы измерить расстояние, пройденное в будущее, которое обещал Франклин Рузвельт.

ЕСЛИ БЫ РУЗВЕЛЬТ добился своего, «Большой счет» был бы ещё больше. Он рассматривал его как часть единого комплексного плана по обеспечению нынешней помощи, будущей стабильности и постоянной безопасности. Хотя Рузвельт разработал свою сложную схему с бесконечно большей финансовой точностью, чем доктор Фрэнсис Таунсенд, большая часть рассуждений президента о безопасности — то, что вскоре станет называться «социальным обеспечением», — основывалась на предпосылке, мало отличающейся от предпосылки врача из Лонг-Бич: чрезмерная конкуренция на рынках труда снижает заработную плату, распространяет страдания, а не доходы, сужает совокупную покупательную способность экономики и создает особые трудности для пожилых людей. Как и Таунсенд, Рузвельт был полон решимости найти способ «избавиться от излишков рабочей силы», в особенности от тех, кто старше шестидесяти пяти лет. По мнению президента, федеральное правительство должно было обеспечить немедленную помощь трудоспособным работникам, став работодателем последней инстанции, даже при возвращении традиционных функций социального обеспечения штатам. Страхование от безработицы смягчило бы ущерб от будущих экономических спадов, поддержав как уровень жизни отдельных работников, так и общую потребительскую способность экономики. И самое главное, на длительный период времени конкуренция в сфере оплаты труда будет снижена, чистая покупательная способность стабилизирована, а пожилые люди будут защищены за счет полного исключения пожилых работников из состава рабочей силы с помощью системы гарантированных государством пенсий по старости. «Если бы лекарство доктора Таунсенда было хорошим средством, — насмехался авторитетный колумнист Уолтер Липпманн, — то чем больше людей страна могла бы найти для поддержания безделья, тем лучше ей было бы».[450] Тем не менее, одна из версий этой, на первый взгляд, нелепой идеи действительно лежала в основе мышления Рузвельта. Гуманитарные соображения, несомненно, выступали против труда стариков не меньше, чем против детского труда. Но изъятие из рабочей силы как молодых, так и пожилых людей имело и холодную экономическую логику. В депрессивной Америке продуктивной работы хватало только на многих, рассуждал президент. Принудительный простой одних был ценой обеспечения прожиточного минимума для других.

Таков был грандиозный замысел Рузвельта. Он рассматривал все три элемента — облегчение труда, страхование от безработицы и пенсии по старости — как части единого целого, комплексной стратегии, призванной вывести страну на путь к устойчивой экономической и социальной стабильности. Но по совету помощников, обеспокоенных эффективностью законодательства, а также конституционными проблемами, он разделил многокомпонентный пакет на две части. Закон об ассигнованиях на чрезвычайную помощь касался только самых насущных целей. Большинству порожденных им агентств суждено было просуществовать не более десяти лет. Более долгосрочные функции грандиозного замысла Рузвельта — страхование по безработице и пенсии по старости — были включены в отдельный законодательный акт, ставший знаковой мерой, наследие которой сохранилось и изменило структуру американской жизни: Закон о социальном обеспечении.

Ни одна другая мера «Нового курса» не имела более серьёзных последствий и не олицетворяла собой сам смысл «Нового курса». Ни одна другая мера не раскрыла более полно запутанный клубок человеческих потребностей, экономических расчетов, идеалистических представлений, политического давления, партийных маневров, актуарных прогнозов и конституционных ограничений, из которых Рузвельт был вынужден сплести свою программу реформ. Мучительно продевая каждую из этих нитей через иголку законодательного процесса, Рузвельт начал с Закона о социальном обеспечении вязать ткань современного государства всеобщего благосостояния. В конечном итоге это будет своеобразная одежда, которая могла быть создана только в Америке и, возможно, только в условиях эпохи депрессии.[451]

Никто лучше министра труда Фрэнсис Перкинс не знал необычных возможностей того места и времени. В середине 1934 года президент поручил ей возглавить комитет кабинета министров по подготовке закона о социальном обеспечении для представления в Конгресс. (В его состав также входили министр финансов Генри Моргентау, генеральный прокурор Гомер Каммингс, министр сельского хозяйства Генри Уоллес и администратор службы помощи Гарри Хопкинс). «Настало время, прежде всего, — писал Перкинс, — прозорливо отнестись к будущим проблемам безработицы и незащищенной старости». Президент разделял это чувство срочности и возможности. Сейчас настало время, сказал он Перкинсу в 1934 году, когда «мы должны начать, иначе это никогда не начнётся».[452]

Перкинс привнесла в свою работу здравый практицизм своих предков из Новой Англии, иногда покровительственное сострадание среды социальных работников, в которой она в молодости работала в Халл-Хаусе Джейн Аддамс, и большой фонд политических ноу-хау, накопленный за время её карьеры в качестве рабочего лоббиста и промышленного комиссара в Нью-Йорке. В своей фирменной фетровой шляпе с трикорогом, с овальным лицом, подчеркнутым тем, что один из руководителей профсоюзов назвал её «глазами василиска», Перкинс превратилась из романтичной выпускницы Маунт-Холиока, которая пыталась продавать истории о настоящей любви в целлюлозные журналы, в зрелую, смертельно серьёзную борцунью за обездоленных. Простая в общении, просто одетая и обезоруживающе прямая, она, по мнению некоторых, обладала скорее серьезностью, чем остроумием. Её часто свинцовая болтовня на заседаниях кабинета раздражала не одного из её коллег-мужчин. Один женоненавистник назвал её «бесцветной женщиной, которая говорит так, будто проглотила пресс-релиз». Другой ещё более необоснованно обвинил её в том, что она носит платья, «разработанные в Бюро стандартов».[453]

«Мадам Секретарь», — предпочитала называть себя Перкинс, гордясь своим статусом первой женщины-члена кабинета министров. Своим положением она была обязана не только долгому содружеству с Элом Смитом и Франклином Рузвельтом в борьбе за реформы в Нью-Йорке, но и растущему влиянию организованной женской фракции в Демократической партии. Возглавляемая Мэри «Молли» Дьюсон, главой женского отдела партии, эта группа успешно лоббировала назначение Перкинс после избрания Рузвельта в 1932 году. Как и Дьюсон, и другие прогрессивные реформаторы её поколения, особенно женщины, Перкинс глубоко переживала пожар 1911 года в нью-йоркской компании Triangle Shirtwaist Company, когда 146 работниц сгорели в горящей фабрике, аварийные выходы которой были закрыты на болты. Она руководила расследованием этой трагедии, проведенным Комиссией штата по фабрикам, в результате которого было принято законодательство, обязывающее обеспечивать безопасность и защиту рабочих мест, особенно женщин. Пожар в Треугольнике и его последствия придали мощный импульс прогрессивному движению за государственный контроль над промышленностью, а его уроки впечатались в сознание многих «новых курсовиков». (Франклин Рузвельт прямо упомянул об этом на пресс-конференции 3 мая 1935 года, объясняя необходимость регулирования промышленности; Роберт Вагнер мог вспомнить мельчайшие подробности трагедии в Треугольнике четверть века спустя). Безусловно, эпизод с пожаром в Треугольнике сформировал подход Фрэнсис Перкинс к подобным вопросам на всю жизнь. Он укрепил её убежденность в том, что многие работодатели, предоставленные сами себе, не могут рассчитывать на честные отношения со своими работниками. Он также укрепил её веру в то, что просвещенные реформаторы из среднего класса могут сделать для рабочего класса больше и лучше с помощью мудрого законодательства, чем рабочие могут сделать для себя с помощью профсоюзной организации, и сделать это более эффективно, без неприятных промышленных конфликтов и затяжных социальных потрясений.

Аналогичный расчет на упреждение заставил Отто фон Бисмарка провести законы об обязательном социальном страховании через германский рейхстаг в 1880-х годах и побудил правящие партии многих других европейских стран последовать этому примеру в последующие полвека. Но вплоть до 1930-х годов в индивидуалистических и свободолюбивых Соединенных Штатах Америки ни одно из сопоставимых движений не получило достаточной поддержки ни со стороны правителей, ни со стороны реформаторов. Тем временем американское рабочее движение, возглавляемое упрямым Сэмюэлем Гомперсом, с его глубокой антипатией к тому, чтобы полагаться на правительство в чем-либо, кроме защиты права рабочих на организацию, выступило против таких планов. Даже после смерти Гомперса в 1924 году, вплоть до 1932 года, его Американская федерация труда отвергала всеобъемлющее законодательство о помощи трудящимся классам и продолжала настаивать на том, чтобы выторговывать льготы по частям, от профсоюза к профсоюзу и от магазина к магазину. В результате Соединенные Штаты, практически одни среди современных индустриальных стран, столкнулись с Депрессией, не имея никакой национальной системы, которая компенсировала бы потери в зарплате из-за безработицы или обеспечивала бы пожилых людей. Только в одном американском штате, Висконсине, существовала финансируемая государством программа страхования от безработицы, и она была создана только в 1932 году, а её реализация затянулась до 1934 года. Что касается пенсий, то к началу депрессии в более чем дюжине штатов были приняты законы о страховании по старости, но они были так ужасно недофинансированы, что, по одной из оценок, в 1929 году только около двенадцати сотен неимущих пожилых людей страны получили выплаты из государственных планов, и их чеки составили всего 222 000 долларов за год, менее двухсот долларов на каждого получателя. Многие военные ветераны и федеральные государственные служащие, а также государственные служащие, такие как полицейские, пожарные и учителя, были охвачены пенсионным обеспечением, как и около 15 процентов работников частной промышленности. Однако Депрессия сильно подорвала способность муниципалитетов и корпораций выполнять пенсионные обязательства даже перед теми немногими счастливчиками. Многие частные пенсионные планы просто закрылись в годы после кризиса. Другие резко сократили выплаты.[454]

Для подавляющего большинства рабочих, не имевших никакого пенсионного обеспечения, сама мысль о выходе на пенсию была немыслима. Большинство пожилых рабочих трудились до упаду или увольнения, а затем бросались либо на милость своих семей, либо на явно менее нежные милости местного агентства социального обеспечения. Десятки тысяч пожилых людей провели свои последние дни в 1920-х годах в почти тринадцати сотнях городских и окружных «домов престарелых». Из 8 процентов населения, которым в 1935 году было больше шестидесяти пяти лет — доля, которая с начала века более чем удвоилась, а к концу столетия возрастет до 12 процентов, — почти половина находилась на том или ином пособии. По мере того как диетические и медицинские усовершенствования неуклонно удлиняли продолжительность жизни и увеличивали когорту пожилых людей, эта проблема могла только усугубляться.

Проблема выплаты пособий по старости имеет долгую историю. Платформа Прогрессивной партии 1912 года призывала к выплате пенсий по старости. Ряд лоббистов, включая Американскую ассоциацию трудового законодательства, Американскую ассоциацию по обеспечению старости и Братский орден орлов, выступали за страхование по старости задолго до того, как доктор Таунсенд отправил своё роковое письмо в 1934 году. Рузвельт высказался в поддержку этой идеи на конференции губернаторов в Солт-Лейк-Сити в 1930 году. В платформе Демократической партии 1932 года партия Рузвельта обещала «страхование от безработицы и старости по законам штатов».

Для достижения этой цели сенатор от Нью-Йорка Роберт Вагнер и представитель Мэриленда Дэвид Дж. Льюис выступили соавторами законопроекта о страховании от безработицы, когда открылась новая сессия Конгресса в 1934 году. Законопроект Вагнера-Льюиса занял своё место рядом с законопроектом Дилла-Коннери о пенсиях по старости, который проходил через Конгресс с 1932 года и был положительно принят комитетом. Вместе эти два законопроекта в значительной степени способствовали выполнению обещаний демократической платформы 1932 года. Однако, к огорчению их спонсоров, президент дистанцировался от обеих мер. Фрэнсис Перкинс знала, почему. Президент намеревался взять эти вопросы в свои руки. Он направил бы специальное послание Конгрессу, назначил бы президентскую комиссию для разработки законопроекта и использовал бы её работу для просвещения общественности о социальном страховании, и не в последнюю очередь о своей собственной приверженности ему. «Если это возможно, — объяснил Перкинс молодому помощнику, временно обескураженному неуверенностью президента, — это будет вопросом предвыборной кампании».[455]

С самого начала президент вынашивал далеко идущие идеи о системе социального обеспечения, которую он себе представлял. «Нет причин, по которым каждый житель Соединенных Штатов не должен быть охвачен системой социального обеспечения», — размышлял он в разговоре с Перкинсом. «Я не вижу причин, по которым каждый ребёнок со дня своего рождения не должен быть членом системы социального обеспечения. Когда он начинает взрослеть, он должен знать, что будет получать пособия по старости непосредственно от системы страхования, которой он будет принадлежать всю свою жизнь. Если он не работает, он получает пособие. Если он болен или калека, он получает пособие… И нет никаких причин, почему только промышленные рабочие должны получать от этого выгоду. Все должны участвовать в этом — и фермер, и его жена, и его семья. Я не вижу причин для этого», — продолжал Рузвельт, в то время как Перкинс качала головой, глядя на эти президентские рассуждения. «Я не вижу причин для этого. От колыбели до могилы — от колыбели до могилы — они должны быть в системе социального страхования».[456]

Возможно, это был идеальный исход для президента, но он, как никто другой, понимал, что ему придётся смягчить это видение в кузнице политической и финансовой реальности. Большая часть страны, и не в последнюю очередь южные демократы, составлявшие большинство в конгрессе от его партии, по-прежнему с подозрением относились к любым формам социального страхования. Поэтому Перкинс с суровым благоразумием янки приступила к работе в более практическом ключе. Летом 1934 года она созвала Комитет по экономической безопасности (CES) — консультативный орган, состоящий из технических экспертов, которые должны были выработать точные условия законодательства о социальном обеспечении. Она проинструктировала CES в словах, которые красноречиво говорили о её чувствительности к новизне и трудностям того, за что они собирались взяться. «Я помню, как подчеркивала, — писала она позже, — что президент уже высказался в пользу программы социального страхования, но им осталось сделать её практически осуществимой. Мы ожидали, что они, — вспоминала она в отрывке, который многое говорит о её проницательной оценке американской политической культуры 1930-х годов, — будут помнить, что это были Соединенные Штаты в 1934–35 годах. Мы надеялись, что они дадут рекомендации, основанные на практическом знании потребностей нашей страны, предрассудков нашего народа и наших законодательных привычек».

Потребности страны были достаточно очевидны. Но что делать с этими предрассудками и привычками? И что, в частности, делать с фразой «по законам штатов» в платформе демократов? Немногие вопросы вызывали более глубокие сомнения у планировщиков CES. Учитывая мобильность американских рабочих и очевидную желательность единообразия национальных законов, большинство экспертов CES настаивали на том, что централизованная, управляемая из федерального бюджета система социального страхования была бы наиболее справедливой и простой в управлении. Разнообразные системы штатов они считали совершенно непрактичными. Однако глубоко укоренившиеся традиции прав штатов бросали вызов этому здравому подходу, равно как и широко распространенные сомнения в конституционных полномочиях федерального правительства действовать в этой сфере.

Томас Элиот, молодой главный советник CES, получивший образование в Гарварде и сыгравший важную роль в разработке окончательного варианта законопроекта, прежде всего беспокоился о «вездесущем вопросе конституционности». Элиот знал, что федеральные суды низшей инстанции уже вынесли сотни судебных запретов на другие меры «Нового курса». Конституционные проверки NRA и ААА дошли до Верховного суда. Там четыре судьи — «батальон смерти», в который входили судьи МакРейнольдс, Батлер, ВанДевантер и Сазерленд, — как известно, враждебно относились практически к любому расширению федеральной власти над промышленностью и торговлей, не говоря уже о гораздо более смелых нововведениях в виде федеральных инициатив, касающихся занятости и старости. Элиот размышлял о том, что «я не могу честно заверить комитет, что национальный план……будет поддержан Верховным судом».

Политические расчеты в том волнующемся 1934 году также сыграли свою роль в том, что планировщики отказались от чисто федеральной системы социального обеспечения. Когда президенту была предложена идея федерализации всей программы социального страхования, он быстро ответил: «О нет, мы должны оставить все, что можем, штатам. Вся власть не должна быть в руках федерального правительства. Только подумайте, что произойдет, если вся власть будет сосредоточена здесь, а президентом станет Хьюи Лонг!»[457]

Вопреки здравому смыслу, эксперты CES смирились с тем, что им придётся довольствоваться смешанной системой федерации и штатов. Перкинс утешала себя тем, что если Верховный суд признает федеральные аспекты закона неконституционными, то, по крайней мере, законы штатов останутся. Пусть они не будут единообразными, но это лучше, чем ничего.

В этих условиях КЭС приступил к выполнению своей судьбоносной задачи. Поначалу Рузвельт поручил группе разработать действенное законодательство не только по страхованию безработицы и пенсиям по старости, но и, отражая самые безудержные амбиции президента, по созданию национальной системы здравоохранения. Политические препятствия на пути к этой последней цели обрекали её практически с самого начала. Положения о здравоохранении должны были сохраниться в заключительном акте лишь в виде остатков, в виде небольших грантов штатам на программы здравоохранения в сельской местности и услуги для инвалидов.

Страхование по безработице представляло собой огромную загадку. Желание президента «оставить все, что мы можем, штатам», а также конституционные сомнения, которые нависали над любой федеральной инициативой, создали жесткую матрицу, в рамках которой пришлось работать разработчикам плана CES. План Висконсина, обязывающий отдельных работодателей создавать резервные фонды для помощи безработным, уже был в силе. Несколько других штатов рассматривали возможность принятия аналогичных законов, часто с важными отличиями, например, требованием отчислений как от работников, так и от работодателей или созданием единого фонда, управляемого штатом, а не разрозненных резервов, управляемых отдельными компаниями. Но в отсутствие национальной системы штаты, принимающие подобные законы, оказываются в невыгодном конкурентном положении. «Нужно найти какой-то способ, — размышлял Элиот, — чтобы побудить все штаты принять эти законы — но какой? Как?»[458]

У судьи Верховного суда Луиса Д. Брандейса был ответ. Он давно и страстно интересовался проблемой страхования от безработицы. Ещё в 1911 году он писал, что «главным злом в жизни рабочего является нерегулярность занятости». (Это суждение было повторено в классическом исследовании Роберта и Хелен Меррелл Линд «Миддлтаун» десятилетием позже, когда они назвали «нерегулярность занятости» основным фактором, определяющим разницу между жизненными траекториями рабочего и среднего классов). Теперь, будучи действующим судьей Верховного суда, Брандейс не мог сам открыто вмешиваться в процесс разработки законопроекта. Но через посредничество своей дочери Элизабет, вышедшей замуж за Пола А. Раушенбуша, директора Висконсинского плана страхования от безработицы, семидесятисемилетний юрист, маневрируя из-за кулис, оказал глубокое влияние на разработку Закона о социальном обеспечении.

Летом 1933 года Раушенбуши посетили летний дом Брандейса на Кейп-Коде. Обрадованные недавно принятым в Висконсине законом, они задались вопросом, как он может стать образцом для национального законодательства. Проницательный старый судья провокационно предложил им ознакомиться с решением Верховного суда по делу 1926 года «Флорида против Меллона». Это дело возникло в результате кампании по продаже недвижимости во Флориде богатым северным пенсионерам, стремящимся к солнцу, с напоминанием о том, что во Флориде нет налога на наследство. Штаты морозного пояса, чьи доходы частично зависели от налогообложения наследства этих потенциально мигрирующих миллионеров, после этого стали искать способы борьбы с тем, что они считали несправедливым конкурентным преимуществом Флориды. Они убедили Конгресс принять федеральный налог на наследство с оговоркой, что наследники умерших из штата с собственным налогом на наследство могут вычесть из своих федеральных налоговых обязательств сумму, причитающуюся штату. И все, налоговые преимущества «Солнечного штата» исчезли. Но Флорида возразила на том основании, что федеральный закон неконституционно заставляет штаты вводить налог на наследство под страхом потери налогооблагаемых доходов для федерального правительства. Верховный суд единогласно отклонил жалобу Флориды и оставил федеральный закон в силе.

Этот механизм зачета налогов, ловко вбитый Брандейсом в головы его дочери и зятя, был тем механизмом, с помощью которого штаты можно было конституционно принудить к принятию законов о страховании от безработицы. Таким образом, дело «Флорида против Меллона» помогло написать новую главу в истории американского федерализма. Как и другие события эпохи «Нового курса», он стал ещё одним средством, с помощью которого расширение федеральной власти происходило не за счет уменьшения власти штатов, а, наоборот, способствовало росту правительства и на уровне штатов.

В начале января 1934 года Элизабет Брандейс Раушенбуш поделилась с секретарем Перкинсом своими соображениями по поводу этой линии рассуждений. По настоянию Перкинса воодушевленный Элиот включил функцию зачета налогов в часть законопроекта о социальном страховании по безработице. Штаты оказались бы перед выбором: разрабатывать свои собственные программы страхования от безработицы или наблюдать, как налоговые поступления уходят в Вашингтон для финансирования федеральной программы по безработице. Это устройство устраняло конституционный барьер, но ценой создания разрозненной системы, которая грозила помешать мобильности рабочей силы. В сорока восьми штатах будет действовать сорок восемь различных планов компенсации по безработице с минимальными национальными стандартами и с пособиями, которые не будут ни едиными, ни переносимыми.

Если механизм зачета налогов устранил конституционное препятствие для страхования по безработице, то проблема страхования по старости осталась. И это была огромная проблема. С этой частью законопроекта, вспоминал Перкинс более десяти лет спустя, «нам пришлось ещё труднее… Сейчас трудно в полной мере осознать те сомнения и путаницу, в которых мы планировали это великое новое предприятие в 1934 году. Проблемы конституционного права казались почти непреодолимыми». Особое чувство срочности омрачало эту часть обсуждений в CES. «Сейчас трудно осознать, насколько сильны были настроения в пользу плана Таунсенда и других экзотических схем», — писал позднее Перкинс. «Мы должны помнить, что это были дни схем „разделения богатства“». Страхование пожилых людей, заключил Перкинс, было «политически почти необходимым».[459]

Во время продолжительных встреч за обедом в офисе Перкинса, на которых Генри Уоллес, находившийся в то время на стадии вегетарианства, вежливо отказывался от предложенных сэндвичей, планировщики всю осень 1934 года обсуждали элементы законопроекта, касающиеся страхования по старости. В основном они боролись с жесткими условиями, которые президент выдвинул в своём специальном послании от 8 июня. Любая федеральная пенсионная система, по его словам, должна быть основана на принципах частного страхования. В частности, он сказал, что «средства, необходимые для обеспечения этого страхования, должны быть собраны за счет взносов, а не за счет увеличения общего налогообложения». К этой позиции Рузвельта привел его обычный фискальный консерватизм, а также остроумное предупреждение Витте о том, что без системы взносов «нас ждут бесплатные пенсии для всех и постоянное давление в пользу повышения пенсий, намного превышающее все, что когда-либо могли сделать ветераны». Оценивая «предрассудки нашего народа», Рузвельт явно намеревался создать свою систему социального обеспечения не как гражданское право, а как право собственности. Это был американский путь.

Требование уплаты взносов чрезвычайно усложнило задачу планировщиков. «Что вообще можно придумать, — спрашивал себя Элиот, — чтобы выполнить пожелание президента о программе накопительного страхования по старости, которая прошла бы судебную проверку?» Настойчивое требование президента о том, чтобы работники сами вносили взносы на свои индивидуальные пенсионные счета по старости через налог на фонд оплаты труда, казалось, предлагало открытое приглашение к судебной недействительности. «Не скажет ли суд, — беспокоился Элиот, — что закон, взимающий налог на фонд заработной платы и расходующий полученные средства на выплату пособий по старости, на самом деле является ничем иным, как федеральной страховой программой по предоставлению аннуитетов пожилым людям, и что Конституция не дает Конгрессу полномочий заниматься страховым бизнесом?»[460]

Это была не единственная проблема с предпочтительной схемой страхования по старости, предложенной президентом. Она также в значительной степени сводила на нет эффект перераспределения доходов, заложенный в законодательстве. Это означало, что практически в одиночку среди современных стран Соединенные Штаты будут предлагать своим работникам систему содержания по старости, финансируемую за счет регрессивного налога на самих работников. Более того, в краткосрочной перспективе создание резервного фонда социального обеспечения за счет изъятия денег путем налогообложения из доходов работников, которые в противном случае можно было бы потратить на, привело бы к резкой дефляции, что вряд ли можно было бы приветствовать в разгар депрессии.

Перкинс объяснил все эти возражения президенту. «Мы ничего не можем с этим поделать», — отрывисто ответил Рузвельт. Он объяснил свой основной принцип Перкинсу и трезвомыслящему Элиоту на встрече в августе 1934 года: «Он хотел максимально ограничить использование государственных средств, предпочитая „взносы“», — писал Элиот. «Никаких пособий, — подчеркнул Рузвельт, — не должно быть никаких пособий». «Никаких денег из казначейства», — заявил он в другой раз. Он как никто другой понимал несправедливость и экономическую несостоятельность накопительного налога на заработную плату, но в равной степени он понимал и те «законодательные привычки» и «предрассудки», о которых Перкинс напоминал CES. «Наверное, вы правы с точки зрения экономики, — объяснял Рузвельт другому критику несколько лет спустя, — но эти налоги никогда не были проблемой экономики. Это политика на всем её протяжении. Мы ввели эти взносы в фонд оплаты труда, чтобы дать плательщикам юридическое, моральное и политическое право получать свои пенсии и пособия по безработице. С такими налогами ни один чертов политик не сможет сломать мою программу социального обеспечения».[461]

Эти же «народные предрассудки» бросают тень на обсуждения в CES и в других отношениях. Каким должен быть размер пособия, выплачиваемого пенсионерам? «Самым простым способом, — пишет Перкинс, — было бы выплачивать всем одинаковую сумму» — способ, который также подразумевал бы некоторое перераспределение доходов. «Но, — добавляла она, — это противоречит типично американскому представлению о том, что человек, который много работает, становится высококвалифицированным специалистом и получает высокую зарплату, „заслуживает“ на пенсии больше, чем тот, кто не стал квалифицированным работником». Поэтому специалисты по планированию снова отказались от своего здравого смысла и остановились на более сложной системе выплаты пособий пропорционально предыдущему заработку — ещё одно заимствование из модели частного страхования, на которой настаивал Рузвельт. Оставалась последняя проблема, техническая сложность которой пересекалась с политическими соображениями, чтобы оказать длительное и досадное воздействие на программу социального обеспечения. У работников старше сорока пяти лет на тот момент было ограниченное количество лет для внесения платежей в систему — для самых ранних пенсионеров максимум три года, как оказалось, поскольку первые вычеты из заработной платы должны были начаться в 1937 году, а первые выплаты в конечном итоге были произведены в 1940 году. Поэтому специалисты по планированию рекомендовали предоставить этим первым бенефициарам пенсионные выплаты, которые значительно превысили бы стоимость их накопленных взносов, что имело значительный эффект перераспределения доходов, хотя и исключительно между поколениями. Согласно стандартным бухгалтерским процедурам, выплаты этому первому поколению получателей создавали накопленные обязательства в резервном фонде социального обеспечения, которые должны были быть покрыты за счет общих доходов в какой-то будущей дате — по некоторым оценкам, уже в 1965 году, и, несомненно, к 1980 году. Этот ожидаемый дефицит категорически противоречил руководящим принципам частного страхования, которые установил президент, включая его строгие требования к деньгам из казны.

Но альтернативы, объяснял Перкинс Рузвельту, заключались в том, чтобы взимать такие высокие первоначальные налоги, «которые были бы почти конфискационными», предоставлять этой группе «смехотворно маленькие пособия» или отложить начало выплат на много лет, возможно, на дюжину или более. Первая альтернатива не имела экономического смысла в условиях депрессии 1935 года. Рузвельт отверг два других варианта как политически неприемлемые. «Мы должны это сделать», — сказал он ей. «Конгресс не выдержит давления плана Таунсенда, если у нас не будет настоящей системы страхования по старости, и я не смогу противостоять стране».[462] Но он не хотел мириться и с накопленными обязательствами. «Ах, — воскликнул он, когда Перкинс представил проект предложения CES, — но это же та же самая старая дола под другим названием. Почти нечестно создавать накопленный дефицит для Конгресса Соединенных Штатов, который должен собраться в 1980 году. Мы не можем этого сделать. Мы не можем продать Соединенные Штаты в долг в 1980 году больше, чем в 1935 году».[463]

Как выйти из этого тупика? Решение нашел министр финансов Генри Моргентау. Он сделал два предложения. Во-первых, он рекомендовал скромно увеличить ставку налога на фонд оплаты труда, чтобы создать большой резервный фонд, который навсегда исключит необходимость в будущих общих доходах. Чтобы избежать «конфискационных» ставок, Моргентау также рекомендовал вторую, ещё более существенную поправку к законопроекту. Он настаивал на том, чтобы исключить из системы страхования по старости сельскохозяйственных рабочих, домашнюю прислугу и работников предприятий, где занято менее десяти человек. «Это был удар», — сказал Перкинс. «Но было достаточно людей, боявшихся дефляционных последствий этого крупного денежного сбора, достаточно людей, боявшихся слишком большой системы, и достаточно людей, запутавшихся в желательности социального законодательства со стороны федерального правительства, чтобы сделать предрешенный вывод, что если министр финансов рекомендовал ограничение, то ограничение будет».[464]

Поэтому Перкинс нехотя согласилась с поправками Моргентау. К этому времени она была благодарна за то, что ей вообще удалось чего-то добиться. При разработке законопроекта о социальном обеспечении столкнулось столько интересов и противоположных идей, что Перкинс сравнила свою задачу с «управлением упряжкой вздыбленных лошадей». И все же она не могла не сожалеть о том, что первоначальное видение Рузвельта было скомпрометировано. «Все было сведено к консервативному шаблону», — справедливо заметила она. Здравоохранение было отброшено. Страхование по безработице не соответствовало последовательному национальному плану. Взносы на страхование по старости были сохранены и даже расширены сверх задуманного плановиками. А 9,4 миллиона наименее обеспеченных и наиболее нуждающихся работников — непропорционально большое количество чернокожих фермеров и чернокожих женщин-домохозяек — были полностью лишены страховки по старости.

Все это вызывало сожаление у группы, разрабатывавшей законопроект, но самой прискорбной чертой законопроекта о социальном обеспечении они считали фактическую сакрализацию принципа взносов и последующее укрепление модели частного страхования социального обеспечения, которая укоренилась в общественном сознании. На самом деле «взносы» были не более и не менее чем налогами под другим названием. Но в условиях депрессивной Америки их едва ли можно было назвать таковыми публично. «Очевидная аналогия с частным страхованием», — писал один из экспертов, — делала Social Security «приемлемой для общества, в котором доминировала деловая этика и которое подчеркивало индивидуальную экономическую ответственность». Спустя годы Элиот выразил разочарование многих членов группы планирования CES в своём заявлении:

В 1935 году… все члены комитета и его большой штат экспертов согласились с принципом взносов: конечный бенефициар должен вносить часть стоимости своей будущей ренты по старости… Но они предполагали, что в скором времени… подоходные налоги будут дополнять взносы работника… Все, то есть, кроме министра Генри Моргентау, глава Казначейства, [который] убедил президента в необходимости повышения ставок налогов на фонд заработной платы и на доходы, чтобы сделать систему навсегда «самоокупаемой». Остальные члены Комитета и сотрудники очень сожалели об этом, поскольку налог на заработную плату, хотя и необходим для реализации накопительного принципа, является регрессивным налогом и должен удерживаться на очень низком уровне.[465]

17 ЯНВАРЯ 1935 ГОДА президент наконец-то предстал перед страной и обнародовал свою программу социального обеспечения. Хотя она и не соответствовала его самым грандиозным замыслам, она все же предлагала примерно двадцати шести миллионам работников хотя бы некоторую «защиту от опасностей и превратностей жизни». При всех своих недостатках Перкинс проницательно оценил окончательный вариант законопроекта как «единственный план, который мог быть проведен через Конгресс».[466]

«Мы платим сейчас за ужасные последствия экономической незащищенности, и платим дорого», — заявил президент в своём специальном послании Конгрессу, сопровождавшем законопроект о социальном обеспечении. «Никто не может гарантировать эту страну от опасностей будущих депрессий, — признал Рузвельт, — но мы можем уменьшить эти опасности. Мы можем устранить многие из факторов, вызывающих экономические депрессии, и обеспечить средства для смягчения их результатов». Этот план экономической безопасности «является одновременно и мерой предотвращения, и методом смягчения последствий». В тонко завуалированной ссылке на планы Таунсенда и Лонга он описал своё собственное предложение как основанное на «здравой осторожности и рассмотрении всех заинтересованных факторов: национального кредита, прав и обязанностей государств, способности промышленности взять на себя финансовую ответственность и фундаментальной необходимости действовать таким образом, чтобы заслужить горячую поддержку граждан всех мастей». Сейчас не время, предупредил он, ставить под угрозу «драгоценную» цель безопасности, «пытаясь применить её в слишком амбициозных масштабах».[467]

Рузвельт хорошо подготовил почву. Его прозрачные ссылки на менее ответственные схемы помогли убедить сомневающихся членов Конгресса в том, что взвешенный радикализм президента гораздо предпочтительнее страшных альтернатив Лонга и Таунсенда — или ещё более страшного варианта законопроекта, внесенного представителем Миннесоты Эрнестом Ландином, который призывал выплачивать всем безработным компенсацию за полную зарплату, оплачиваемую из общих налоговых поступлений и управляемую местными рабочими советами. После длительных слушаний, которые проходили в чрезвычайно насыщенный законодательный сезон, 14 августа 1935 года Закон о социальном обеспечении стал законом.

Последний закон предусматривал страхование по безработице и пенсии по старости, что является его основными элементами, а также разрешал выделение штатам около 50 миллионов долларов в виде федеральных грантов на оказание срочной помощи неимущим пожилым людям, ещё 25 миллионов долларов на помощь детям-иждивенцам и скромные суммы на здравоохранение. Для финансирования плана по борьбе с безработицей закон вводил федеральный налог в размере 1 процента с работодателей, имеющих восемь и более работников, который повышался до 2 процентов в 1937 году и до 3 процентов в последующем. Штаты должны были управлять своими собственными планами и могли использовать предусмотренную законом функцию зачета налогов, чтобы вернуть до 90 процентов федерального сбора, а оставшиеся 10 процентов направить на административные расходы. Пенсионные счета по старости финансировались за счет «взносов» работников в размере 1 процента в 1937 году, которые повышались в три года до 3 процентов в 1949 году, а также за счет аналогичного налога с работодателей. В зависимости от трудового стажа и средней заработной платы работника, выплаты при выходе на пенсию составляли от десяти до восьмидесяти пяти долларов в месяц. Только ассигнования на неимущих пожилых людей, рассматриваемые как переходные расходы до тех пор, пока социальное обеспечение не станет более универсальным, и на помощь детям-иждивенцам (ADC) должны были поступать из общих налоговых поступлений. ADC — впоследствии Aid to Families with Dependent Children, или AFDC — была «новым шагом», откровенно признал доклад CES, но она была «крайне необходима» для «воспитания семей без отцов», что было особенно важно в десятилетие, когда так много отцов, ищущих работу, бросили свои семьи и отправились в путь.[468]

Перкинс назвал эти первые шаги «практичными, плоскостопыми», которые заложили основу современного американского государства всеобщего благосостояния. По словам Перкинса, при всей осторожности, которая сопутствовала его возникновению, Рузвельт всегда считал Закон о социальном обеспечении «краеугольным камнем своей администрации». На этом, по общему признанию, скромном фундаменте в итоге было возведено внушительное здание.[469] В течение следующих нескольких лет все штаты приняли собственные законы о компенсации по безработице, чтобы воспользоваться преимуществами закона, предусматривающего зачет налогов, и «сохранить деньги дома». Хотя размеры пособий в разных штатах сильно различались, типичный план предусматривал шестнадцать недель выплат по безработице с половинной оплатой, но не более пятнадцати долларов в неделю, что примерно соответствовало средней зарплате по программе WPA. Большинство планов не предусматривали никаких дополнительных льгот для безработных, которые оставались без работы после истечения первоначального периода покрытия, кроме поиска работы по программе WPA. Аналогичным образом, несколько штатов расширили и усовершенствовали свои службы помощи неимущим пожилым людям и детям-иждивенцам, чтобы получить свою долю федеральных грантов на эти цели, предусмотренных законом 1935 года. Здесь также наблюдались значительные различия между штатами. До 1939 года десять штатов вообще отказались присоединиться к этим планам категориальной помощи. Те же, кто присоединился, получали федеральные деньги на помощь по старости в соотношении один к одному, вплоть до максимальной федеральной суммы в пятнадцать долларов на получателя в месяц. Совокупные выплаты федеральных властей штатов неимущим пожилым людям в 1936 году составляли от 3,92 доллара в Миссисипи до 31,36 доллара в Калифорнии, в среднем по стране — 18,36 доллара в месяц. Отражая идею Рузвельта о том, что «местное сообщество» должно в первую очередь нести ответственность и иметь достаточные ресурсы для работы с «нетрудоспособными» получателями помощи, федеральное правительство вносило взносы в ADC по принципу «один к двум» между штатами, вплоть до максимальной федеральной суммы в двенадцать долларов на первого ребёнка и восемь долларов на младших детей. К 1939 году, когда около семисот тысяч детей воспользовались ADC, средние ежемесячные выплаты на семью составляли около 32 долларов, варьируясь от 8,10 доллара в Арканзасе до 61,07 доллара в Массачусетсе. На федеральном уровне тем временем возникла новая огромная бюрократическая структура. В 202 региональных отделениях и в Вашингтоне, округ Колумбия, где центральная картотека с записями примерно двадцати шести миллионов зарегистрированных в Social Security лиц занимала целый акр площади, работало более двенадцати тысяч человек.[470]

17 января 1940 года семидесятишестилетняя жительница Вермонта Ида М. Фуллер получила первый чек социального страхования на сумму 41,30 доллара. Полвека спустя сорок миллионов бенефициаров получали ежемесячные выплаты, составляющие в среднем более пятисот долларов. К концу века ежегодные расходы на социальное обеспечение и его дополнительные программы, включая Medicare, составили более 400 миллиардов долларов, став крупнейшей статьей федерального бюджета. Один из биографов Рузвельта с полным основанием объявил Закон о социальном обеспечении «самым важным социальным законом во всей американской истории, если оценивать его значение с точки зрения исторической решительности и прямого влияния на жизнь отдельных американцев».[471]

И ВСЕ ЖЕ, как только административный аппарат социального обеспечения начал обретать форму, стали множиться сомнения в долговечности новаторского плана Рузвельта, а также в жизнеспособности многих других достижений «Нового курса». 6 мая 1935 года Верховный суд признал неконституционным Закон о пенсионном обеспечении на железных дорогах 1934 года, используя формулировки, которые, как казалось, угрожали, как и опасался Элиот, страхованию по старости в законопроекте о социальном обеспечении. Хуже того, 27 мая единогласно принятый суд признал недействительным Закон о восстановлении национальной промышленности, причём в настолько широких выражениях, что поставил под угрозу практически все законодательство «Нового курса», принятое в предыдущие два года. Рузвельт назвал это судебное решение самым тревожным со времен дела Дреда Скотта, поскольку оно поставило «всю страну перед очень практическим вопросом… Означает ли это решение, что правительство Соединенных Штатов не может контролировать ни одну национальную экономическую проблему?» «Действия суда, — проворчал президент, — безнадежно анахроничны». «Мы были низведены до определения межгосударственной торговли, принятого в конном спорте», — гневно заявил он.[472]

Но вместо того чтобы замедлить политический импульс Рузвельта, действия Верховного суда, казалось, наоборот, подстегнули его. 4 июня он призвал Конгресс провести внеочередную сессию в течение всего знойного лета — в большинстве правительственных зданий, включая все комнаты в Капитолии, кроме нескольких, все ещё не было кондиционеров, — чтобы принять четыре законодательных акта «первой необходимости»: Помимо законопроекта о социальном обеспечении, они включали законопроект сенатора Вагнера о создании национального совета по трудовым отношениям, крайне необходимого для обеспечения мира в промышленности теперь, когда суд отменил трудовые положения NRA; законопроект о разрушении крупных холдинговых компаний коммунальных предприятий; и законопроект о расширении полномочий Комитета по открытым рынкам Федеральной резервной системы, что сделает его более эффективным инструментом контроля над денежной массой.

Последняя мера была наименее спорной. Когда Федеральная резервная система создавалась в преддверии Первой мировой войны, мало внимания уделялось последствиям её операций с государственными ценными бумагами, которые тогда составляли незначительную сумму. Когда в результате войны государственный долг вырос до огромных размеров, ФРС создала Комитет по открытому рынку для покупки и продажи государственных долговых инструментов. Вскоре стало очевидно, что операции комитета могут оказывать сильное влияние на денежную массу и доступность кредитов, а также на процентные ставки, по которым казначейство может брать займы. Однако поначалу комитет был неформальным органом. Даже получив законодательное признание в Законе о банковской деятельности 1933 года, он оставался под контролем частных банкиров, в основном базирующихся в Нью-Йорке, которые представляли учреждения-члены ФРС. В любом случае, эти учреждения по-прежнему были свободны в проведении собственных операций по продаже и покупке государственных ценных бумаг на открытом рынке. Банковский законопроект Рузвельта предлагал передать Комитет по открытым рынкам в прямое и исключительное подчинение Совету управляющих Федеральной резервной системы. Этот шаг был направлен на усиление центрального контроля над денежными рынками страны, облегчение операций по финансированию казначейства и расширение возможностей ФРС по регулированию колебаний делового цикла. Президент подписал законопроект 24 августа 1935 года. Теперь у ФРС было больше атрибутов настоящего центрального банка, чем у любого американского учреждения со времен распада Банка Соединенных Штатов во времена Эндрю Джексона. Работая в изнуряющей влажности вашингтонского лета, Конгресс ещё больше обязал президента и принял все остальные «обязательные» законопроекты в том виде, в каком он их представил.

Результаты той сессии Конгресса 1935 года были выдающимися по любым меркам, как признал Рузвельт в благодарственном письме, когда Конгресс объявил перерыв 24 августа: «Когда будет сделан спокойный и справедливый обзор работы этого Конгресса, — сказал он, — его назовут исторической сессией», и это суждение подтвердило время. Действительно, как сказал Рузвельт несколькими днями ранее, на церемонии подписания Закона о социальном обеспечении, «если бы Сенат и Палата представителей в ходе этой долгой и трудной сессии не сделали ничего, кроме принятия этого законопроекта, то сессия считалась бы исторической на все времена».[473] Меры, принятые в 1935 году, были способны изменить социальную и экономическую жизнь Америки. Закон Вагнера, в частности, мог уступить только Закону о социальном обеспечении в своей силе по перестройке рабочих мест и, не случайно, определить политическое будущее Демократической партии. Однако над всеми этими перспективами все ещё лежала тень конституционного вызова.[474]

Оставались также вопросы Лонга и Кофлина. Роберт Ла Фоллетт и другие прогрессисты советовали президенту весной 1935 года, что «лучшим ответом Хьюи Лонгу и отцу Кофлину будет принятие в качестве закона законопроектов администрации, которые сейчас находятся на рассмотрении».[475] Эти законопроекты, четыре из списка «обязательных», составленного Рузвельтом 4 июня, теперь были приняты. Лонг и Кофлин якобы получили свой ответ. Но по причинам, которые давно интригуют историков, президент не собирался оставлять все как есть.

К резкому удивлению и немалому дискомфорту своих собственных, в основном южных консервативных законодательных лидеров, Рузвельт в конце июня добавил в список «обязательных» мер пятую: налоговую реформу. Всего за шесть месяцев до этого президент заявил, что федеральная налоговая система не нуждается в изменениях. Но 19 июня он заявил Конгрессу: «Наши законы о доходах во многих отношениях действуют в несправедливых интересах немногих, и они мало что сделали для предотвращения несправедливой концентрации богатства и экономической власти… Социальные волнения и углубляющееся чувство несправедливости — это опасности для нашей национальной жизни, которые мы должны свести к минимуму жесткими методами». В связи с этим он потребовал ввести «очень высокие налоги» на крупные доходы и ужесточить налоги на наследство, поскольку «передача из поколения в поколение огромных состояний… …не соответствует идеалам и чувствам американского народа».[476] Кроме того, он потребовал ввести дифференцированный налог на прибыль корпораций и налоги на межкорпоративные дивиденды — удар по холдинговым компаниям, которые также подвергались нападкам в законопроекте о холдинговых компаниях коммунальных предприятий. Он назвал это «налогом на богатство». Другие вскоре окрестили его законопроектом о «наживе богатых». Когда послание Рузвельта зачитывалось в Сенате, Хьюи Лонг расхаживал по палате, указывая на себя как на первоначального вдохновителя налоговых предложений президента. Лонг завершил выступление горячим «Аминь!».

Но в налоговом предложении президента было больше риторики, чем доходов, а также политические ставки. Моргентау признал это, когда сказал подчинённому из Министерства финансов, что налоговый законопроект — это тот вопрос, по которому Рузвельт «вполне мог позволить себе потерпеть поражение». Президент, объяснил он, просто должен был «четко изложить свою позицию». «Налоговое предложение, — продолжил Моргентау, — это более или менее предвыборный документ». Как выразился один конгрессмен, «это не повышение доходов, а поднятие ада». Президент безропотно согласился с тем, что конгрессмены подправили законопроект, принятый в последние часы сессии, так что он обещал принести лишь около 250 миллионов долларов дополнительных средств — ничтожную сумму. Окончательный вариант закона предусматривал 79-процентный налог на доходы свыше 5 миллионов долларов — ставка, которая казалась откровенно конфискационной, но на самом деле распространялась только на одного человека — Джона Д. Рокфеллера. Базовая ставка осталась на уровне 4 процентов, и в эпоху, когда три четверти всех семей зарабатывали менее двух тысяч долларов в год, что намного ниже минимального уровня налогообложения для супружеской пары, менее одной американской семьи из двадцати вообще не платили федеральный подоходный налог. Пара с доходом в четыре тысячи долларов входила в десятую часть всех получателей дохода; если у них было двое детей, они платили налог в размере шестнадцати долларов. Аналогичная семья с доходом в двенадцать тысяч долларов входила в 1 процент самых богатых семей и платила менее шестисот долларов. Как говорит ближайший исследователь налоговой политики эпохи депрессии, в «Новом курсе» было две налоговые системы, «одна — рабочая лошадка, другая — символический экспонат». «Налог на богатство» 1935 года был, несомненно, более показательным, чем рабочей лошадью.[477]

Налоговая стратегия Рузвельта определялась не доходами, а политикой. Здесь он действительно «украл гром Хьюи Лонга», как он откровенно признался Реймонду Моули весной 1935 года. И в процессе стремления сделать сторонников Лонга своими, он также привлек к себе ожесточенную вражду противников Лонга. «Именно в тот день, — говорит Моули, ссылаясь на налоговое послание Рузвельта от 19 июня, — начался раскол в Демократической партии».[478] Именно в этот день ненависть богатых к Рузвельту начала перерастать в ледяное презрение к сквайру с реки Гудзон, которого теперь называли «предателем своего класса». (На одной из карикатур той эпохи была изображена толпа богачей, направляющаяся в кинотеатр, чтобы «шипеть на Рузвельта»). Уильям Рэндольф Херст заклеймил налоговое предложение Рузвельта как «коммунизм». Он велел своим редакторам называть налоговый законопроект «вымораживающим» и начать заменять «Raw Deal» на «New Deal» при освещении деятельности администрации. В частном порядке он стал называть президента «Сталин Делано Рузвельт».

Со своей стороны, Рузвельт, казалось, почти наслаждался страстями, которые он вызвал среди обеспеченных людей. Читая вслух Икесу один из язвительных пассажей своего налогового послания, он с улыбкой сказал: «Это для Херста». Несколько месяцев спустя Рузвельт выступил на праздновании трехсотлетия Гарвардского университета. Возможно, этот визит пробудил в нём давнее неприятие Порселлиана — воспоминание, которое, возможно, разожгло его новый зуд провоцировать самодовольных богачей. На праздновании двухсотлетия университета в 1836 году, отметил он, «многие выпускники Гарварда были крайне обеспокоены положением дел в стране. Президентом был Эндрю Джексон. В двести пятидесятую годовщину основания Гарвардского колледжа выпускники снова были встревожены. Президентом стал Гровер Кливленд. А теперь, в трехсотую годовщину, — заключил он со смаком, — я — президент».[479]

Когда в конце августа Конгресс наконец закрылся, Рой Говард, глава газетной сети Scripps-Howard и в целом дружелюбно настроенный к администрации, написал президенту письмо с серьёзным предложением. «Я искал причины сомнений и неуверенности тех бизнесменов, которые являются скептиками, критиками и откровенными противниками вашей программы», — писал Говард. «По всей стране многие бизнесмены, которые когда-то искренне поддерживали вас, теперь не просто настроены враждебно, они напуганы». «Они убедились, — продолжил Говард, — что вы подготовили налоговый законопроект, который направлен не на получение доходов, а на месть бизнесу… Что не может быть никакого реального восстановления, пока страхи бизнеса не будут развеяны путем предоставления передышки промышленности». Для «упорядоченной модернизации системы, которую мы хотим сохранить», призывал Говард, необходимо «отказаться от дальнейших экспериментов, пока страна не сможет возместить свои потери».[480]

Неделю спустя президент ответил, опубликовав как письмо Говарда, так и свой собственный ответ прессе. Он повторил «основные положения того, что было сделано», энергично защищая свои меры «по поиску разумного баланса в американской экономической жизни, по восстановлению нашей банковской системы и общественного доверия, по защите инвесторов на рынке ценных бумаг, по обеспечению свободы организации труда и защите от эксплуатации, по сохранению и развитию наших национальных ресурсов, по созданию защиты от превратностей, связанных со старостью и безработицей, по облегчению нужды и страданий и по освобождению инвесторов и потребителей от бремени ненужных корпоративных машин». Это был достойный послужной список, сказал Рузвельт с гордостью и немалой теплотой. Но, признал он, его основная программа «теперь в значительной степени завершена, и „передышка“, о которой вы говорите, наступила — очень решительно».[481]

Что касается законодательных актов по существу, то «передышка» Рузвельта оказалась более продолжительной, чем он мог предположить. За небольшим исключением, законодательная база «Нового курса» была завершена к августу 1935 года. Но когда дело дошло до атак на бизнес, передышка оказалась гораздо короче, чем Рузвельт ожидал от Говарда. Приняв законы о занятости и безопасности, Рузвельт, очевидно, защитил «Новый курс» от претендентов слева. Политическая угроза с этой стороны рассеялась в начале сентября, когда Хьюи Лонг пал под пулями убийцы в мраморном коридоре Капитолия штата Луизиана в Батон-Руж. «Интересно, почему он в меня стрелял?» вздохнул Лонг, прежде чем впал в кому. На этот вопрос так и не было получено удовлетворительного ответа, поскольку телохранители Лонга разрядили свои пистолеты в тело убийцы. Пролежав почти два дня, то приходя в сознание, то выходя из него, Лонг умер 10 сентября. Его последними словами были: «Боже, не дай мне умереть! Мне ещё столько нужно сделать!».[482]

Но Рузвельт, похоже, считал, что ни его законодательная деятельность, ни даже смерть Лонга не смогут полностью нейтрализовать силы радикализма. Когда 10 декабря 1935 года Икес в очередной раз сказал ему, «что, по моему мнению, общие настроения в стране гораздо более радикальны, чем настроения администрации», Рузвельт с готовностью согласился.[483] Несмотря на обещание «передышки», Рузвельт вновь энергично перешел в атаку на бизнес. Исходя из какой-то смеси принципиальных убеждений, личной неприязни и политического расчета, Рузвельт отказался от руки сотрудничества, которую он протянул капиталу в 1933 году и вновь предложил в своём открытом письме главе Scripps-Howard. Вместо этого он пустил в ход кулак открытой политической войны. Подспудные нотки грубости в его примирительном ответе Говарду разрастались до крещендо по мере того, как президентская кампания 1936 года обретала форму.

Рузвельт фактически открыл свою кампанию против бизнеса, выступив с ежегодным посланием к Конгрессу 3 января 1936 года. Отступая от прецедента, он выступил с обращением вечером, чтобы обеспечить максимально возможную радиоаудиторию. Ещё больше нарушив традицию, он использовал этот повод не для описания состояния Союза, а для откровенно политической речи, порицая своих нечетко определенных, но тем не менее узнаваемых врагов справа. «Мы заслужили ненависть закоренелых жадин», — заявил президент. «Они стремятся восстановить свою эгоистичную власть… Дайте им дорогу, и они пойдут по пути всех автократий прошлого — власть для себя, порабощение для общества».[484] Сам Хьюи Лонг едва ли смог бы выразиться более резко. Республиканцы в палате представителей громко зашумели, когда Рузвельт в заключение обратился к «этому посланию о положении дел в Союзе». Даже леворадикальная газета «Нейшн» была обескуражена. «Президент, — заявил журнал, — показал себя полным мастером грамматики язвительности». Далее журнал осудил президента за то, что «то, что должно было быть вдумчивым обсуждением бед нации и путей их решения, превратилось в политическую диатрибу».[485]

Диатриба — это одно. Деньги — другое. Вскоре Рузвельт стал настаивать на дальнейшей налоговой реформе, вновь залечивая раны, нанесенные его «налогом на богатство» 1935 года. 3 марта 1936 года он направил Конгрессу дополнительное бюджетное послание с просьбой ввести налог на нераспределенную корпоративную прибыль. На этот раз потребности правительства в доходах были достаточно реальными. Ликвидация Верховным судом ААА лишила казну около 500 миллионов долларов ожидаемых налоговых поступлений. А в конце января Конгресс, преодолев вето Рузвельта, принял давно откладывавшийся «законопроект о бонусах», предусматривавший выплаты ветеранам Первой мировой войны в размере почти 2 миллиардов долларов в 1936 году, а не в 1945 м. Бонусная выплата предусматривала требование о выплате 120 миллионов долларов в каждый из последующих девяти лет для обслуживания долга, возникшего для единовременной выплаты ветеранам. Однако, решив собрать необходимые средства за счет налогообложения нераспределенной корпоративной прибыли, Рузвельт угрожал запустить руку правительства в самые глубины частного бизнеса. Сторонники этой схемы утверждали, что налог на нераспределенную прибыль создаст стимулы для распределения прибыли в виде повышения заработной платы или дивидендов, стимулируя тем самым потребление. Налог также хорошо вписывался в точку зрения, высказанную Тагвеллом в 1933 году в книге «Промышленная дисциплина и государственное искусство»: нераспределенная прибыль корпораций была одним из механизмов, с помощью которого руководители промышленных предприятий освобождались от дисциплины денежных рынков и финансировали неудачные инвестиционные решения или строили избыточные промышленные объекты, усугубляя тем самым структурную проблему избыточных промышленных мощностей. Противники налога утверждали, что налог ограничит способность менеджмента откладывать деньги на чёрный день, поработит бизнесменов перед банкирами и, что самое важное, затруднит планирование менеджерами расширения производства, способствующего экономическому росту. Бизнес ненавидел налог на нераспределенную корпоративную прибыль. В итоге Конгресс прислушался к критикам и значительно смягчил первоначальное предложение Рузвельта, установив ставку налога от 7 до 27 процентов и в значительной степени освободив от него малые предприятия. Но окончательный закон все же установил принцип, согласно которому нераспределенная прибыль может облагаться налогом. В залах заседаний корпораций от Уолл-стрит до Золотых ворот усилились страх и ненависть к Рузвельту.

Впереди было ещё много интересного. 27 июня 1936 года Рузвельт принял президентскую номинацию от Демократической партии в памятной речи, которая транслировалась на всю страну с филадельфийского поля Франклина.[486] «Филадельфия — хороший город для написания американской истории», — начал он и продолжил сравнивать борьбу патриотов против политического самодержавия в 1776 году с его собственной борьбой против «экономических роялистов» 160 лет спустя. «Нужные люди — несвободные люди», — провозгласил он и заявил, что экономическое неравенство делает бессмысленным политическое равенство. До «Нового курса», обвинял он, «небольшая группа людей сосредоточила в своих руках почти полный контроль над чужой собственностью, чужими деньгами, чужим трудом — чужими жизнями. Для слишком многих из нас жизнь перестала быть свободной; свобода перестала быть реальной; люди больше не могли стремиться к счастью».

«Против подобной экономической тирании, — продолжал Рузвельт, — американский гражданин может апеллировать только к организованной силе правительства». Затем, в лирической речи, которая ещё долго будет звучать в американском политическом ораторском искусстве, он сказал:

Правительства могут ошибаться, президенты совершают ошибки, но бессмертный Данте говорит нам, что божественное правосудие взвешивает грехи хладнокровных и грехи теплосердечных на разных весах.

Лучше случайные ошибки правительства, живущего в духе милосердия, чем постоянные упущения правительства, вмерзшего в лёд собственного безразличия.

В событиях человечества существует таинственный круговорот. Одним поколениям многое дается. От других поколений многого ждут. Этому поколению американцев предстоит встреча с судьбой.[487]

Для Моули это было слишком. За ужином с Рузвельтом в семейной столовой Белого дома за три дня до филадельфийской речи Моули предложил президенту взять примирительный тон в своём предстоящем обращении, что вызвало ожесточенную перепалку между двумя мужчинами. Рузвельт высмеял Моули за его «новых, богатых друзей». Моули ответил с жаром, и Рузвельт стал огрызаться. «В первый и единственный раз в жизни я увидел, как президент забыл о себе как о джентльмене», — вспоминал один из гостей ужина. «Мы все чувствовали себя неловко… Это было тяжелое испытание для всех нас, и мы почувствовали облегчение, когда ужин наконец закончился».[488]

Дружба Моули с президентом фактически закончилась в тот же вечер. Другие бывшие союзники уже расстались с Рузвельтом. Эл Смит заявил на банкете Лиги свободы в вашингтонском отеле Mayflower в январе 1936 года, что он, вероятно, «уйдёт на прогулку» во время ноябрьских выборов. Он сравнил «Новых курсовиков» с Марксом и Лениным, а также с Норманом Томасом. Он обвинил Рузвельта в том, что тот передал правительство в руки мечтательных профессоров и кровожадных социальных работников. «Кто такой Икес?» — спрашивал он. «Кто такой Уоллес? Кто такой Хопкинс, и, во имя всего святого и доброго, кто такой Тагвелл и откуда он взялся?»[489]

Не обращая внимания на это нападение со стороны своего старого политического товарища, Рузвельт усилил натиск. Когда республиканцы выдвинули кандидатом в президенты скромного и добродушного губернатора Канзаса Альфа Лэндона, которого называли «канзасским Кулиджем», а на самом деле он был умеренно либеральным наследником старой традиции «Булл Мус», Рузвельт в основном проигнорировал его. Особенно он игнорировал обещание республиканской платформы «использовать налоговую власть для увеличения доходов, а не для карательных или политических целей». Вместо этого он вел кампанию против «жадности» и «автократии». Деловые круги ответили огнём. Они привели Рузвельта в холодную ярость в конце президентской кампании, когда некоторые работодатели распространили среди зарплатных чеков сообщения о том, что новая система социального обеспечения потребует от всех участников носить на шее идентификационные жетоны из нержавеющей стали и что «нет никаких гарантий», что работники когда-нибудь увидят, как их налоговые отчисления с зарплаты, которые должны были начаться 1 января 1937 года, вернутся к ним в качестве пенсий по старости. Разгневанный, Рузвельт начал сравнивать себя с Эндрю Джексоном, президентом, который первым продемонстрировал политическую силу популистского стиля. «Абсолютно верно», — сказал Рузвельт, — что противники Джексона «представляли те же социальные взгляды и те же элементы населения, что и наши».[490]

Завершив свою президентскую кампанию длинной речью по Северо-Востоку, особенно по промышленным районам Пенсильвании, Новой Англии и Нью-Йорка, Рузвельт довел свой политический джихад до кульминации в нью-йоркском Мэдисон-сквер-гардене вечером 31 октября 1936 года. Наклонившись к микрофону после бурной тринадцатиминутной овации, Рузвельт обвинил своих «старых врагов»: спонсоров и бенефициаров «деловой и финансовой монополии, спекуляции, безрассудного банковского дела, классового антагонизма, наживы на войне» — короче говоря, «организованные деньги». Голосом, который даже сочувствующий историк называет «жестким, почти мстительным», Рузвельт продолжал: «Никогда ещё за всю нашу историю эти силы не были так едины против одного кандидата, как сегодня. Они единодушны в своей ненависти ко мне, и я приветствую их ненависть». Толпа взорвалась. «Я хотел бы сказать о своей первой администрации, — продолжал Рузвельт, — что в ней силы эгоизма и жажды власти встретили свой отпор. Я хотел бы, чтобы об этом сказали…» Толпа взорвалась от нетерпения. «Подождите! Я хочу, чтобы о моей второй Администрации сказали, что в ней эти силы встретились со своим хозяином». На полу арены начался бедлам, когда пристрастная публика разразилась одобрительным рёвом. Но зрелище в Мэдисон Сквер Гарден обеспокоило и других наблюдателей за президентской кампанией. «Вдумчивые граждане, — размышлял Моули, — были ошеломлены жестокостью, напыщенностью, голой демагогией этих предложений. Никто из тех, кто просто прочитал их, не может даже наполовину понять смысл, переданный каденциями голоса, который их произнёс… Я начал задаваться вопросом, — размышлял Моули, — не начал ли он считать, что доказательством достоинств той или иной меры является степень её оскорбления деловыми кругами».[491]

Почему Рузвельт это сделал? — спросил себя Моули. Почему в 1935 и 1936 годах президент из кожи вон лез, чтобы разозлить бизнесменов? Почему он отверг совет Роя Говарда о том, что «не может быть настоящего восстановления экономики, пока страхи бизнеса не будут развеяны», и вместо этого стал настойчиво провоцировать бизнес и усиливать его тревогу? Эти вопросы не имеют простых ответов, если, подобно Моули и Говарду, исходить из того, что восстановление экономики было главным приоритетом Рузвельта. Но если признать, что прочные социальные реформы и долговременная политическая перестройка были, по крайней мере, одинаково важными пунктами в повестке дня Рузвельта, то часть загадки снимается. В политическом плане Рузвельт мало что терял от отчуждения правых в 1936 году. Реформы 1935 года уже отдалили многих консерваторов от «Нового курса». Опрос Гэллапа в 1936 году показал, что, хотя 53 процента потенциальных избирателей выступали за переизбрание Рузвельта, только 31 процент из тех, кто был внесен в список «Кто есть кто», что является справедливым показателем недовольства среди высших слоев общества. Реальная опасность заключалась в том, что Рузвельту не удастся сдержать и направить в нужное русло неспокойные силы, кипевшие слева от него. Там, в иммигрантских кварталах дымящих городов, омываемых голосом радиопристава, и в захудалых сельских районах, где фермеры-одиночки будоражили мечту «Каждый человек — король», были зачатки постоянного демократического политического большинства, которое защитит «Новый курс» и, возможно, даже расширит его, или бесконечных волнений, которые сделают невозможным ответственное управление ни для Рузвельта, ни для кого-либо другого.[492]

Не последнюю роль в беспокойстве Рузвельта играла партия Союза, созданная в июне 1936 года таунсендитами, отцом Кофлином и самозваным преемником убитого Хьюи Лонга, бывшим проповедником «Учеников Христа» и организатором клубов Лонга «Разделим наше богатство» Джеральдом Л. К. Смитом. Как оратор Смит затмил даже самого легендарного Лонга. Высокий, красивый и энергичный, Смит, по словам Г. Л. Менкена, был «самым дерзким и отвратительным, самым громким и похотливым, самым смертоносным и проклятым оратором, которого когда-либо слышали на этой или любой другой земле… чемпионом всех эпох по отсасыванию сисек». Он завораживал аудиторию своими призывами «срывать эти огромные кучи золота, пока не появится настоящая работа, не маленькая работа для старой свиноматки, черноглазой горошины, а настоящие деньги, бифштекс с подливкой, Chevrolet, Ford в гараже, новый костюм, Томас Джефферсон, Иисус Христос, красная, белая и синяя работа для каждого человека». Свои политические митинги он обычно завершал молитвой: «Подними нас из этой нищеты, Господи, из этой бедности, подними нас, стоящих здесь в рабстве сегодня вечером… Из земли рабства в землю молока и меда, где каждый человек — король, но никто не носит корону. Аминь». Когда партия Союза выдвинула на пост президента конгрессмена от Северной Дакоты Уильяма Лемке, Кофлин заявил, что обеспечит Лемке не менее девяти миллионов голосов или прекратит вещание. Никто не воспринял это заявление всерьез, но в некоторых штатах, предупреждали демократы, партия Союза может набрать до 20 % голосов ирландцев-католиков, что достаточно, чтобы подорвать политическую силу рабочего класса, от которого зависело переизбрание Рузвельта.[493]

Чтобы привязать к себе потенциально взрывоопасных левых и уменьшить их способность к радикальным действиям, риторические нападки на бизнес были дешевой платой. Для борьбы с «сумасбродными идеями», — сказал Рузвельт репортеру во время дебатов о «налоге на богатство» в 1935 году, — «возможно, придётся бросить на съедение волкам сорок шесть человек, которые, по имеющимся данным, имеют доход свыше одного миллиона долларов в год. Этого можно добиться путем налогообложения». Но на самом деле налоговые предложения Рузвельта были скорее блефом, чем дубинкой. В действительности весь антипредпринимательский «радикализм» Рузвельта в 1936 году был тщательно срежиссированным политическим спектаклем, атакой не на саму капиталистическую систему, а на нескольких высокопоставленных капиталистов. Возможно, это была классовая война, как кричали критики Рузвельта, но это была лишь словесная война. Язвительные обвинения Рузвельта в адрес бизнеса в ходе кампании 1936 года не столько добавляли оскорбление к оскорблению, сколько заменяли оскорбление на оскорбление.[494]

Выступление Рузвельта, возможно, и обошлось невысокой политической ценой, но оно потребовало высокой цены другого рода. Бывший «мозгоправ» Адольф Берл оценил эту цену в психологических терминах как «разрушенную мораль» в деловом сообществе, но Берл также признал, что состояние деловой морали — то, что Гувер называл «уверенностью» бизнеса — имело тяжелые последствия для восстановления экономики. «В отсутствие крупной государственной программы собственности», — размышлял Берл, — не было «класса или группы, к которым мы могли бы обратиться за экономическим лидерством».[495] И все же на данный момент Рузвельт, казалось, был готов ослабить свои усилия по восстановлению экономики, чтобы закрепить свои политические успехи.

3 НОЯБРЯ нация проголосовала. Результаты необычайно наглядно продемонстрировали политическую проницательность стратегии Рузвельта. В иммигрантских районах крупных промышленных городов, где многие люди никогда не голосовали до Депрессии и где политическая лояльность традиционно менялась, явка выросла почти на треть по сравнению с 1932 годом, и избиратели в подавляющем большинстве отдали свои голоса Рузвельту и демократам. Это не было случайностью. Рузвельт старательно завлекал этих избирателей, и его заманивание принимало разные формы. Огромное электоральное большинство Рузвельта, составившее почти двадцать восемь миллионов голосов, стало результатом его риторических выпадов в адрес правых, а также благодарности за помощь по безработице и перспективные преимущества системы социального обеспечения. Он также свободно и сознательно использовал самую старую монету политического обмена — патронаж. В рамках «Нового курса» рабочие места по программам CWA и WPA предоставлялись не только материально нуждающимся, но и политически нужным людям. Рузвельт оказывал и другие услуги. Каждое четвертое из его назначений в судебные органы доставалось католикам, что более чем в шесть раз превышало уровень назначений католиков в федеральные органы власти за десятилетие его предшественников-республиканцев на посту президента. Афроамериканцы, где они могли голосовать, также выражали свою политическую благодарность не только за рабочие места в WPA, но и за широко разрекламированную заботу Элеоноры Рузвельт. Трудовые профсоюзы, особенно быстро растущие промышленные профсоюзы, активно наращивавшие свои мускулы после принятия закона Вагнера, внесли свой вклад в предвыборную кампанию Рузвельта и проголосовали за него в огромном количестве. Сам характер многих инициатив «Нового курса» создавал политическую лояльность прямыми, ощутимыми способами.

Как позже сказал политический обозреватель Майкл Бароун: «„Новый курс“ изменил американскую жизнь, изменив отношения между американцами и их правительством. В 1930 году федеральное правительство потребляло менее 4 % валового национального продукта; за исключением почтового ведомства, оно было удалено от жизни простых людей. К 1936 году федеральное правительство потребляло 9 % ВНП, а через WPA было занято 7 % рабочей силы; оно было живым присутствием по всей стране». Это присутствие означало голоса. Например, четыре миллиона домовладельцев, чья собственность была спасена Корпорацией кредитования владельцев домов, и ещё многие миллионы людей, чьи банковские сбережения были защищены Федеральной корпорацией страхования депозитов, также были в значительном политическом долгу перед Франклином Рузвельтом.[496] Результаты выборов были беспрецедентными. Рузвельт, как сразу стало ясно, создал основу для новой и потенциально прочной политической коалиции. Ему удалось привлечь на свою сторону огромное большинство в промышленных городах, населенных рабочим классом, все из которых, кроме двух, были демократическими. Партия Союза набрала жалкие 882 000 голосов — убедительное свидетельство того, что Рузвельт успешно кооптировал как программу, так и риторику левых, а также отсутствие Хьюи Лонга на сцене. Не менее жалкими были результаты республиканцев. Лэндон собрал шестнадцать миллионов голосов избирателей, но получил голоса выборщиков только в двух штатах, что заставило политиков переделать старую политическую пилу о предсказательной силе президентских предпочтений в Мэне. Демократы теперь злорадствовали, что «как Мэн, так и Вермонт». Среди жертв оползня Рузвельта оказался и почтенный избирательный опрос Literary Digest (а вскоре и сам Literary Digest), который довольно точно предсказал результаты нескольких предыдущих президентских выборов и предсказал победу Лэндона в 1936 году. Но на этот раз «Дайджест» допустил роковую ошибку, опросив людей, чьи имена фигурировали в телефонных справочниках и списках регистрации автомобилей, что невольно привело к перекосу выборки в сторону относительно обеспеченных избирателей.[497]

Для Рузвельта выборы стали славным и громким триумфом. Его перевес над Лэндоном в коллегии выборщиков составил 523–8 голосов, что стало самым значительным результатом за более чем столетие, со времен перевеса Джеймса Монро над Джоном Куинси Адамсом (231–1) в 1820 году. В Палате представителей демократы заняли 331 место, оставив республиканцам лишь 89. В новом Сенате демократам досталось 76 мест — настолько много, что двенадцать новичков-демократов должны были занять места на традиционно республиканской стороне прохода. Значительное большинство губернаторских должностей теперь также находилось в руках демократов. То, что Уильям Аллен Уайт сказал о Рузвельте после выборов в Конгресс в 1934 году, теперь было как никогда верно: «Он был практически коронован народом».[498]

Что будет делать Рузвельт с этим громким мандатом и со всей этой политической властью? Вскоре нация получила ответ. За три четверти века до этого Авраам Линкольн в своей второй инаугурационной речи отвлекся от непосредственного политического кризиса, связанного с отделением, который занимал его первую инаугурацию, и остановился на упрямом моральном зле рабства. Он поклялся продолжать войну «до тех пор, пока каждая капля крови, пролитая плетью, не будет оплачена другой, пролитой мечом». Так и Рузвельт во время своей второй инаугурации преуменьшил значение чрезвычайной ситуации, вызванной депрессией. Вместо этого он говорил о непреходящем зле, которое он предлагал победить во время своего второго срока. Став первым президентом, инаугурация которого состоялась в январе, 20 января 1937 года Рузвельт окинул взглядом мокрую от дождя толпу, собравшуюся у восточного фасада Капитолия, и изложил манифест своей второй администрации:

В этой стране я вижу десятки миллионов граждан, которые в этот самый момент лишены большей части того, что по самым низким стандартам сегодняшнего дня называется жизненными потребностями.

Я вижу миллионы семей, которые пытаются прожить на столь мизерные доходы, что с каждым днём над ними нависает тень семейной катастрофы.

Я вижу миллионы людей, чья повседневная жизнь в городе и на ферме протекает в условиях, которые полвека назад так называемое вежливое общество назвало неприличными.

Я вижу миллионы людей, лишённых образования, отдыха и возможности улучшить свою судьбу и судьбу своих детей.

Я вижу миллионы людей, у которых нет средств, чтобы покупать продукцию ферм и фабрик, и которые своей бедностью лишают работы и производительности многие другие миллионы.

Я вижу треть нации, которая плохо живёт, плохо одета, плохо питается.

Я рисую вам эту картину не в отчаянии [заключил Рузвельт], а в надежде — потому что народ, видя и понимая несправедливость, предлагает её устранить… Проверка нашего прогресса заключается не в том, прибавляем ли мы ещё больше к изобилию тех, у кого много; а в том, обеспечиваем ли мы достаток тем, у кого слишком мало.[499]

Это была благородная цель и прекрасное испытание прогрессом, провозглашенное с ясностью и страстью американским лидером, наделенным, как никто до него, полномочиями воплотить своё видение в жизнь. Но с наступлением нового 1937 года Рузвельт столкнулся с будущим, которое таило в себе опасности, не поддающиеся даже его волшебному расчету.

10. Удар!

Моё детство было довольно тяжелым. Да, я прошел через это. Но это была удача, удача, удача! Подумайте о других!

— Сенатор от Нью-Йорка Роберт Ф. Вагнер

Несмотря на то, что Рузвельт выступал против бизнеса, и несмотря на неуверенную работу NRA и AAA, уже в 1935 году экономика начала демонстрировать хотя бы скромные признаки восстановления. В котловинах Аппалачей шахтеры заново отделывали угольные шахты, потемневшие и разрушившиеся за годы бездействия. Рабочие смазывали ржавые веретена на давно закрытых текстильных фабриках от Массачусетса до Каролинских островов. Лязг штамповочных прессов и жужжание станков раскололи тишину, опустившуюся в 1929 году на великий промышленный пояс между рекой Огайо и Великими озерами. Стивидоры снова затаскивали грузы в доки Пьюджет-Саунд и залива Сан-Франциско. Буксиры, выведенные из консервации, толкали баржи вверх по Миссисипи из Нового Орлеана. Вдоль рек Мононгахела и Аллегени снова оживали кузнечные и литейные печи. С трудом, но с надеждой Америка возвращалась к работе.

Официальные данные подтвердили масштабы возрождения. Валовой национальный продукт в 1935 году составил почти 88 миллиардов долларов, что значительно выше минимума 1933 года — 73 миллиарда долларов, но все ещё ниже максимума 1929 года — 104 миллиарда долларов. Более чувствительный индикатор экономических показателей, измеряющий объем промышленного производства на ежемесячной основе, подтвердил устойчивые и даже ускоряющиеся темпы улучшения. Индекс промышленного производства Федеральной резервной системы США, рассчитанный на основе показателя 1929 года, равного 100, вырос с менее чем 50 в 1933 году до 70 в 1934 году, а к концу 1935 года превысил 80. Эти благоприятные тенденции набирали обороты в течение 1936 года и в начале 1937 года. К моменту триумфального переизбрания Рузвельта в ноябре 1936 года число безработных сократилось почти на четыре миллиона человек по сравнению с тринадцатью миллионами в 1933 году. За несколько недель после его инаугурации в конце января 1937 года ещё почти два миллиона рабочих нашли работу (хотя уровень безработицы в 1937 году оставался на отметке 14 % и не опускался ниже до конца десятилетия). Валовой национальный продукт в 1936 году составил почти 100 миллиардов долларов, а в 1937 году превысил показатель 1929 года (правда, лишь ненадолго и с трудом).[500]

Это экономическое возрождение, пусть и непрочное, послужило основой для крестового похода американского рабочего движения к своей самой труднодостижимой цели: организации миллионов неквалифицированных рабочих в крупных отраслях массового производства, особенно в сталелитейной и автомобильной промышленности, в мощные промышленные профсоюзы. Эта цель была недостижима для рабочих с тех пор, как рыцари труда бесславно погибли около пятидесяти лет назад. Она стала ещё более недостижимой после того, как Депрессия сделала фирмы, не имеющие клиентов, иммунитетом от самого мощного оружия рабочих — угрозы прекращения работы. Но процветание, особенно первое процветание после столь долгого периода депрессии, вновь сделало многие фирмы уязвимыми для тактики замедления темпов роста и забастовок.

Другие элементы, необходимые для достижения целей рабочих, также становились на свои места. Благодаря Закону Норриса-Ла Гардиа 1932 года, который запретил федеральным судебным органам выносить судебные запреты в трудовых спорах, капитал больше не мог обращаться за помощью к федеральным судам. Успешная организация труда теперь как никогда зависела от дружественных или, по крайней мере, нейтральных правительств штатов. В прошлом многие губернаторы были готовы послать милицию, чтобы прорвать линии пикетов и сопроводить рабочих-скотов на забастовавшие фабрики, шахты и заводы. Но к 1937 году, во многом благодаря активной предвыборной кампании и щедрому финансированию организации Джона Л. Льюиса United Mine Workers, либеральные демократы, симпатизирующие рабочим, заняли губернаторские посты в нескольких ключевых промышленных штатах. В Нью-Йорке председательствовал Герберт Леман. В сталелитейной Пенсильвании, где долгое время молчавшие заводы теперь работали на 90 процентов мощности и впервые за полдесятилетия начали приносить прибыль, в здании штата заседал Джордж Эрл. А 1 января 1937 года Фрэнк Л. Мерфи принял присягу в качестве губернатора Мичигана, где огромные автомобильные заводы, пустовавшие и заброшенные с 1929 года от Детройта до Флинта и дальше, оживали, готовясь к ожидаемому выпуску около четырех миллионов автомобилей в следующем году, что почти вдвое превышало их среднегодовой объем производства в первой половине десятилетия.

У лейбористов также были основания надеяться, что с началом второго срока Франклина Рузвельта федеральное правительство не просто останется в стороне, но и будет благосклонно смотреть на его цели. Беспартийная лига лейбористов, в значительной степени созданная Джоном Л. Льюисом, провела активную кампанию за переизбрание Рузвельта. Только из кассы Объединенной шахтерской организации Льюиса в 1936 году на кампанию Рузвельта было выделено около 500 000 долларов. Льюис напомнил президенту, что рабочие отдали голоса за него и его партию в шахтерских и мельничных районах от Аллегени до Чикаго. Рабочие помогли Рузвельту победить в традиционно республиканской Пенсильвании, которую он проиграл Гуверу в 1932 году, а голоса рабочего класса помогли добиться 67-процентного перевеса в Индиане. Сам Льюис, хотя и был пожизненным республиканцем, в 1936 году решительно поддержал Рузвельта. Для пущей убедительности он осудил Альфа Лэндона перед ликующей толпой угольщиков в Поттсвилле, штат Пенсильвания, как «такого же пустого, бессодержательного и безобидного, как арбуз, который сварили в ванне». За эти услуги, политические, финансовые и риторические, Льюис считал, что Рузвельт был в большом долгу перед ним. «Мы должны извлечь выгоду из выборов», — говорил Льюис своим соратникам в конце 1936 года. Труд «сражался за Рузвельта, и каждый сталелитейный город показал его разгромную победу». Настало время потребовать ответной услуги.[501]

Важнее всего то, что Закон о национальных трудовых отношениях Вагнера 1935 года предоставил в распоряжение профсоюзов мощное оружие. Закон создал, по крайней мере, скелетную правовую базу, гарантирующую право работников на организацию и обязывающую работодателей вести переговоры с должным образом признанными представителями профсоюзов. Он наделил Национальный совет по трудовым отношениям (NLRB) полномочиями контролировать выборы, на которых работники могли выбирать своих представителей в профсоюзе. Он запрещал такие «нечестные трудовые действия» работодателей, как дискриминация членов профсоюза, отказ от ведения переговоров и, что особенно показательно, спонсирование профсоюзов руководством компании.

Но закон Вагнера сам по себе не был достаточным для реализации целей рабочих. Во-первых, закон поначалу не вызвал раболепного одобрения со стороны работодателей. Воодушевленные широко растиражированным мнением Американской лиги свободы о том, что закон неконституционен и вскоре будет официально признан таковым Верховным судом, многие работодатели заявили, что будут открыто игнорировать его положения. С другой стороны, даже если закон будет одобрен конституцией, рабочие все равно должны проявить инициативу и организоваться. А после организации закон Вагнера не гарантировал им никаких особых результатов, поскольку не обязывал работодателей договариваться со своими работниками. Как сказал сенатор от Массачусетса Дэвид Уолш во время дебатов по законопроекту Вагнера:

Позвольте мне ещё раз подчеркнуть: Когда работники выбрали свою организацию, когда они выбрали своих представителей, все, что предлагает сделать законопроект, — это проводить их до дверей работодателя и сказать: «Вот они, законные представители ваших работников». То, что происходит за этими дверями, не исследуется, и законопроект не стремится это исследовать… Работодатель… не обязан подписывать никакого соглашения; он может сказать: «Господа, мы выслушали вас и рассмотрели ваши предложения. Мы не можем выполнить ваше требование», и на этом все закончится.[502]

Однако при всех своих ограничениях Закон Вагнера открыл перед американскими рабочими мир возможностей. Вместе с благоприятным политическим климатом и уязвимостью сталелитейных и автомобилестроительных компаний к любым нарушениям их первых за многие годы перспективных прибылей, закон помог начать историческую кампанию по организации труда, которая изменила баланс сил между американским капиталом и трудом. Пробуждение труда также обеспечило широкую базу избирателей из рабочего класса, которая поможет сделать демократов партией большинства на долгое время. По иронии судьбы, некоторые из тактических приёмов, которые должны были принести победу рабочим, в конечном итоге также помогут ускорить завершение эпохи реформ «Нового курса».

Если в конце 1936 года сцена была уже подготовлена, то поднимать занавес должны были сами рабочие. Уже было несколько успешных, хотя и бурных увертюр и гораздо больше душераздирающих фальстартов. Немногочисленные успехи, как и несколько неудач, были предрешены принятием в 1933 году Закона о восстановлении национальной промышленности. Раздел 7(a) этого закона, якобы гарантирующий трудящимся право на ведение коллективных переговоров, заронил искру надежды, которая воспламенила груды горючих материалов, разбросанных по американскому социальному и экономическому ландшафту в 1933 году. В течение всего первого года «Нового курса» и в последующие годы рабочие воспользовались шансом устранить недовольство, накопившееся за десятилетия безудержной индустриализации и усугубленное годами экономического краха: низкая зарплата, произвольные правила работы, отсутствие гарантий занятости и, самое главное, отсутствие профсоюза. Некоторые работодатели, в частности президент General Electric Джерард Своуп, прогрессивный бизнесмен, который был одним из архитекторов NRA, приветствовали и даже поощряли объединение своих работников в профсоюзы. Большинство работодателей, если они вообще соблюдали 7(а), делали это путем создания профсоюзов компании, так называемых Планов представительства работников (ERP), которые на самом деле были послушными и послушными созданиями руководства.[503] Когда работники упорно пытались реализовать обещание 7(a) и добиться признания своих собственных независимых профсоюзов, большинство работодателей сопротивлялись, порой жестоко. Федеральное правительство само колебалось в своей интерпретации 7(а), иногда отдавая предпочтение работникам, иногда работодателям. В этой изменчивой и нестабильной обстановке в 1933 и 1934 годах в десятках населенных пунктов вспыхнуло то, что можно назвать открытой классовой войной, зачастую организованной воинствующими радикалами.

В Толедо, штат Огайо, радикальная Американская рабочая партия А. Дж. Муста создала необычный альянс из занятых и безработных рабочих, чтобы заставить компанию Electric Auto-Lite Company признать новый профсоюз, созданный NRA. В течение нескольких дней в мае 1934 года группы забастовщиков и национальные гвардейцы сражались на улицах города, неоднократно вступая в драки с голыми кулаками. 24 мая пугливые и плохо обученные гвардейцы неудачно атаковали штыком ряды забастовщиков. В отчаянии они открыли по толпе залповый огонь из винтовок. Два человека погибли от огнестрельных ранений. Успокоившись, руководство Auto-Lite обратилось в арбитраж, который в итоге добился признания профсоюза.

В других местах даже человеческая жизнь оказалась недостаточной ценой для достижения целей труда. В пышной Императорской долине на юге Калифорнии возглавляемый коммунистами Промышленный союз работников консервных заводов и сельского хозяйства (CAW) организовал рабочих, которые потели под калифорнийским солнцем на гигантских агропромышленных «фабриках в поле» Золотого штата. Калифорнийские полевые рабочие, как и упаковщики в консервных цехах, работали в условиях, которые, по мнению одного исследователя, «конкурировали с рабством». Учитывая цветовую черту, отделявшую белых фермеров от их рабочих, в основном мексиканцев и филиппинцев, Императорская долина напоминала о рабстве и в других отношениях. В ответ на трагически повторяющуюся картину фермеры осудили CAW как коммунистический заговор. Они прислали «крутых», которые вооружили профсоюзных чиновников и убили трех безоружных забастовщиков выстрелами из винтовки. Не получив постоянной поддержки ни из Сакраменто, ни из Вашингтона, федеральный чиновник, посланный для посредничества в споре, вскоре с отвращением ушёл в отставку. «Имперская долина, — заявил он, уезжая в июне 1934 года, — управляется небольшой группой, которая, рекламируя войну с коммунизмом, спонсирует терроризм, запугивание и несправедливость… Пора Императорской долине осознать, что она является частью Соединенных Штатов». CAW была надута. Она ушла из долины и вскоре прекратила своё существование, оставив после себя лишь воинственно настроенную против профсоюзов ассоциацию фермеров Калифорнии (Associated Farmers of California, Inc.), а также неизгладимый урок о препятствиях на пути объединения фермерского сектора в профсоюзы. Разработчики Закона Вагнера признали эти препятствия, когда специально исключили сельскохозяйственных рабочих из его положений.[504] Очередные взрывоопасные рабочие беспорядки потрясли Калифорнию всего через несколько дней после того, как в долине был кроваво восстановлен напряженный феодальный порядок. Длинноногие шорники из Сан-Франциско, протестуя против контроля грузоотправителей над ненавистной «формой», когда толпы людей на рассвете толпились у здания Ferry Building и умоляли властного бригадира о предоставлении рабочего дня, закрыли порт Сан-Франциско почти на два месяца. Промышленная ассоциация, бизнес-структура, созданная в 1921 году для подавления профсоюзов Сан-Франциско, решила прервать забастовку силой. Ассоциация сделала свой ход утром 5 июля 1934 года. Под усиленным полицейским эскортом несколько красных грузовиков проследовали мимо здания Ferry Building по Эмбаркадеро, широкой магистрали, выходящей к причалам Сан-Франциско, чтобы доставить груз забастовщиков на простаивающие причалы. Водители ехали осторожной колонной, нервно избегая встреч со стивидорами, стоящими в пикетах, которые тянулись вдоль затянутого туманом Эмбаркадеро. Вскоре угрюмый гнев забастовщиков вылился в нескрываемую ярость. Выкрикивая непристойности, люди устремились к грузовикам, бросая камни и куски железных труб. Полицейские стреляли из ружей и револьверов, размахивали ночными палками, пускали слезоточивый газ, пули разбивали окна, осыпая толпу осколками стекла. Когда бои наконец утихли, двое забастовщиков лежали мертвыми от выстрелов.

На похоронах убитых забастовщиков, состоявшихся несколько дней спустя, тысячи сочувствующих в течение нескольких часов медленно, по восемь человек в ряд, шли за грузовиками с гробами по Маркет-стрит. Эта массовая демонстрация общественной поддержки вдохновила лидера забастовки Гарри Бриджеса, жилистого австралийского фанатика и главу Международной ассоциации моряков (ILA). Бриджес не скрывал своей связи с коммунистами. Теперь он призывал к использованию самого мощного оружия в арсенале рабочих. Это был страшный инструмент, который равносилен объявлению классовой войны: всеобщая забастовка. Более 130 000 рабочих выполнили призыв Бриджеса. На четыре дня, начиная с 16 июля, Сан-Франциско превратился в город-призрак: улицы опустели, магазины закрылись, грузовые терминалы блокированы, поставки мазута и бензина прекращены. В конце концов, борьба между профсоюзами транзитных и строительных компаний AFL и ILA Бриджеса свела забастовку на нет, и город у залива вернулся к своему обычному распорядку. В конце концов, рабочие заключили контракт, отменивший форменное обмундирование, но Сан-Франциско, уязвленный жестокостью работодателя и уязвленный жестким ударом рабочих мускулов, получил отрезвляющий урок о глубинах классовой ненависти.

Вскоре такое же жестокое воспитание получили и другие районы. Вместе с Сент-Полом, городом-побратимом на противоположном берегу верхней Миссисипи, Миннеаполис долгое время находился на грани жестокого классового противостояния. Этнические разногласия усугубляли кипящий классовый антагонизм. Старожилы-янки контролировали гигантские мукомольные заводы, перерабатывавшие огромные урожаи зерна в северных прериях. Им принадлежали железные дороги, по которым мука, лес и железная руда с хребта Месаби доставлялись на рынок. Они управляли банками, которые финансировали глобальную торговлю товарами в городах-близнецах. Эти же столпы общества финансировали и Гражданский альянс. Как и Промышленная ассоциация СанФранциско, альянс был яростным антирабочим органом. В 1934 году он снарядил, по сути, частную армию, чтобы удержать на месте преимущественно скандинавский и ирландский рабочий класс.

Депрессия особенно жестоко ударила по городам-близнецам. Из-за сельскохозяйственного коллапса закрылись многие мельницы. Падающая сталелитейная промышленность сократила заказы на железо Месаби, что сулило гибель как шахтам, так и железным дорогам, по которым перевозилась руда. Общенациональная остановка строительства сократила спрос на пиломатериалы. Безработные лесорубы и шахтеры, а также фермеры, лишившиеся работы, стекались в Миннеаполис и Сент-Пол и быстро попадали в списки нуждающихся. К весне 1934 года треть населения округа Хеннепин зависела от государственной поддержки в поисках хлеба насущного. Огромная и все увеличивающаяся группа безработных оказывала неумолимое давление на заработную плату тех, кто ещё цеплялся за свою работу. Особенно сильно пострадали водители грузовиков. Они зарабатывали до двенадцати долларов в неделю, и иногда им платили не деньгами, а помятыми овощами.[505]

Возглавляемая радикальными братьями Даннами, основателями троцкистской Коммунистической лиги Америки, организация Teamster Local 574 требовала повышения зарплаты и признания профсоюза для своих водителей грузовиков. Как и Бриджесы в Сан-Франциско, Данны в Миннеаполисе сделали своей главной задачей достижение правил «закрытого цеха», то есть согласия работодателей нанимать только членов профсоюза, что дало бы профсоюзу, а не боссам, контроль над трудовым резервом и, следовательно, мощный рычаг влияния на заработную плату и условия труда. Как и Промышленная ассоциация в Сан-Франциско, Гражданский альянс не захотел этого делать. Когда весной 1934 года фирмы-перевозчики наотрез отказались вести переговоры, Данны поклялись остановить все колеса в городе. Они выдали бастующим бригадирам отрезки оцинкованной трубы и бейсбольные биты. Со своей стороны, «Гражданский альянс» организовал отряд дружинников под названием «Гражданская армия» и вооружил его до зубов. В мае в результате ожесточенной стычки погибли два солдата Гражданской армии, и наступило напряженное перемирие, но ни одна из сторон не пошла на значимые уступки, несмотря на усилия федеральных посредников. Оба лагеря жаждали драки, которая вывела бы их из тупика. В Кровавую пятницу, 20 июля, они её получили. Толпа рабочих подрезала грузовик, который демонстративно пытался проехать под полицейским конвоем через линию пикета. Как по команде, полицейские открыли огонь, выпустив один патрон за другим в спины разбегающихся бригадиров. Они ранили шестьдесят семь рабочих и убили двоих. Миннеаполис охватило столпотворение. Губернатор Флойд Олсон, самопровозглашенный радикал и любимец левых интеллектуалов, объявил военное положение. В следующем месяце автотранспортные компании нехотя согласились с требованиями тимстеров о закрытии магазинов. Данны одержали сокрушительную победу, хотя и страшной человеческой ценой. В процессе они обнажили границы хваленого «радикализма» Олсона и показали слабость гражданских властей перед лицом беспорядков, которые Данны были готовы устроить, а Гражданская армия — принять. Кроме того, они превратили профсоюз Teamsters Local 574 в мощный бастион радикализма в американском рабочем движении.

В сентябре 1934 года ещё большее насилие охватило текстильные районы от Новой Англии до южных предгорий, когда Объединенные текстильщики (United Textile Workers, UTW) забастовали, чтобы заставить фабрикантов соблюдать положения о заработной плате, разделении труда, и коллективных переговорах, содержащиеся в Текстильном кодексе хлопка, первом и широко разрекламированном общеотраслевом кодексе NRA, подписанном в июле 1933 года. Забастовка охватила около двадцати штатов и поставила перед её организаторами непреодолимые логистические проблемы. Вероятно, она была обречена с самого начала. Плохо организованные демонстрации рабочих в нескольких городах Новой Англии переросли в беспорядки, которые унесли жизни двух человек и оставили десятки раненых. Пока федеральные чиновники безуспешно пытались разрешить спор, пролилось ещё больше крови. 5 сентября в Трионе, штат Джорджия, были убиты сторонник профсоюза и помощник шерифа. На следующий день шесть забастовщиков пали под полицейскими пулями в Южной Каролине. Избитая повсюду и сильно окровавленная в результате убийственной реакции на Юге, UTW в октябре объявила о выходе из профсоюза. «Мы не хотим, чтобы наши люди шли против пулеметов», — заявил один из представителей профсоюза. Президент Рузвельт умолял вернуть забастовщиков на работу без репрессий, но репортер писал из Северной Каролины в ноябре, что рабочие продолжают «жить в ужасе от того, что их накажут за вступление в профсоюзы». Что касается работодателей, то, по её словам, они «живут в состоянии смешанной ярости и страха перед этим импортированным чудовищем — организованным трудом». Настроение руководства было хорошо передано в наглом заявлении одного торгового издания о том, что «несколько сотен похорон окажут успокаивающее воздействие».[506]

ФРЭНКЛИНА РУЗВЕЛЬТА многие воспринимали как покровителя пробуждающегося рабочего движения, и в течение долгого времени он, несомненно, был политическим бенефициаром растущей напористости рабочих. Организаторы труда знали о силе магии Рузвельта и беззастенчиво пользовались ею. Джон Л. Льюис проницательно использовал мистику Рузвельта в своей кампании по организации шахтеров в 1933 году, когда он трубил, что «президент хочет, чтобы вы вступили в профсоюз». Миллионы американцев из рабочего класса стали воспринимать Рузвельта не просто как своего президента, а как своего особого защитника, даже личного друга. Нацарапав на линованной планшетной бумаге неученые прозы, они тысячами тянулись к президентскому подолу, чтобы прикоснуться к нему. «Я нахожусь далеко от вас по расстоянию, но моя вера в вас, моё сердце с вами, и я за вас в любом случае», — писал Рузвельту работник текстильной фабрики из Южной Каролины. Забастовщики, окружившие огромный шинный завод Goodyear в Акроне, штат Огайо, в 1936 году назвали один из опорных пунктов своей одиннадцатимильной линии пикета «Лагерь Рузвельта». (Второй был назван «Лагерь Джона Л. Льюиса», а третий, с несколько меньшей идеологической пунктуальностью, — «Лагерь Мэй Уэст»). Льюис учил своих полевых организаторов завершать свои речи, наклоняясь вперёд, высоко поднимая скрещенные средний и указательный пальцы и доверительно произнося: «И я говорю вам, ребята, Джон Л. Льюис и президент Рузвельт, почему они такие же!». Один рабочий с фабрики в Северной Каролине подвел итог настроениям многих сторонников Рузвельта, сказав, что «мистер Рузвельт — единственный человек в Белом доме, который понимает, что мой босс — сукин сын».[507]

Но на самом деле Рузвельт был довольно сдержанным защитником труда, и особенно организованных профсоюзов. Если он и был покровителем рабочих, то его фундаментальное отношение к труду было несколько покровительственным. Как и министр труда Перкинс, он был больше заинтересован в предоставлении рабочим покупательной способности, чем в наделении их политической властью. Он считал, что принятие законов о пенсиях и безработице, а также законов о заработной плате и часах, а не гарантии прав на ведение коллективных переговоров — лучший способ улучшить положение рабочих.[508] Поэтому неудивительно, что он давал лишь эпизодические и непоследовательные указания администраторам NRA, которым было поручено реализовать 7(a). В марте 1934 года он лично сломал хребет стремлению профсоюзов автомобильной промышленности. Он навязал соглашение, которое не допускало принципа большинства при определении представителя профсоюза на переговорах и одобряло ненавистные профсоюзы компаний, тем самым увековечивая способность руководства раскалывать ряды профсоюзов и доминировать в процессе переговоров. Три месяца спустя президент бросил вызов своим либеральным союзникам в Конгрессе и поддержал законопроект, который создал явно слабого преемника неэффективного Национального совета по труду NRA. «Новый курс», — жаловался прогрессивный сенатор-республиканец Бронсон Каттинг, — «задушен в доме его друзей».[509] Что касается Закона Вагнера о национальных трудовых отношениях, то Рузвельт поддержал его лишь в 1935 году, и то в основном потому, что видел в нём способ увеличить потребительскую способность рабочих, а также средство подавления повторяющихся трудовых беспорядков, которые, как утверждалось в законе, «отягощали или мешали торговле».[510] Неудивительно, что администрация оказалась обескуражена и раздражена рабочими вспышками первого срока Рузвельта и что она лишь нерешительно и неэффективно пыталась направить ускоряющийся импульс рабочей воинственности.

Не менее тревожным для пролаборантов-прогрессистов вроде Каттинга (и Флойда Олсона из Миннесоты) было то, что в профсоюзной среде царил глубокий раскол. Самодовольные профсоюзные деятели, управлявшие Американской федерацией труда как своего рода клубом джентльменов рабочего класса для квалифицированных ремесленников, были на расстоянии кинжала от таких радикалов, как А. Дж. Муст, Гарри Бриджес и братья Данн. Стремление традиционных вождей труда и их либеральных союзников подавить радикализм рабочего класса в немалой степени послужило мотивом для принятия закона Вагнера. «Я выступаю за него в качестве меры безопасности, — заявил федеральный посредник Ллойд Гаррисон в сенатском комитете по труду в 1935 году, — потому что считаю организованный труд в этой стране главным оплотом против коммунизма и революционных движений».[511] В глазах таких людей, как Каттинг, Олсон, Гаррисон и даже сам Вагнер, коммунисты представлялись жесткими, непреклонными людьми, воспитанными на марксистской доктрине, презирающими простые «реформы», опьяненными мечтой о революции, воющими варварами у ворот американской цивилизации. Хотя эта картина и преувеличена, она не лишена оснований. Многие радикалы, вглядываясь во мрак депрессивной Америки, видели приближающееся социалистическое тысячелетие среди социальных и экономических обломков, загромождавших национальный ландшафт. Они видели себя не просто самаритянами, утешающими работяг, а мужчинами и женщинами, манипулирующими рычагами истории, ускоряющими финальный конфликт, который раз и навсегда уничтожит капитализм и приведет к обещанной пролетарской утопии. Чтобы заполучить этот великий приз, они готовы заплатить практически любую цену, будь то ад или вооруженная борьба.

ДЖОН Л. ЛЬЮИС ставил перед собой более скромные цели, но они были достаточно амбициозными. На вопрос репортера в 1937 году, что должен иметь труд, глава United Mine Workers быстро ответил: «Право на организацию», и добавил: «Более короткий рабочий день, запрет детского труда, равная оплата для мужчин и женщин, выполняющих практически одинаковую работу», и гарантия «что все, кто способен работать и хочет, будут иметь возможность стабильной работы». Репортер продолжил: А как насчёт прожиточного минимума? «Нет», — прорычал Льюис, стуча кулаком по столу. «Только не прожиточный минимум! Мы требуем большего. Мы требуем для неквалифицированных рабочих такой зарплаты, которая позволит им содержать себя и свои семьи в здравии и современном комфорте, приобрести собственное жилье, дать возможность своим детям получить хотя бы среднее образование и обеспечить себя на случай болезни, инвалидности и смерти».[512] Льюис, короче говоря, мечтал о реалистичной и достижимой мечте для американского труда — мечте о том, чтобы рабочие могли наслаждаться стандартами жизни среднего класса, и он описывал её в терминах, не похожих на те, которые определяли социальное видение Франклина Рузвельта. По мнению Льюиса и Рузвельта, капитализм не нужно искоренять, но его плоды должны быть распределены более справедливо.

Дурковатый, с густыми бровями, богатырской комплекцией, его 230-фунтовая масса всегда была безупречно подогнана, Льюис был человеком с медвежьей внешностью и вулканическим характером, бескомпромиссным защитником труда и грозным противником. Бизнесмены, как и его многочисленные соперники в рабочем движении, осуждали его как берсекера и демагога. Но, как и Рузвельт, Льюис мог убедительно представить себя в середине 1930-х годов как ответственную альтернативу гораздо более разрушительным радикалам, угрожающе шедшим слева от него. Стиль обоих мужчин — Льюиса даже больше, чем Рузвельта — заключался в риторическом экстремизме, но в проведении решительно умеренной политики. Оба считали, что если мирные перемены окажутся невозможными, то насильственная революция станет неизбежной. «Американский труд, — заявил Льюис в сенатском комитете в 1933 году, — стоит между алчностью баронов-разбойников и похотливой яростью коммунистов, которые огнём и мечом уничтожат наши традиции и наши институты».[513]

Льюис родился в семье валлийских иммигрантов в шахтерском городке штата Айова в 1880 году. В юности он последовал за отцом и братьями в шахты, на собственном опыте узнав, каково это — спускаться в земные недра с первыми лучами солнца и проводить все солнечные часы, ковыряясь в угольном забое, освещенном лишь слабым лучом налобного фонаря. Молодой Льюис также некоторое время управлял оперным театром в Лукасе, штат Айова, и иногда выступал на его сцене. Предположительно, именно там он начал создавать свою экстравагантно-театральную личность, которая к 1930-м годам представляла собой тщательно выверенный образец перформанса. «Моя профессия — быть людоедом», — сказал он однажды. «Так я прокладываю себе дорогу». По оценке Фрэнсис Перкинс, его хмурый вид стоил миллион долларов.[514] Его звенящий голос мог потрясти зрительный зал или омыть толпу на открытом воздухе без помощи электрического усиления. Он культивировал грандиозный, рококо стиль речи, изобилующий заимствованиями из Библии и Барда, не говоря уже о сложных синтаксических вышивках его собственного искусного изобретения. Его эго простиралось так же далеко, как волнистые кукурузные поля Айовы времен его юности, и он не приносил никаких извинений за своё непрекращающееся самовосхваление. «Тот, кто не зубит свой рог, — заявлял он в своём фирменном жаргоне, — тот и не будет зубоскалить».[515]

Льюис мог быть предметом восхищения карикатуристов, но он был смертельно серьёзным, исключительно практичным и необычайно эффективным рабочим лидером — или, как он предпочитал думать о себе, «руководителем». Никто не вписал свой след более глубоко и ярко в анналы истории труда 1930-х годов. Как никто другой, Льюис понимал, что своеобразное созвездие политических и экономических условий в середине 1930-х годов предоставило американскому труду уникальную возможность. Он был полон желания воспользоваться ею.

Льюис использовал возможности, предоставленные NRA, чтобы в 1933 году утроить членство в своём профсоюзе United Mine Workers (UMW). Затем он надеялся использовать UMW, с её огромной казной и кадрами опытных организаторов, в качестве движущей силы для процесса объединения в профсоюзы в других отраслях, особенно в сталелитейной и автомобильной. Но сначала ему нужно было убедить головную организацию UMW, AFL, отказаться от традиционной практики организации квалифицированных ремесленников по гильдиям и вместо этого взяться за непривычную задачу организации неквалифицированных рабочих на общеотраслевой основе. Он столкнулся с серьёзным сопротивлением.

Многие из самодовольных принцев AFL рассматривали планы Льюиса в отношении промышленного профсоюза с отвращением, граничащим с ужасом. Они вспоминали обстоятельства зарождения AFL в бурные 1880-е годы, когда Сэмюэл Гомперс вывел горстку профсоюзных деятелей из Рыцарей труда. Целью Гомперса было защитить экономические интересы «аристократов американского труда», таких как квалифицированные плотники, машинисты и паромеханики, отделив их от недифференцированной массы рабочих, которую рыцари безуспешно пытались объединить. За полвека, прошедшие с тех пор, как Гомперс покинул «Рыцарей», AFL добилась хороших результатов для своих элитных и исключающих гильдий, хотя их члены никогда не составляли более 10 процентов американских рабочих. Однако именно исключительность федерации, согласно её собственным каноническим доктринам, объясняла её успех. Массы неквалифицированных фабричных рабочих, которых Льюис теперь предлагал сопроводить на борт ковчега труда, вызывали в воображении видения возвращения к широко инклюзивной, ветхой организации «Рыцарей», которую большинство лидеров AFL считали безнадежно утопичной и совершенно неэффективной в качестве гаранта интересов труда.

На карту было поставлено нечто большее, чем чисто экономические привилегии рабочей аристократии. За заметными исключениями, такими как еврейские работники швейной промышленности, профсоюзы AFL, как правило, состояли из выходцев из Англии, Ирландии и Германии. Их предки обосновались в стране к концу XIX века или раньше. С другой стороны, ряды неквалифицированных рабочих были непропорционально многочисленны за счет огромных волн «новых» иммигрантов из Южной и Восточной Европы, которые высадились на американских берегах в течение трех десятилетий после основания AFL. Президент «Тимстера» Дэн Тобин с усмешкой называл этих иммигрантов последнего времени «мусором у дверей профсоюза». Подобный этнический антагонизм в сочетании с различными экономическими интересами, разделявшими квалифицированных и неквалифицированных рабочих, создал зияющие культурные и политические пропасти, которые сильно раскололи американский рабочий класс. Многие из вождей старой линии AFL не стали бы общаться с этнически экзотическими, немытыми люмпенами, которых Льюис теперь надеялся мобилизовать. «Моя жена всегда может определить по запаху моей одежды, с какими иностранцами я общался», — презрительно заметил один организатор AFL.[516]

К концу 1935 года Льюис был сыт по горло клубным пренебрежением AFL к делу промышленного профсоюзного движения. Годом ранее, в Сан-Франциско, на ежегодном съезде федерации было принято решение начать организацию в промышленной сфере, но на самом деле организация практически не проводилась. Поэтому Льюис прибыл на съезд AFL в 1935 году в приподнятом настроении и готовый к полному риторическому полету. «В Сан-Франциско они соблазнили меня честными словами», — провозгласил он перед собравшимися в Атлантик-Сити делегатами, выйдя на трибуну 16 октября. «Теперь, конечно, узнав, что меня соблазнили, я разгневан и готов разорвать моих соблазнителей на части… Прислушайтесь к этому воплю из Македонии, который исходит из сердец людей», — умолял он. Если AFL не возьмется за дело промышленного профсоюзного движения, предупреждал он, золотая возможность для труда будет упущена, и «на пиршественных столах сильных мира сего будет царить разнузданность».[517]

Несмотря на оперное ораторское искусство Льюиса, съезд подавляющим большинством голосов отклонил резолюцию в поддержку промышленного профсоюзного движения. Льюис был в ярости. Когда президент профсоюза плотников Большой Билл Хатчерсон назвал Льюиса «ублюдком» в ходе спора о парламентских правилах, Льюис впал в ярость. Стремительным ударом в челюсть он отправил Хатчесона на стол, и кровь залила его лицо от лба до подбородка. Затем, по словам одного из наблюдателей, «Льюис небрежно поправил воротничок и галстук, вновь зажег сигару и медленно проследовал через переполненные проходы к трибуне».[518]

Учитывая склонность Льюиса к театральности, удар, нанесенный Хатчерсону, вполне мог быть заранее продуманным ударом, искусно срежиссированным объявлением гражданской войны в рядах профсоюзов, которую Льюис теперь собирался вести без пощады. Всего три недели спустя он расширил свой разрыв с профсоюзными деятелями. Вместе с Дэвидом Дубински из Международного профсоюза работников женской одежды (ILGWU) и Сиднеем Хиллманом из Amalgamated Clothing Workers (ACW) он объявил 9 ноября 1935 года о создании нового рабочего органа — Комитета по организации промышленности (CIO). Льюис пообещал выделить из казны UMW пять тысяч на создание и работу CIO. Дубински и Хиллман внесли аналогичные суммы из своих профсоюзов. На данный момент CIO оставалась в составе AFL, но, учитывая её цели и личность Льюиса, её выход из состава был практически неизбежен. Льюис сделал ещё один шаг в этом направлении 23 ноября, когда он сложил с себя полномочия вице-президента AFL.

ПЕРВОЙ ЦЕЛЬЮ CIO стала сталь — исторически неприступная цитадель антипрофсоюзного движения. Льюис называл сталь «линией Гинденбурга» американской промышленности. Он считал, что взлом этой линии — ключ к успеху профсоюзов во всём мире. Сталь представляла собой сложную задачу. Поскольку производство стали было разделено на множество отдельных этапов, сталевары были разделены на множество мелких рабочих бригад, физически разделенных и часто этнически сегрегированных, что затрудняло массовую организацию. Едкая память о прошлых трудовых поражениях висела над сталелитейными районами, как сажа. В 1892 году забастовка за признание Амальгамированной ассоциации рабочих чёрной металлургии была сорвана в ставшей легендой стычке, в которой погибли десять сталеваров в Хоумстеде, штат Пенсильвания. Ещё одна масштабная попытка объединить сталелитейщиков в профсоюз была полностью подавлена в 1919 году, не в последнюю очередь благодаря циничной эксплуатации менеджментом этнических и расовых противоречий, охвативших полиглот сталелитейной рабочей силы.[519]

В сталелитейной промышленности доминировала горстка огромных корпораций — U.S. Steel с 222 000 работников, Bethlehem с 80 000, Republic с 49 000. Одна только U.S. Steel, известная в торговле просто как «Большая сталь», с её гигантскими предприятиями по прокатке и изготовлению стали, сосредоточенными в Питтсбурге, Чикаго и Бирмингеме, могла производить больше стали, чем Германия, вторая по величине страна-производитель стали в мире. В суровых корпоративных городках, разбросанных по сталелитейным регионам, «Большая сталь» и другие, так называемые «Малые сталелитейные компании», правили с феодальным размахом. Они безнаказанно бросали вызов организаторам труда и даже федеральным властям. В Хоумстеде, над которым витали призраки 1892 года, с 1919 года не проводилось ни одного профсоюзного собрания. В 1934 году приспешники U.S. Steel в Хоумстеде успешно предотвратили выступление министра труда Фрэнсис Перкинс в городском общественном парке.

Но Льюис мог видеть, что в 1936 году ситуация меняется, благодаря растущему политическому влиянию рабочих, а также зарождающемуся экономическому подъему и, не в последнюю очередь, потому что общественное настроение менялось в пользу рабочих. С начала депрессии многие читатели из среднего класса познакомились с пронзительными, вызывающими сочувствие рассказами о жизни рабочего класса в «пролетарских романах», таких как «В ожидании ничего» Тома Кромера (1935) и «Голодные люди» Эдварда Андерсона (1935). Многие произведения искусства и литературы отражали левые культурные настроения десятилетия депрессии, когда рабочие могли быть представлены как герои, а капиталисты — как злодеи. Две монументальные трилогии рассказали широким читательским аудиториям о суровых реалиях культуры рабочих: Джеймс Т. Фаррелл в своей бесстрастной хронике о семье ирландских иммигрантов в Чикаго, Студс Лониган (1932–35) и Джон Дос Пассос в своей феноменально полной и изобретательной книге «США» (1930–36). Эрскин Колдуэлл «Табачная дорога» (1932) и Джон Стейнбек «Тортилья Флэт» (1935) и «В сомнительной борьбе» (1936) вытравили неизгладимые портреты убогой жизни сельскохозяйственных рабочих, которые по-прежнему составляют более 20 процентов рабочей силы. На протяжении всего 1935 года зрители нью-йоркских театров ежевечерне поднимались на ноги, крича «Забастовка! Забастовка!», когда закрывался занавес спектакля театра «Групп» по агитпропу Клиффорда Одетса с одним акцентом «В ожидании Левши», возможно, лучшего произведения пролетарской литературы 1930-х годов. Такие фильмы, как элегический «Хлеб насущный» Кинга Видора, ещё больше укрепили симпатию к рабочим, особенно безработным.

В июне 1936 года Сенат США значительно расширил возможности для пролабораторской пропаганды. Он поручил комитету под председательством сенатора от Висконсина Роберта М. Ла Фоллетта-младшего «провести расследование нарушений прав на свободу слова и собраний и неоправданного вмешательства в право рабочих на организацию и ведение коллективных переговоров».[520] Комитет Ла Фоллетта стал мощным органом гласности, выпустив разоблачительные материалы о преступной изнанке корпоративной политики трудовых отношений — шпионаже, запугивании и вооруженном бандитизме. Эти разоблачения способствовали формированию благоприятного для труда климата и, по крайней мере на какое-то время, удержали руководство от привычного использования «кулака с почтой». И, конечно, закон Вагнера, создавший NLRB, институционализировал партнерство правительства и профсоюзов — важнейший политический факт, который был очевиден всем наблюдателям.

В трогательной демонстрации растущей уверенности рабочих две тысячи сталеваров и шахтеров собрались в солнечное июльское воскресенье 1936 года на старом поле боя в Хоумстеде, чтобы отдать дань памяти мученикам 1892 года. Лейтенант-губернатор Пенсильвании, который также был вице-президентом UMW, окинул взглядом собравшихся на пикник людей и объявил стальные города открытыми для профсоюзных организаторов. От имени губернатора Джорджа Эрла он пообещал государственные выплаты рабочим и их семьям в случае забастовки — по сути, субсидирование рабочих действий налогоплательщиками. На могиле людей, убитых в 1892 году, представитель UMW произнёс краткую молитву: «Мы пришли, чтобы возобновить борьбу, за которую вы отдали свои жизни. Мы обещаем приложить все наши усилия, чтобы обеспечить лучшую жизнь для сталелитейщиков. Мы надеемся, что вы обрели мир и счастье. Упокой Господи вашу душу».[521]

В этой атмосфере началась великая кампания CIO по организации сталелитейщиков. Бросив вызов бездействующей AFL, в июне 1936 года Льюис создал Организационный комитет сталелитейщиков (SWOC), главой которого стал его верный лейтенант, вице-президент UMW Филипп Мюррей. Это стало последней каплей для руководства AFL. Они обвинили Льюиса в расколе рабочих рядов путем организации конкурирующего профсоюза — непростительный грех «двойного профсоюза» — и вычеркнули профсоюзы-члены CIO из AFL, тем самым обострив братоубийственную войну рабочих.[522] Льюис ответил с характерным пламенем и серой и бросил несколько незаслуженных упреков в адрес мужественности своих противников. «Невозможно представить, — писал он президенту AFL Уильяму Грину, — что вы намерены… сидеть с женщинами под навесом на вершине холма, в то время как сталевары в долине сражаются в пыли и агонии промышленной войны».[523] Льюис объявил, что CIO выделит до 500 000 долларов на финансирование сталелитейной кампании. Вскоре эта цифра выросла до более чем 2,5 миллионов долларов, большая часть которых была взята из кассы UMW. Помимо Мюррея, UMW также предоставила SWOC двенадцать обученных организаторов — ядро полевого штата, который вырос до 433 человек. Дубински из ILGWU и Хиллман из ACW направили в комитет других опытных людей. Вскоре организаторы SWOC разъезжали по сталелитейным городам от Пенсильвании до Иллинойса и Алабамы, часто в сопровождении автомобилей с надписью «Автомобиль Сената Соединенных Штатов, следователи Комитета гражданских свобод Ла Фоллетта».[524]

Важно отметить, что высшее руководство CIO и SWOC, за исключением самого Льюиса, было иммигрантами, как и Роберт Вагнер, создатель эпохального трудового законодательства, носящего его имя. Они были людьми, тонко чувствующими волокна и ритмы жизни рабочих, которых они стремились организовать. В возрасте девяти лет Вагнер был младшим из шести детей, переехавших вместе с родителями в Нью-Йорк в 1886 году из рейнской деревни Настаттен. Давид Дубинский из ILGWU родился в роковом 1892 году в Брест-Литовске в российской Польше. В 1911 году он добрался на пароходе до Нью-Йорка. Сидней Хиллман родился под именем Симха Хиллман в литовском штетле Загаре в 1887 году и приехал в Нью-Йорк двадцать лет спустя, оставив учебу на раввина. В 1936 году Дубински и Хиллман, отдавая предпочтение практическим результатам перед доктринальной чистотой, организовали массовое дезертирство из Социалистической партии Нормана Томаса к демократам Рузвельта, фактически уничтожив социалистов как политическую силу.

Что касается председателя SWOC Филипа Мюррея, то, как написал один журналист, он обладал особым свойством «трогать любовь, а не страхи людей». Но Мюррей знал и их страхи — страхи безработицы и запугивания со стороны работодателей, страхи, порожденные тем, что ты чужой в чужой стране, часть плотвы, оторванной приливной волной промышленной революции, которая захлестнула десятки миллионов европейцев через Атлантику в годы рубежа веков. Семья Мюррея была дважды иммигрантами. Его отец увез их из католической Ирландии, чтобы найти работу в угольных шахтах шотландского Блантайра. Мюррей родился в Глазго в 1886 году и никогда не терял своего мягкого глазголезского говора. В 1902 году, когда Филу было шестнадцать лет, Мюрреи снова переехали, на этот раз в угольные районы Пенсильвании, и это было их второе переселение за одно поколение. Эти вынужденные переезды глубоко сформировали Мюррея. Как и Вагнер, Дубински, Хиллман и Льюис, он не был идеологом, не был книжным теоретиком, оперирующим абстракциями вроде «пролетариата», не был рабом доктрин, не сдерживаемых чувством плоти и крови и привычками товарищей по несчастью. Каждый из этих людей до мозга костей знал о непостоянстве, страхе перед завтрашним днём и, прежде всего, о стремлении к безопасности, которое ежедневно сжимало сердца мужчин и женщин на американских заводах, фабриках и шахтах. «Стремление к безопасности, — заявил Хиллман в 1934 году, — центральный вопрос в жизни современного человека».[525]

Под руководством Мюррея и с благословения Льюиса, Дубински и Хиллмана SWOC был полон решимости избежать участи предыдущих попыток объединить сталелитейную промышленность, которые разбились о скалы этнического и расового соперничества. К 1936 году история была на их стороне. Прекращение массовой иммиграции в начале 1920-х годов дало нескольким иммигрантским общинам Америки время стабилизироваться. К 1930-м годам в них проживало гораздо больше коренных американцев, владеющих английским языком как родным, чем в 1892 или 1919 годах.

Более того, повсеместное влияние новых массовых развлечений, которые начали процветать в 1920-х годах, включая кино и радио, породило в иммигрантских кварталах хотя бы зачатки общей культуры, которая, к лучшему или худшему, оказалась мощно разрушительной для их обособленной самобытности старого мира. Депрессия нанесла смертельный удар по хрупкой инфраструктуре этнических банков, районных продуктовых магазинов и благотворительных обществ по национальному признаку, которые поддерживали этническую обособленность на протяжении многих поколений. Депрессия также послужила мощным катализатором чувства общего экономического недовольства, которое вышло за рамки особых лояльностей различных иммигрантских групп страны. Впервые с тех пор, как около пятидесяти лет назад началась эпоха массовой иммиграции, культурно разнообразившая американскую рабочую силу до степени, неизвестной в других индустриальных странах, замаячила возможность того, что из разнородных этнических анклавов Америки можно будет сформировать единый американский рабочий класс.[526]

Предчувствуя такую возможность, SWOC начала свою организационную кампанию в братских и религиозных организациях, которые обслуживали различные стальные сообщества. Полевые работники SWOC обнадеживающе говорили с маленькими группами, собиравшимися в голых залах собраний литовских лож, польских обществ взаимопомощи и чешских соколов, а также в венгерских церквях и итальянских мужских клубах. Чернокожие рабочие представляли собой особый случай. Многие чернокожие нашли свою первую работу в промышленности в качестве забастовщиков во время стальной забастовки 1919 года. Тем самым они заслужили стойкую неприязнь бастующих белых, за чью протянутую руку они теперь не решались ухватиться. Они также заручились неохотным покровительством сталелитейных компаний, чей гнев они теперь не желали провоцировать. Поэтому SWOC добился незначительных успехов среди чернокожих, хотя и продолжал, как и CIO в целом, провозглашать принцип расового равенства при вступлении в профсоюз.[527]

Жестом дав понять сталелитейщикам, что теперь труд должен быть признан равным партнером капитала, Льюис и Мюррей разместили штаб-квартиру SWOC в питтсбургском Грант-билдинг, где находились офисы нескольких сталелитейных корпораций. Руководимые из питтсбургского офиса Мюррея на тридцать шестом этаже и подпитываемые деньгами UMW, организаторы SWOC летом и осенью 1936 года отправились в сталелитейные районы. К концу года они взяли под контроль старую Амальгамированную ассоциацию рабочих чёрной металлургии и жести (AA), почти безжизненный филиал AFL, и заполнили её пустую организационную оболочку преданными профсоюзными активистами. Затем организаторы SWOC и AA начали планомерно захватывать контроль над различными профсоюзами компании, или ERP, которые руководство создавало с 1933 года.

Сталелитейщики дали отпор. Ссылаясь на заявление Американской лиги свободы о неконституционности закона Вагнера, они пытались поддержать ERP, явно нарушая положения закона, запрещающие профсоюзы компаний, предлагая рабочим, охваченным ERP, соблазнительно щедрое повышение зарплаты. Организаторы SWOC возразили, что реальным вопросом является долгосрочная независимость профсоюза, а не краткосрочная зарплата. Обе стороны выстроились для осады стальной крепости. Питтсбургское здание Грант Билдинг, где Мюррей и руководители сталелитейных компаний обычно ездили в лифтах в строгом молчании, казалось, станет эпицентром титанического противостояния, которое парализует сталелитейную промышленность, заставит простаивать тысячи рабочих, затормозит экономику и, возможно, вызовет ещё один виток насилия. Когда в конце 1936 года над промышленным центром страны нависла зима, сталелитейные регионы охватило настроение нервного беспокойства. Возникла угроза забастовки, ещё более жестокой и кровавой, чем великие потрясения 1892 и 1919 годов.

ОДНАКО ФАТАЛЬНАЯ КАТАСТРОФА произошла не в сталелитейных городах вокруг Питтсбурга, а во Флинте, штат Мичиган, — в автомобильной промышленности, а не в сталелитейной. Все началось вечером 30 декабря 1936 года, когда молодая женщина в офисе United Auto Workers во Флинте включила двухсотваттную красную лампочку — сигнал к собранию. Простой щелчок выключателя привел в действие цепь событий, навсегда изменивших место труда в американском обществе.

Флинт, расположенный в шестидесяти пяти милях к северу от Детройта, был суровым памятником преобразующей силе промышленной революции. Всего три десятилетия назад Флинт был тихой деревушкой, занимавшейся в основном производством карет и колясок. К 1920-м годам он превратился в город-бум, пульсирующий промышленный организм, который прокачивал свои многочисленные продукты по лабиринтам величайшей из всех отраслей массового производства, этого фирменного творения американского потребительского капитализма — автомобилестроения. В 1936 году Флинт, конечно, был болен, но он оставался солнечным сплетением колоссальной автомобильной империи корпорации General Motors.

Даже больше, чем «Большая сталь», GM была крупнейшей в мире производственной корпорацией. Четверть миллиона её сотрудников производили почти половину всех американских автомобилей в 1936 году. Практически все остальные были произведены всего двумя другими фирмами, Ford и Chrysler. GM доминировала в отрасли, ещё более олигополистичной, чем сталелитейная, а поскольку олигополии по своей природе препятствуют гибкости цен, «большая тройка» американских автопроизводителей традиционно стремилась увеличить свою прибыль не за счет повышения цен, а за счет снижения издержек, особенно трудовых. Почасовая оплата труда авторабочих была высокой, но их валовой доход — низким, благодаря принятой в отрасли практике периодической остановки производственных линий для ежегодной смены моделей. Ford Motor Company усугубляла последствия этой практики, проводя политику повторного найма уволенных в сезон рабочих, независимо от квалификации или стажа, по начальной ставке. Рабочие-автомобилисты, как и повсеместно занятые в массовом производстве, также были измучены своим увлечением деспотичным темпом сборочного конвейера, особенно ненавистным ускорением. Они также страдали от произвола бригадиров, которые нанимали и увольняли, повышали и наказывали по своей прихоти. А Великая депрессия, конечно же, практически уничтожив рынок новых автомобилей, обрушила на авторабочих особенно ужасающий уровень безработицы.

Накопленные обиды, усугубленные Депрессией, сделали авторабочих особенно созревшими для промышленного профсоюзного движения. Этому способствовали и физические условия производства автомобилей, где огромные бригады, фактически не различающиеся по квалификации, работали вместе под одной крышей на огромных заводских площадях. Только в одном комплексе «Ривер Руж» компании Ford, крупнейшем в мире интегрированном промышленном предприятии, в пик занятости через заводские ворота ежедневно проходило около девяноста пяти тысяч рабочих с ведерками для обедов. Как и в сталелитейном, так и в автомобильном секторе время казалось благоприятным для организационной кампании. В конце 1936 года «Большая тройка» готовилась к самым крупным за последние годы объемам производства, что делало их особенно уязвимыми перед угрозой остановки работы.

Но в автомобильной промышленности организаторы труда столкнулись с серьёзными препятствиями. Как показал возмущенной нации Комитет Ла Фоллетта, отдел обслуживания Ford Motor Company с громким названием «Сервис», возглавляемый низкорослым бывшим драчуном Гарри Беннетом, безжалостно подавлял даже малейшие проявления профсоюзных настроений. Работников, заподозренных в симпатиях к профсоюзу, увольняли или подвергали физическому преследованию в цеху — «трясли их в проходах», как называл это Беннетт. Беннетт превратил Ford Service в военизированную структуру, состоящую из трех тысяч вооруженных людей, которые преследовали и угрожали «нелояльным» сотрудникам и наносили физические увечья без угрызений совести. По словам Беннетта, все его приспешники были «суровыми сукиными сынами, но каждый из них был джентльменом». В компании General Motors тактика борьбы с профсоюзами была более изощренной, но не менее эффективной. В 1934 и 1935 годах GM потратила почти 1 миллион долларов на содержание целого штата прослушивателей, лазутчиков и финтифлюшек, которых Комитет Ла Фоллетта осудил как «далеко разбросанную промышленную ЧК… самую колоссальную суперсистему шпионов, ещё не придуманную ни в одной американской корпорации».[528]

Среди последствий массового подавления независимых профсоюзов автопроизводителями была необходимость для организаторов труда работать под покровом секретности и необходимость в тактике, которая не зависела бы от массового участия, как того требовали традиционные методы выходов и пикетов. Эти суровые необходимости послужили толчком к созданию простого изобретения — сидячей забастовки. Легенда гласит, что великая сидячая забастовка 1937 года во Флинте возникла не в результате спонтанного взрыва массовых рабочих настроений. Она, скорее, зависела от тщательно продуманных планов и умелого исполнения группой высокодисциплинированных лидеров, многие из которых были коммунистами. Сидячая забастовка также не была, строго говоря, американским изобретением. Хотя эта тактика спорадически применялась в забастовках в резиновой промышленности долины Огайо в 1936 году, её эффективность была впечатляюще доказана в 1937 году во Франции, когда миллион рабочих захватил десятки заводов, помог привести к власти Леона Блюма и вырвал у социалистического правительства Блюма новое социальное и трудовое законодательство. Эта потрясающая демонстрация силы сидячих забастовок вдохновила американских профсоюзных активистов. Она также напугала многих представителей американского среднего класса, владеющего огромной собственностью.

Логика сидячей забастовки предусматривала определение критической точки давления в ганглиях огромной автомобильной системы и сокращение производства на этом стратегическом объекте. Кузовной завод Fisher Body Plant Number One во Флинте был именно таким пунктом. На нём находился один из двух комплектов штампов для производства кузовов Pontiac, Oldsmobiles, Buicks и Cadillac компании GM образца 1937 года (другой комплект штампов для Chevrolet находился на заводе Fisher в Кливленде). Если бы завод Fisher Number One был снят с производства, выпуск продукции GM мог бы сократиться до минимума. Соответственно, организаторы United Auto Workers (UAW), нервно работая в окружении шпионов и голубей, готовились в конце 1936 года захватить контроль над Fisher One, а также над Fisher Cleveland в начале нового года.

События вскоре ускорили этот график. В угасающем свете позднего вечера 30 декабря член профсоюза UAW, находившийся в Fisher One, заметил, что к погрузочному доку завода подкатили железнодорожные вагоны, где люди готовили к отправке важнейшие штампы. Он сообщил об этом по телефону в офис UAW, расположенный на противоположной стороне улицы, в результате чего загорелся красный свет на собрании. В 8:00 вечера работники смены, у которых был перерыв на обед, собрались в зале UAW. Представители профсоюза приказали им вернуться на завод Fisher One, сесть и не двигаться. Руководители с тревогой ждали, когда прозвучит стартовый свисток. Не было слышно чуткого гула машин. «Она наша!» — крикнул рабочий из окна третьего этажа. Штампы не двигались. Завод был остановлен и занят.[529]

Сидячая забастовка во Флинте представляла собой не что иное, как насильственный захват рабочими средств производства — вполне узнаваемое воплощение одного из основных постулатов социализма, хотя забастовщики из Флинта не стали требовать постоянного владения захваченным заводом. Они требовали, чтобы корпорация General Motors признала Объединенные авторабочие единственным законным представителем работников GM на переговорах. Были и другие требования — процедура рассмотрения жалоб, сокращение рабочей недели и минимальная шкала заработной платы, — но главным пунктом было признание профсоюза. По справедливому заключению историка Роберта Зигера, «сидячая забастовка во Флинте стала воплощением двух полярных, но взаимодополняющих тенденций внутри CIO: гнева и недовольства значительной части рабочего класса и скромности их целей».[530]

GM осудила забастовку как незаконное вторжение. Гигантский автопроизводитель развернул рекламную кампанию, чтобы опорочить забастовку как дело рук коммунистов и «сторонних агитаторов», и добился судебного запрета, предписывающего забастовщикам эвакуироваться с завода Fisher One. Игнорируя решение суда, UAW приступила к захвату других, соседних заводов. Фишер–2 был захвачен 11 января после столкновения с полицией, которое получило название «Битва бегущих быков». Устроив хитроумную диверсию, 1 февраля профсоюзные активисты захватили Chevrolet No. 4, огромный завод, способный производить миллион двигателей в год. Внутри заводов «капитаны» профсоюза Ройтера организовали людей в отряды по пятнадцать человек, настаивали на строгом соблюдении правил гигиены и техники безопасности, организовывали доставку еды и развлекательные мероприятия, чтобы скоротать время. Особенно популярным было групповое пение, которое передавало ликующее настроение вновь обретенной силы рабочих:

Когда они привязывают банку к человеку из профсоюза,

Сядь! Садись!

Когда наступит ускорение, просто покрутите пальцами,

Сядьте! Садитесь!

Когда босс не хочет говорить, не гуляйте.

Сядьте! Садитесь![531]

По мере распространения сидячей забастовки на губернатора Фрэнка Мерфи оказывалось давление с целью заставить его послать Национальную гвардию. Мерфи не сомневался, что забастовка была незаконной. Ему также не хотелось, как он заявил одному из друзей, «войти в историю как Кровавый Мерфи! Если я пошлю этих солдат прямо на людей, — объяснял он, — неизвестно, сколько их будет убито. Это противоречило бы всему, за что я выступал всю свою политическую жизнь». После битвы с «Бегущими быками» Мерфи действительно мобилизовал Мичиганскую гвардию, но только для поддержания порядка, а не для разгона забастовки. «Власти штата, — заявил губернатор, — не будут занимать чью-либо сторону. Они здесь только для того, чтобы защищать общественное спокойствие… И ни для чего другого». Следуя примеру губернатора Пенсильвании Эрла, Мерфи также разрешил выплачивать пособия семьям бастующих. Практически впервые в истории американских промышленных конфликтов государственные чиновники решили сидеть сложа руки, предоставив труду и капиталу самим договариваться о выходе из тупика. Дисциплина и экономическая мощь, а не юридические запреты или политическое вмешательство, должны были определить исход.[532]

Дисциплина не была проблемой, благодаря неутомимому и тщательному руководству Уолтера Ройтера, президента профсоюза UAW Local 174 и ключевого тактика сидячей забастовки. Ройтер родился в 1907 году в семье немецких иммигрантов в Вилинге, Западная Вирджиния. В 1927 году он отправился в Детройт и получил свою первую работу в Ford Motor Company. Поскольку он работал в смену, он мог посещать занятия в муниципальном университете Детройта (позже — Государственный университет Уэйна), где он вступил в Лигу промышленной демократии и погрузился в сектантские джунгли левой политики. В 1933 году Форд уволил его. Ройтер и его брат Виктор обналичили свои скудные сбережения и отправились смотреть мир. В Германии нацистские гиды показали им сожженное здание Рейхстага. Некоторое время они работали на советском автозаводе в Горках, помогая делать знакомую модель A из штампов, которые Советы приобрели у Ford. В 1936 году Ройтер был избран в правление недавно созданной профсоюзной организации UAW. К тому времени он уже был опытным организатором и был полон решимости превратить UAW в мощный промышленный профсоюз.

Джон Л. Льюис, поглощённый планированием сталелитейной забастовки, был застигнут врасплох инициативой UAW, но вскоре поспешил взять под контроль события во Флинте. Он осудил владельцев GM — выделив семью Дюпон, крупнейших акционеров корпорации и, не случайно, главных финансовых спонсоров Лиги Свободы — как «экономических роялистов». Напомнив Франклину Рузвельту о его долге перед рабочими, Льюис заявил, что эти «экономические роялисты теперь вцепились своими клыками в рабочих, и рабочие ожидают, что администрация всеми разумными и законными способами поддержит рабочих автопрома в их борьбе с тем же хищным врагом». 3 февраля он покинул вашингтонский Юнион-Стейшн, чтобы лично возглавить сторону UAW на переговорах в Мичигане. В характерной для него беспричинной фразе, обращаясь к репортерам, он произнёс: «Пусть не будет стонов в баре, когда я выйду в море».[533]

Рузвельт за кулисами убеждал руководителей General Motors достичь соглашения, признающего профсоюз. Мерфи тем временем уговаривал Льюиса умерить требования забастовщиков. Сидячая забастовка нанесла GM серьёзный ущерб. Объем производства упал с 50 000 автомобилей в декабре 1936 года до всего 125 в первую неделю февраля 1937 года. В конце января корпорация добилась второго судебного запрета на забастовку, но на самом деле она была готова согласиться с требованиями UAW, особенно с их главным требованием о признании профсоюза. Однако Льюис, похоже, был склонен добиваться большего. Как продвинуть его на последние несколько сантиметров к окончательному согласию? Мерфи, ссылаясь на судебный запрет, предупредил Льюиса, что у него, как у губернатора Мичигана, нет другого выхода, кроме как исполнить свой долг, который он присягнул исполнять закон. Ему придётся послать гвардию. Что, спрашивается, тогда будет делать Льюис? В последующие годы Льюис приводил множество версий своего ответа. Согласно одной из них, вероятно, приукрашенной временем и распутным воображением Льюиса, он сказал Мерфи:

Вам нужен мой ответ, сэр? Я вам его даю. Завтра утром я лично войду на завод «Дженерал Моторс» «Шевроле № 4». Я прикажу людям игнорировать ваш приказ и стоять на месте. Затем я подойду к самому большому окну на заводе, открою его, избавлюсь от верхней одежды, сниму рубашку и обнажу грудь. Тогда, когда вы прикажете своим солдатам открыть огонь, первой грудью, в которую попадут пули, будет моя!

И когда моё тело падает из окна на землю, ты слышишь голос своего деда [казненного за мятеж в Ирландии XIX века], который шепчет тебе на ухо: «Фрэнк, ты уверен, что поступаешь правильно?»[534]

Каким бы красочным ни был этот обмен, он почти наверняка не имел никакого значения. Мерфи блефовал. Он уже дал понять, что не будет вводить войска. А General Motors, наблюдавшая, как сокращается её доля на рынке, когда конкуренты Chrysler и Ford наращивали производство, чтобы воспользоваться остановкой GM, отчаянно нуждалась в урегулировании забастовки. 11 февраля, после сорока четырех дней драматического противостояния, Льюис вошёл в здание GM, расположенное на другом конце Большого бульвара Детройта, напротив здания Фишера, где отец Кофлин проводил свои передачи. Он подписал соглашение, по которому GM признавала UAW в качестве эксклюзивного представителя работников заводов, охваченных забастовкой. Другие требования UAW на данный момент остались неудовлетворенными, но главный вопрос был решен. Люди вышли с закрытых заводов под шумное празднование. Промышленный профсоюз создал крупный плацдарм в одной из основных отраслей американской промышленности.

Уроки Флинта не прошли даром для сталелитейщиков. Учитывая явное нежелание правительства встать на сторону руководства, сидячая забастовка стала промышленным оружием огромной силы. Соответственно, 2 марта 1937 года U.S. Steel объявила, что признает Организационный комитет сталелитейщиков. Это заявление было достаточно удивительным. Не менее поразительным было и то, что «Большая сталь» добавила, что она также предоставляет повышение заработной платы, а также восьмичасовой день и сорокачасовую неделю, причём сверхурочные часы будут оплачиваться по принципу «время за половину». Невероятно, но «Крепость Сталь», «линия Гинденбурга» антипрофсоюзного движения, сдалась без борьбы. Как и GM, она уступила экономической власти рабочих, а не политической власти правительства. Национальный совет по трудовым отношениям, все ещё запуганный нависшей угрозой судебного аннулирования, не сыграл никакой непосредственной роли в прорывах в автопроме и сталелитейной промышленности. Конечно, само существование совета сигнализировало об изменении политического климата, в котором теперь должны были разрешаться противостояния между рабочими и руководством, но в этих двух знаковых случаях самым важным вкладом правительства в успех CIO было просто не вмешиваться.

Мечта Льюиса о промышленном профсоюзе стала реальностью с ошеломляющей скоростью. Членство в профсоюзе UAW резко возросло: с 88 000 человек на момент окончания сидячей забастовки до 166 000 через месяц и более 200 000 к концу года. В течение двух месяцев после капитуляции U.S. Steel в SWOC вступило более 300 000 членов. К августу 1937 года CIO в целом утверждала, что у неё более 3,4 миллиона членов, больше, чем у AFL.

Двойные победы в автопроме и сталелитейном производстве наполнили CIO духом народного движения, излучающего товарищество и идеализм и обещающего всех, кто идет впереди него. Среди рабочих распространилось чувство, что после многих поколений разочарований они наконец-то освободились от правовых и политических репрессий, от этнических предрассудков, разделявших их, и от гнетущих воспоминаний о своих прошлых неудачах. Один из рабочих красноречиво выразил пьянящее настроение классовой солидарности, наполнявшее воздух: «Когда-то на заводе Ford, — сказал он, — меня называли „тупым поляком“, а теперь в UAW меня называют братом».[535] В этот сияющий момент почти все казалось возможным. «CIO, — заключал автор Nation, — меняет и структуру, и ориентацию американского труда… Она постепенно уничтожает AFL… Она оказывает глубокое влияние на две наши основные политические партии. Она трансформирует отношения правительства с промышленностью».[536]

ОДНАКО МОМЕНТ ЭЙФОРИИ CIO был коротким. На данный момент её повестка дня ограничивалась лишь признанием профсоюзов. Её организационная структура была хрупкой и неопределенной, заложницей переменчивых настроений Джона Л. Льюиса. Борьба между внутренними фракциями вскоре истощила большую часть жизнеспособности CIO, особенно в затяжной борьбе за влияние коммунистов в UAW. Американские коммунисты долгое время работали через Лигу профсоюзного единства, конкурирующую с AFL, но CPUSA официально отказалась от этой политики в 1934 году. В следующем году Иосиф Сталин приказал коммунистам повсеместно принять стратегию «Народного фронта» — объединить усилия всех левых партий, включая социалистов и ортодоксальных профсоюзных деятелей, в борьбе с фашизмом. Приход к руководству CPUSA Эрла Браудера, бухгалтера из Канзаса и бывшего социалиста, стал сигналом к переходу. Теперь американские коммунисты отказались от попыток организовать отдельные профсоюзы и стремились к сотрудничеству с существующими рабочими организациями. Таким образом, десятки хорошо обученных и преданных коммунистических организаторов оказались в распоряжении CIO как раз в тот момент, когда она появилась на свет. Льюис приветствовал «красных и мятежных» в массовом движении, которое он пытался организовать, и активно использовал их организаторские таланты. Когда старый социалист Дэвид Дубински усомнился в мудрости этой стратегии, Льюис отмахнулся от его возражений. «Кому достанется птица? — спросил Льюис, — охотнику или собаке?»[537]

На этот вопрос было не так просто ответить. Хотя коммунистам так и не удалось захватить крупные отраслевые призы UAW или профсоюза сталелитейщиков, они приобрели значительную силу в профсоюзах моряков торгового флота и транзитных рабочих, а также долгое время эффективно контролировали Объединенные рабочие электро — радио — и машиностроения. Политическая и идеологическая борьба внутри CIO усугубила и расширила раскол с AFL. В 1938 году AFL начала своего рода «контрреформацию», представляя себя работодателям и рабочим как более безопасную ставку, чем якобы кишащая радикалами CIO. Каждый представитель CIO рассматривается как «ходячая забастовка», — сказал один из чиновников AFL, и этот образ пугал как менеджеров, так и мужчин и женщин в цехах.[538] Когда в июне 1938 года конгрессмен от Техаса Мартин Диес открыл слушания в Комитете по расследованию антиамериканской деятельности, среди первых свидетелей был прямолинейный представитель AFL Джон Фрей, который нападал на CIO как на семинарию коммунистической смуты. В какой-то момент AFL даже выступила спонсором бойкота товаров, произведенных CIO. Эта тактика сработала. К концу десятилетия относительно консервативная AFL добилась успеха в объединении рабочих за пределами сталелитейной и автомобильной промышленности и восстановила свои позиции крупнейшей американской рабочей организации.

Если многих отталкивал привкус радикализма, то многих отталкивала и его репутация недисциплинированного, дикого профсоюза, допускавшего неоднократные несанкционированные остановки работы. В частности, тактика «сидячих забастовок» была настолько легко имитируема, что разрозненные группы рабочих стали применять её без разбора после впечатляющей победы во Флинте. Компания GM, которая признала UAW в феврале 1937 года именно для того, чтобы положить конец сидячей забастовке во Флинте, пожаловалась представителям UAW, что в течение следующих трех месяцев аналогичные акции были прерваны на 170 других её предприятиях. По мере распространения этих акций общественное сочувствие, которое было так важно для завоеваний профсоюзов, стало ослабевать. Действительно, радикальный потенциал тактики «сидячих забастовок» всегда вызывал недовольство многих американцев из среднего класса. Две трети респондентов, участвовавших в опросе Гэллапа в феврале 1937 года, считали, что GM была права, отказавшись вести переговоры с сидячими забастовщиками, и значительное большинство симпатизировало работодателям. Сенатор Джеймс Бирнс из Южной Каролины выразил мнение многих, когда в апреле осудил тактику сидячих забастовок, побудив Сенат проголосовать 75–3 за необязательную резолюцию, объявляющую сидячие забастовки незаконными. Два года спустя, в деле NLRB против Fansteel Metallurgical Corporation, Верховный суд недвусмысленно объявил «сидячую забастовку» вне закона как «высокомерную процедуру, не имеющую и тени законного права».[539]

Ободренные этими переменами в общественном, конгрессовом и юридическом мнении, некоторые работодатели вернулись к старой тактике безудержной борьбы с профсоюзами. На многих фронтах деятельность CIO была остановлена на корню. Когда 26 мая 1937 года пять организаторов профсоюза UAW, включая Уолтера Ройтера, попытались распространить листовки среди рабочих, пересекавших эстакаду, чтобы попасть на территорию комплекса «Ривер Руж» компании Ford, головорезы Беннета избили их до полусмерти. Когда журнал Time Генри Люса высказал мнение, что огласка этого нападения нанесла больше вреда компании Ford Motors, чем Ройтеру, Генри Форд отказался от рекламы в изданиях Люса — Time, Life и Fortune — на следующие полтора года. Форд противостоял профсоюзу UAW ещё четыре года. Так же поступили и некоторые другие крупные работодатели, включая International Harvester, Westinghouse, Maytag, Allis-Chalmers, Weyerhauser, крупные мясокомбинаты и, что самое печально известное, Little Steel. Только наступление войны в следующем десятилетии принесло бы столь же значительный рост, как в первой половине 1937 года.[540]

Литтл Стил стал Ватерлоо для CIO. «Битва за эстакаду» была лишь преддверием гораздо более кровавого столкновения на заводе Republic Steel Company в Южном Чикаго всего четыре дня спустя, в День поминовения 1937 года. Republic с 1929 года управлял Томас Мерсер Гирдлер, грубый сталевар, столь же непримиримо защищавший привилегии капитала, как Льюис отстаивал интересы труда. Здесь, как никогда, почти неодолимая сила Льюиса столкнулась с практически неподвижным объектом. Гирдлер заработал безжалостную репутацию в 1920-х годах, будучи управляющим завода компании Jones and Laughlin в Аликиппе, штат Пенсильвания, известного среди сталеваров как «Маленькая Сибирь» из-за систематического террора, с помощью которого Гирдлер держал своих рабочих в узде, а профсоюзы — подальше. Теперь Гирдлер взял на себя руководство кампанией группы «Маленькая сталь», чтобы избежать участи «Большой стали» от рук SWOC.

Гирдлер и Little Steel приняли на вооружение так называемую «Формулу долины Мохок» — стратегию борьбы с профсоюзами, которая зародилась на заводах корпорации Remington Rand в северной части штата Нью-Йорк в 1936 году. Формула долины Мохок предусматривала клеймение организаторов профсоюза как коммунистов, создание Гражданского комитета, чтобы лишить профсоюзников симпатий общества, заручиться поддержкой местной полиции и способствовать созданию организаций «лояльных работников». К этим пунктам Гирдлер добавил несколько собственных усовершенствований, включая вооружение частной полиции Republic Steel, состоящей из почти четырехсот человек, пистолетами, дробовиками, винтовками и газовыми гранатами. Льюис назвал Гирдлера «вооруженным до зубов мономаньяком с убийственными наклонностями, который сошел с ума». Гирдлер не дрогнул. Вместо того чтобы «сдаться», как U.S. Steel, он объявил, что закроет свои заводы и будет «выращивать яблоки и картофель». Гирдлер хитроумно уступил по всем пунктам соглашения SWOC с U.S. Steel, касающимся заработной платы и условий труда, но категорически отказался от признания профсоюза. Здесь он провел черту. Если рабочие хотели получить «Литтл Стил», Гирдлер, как Грант до Ричмонда, был готов сражаться за эту линию, если на это потребуется все лето.[541]

Летним днём Дня поминовения наступило страшное противостояние. Толпа из нескольких сотен пикников, сочувствующих профсоюзу, включая женщин и детей, направилась к заводу Republic в Южном Чикаго, чтобы выразить свою поддержку пикетам UAW, мирно стоящим перед воротами завода. Полицейский кордон пересек маршрут шествия и приказал толпе разойтись. В течение нескольких мгновений две группы, перемешиваясь и толкаясь, столкнулись вдоль колышущегося трехсотфутового фронта. Один из участников марша, находившийся в двадцати футах сзади, бросил палку в сторону линии противостояния. Внезапно воздух разорвал треск полицейских пистолетных выстрелов. Полицейские бросились вперёд, стреляя и нанося удары дубинками и рукоятками топоров как по бегущим, так и по упавшим. Оператор кинохроники Paramount запечатлел эту хаотичную сцену в фильме, который посчитали слишком провокационным для публичного показа, но показали в частном порядке для Комитета Ла Фоллетта. На нём запечатлен маниакальный полицейский бунт, в результате которого погибли десять человек, семеро из них были убиты выстрелами в спину. Тридцать человек, в том числе одна женщина и трое детей, получили огнестрельные ранения. Девять человек навсегда остались инвалидами. «Может ли быть правдой, — спрашивал Льюис на следующий день, — что бастующие рабочие могут быть расстреляны по своему усмотрению самими представителями закона? Нужно ли защищать труд или его нужно убивать?»[542]

Вскоре последовало ещё больше насилия, испытывая терпение даже друзей рабочих. Прорабовладельческий губернатор Эрл был вынужден ввести военное положение в Джонстауне, штат Пенсильвания, в июне. Губернатор Мартин Дэйви был вынужден сделать то же самое в Янгстауне, штат Огайо, после того как 19 июня в результате стрельбы погибли двое сталеваров. 11 июля полиция открыла огонь у штаб-квартиры профсоюза в Масильоне, штат Огайо, убив троих. Летом 1937 года погибли восемнадцать рабочих, и все они, по крайней мере в краткосрочной перспективе, были напрасны. Компания «Литл Стил» не сдвинулась с места. Общественное мнение, тем временем, становилось все более обеспокоенным растущей боевитостью рабочих, бешеной чередой сидячих забастовок и, особенно, непрекращающимися волнениями, которые сопровождали борьбу CIO за завоевание Литтл Стил.

На Рузвельта оказывалось давление, чтобы он вмешался или хотя бы дал понять о своих симпатиях. Он знал, что будет проклят, если вмешается, и проклят, если не вмешается. Как он мог встать на сторону рабочих, не показавшись санкционирующим все более непопулярные сидячие забастовки и даже не показавшись попустителем насилия? Но как он мог осудить рабочих, не оскорбив миллионы рабочих, которые голосовали за него в 1936 году? На пресс-конференции 29 июня 1937 года, когда его спросили о его мнении, он ответил косноязычно, но, вероятно, достаточно точно отразил своё собственное отчаяние как в отношении рабочих, так и в отношении руководства. «Большинство народа говорит только одно», — заявил Рузвельт, процитировав строчку из «Ромео и Джульетты»: «Чума на оба ваши дома». В радиообращении на следующий День труда прозвучал ответ Джона Л. Льюиса, собранный из его собственного богатого лексического запаса: «У труда, как и у Израиля, много печалей. Его женщины оплакивают своих павших, они скорбят о будущем детей расы. Не подобает тому, кто питался за столом труда и был укрыт в доме труда, проклинать с одинаковым пылом и прекрасной беспристрастностью как труд, так и его противников, когда они сцепляются в смертельных объятиях». На этом, заключает историк Ирвинг Бернстайн, «короткая и не очень красивая дружба подошла к концу».[543]

АЛЬЯНС РУЗВЕЛЬТА И ЛЬЮИСА просуществовал пять лет. Он породил плодовитый выводок новых профсоюзов, хотя многие исследователи расцвета профсоюзов в 1930-е годы считают, что претензии Рузвельта на отцовство были слабыми. Как заключил один историк труда, «создается отчетливое впечатление непреднамеренности той роли, которую „Новый курс“ сыграл в расширении рабочего движения».[544] Возможно, непреднамеренность, но также и незаменимость. В сельском хозяйстве и сфере услуг, где не действовала власть NLRB, профсоюзное движение оставалось в тупике перед непреодолимыми препятствиями на пути к эффективной организации. Но в промышленных секторах, которые находились под рукой политики «Нового курса», успехи профсоюзов были драматическими. Простая перспектива вмешательства этой руки изменила соотношение сил между капиталом и трудом. На самом деле, наибольший рост членства в CIO пришёлся на период между 1935 и 1937 годами, когда NLRB был скован угрозой судебного уничтожения. Когда конституционность Закона Вагнера была наконец подтверждена в деле Джонса и Лафлина (см. с. 335), нагрузка на NLRB возросла до тысячи дел в месяц. Но крупные организационные успехи GM и U.S. Steel к тому времени уже были обеспечены.

С примерно трех миллионов членов профсоюзов в 1933 году, к концу десятилетия ряды организованного труда выросли до более чем восьми миллионов — около 23 процентов рабочей силы несельскохозяйственного сектора. Членство в профсоюзах было в значительной степени сосредоточено в развитых отраслях промышленности — обрабатывающей, транспортной и горнодобывающей, а также в северо-восточных штатах и на Тихоокеанском побережье, особенно в тех штатах, где правили пролаборанты. На Юге, где по-прежнему преобладало сельское хозяйство и все ещё сохранялась идея о том, что дешевая рабочая сила является его главным конкурентным преимуществом, к концу десятилетия 1930-х годов только один рабочий из десяти состоял в профсоюзе.

Из небольшого штата в 14 юристов в 1935 году, NLRB вырос до 226 юристов четыре года спустя. Хотя и тогда, и позже NLRB критиковали как ещё один пример раздутой бюрократии, на самом деле он стал механизмом, который подавил бурные рабочие волнения 1930-х годов и служил впоследствии упорядоченным форумом, где споры между руководством и рабочими — или между конкурирующими профсоюзами — могли быть мирно разрешены. Насилие, которое надолго запомнилось в истории американской индустриализации и взорвалось с дикой жестокостью в годы депрессии, в основном исчезло. С принятием Закона Вагнера центр трудовых конфликтов переместился с улиц в залы заседаний NLRB и в суды, поскольку трудовые отношения оказались вплетены в один из самых тщательно проработанных сводов законов в американском законодательстве. Кровавые столкновения у заводских ворот уступили место благопристойным спорам перед федеральным посредником или судьей. Обе стороны как выиграли, так и проиграли. Капитал отказался от некоторых своих прерогатив, но получил определенный мир в промышленности. Труд подвергся иногда назойливой опеке регулирующего государства, но добился определенного паритета с руководством за столом переговоров и, что не менее важно, беспрецедентного процветания и безопасности.

Профсоюзы изменили ситуацию. В организованных отраслях после 1935 года зарплаты выросли заметно больше, чем в неорганизованных. В 1940 году шахтеры Льюиса получали девяносто центов в час, что на треть выше средней зарплаты в промышленности, составлявшей семьдесят четыре цента. Рабочие-автомобилисты к 1941 году зарабатывали 1,04 доллара в час. Настаивание профсоюза на принципе стажа также сделало занятость более предсказуемой, предоставляя особенно ценную защиту пожилым работникам, которые, естественно, имели более длительный срок службы. Согласованные с профсоюзом процедуры рассмотрения жалоб позволяли противостоять мелочной тирании бригадиров и начальников. Мужчины, составлявшие около трех четвертей рабочей силы, были главными бенефициарами этих достижений. Для четырнадцати миллионов женщин, занятых в основном в неорганизованном секторе услуг, для многих миллионов сельскохозяйственных рабочих и почти для всех рабочих Юга сопоставимые преимущества будут получены ещё нескоро. В 1940 году в швейной промышленности, где занято много женщин, зарплата составляла шестьдесят центов в час; продавцы розничной торговли получали от тридцати пяти до пятидесяти центов; работники текстильных фабрик — сорок шесть центов. Но для наемных работников в целом — а их всегда было большинство, даже в 1930-е годы, стоит помнить, — и особенно для работников обрабатывающей промышленности, условия жизни и работы в конце десятилетия были заметно лучше, чем в его начале, и это улучшение в немалой степени было обусловлено успехом профсоюзного движения. В 1941 году средний годовой доход промышленного рабочего составлял 1449 долларов. Сталевар со статистически типичной семьей из 2,5 детей мог позволить себе новое пальто для себя и своей жены каждые шесть лет и мог купить новую пару обуви для каждого ребёнка каждые два года. Мать могла купить два домашних платья, а отец — одну рабочую рубашку каждый год. Они могли позволить себе подержанный автомобиль и арендную плату за пятикомнатную квартиру. Их семейный бюджет был значительно ниже двух тысяч, которые эксперты считали необходимыми для комфортной жизни, но эта сумма казалась почти принцем для людей, которые с трудом пережили десятилетие депрессии.[545]

Нечаянно или намеренно, Рузвельт и Демократическая партия, несомненно, стали богатыми бенефициарами этих изменений в положении рабочих. До 1930-х годов многие рабочие, особенно если они были иммигрантами, редко решались голосовать и в любом случае имели непостоянную и ненадежную политическую лояльность. Конечно, городские машины, такие как чикагская машина Антона Чермака, начали приобщать рабочих-иммигрантов к Демократической партии задолго до появления на сцене «Нового курса». Но только в 1930-х годах, во многом благодаря достижениям организованного труда и необыкновенной способности Рузвельта ассоциировать себя с этими достижениями, труд стал значительной и надежной составляющей электората демократов. Когда у них появилась возможность проголосовать за него в следующий раз, на президентских выборах 1940 года, рабочие так сильно поддержали Рузвельта, что он увеличил свой перевес в крупных промышленных городах до внушительных 59 процентов.[546] Став надежными демократами, рабочие также раз и навсегда похоронили вечно зыбкую мечту о создании исключительно рабочей партии. Как рабочие отказались от свержения капитализма в пользу профсоюзов, так и они отказались от радикальной политики и присоединились к одной из существующих основных партий. Тем самым они написали эпитафию американскому социализму и задушили американский коммунизм в его колыбели.

В годы депрессии в Соединенных Штатах действительно возникло обостренное чувство классового самосознания, но оно было характерно для американского типа. Оно не бросало лобового вызова существующим институтам, но требовало — требовало — более активного участия в них. В итоге профсоюзное движение, Демократическая партия, а также крупные корпорации оказались достаточно устойчивыми, чтобы обеспечить такое участие. Что касается самих рабочих, то опрос, проведенный в 1939 году, показал, что они не питают особых иллюзий по поводу своего положения. Почти половина респондентов отнесла себя к категории с доходом ниже или ниже среднего. Но когда их спросили, к какому социальному классу они принадлежат, 88 процентов ответили «к среднему». Эти мнения свидетельствуют о том, что рабочие реалистично оценивают своё экономическое положение, но при этом сохраняют веру во всеохватывающую, эгалитарную демократию и надежду на социальную мобильность. Даже в разгар величайшей депрессии в стране для миллионов представителей рабочего класса американская мечта сохранилась. Более того, для многих она была на пути к тому, чтобы стать более реальной, чем когда-либо прежде.[547]

11. Испытание Франклина Рузвельта

Построив дом, вы всегда будете его иметь. С другой стороны, социальная или экономическая выгода — это совсем другое дело. Например, социальная или экономическая выгода, достигнутая одной администрацией, может, и часто так и происходит, испариться в воздухе при следующей администрации.

— Президент Франклин Д. Рузвельт, радиообращение, 4 ноября 1938 г.

Гордость, гласит древняя мудрость, предшествует падению. В начале 1937 года Франклин Рузвельт имел все основания для гордости. В 1935 году он добился от Конгресса проведения эпохальных реформ. Он выиграл перевыборы в 1936 году с большим отрывом, чем любой президент за более чем столетие. Он привлек в Демократическую партию новые слои населения, создав электоральную коалицию огромной силы и прочности. А когда начался первый год его второго срока, экономика, которую он обещал оживить, продолжала подавать признаки избавления от наркоза депрессии. Рузвельт по понятным причинам испытывал удовлетворение от этих политических достижений и, по привычке политика, приписал себе заслугу и в экономическом пробуждении страны. В своей второй инаугурационной речи он, не без оснований и гордости, хвастался: «Наш прогресс в выходе из депрессии очевиден». И все же не успел закончиться 1937 год, как экономика и политическая удача президента упали на глубину, которой не касались со времен президентства Герберта Гувера.[548]

Даже в те дни, когда в начале 1937 года президент праздновал восстановление экономики, в его словах сквозило предчувствие. Его программа с самого начала включала в себя нечто большее, чем просто восстановление здоровья экономики.

Он также стремился провести долгосрочные реформы, изменить топографию американской экономической и социальной жизни, чтобы предотвратить будущие депрессии и надолго улучшить положение миллионов людей, которые были плохо обеспечены жильем, одеждой и питанием. В достижении этих целей он добился заметного прогресса в свой первый срок, не в последнюю очередь благодаря принятию законов о социальном обеспечении и о национальных трудовых отношениях.

Но эти достижения ещё не были надежными, как и его более масштабные цели. Экономический подъем, беспокоился он, хотя и был, безусловно, желанен сам по себе, мог оказаться политически преждевременным. Оно может ослабить мимолетные настроения в обществе, которые позволили ему проявить редкую президентскую инициативу, которой он пользовался в течение первого срока. Будущие конгрессы могут разрушить хрупкую конструкцию реформ, поспешно возведенную в чрезвычайной обстановке кризиса депрессии. Будущие президенты, даже либеральные, могут оказаться неспособными руководить своей партией и распоряжаться исполнительной властью так же эффективно, как это делал Рузвельт в 1933–1936 годах.

Самое зловещее, что угроза судебной недействительности нависла практически над всеми мерами «Нового курса», которые были приняты до сих пор. Верховный суд уже уничтожил многие реформаторские инициативы «ста дней», в частности NRA и AAA. Судебные иски, оспаривающие конституционность всех основных законодательных актов 1935 года — Закона о социальном обеспечении, Закона о национальных трудовых отношениях, Закона о холдинговых компаниях коммунального хозяйства, — проходили через судебную систему с началом 1937 года. У президента не было оснований полагать, что Верховный суд в конце концов одобрит его многочисленные нововведения, особенно если они больше не казались необходимыми для восстановления экономики.

И так много ещё не сделано. Оставалась «одна треть нации», чьи потребности только начали удовлетворяться. Достижения первого срока, сказал Рузвельт в своей инаугурационной речи, «были завоеваны под давлением более чем обычных обстоятельств… под гнетом страха и страданий». Тогда, по его словам, «время было на стороне прогресса». Но теперь, предупредил он, «симптомы процветания могут стать предвестниками катастрофы! Процветание уже проверяет стойкость нашей прогрессивной цели».[549]

Процветание как бедствие? В любое время для политика это была сущая ересь. В разгар Великой депрессии это казалось политической анафемой. Однако Рузвельт не в первый и не в последний раз размышлял о сложных взаимоотношениях между экономическим кризисом и политическими реформами. Ещё в 1924 году он писал соратникам-демократам, что час благоприятных возможностей для либерализма наступит не раньше, «чем республиканцы введут нас в серьёзный период депрессии и безработицы».[550] Так и случилось, катастрофическая депрессия и массовая безработица, масштабов которых Рузвельт не ожидал и не желал, дали больше поводов для либеральных достижений, чем он осмеливался предполагать. Теперь эти бедствия, казалось, отступают. С их исчезновением сезон политических реформ мог также подойти к концу.

В 1937 году Рузвельт снова и снова возвращался к этой теме, как в частном порядке, так и публично. В своём ежегодном послании Конгрессу в начале января он поставил законодателей в известность о том, что «наша и моя задача не заканчивается на депрессии», предвещая ещё более сильное предупреждение, которое он озвучил в своей инаугурационной речи несколькими неделями позже.[551] В феврале в личном письме Феликсу Франкфуртеру он выразил опасение, что «возвращение процветания в этот момент может притупить наши чувства».[552] Несколько месяцев спустя в беседе у камина он заявил, что правительство не может «перестать управлять только потому, что процветание вернулось на долгий путь».[553]

В начале своего второго срока Рузвельт был полон решимости нанести смелый удар. В тот момент, когда процветание ещё не полностью вернулось, он должен был защитить «Новый курс» и подготовить почву для дальнейших реформ. Он нанес удар по трем направлениям: по судебной системе, по Конгрессу и, в конечном счете, по элементам в своей собственной партии, особенно по её укоренившемуся южному крылу.

К НЕСЧАСТЬЮ, он начал с судебной системы. Совершив уникальный и в конечном итоге катастрофический политический просчет, Рузвельт начал свой новый срок с неожиданной атаки на один из самых священных американских институтов — Верховный суд.

5 февраля 1937 года Рузвельт обратился к Конгрессу со специальным посланием. Он попросил принять закон, который позволил бы президенту назначать в Верховный суд ещё одного судью — до шести новых назначений — за каждого действующего судью, отказавшегося уйти на пенсию в возрасте семидесяти лет. Кроме того, он просил предоставить ему право на аналогичной основе назначать до сорока четырех новых судей в федеральные суды низшей инстанции. Рузвельт объяснил, что эти изменения необходимы для повышения эффективности судебной системы путем освобождения от переполненных дел.

В составе Суда из девяти судей, который Рузвельт хотел расширить, не было ничего сакрального. В разные периоды истории Суда Конгресс указывал пять, шесть, семь и десять судей в качестве уставного состава Высшей судебной палаты. Но Рузвельт неуклюже пытался оправдать предлагаемые им изменения бездоказательными обвинениями в неэффективности и беспричинными, неубедительными намеками на дряхлость нынешних судей. «Пожилые или немощные судьи — предмет деликатного обсуждения, — признал Рузвельт, — склонны „избегать изучения сложных и изменившихся условий“. Постепенно новые факты становятся размытыми сквозь старые очки, приспособленные, так сказать, для нужд другого поколения; пожилые люди, полагая, что ситуация остается такой же, как и в прошлом, перестают изучать или интересоваться настоящим или будущим».[554]

В словах Рузвельта была доля правды. Средний возраст нынешних судей составлял семьдесят один год. Луис Брандейс был самым старшим — ему было восемьдесят. По иронии судьбы, пожилой Брандейс, а также Бенджамин Кардозо (шестьдесят шесть лет) и Харлан Фиск Стоун (шестьдесят четыре года) составляли наиболее последовательный либеральный блок Суда. Пресловутые консервативные «четыре всадника» были семидесятилетними: Джеймс К. Макрейнольдс (семьдесят пять лет), Джордж Сазерленд (семьдесят четыре года), Уиллис Ван Девантер (семьдесят семь лет) и Пирс Батлер (семьдесят лет). Главному судье Чарльзу Эвансу Хьюзу было семьдесят пять; он и Оуэн Дж. Робертс, молодой человек в суде, которому исполнился шестьдесят один год, составляли весомую часть голосов, обеспечивавших баланс сил.

Но ни эффективность, ни возраст не были реальной проблемой, и Рузвельт это знал. Как и вся страна. Обычно поддерживающая «Новый курс» газета New York World-Telegram осудила план Рузвельта как «слишком умный, слишком чертовски умный». Даже верный соратник Рузвельта Сэмюэл Розенман позже сетовал на «умность, слишком большую умность» плана Рузвельта.[555] Рузвельт предлагал изменить один из самых уважаемых и незыблемых американских институтов, созданный основателями и вошедший в национальную мифологию как балласт, на неизменный вес которого можно было рассчитывать для поддержания государственного корабля. Неисчислимый вред делу президента нанесло то, что он начал национальную дискуссию по этому взрывоопасному вопросу на откровенно неискренней ноте.

И все же причины раздражения Рузвельта по поводу суда были достаточно искренними. Он не назначил ни одного из девяти действующих судей; на тот момент он был первым президентом со времен Эндрю Джонсона, не выдвинувшим кандидатуру в Верховный суд. Его предшественник-демократ и бывший шеф Вудро Вильсон назначил либерала Брандейса и консерватора МакРейнольдса. Всех остальных назначили президенты-республиканцы, как и подавляющее большинство (почти 80 процентов) судей, заседавших в то время на всех уровнях федеральной судебной системы.[556] Хотя члены суда не были монолитными в своём мышлении, «Суд Мафусаила» регулярно создавал большинство, ядром которого были «четыре всадника», для принятия решений, которые угрожали всему, чего пытался достичь «Новый курс».

В самом широком смысле слова полномочия Суда вытекали из доктрины судебного контроля — понятия, не определенного в Конституции, но впервые заявленного Джоном Маршаллом в деле Марбери против Мэдисона в 1803 году, когда он утверждал, что Верховный суд обладает высшей властью определять смысл Конституции и устанавливать ограничения для законодательных действий. После этого доктрина пролежала без движения полвека и не возрождалась вплоть до дела Дреда Скотта в 1857 году. Но в десятилетия после Гражданской войны, когда законодательные органы штатов и федеральный Конгресс пытались установить контроль над стремительно развивающейся индустриальной экономикой, Суд все больше склонялся к тому, чтобы развязать законодателям руки. Чаще всего он ссылался на конкретное ограничение, основанное на неуловимой концепции материального надлежащего процесса.

На практике принцип материального права сводился к утверждению, что некоторые «материальные» права настолько неприкосновенны — особенно права собственности и права на заключение договоров, — что на них не распространяется ни один мыслимый «процесс» или закон. Хотя при обосновании своих решений Суд ссылался на различные конкретные положения закона, такие как ограничения права торговли или свободы договора, основной идеей, которая с 1890-х годов определяла базовое отношение Суда к экономическому законодательству, был принцип laissez-faire, или невмешательства в рыночную экономику. Применение этого принципа делало судебную власть самой могущественной ветвью власти, хотя её полномочия полностью сводились к праву вето. Реформаторы, начиная с Теодора Рузвельта и далее, включая таких юристов, как Брандейс и Стоун, осуждали этот навязчивый судебный активизм, умоляя неизбираемых судей в чёрных мантиях подчиниться воле демократически избранных законодательных органов. Но их мольбы были тщетны. Только за один 1920-х годов под судебный топор попало не менее девятнадцати социально-экономических законов, включая законы, запрещающие детский труд и устанавливающие минимальную заработную плату для работающих женщин. В 1930-х годах поток законов «Нового курса» сделал титаническую дуэль с судебной властью практически неизбежной.

Суд уже бросил перчатку «Новому курсу». В «чёрный понедельник», 27 мая 1935 года, в деле «Шехтер Птицеводческая корпорация против Соединенных Штатов», известном впоследствии как дело о «больной курице», судьи единогласно признали Закон о восстановлении национальной промышленности неконституционным. По мнению суда, Конгресс неправомерно делегировал свои неотъемлемые полномочия по законотворчеству Национальной администрации восстановления — «делегирование в беспорядке», — сказал судья Кардозо. Это мнение не только отменило действие NRA, но и поставило под угрозу саму концепцию создания правил независимыми регулирующими агентствами, такими как Комиссия по ценным бумагам и биржам или Национальный совет по трудовым отношениям. Для пущей убедительности суд также пошёл на то, чтобы определить бруклинский кошерный птицеводческий бизнес братьев Шехтер как исключительно внутриштатный. Таким образом, решение вывело нарушение братьями Шехтерами законов NRA о заработной плате и часах, не говоря уже о продаже больной птицы, за рамки федеральной власти, которая, согласно Конституции, ограничивается регулированием межштатной торговли.[557]

Решение Шектера ошеломило Рузвельта. Он мгновенно осознал, что на карту поставлено то, что газета New Republic назвала «самой основой национальной власти в современном индустриальном обществе». Может ли правительство действовать перед лицом величайшего экономического бедствия в американской истории или оно должно быть навсегда сковано строгостями Конституции? «Мы были низведены до определения межгосударственной торговли с помощью лошадей», — жаловался Рузвельт. «Я говорю вам, господин президент, — прорычал генеральный прокурор Гомер Каммингс, — они хотят нас уничтожить… Нам придётся найти способ избавиться от нынешнего состава Верховного суда».[558] Вскоре последовало худшее. В первую неделю 1936 года суд переехал в свой новый храм в стиле классического возрождения на Капитолийском холме. «Это великолепное строение, — сказал один из авторов New Yorker, — с прекрасными большими окнами, из которых можно было бы выкинуть „Новый курс“».[559] 6 января в деле «Соединенные Штаты против Батлера» суд шестью голосами против трех отменил Закон о регулировании сельского хозяйства. Суд заявил, что налог на переработчиков, который шёл на оплату фермеров, ограничивающих производство сельскохозяйственных культур, неконституционно посягает на регулятивные полномочия, закрепленные за штатами Десятой поправкой. Судья Стоун в своём несогласии заявил, что решение большинства по делу AAA исходит из «вымученного толкования Конституции… Суды не являются единственным органом власти, который, как предполагается, должен обладать способностью управлять», — предостерег он, что к тому времени стало уже привычной критикой.[560] В марте 1936 года, снова ссылаясь на Десятую поправку, а также на ограничения полномочий в области торговли, суд отменил Закон о сохранении битуминозного угля Гуффи, «маленький закон NRA», принятый после Шехтера, чтобы поддержать хронически слабеющую угольную промышленность.

Затем последовал решающий удар. Всего несколько недель спустя, в деле «Морхед против Нью-Йорка, бывший родственник Типальдо», Оуэн Робертс присоединился к «четырем всадникам» и сформировал скудное большинство пять к четырем, которое признало недействительным нью-йоркский закон о минимальной заработной плате как неконституционное посягательство на свободу договора. Другие решения Суда, принятые в 1936 году, ограничивали федеральную власть, в основном во имя прав штатов. Теперь решение Типальдо резко ограничило регулирующие полномочия самих штатов.

Для критиков материальных процессуальных норм Типальдо стал последним оскорблением. Судья Стоун выразил своё несогласие с необычной энергией. «Есть мрачная ирония, — писал он, — в том, чтобы говорить о свободе договора тех, кто в силу своей экономической необходимости предоставляет свои услуги за меньшую сумму, чем требуется для поддержания тела и души». В частном порядке Стоун писал своей сестре, что решение по делу Типальдо стало кульминацией «одного из самых катастрофических» периодов в истории Суда. «„Типальдо“ — это решение, принятое при раздельном голосовании, согласно которому штат не имеет права регулировать минимальную заработную плату для женщин. Поскольку на прошлой неделе суд заявил, что это не может быть сделано национальным правительством, поскольку вопрос носит местный характер, а теперь утверждается, что это не может быть сделано местными органами власти, хотя это и местный вопрос, мы, похоже, завязали дядю Сэма в тугой узел». Рузвельт, в свою очередь, язвительно заметил, что решением по делу Типальдо суд для всех практических целей обозначил «ничейную землю, где не может функционировать ни одно правительство — ни штата, ни федеральное».[561]

В 1936 году в Конгресс было внесено более ста законопроектов, направленных на изменение баланса полномочий между законодательной и судебной ветвями власти, что стало отражением растущего разочарования в связи с упорной приверженностью Суда к судебной нуллификации. После Типальдо даже Герберт Гувер призвал внести поправку в Конституцию, чтобы вернуть штатам «власть, которой, как они думали, они уже обладают», а республиканская платформа 1936 года решительно выступила за принятие такой поправки.[562]

На этом фоне обострение Франклина Рузвельта в связи с судебной обструкцией не было ни необоснованным, ни исключительным. Не было оно и скоропалительным. Уже в ноябре 1935 года Гарольд Икес записал в своём дневнике: «Очевидно, что президент думает о том, что практически все законопроекты „Нового курса“ будут признаны Верховным судом неконституционными. Это будет означать, что все, что сделала эта администрация, будет признано недействительным».[563] На протяжении 1935 и 1936 годов юристы Министерства юстиции по настоянию Рузвельта пытались разработать конституционную поправку, которая ограничила бы власть Суда. Но они тщетно бились над гротескно громоздкой формулой, которая наделяла бы Суд явными полномочиями по пересмотру судебных решений, но при этом предусматривала, после промежуточных выборов, отмену законодательным органом выводов суда о неконституционности — своего рода косвенный народный референдум, сконструированный Рубом Голдбергом. К началу 1937 года два года усилий не привели к созданию приемлемого проекта.

Процесс внесения поправок был в любом случае непростым: он требовал одобрения двумя третями голосов в каждой палате Конгресса и ратификации тремя четвертями штатов. Кроме того, он отнимал много времени. Пример поправки, запрещающей детский труд, впервые одобренной Конгрессом в 1924 году, но так и не принятой необходимым числом штатов тринадцать лет спустя, сильно повлиял на мысли президента. Время, понимал Рузвельт, имело решающее значение. К концу 1936 года на рассмотрении суда уже находились дела, проверяющие действительность Национального закона о трудовых отношениях, Закона о социальном обеспечении и целого ряда законов штатов о минимальной заработной плате и компенсации по безработице. Если ничего не предпринять, новый год мог принести конституционный Армагеддон. На появилась явная вероятность того, что, когда Суд соберется в январе, весь «Новый курс» будет отменен путем массового судебного уничтожения — горько-ироничное продолжение победы Рузвельта на выборах 1936 года. Рузвельт был по понятным причинам потрясен такой перспективой. «Когда я уйду в частную жизнь 20 января 1941 года, — сказал он, драматически раскрывая свою собственную оценку серьезности надвигающегося кризиса, — я не хочу оставить страну в том состоянии, в котором Бьюкенен оставил её Линкольну».[564]

ПОЭТОМУ НЕУДИВИТЕЛЬНО, что Рузвельт последовал предложению генерального прокурора Каммингса «избавиться от нынешнего состава Верховного суда». Учитывая продолжавшуюся десятилетиями агитацию против «судейского верховенства» и среди множества предлагавшихся в то время нострумов для судебной реформы, план, который Рузвельт выдвинул 5 февраля, выделялся не своей смелостью, а мягкостью. Он не определял никакой новой конституционной роли для Суда и, таким образом, оставлял нетронутой проверенную временем систему сдержек и противовесов. Он не предлагал в буквальном смысле «избавиться» от действующих судей Суда, а лишь просил расширить, на оговоренных условиях, штат Суда, причём просил это расширение в более широком контексте упорядочения всей федеральной судебной системы. План Рузвельта по созданию Суда не был необдуманной ошибкой. Это был просчитанный и небезосновательный риск. Он ставил скромный вызов традициям независимой судебной власти против перспективы полного уничтожения судебной системы в рамках «Нового курса».

Но Рузвельт сильно недооценил силу народной преданности традиционной роли Суда. Он также допустил серьёзный просчет в выборе тактики и времени. С самого момента обнародования его план создания Суда разбудил гнездо фурий, чья разрушительная сила быстро разрослась до потрясающих масштабов, которые президент не мог контролировать.

То, что президент назвал судебной реформой, целая армия критиков яростно раскритиковала, назвав «заполнением суда». «Если американский народ примет эту последнюю дерзость президента, не подняв крика до небес, он перестал ревновать о своих свободах и созрел для гибели», — писала обозреватель Дороти Томпсон. В общественном сознании укоренилось фатальное различие между планом Суда, современными сидячими забастовками и ролью президента в каждой из них. Каким-то образом Рузвельт умудрялся восприниматься и как признанный виновник одного оскорбления традиционных представлений о конституционном порядке (нападая на Суд), и как снисходительный покровитель другого (храня молчание по поводу сидячих забастовок). Американцы в подавляющем большинстве случаев заявляли в опросах, что не одобряют участников сидячих забастовок. До конца 1937 года 45 % респондентов одного из опросов Гэллапа считали администрацию «слишком дружелюбной» по отношению к рабочим.[565]

Не помогло и то, что всего за несколько недель до своего послания Суду Рузвельт обратился к Конгрессу с просьбой принять закон о реорганизации исполнительной власти. Законопроект о реорганизации исполнительной власти был разумным предложением, включающим рекомендации независимых экспертов по приведению федеральной исполнительной власти в соответствие с принципами современной науки управления. Но в компании с законопроектом о судебной реформе он открыл Рузвельта для обвинений в стремлении к «диктатуре» путем ослабления других ветвей власти и усиления власти президента. Зловеще то, что опрос Гэллапа, проведенный в течение нескольких недель сразу после обнародования «бомбового» послания Суду — когда ярость по поводу «сидячих забастовок» достигла своего пика, — показал, что солидное большинство (53 %) высказалось против предложения президента о Суде.[566]

Казалось, Рузвельта покинули политические музы, которые так уверенно направляли его на протяжении всей карьеры. Он безотчетно усугубил свои и без того многочисленные ошибки, до последней минуты окутав свои намерения тайной и лишив себя незаменимой поддержки конгресса, которая могла бы прийти с ощущением участия законодателей в разработке плана. Впервые лидеры Конгресса услышали о плане Суда утром 5 февраля, когда Рузвельт провел для них формальный брифинг в Белом доме за несколько часов до того, как его специальное послание было отправлено на Капитолийский холм. Сенатор от штата Кентукки Альбен У. Баркли, обычно убежденный сторонник Рузвельта, позже вспоминал, что в данном случае Рузвельт был «плохим квотербеком. Он не подавал нам сигналы заранее». В машине вице-президента Гарнера, направлявшейся обратно в Капитолий, председатель судебного комитета Палаты представителей Хэттон Самнерс из Техаса обратился к остальным. «Парни, — сказал он, — вот где я получаю деньги». Когда в тот же день законопроект был зачитан в Сенате, Гарнер стоял в холле, демонстративно зажав нос и оттопырив большой палец.[567] Через несколько недель, испытывая отвращение как к молчанию Рузвельта по поводу сидячих забастовок, так и к законопроекту о Верховном суде, Гарнер отправился в длительный отпуск в Техас. Его уход лишил Рузвельта важнейшего лидерства в Конгрессе, где Гарнер долгое время был представителем, а теперь занимал пост председателя Сената. «Сейчас самое подходящее время для того, чтобы спрыгнуть с корабля… Какого черта Джеку понадобилось уходить в такое время?» недоумевал Рузвельт в разговоре с Джимом Фарли. «Я не думаю, что президент когда-либо простил Гарнера», — заключил Фарли.[568]

Самнерс и Гарнер были не единственными перебежчиками. Многие южные демократы отказались от президента, опасаясь, что более либеральный Суд может открыть дверь для второй Реконструкции, которая бросит вызов господству белой расы. Возможно, Рузвельт предвидел подобное отступление, но, к его огорчению, его предложение о реформе суда также оттолкнуло многих из его прежде надежных прогрессивных союзников, таких как сенатор от Монтаны Бертон Уилер. Хотя они и разделяли разочарование Рузвельта консерватизмом нынешнего состава суда, они принципиально возражали против любого компромисса в отношении независимости судебной власти. К удивлению президента, многие либералы-демократы также горячо осудили план Рузвельта. Среди них был и губернатор-демократ Нью-Йорка Герберт Леман, которого Рузвельт однажды назвал «моей сильной правой рукой». «На прошлой неделе», — сообщил один из новостных журналов, когда Леман объявил о своём несогласии с планом Суда, — «сильная правая рука нанесла Рузвельту сотрясающий удар между глаз». Что касается Уилера, то он стал главным противником плана Суда в Сенате. Во время «истерии Первой мировой войны», — с некоторой гиперболизацией утверждал Уилер, — «я видел, как людей вздергивали на дыбу. Только федеральные суды устояли, и Верховный суд лучше всех». Республиканцы сохраняли спокойствие, тихо смакуя братоубийство демократов.[569]

Уилер организовал блестящую серию ответных мер на предложение президента. Он подготовил потрясающе убедительное письмо от председателя Верховного суда Хьюза, почтенного бородатого человека с невозмутимым достоинством и объекта культового народного почитания как воплощенного духа законов. Хьюз убедительно опроверг сомнительные утверждения Рузвельта о неэффективности судебной системы. В ответ на предложение президента расширить судейский корпус Хьюз выступил с магическим обличением: «Больше судей для слушания, больше судей для совещания, больше судей для обсуждения, больше судей для убеждения и принятия решений», — сказал Хьюз, — вряд ли это формула для более быстрого судебного разбирательства.[570]

К началу марта Рузвельт отказался от аргументов о неэффективности и старческом маразме и начал приводить свои доводы, опираясь на философию судопроизводства, что, вероятно, было бы лучше сделать с самого начала. К этому времени было уже слишком поздно. Изворотливость президента и реакция, которую рефлекторно вызвало его первоначальное послание, поставили историю с реформой суда в такие рамки, из которых было невозможно выбраться: Рузвельт стремился к диктаторской власти, обвиняли его критики, возможно, не для себя, но так, чтобы будущий президент мог легко злоупотребить. Как сказал Уилер в своём радиообращении: «Создайте сейчас политический суд, который будет повторять идеи исполнительной власти, и вы создадите оружие; оружие, которое в руках другого президента может… разрушить те гарантии свободы, которые написаны кровью ваших предков».[571]

Конгресс, включая значительную часть партии самого президента, к этому времени открыто восстал против плана реформирования суда. Суд сам нанес добивающие удары, хотя, положив конец плану Рузвельта, он также открыл новую конституционную эру. В пасхальный понедельник, 29 марта, суд вынес решение по делу, которое одновременно стало звонком для предложения Рузвельта и предвещало зарю судебной революции. Как и многие другие великие дела, это зародилось в самых обычных житейских мелочах. Элси Пэрриш была горничной, которая почти два года подметала ковры и чистила туалеты в отеле «Каскадиан» в Уэнатчи, штат Вашингтон, пыльном фермерском городке на плато реки Колумбия. После увольнения в 1935 году она потребовала вернуть ей 216,19 долларов, которые ей причитались по закону о минимальной заработной плате штата Вашингтон, принятому в 1913 году. Корпорация West Coast Hotel Corporation, материнская компания Cascadian, предложила ей заплатить семнадцать долларов. Элси Пэрриш подала иск на всю сумму. После этого корпорация оспорила конституционность вашингтонского закона.

Главный судья Хьюз сам выступил с мнением большинства в деле West Coast Hotel v. Parrish. Суд принял решение в пользу Элси Пэрриш, заявил Хьюз, выступая с олимпийским авторитетом на языке, который свидетельствовал о новой готовности подчиняться законодательным органам в экономических вопросах. Постепенно значение заявления Хьюза осознавалось. Поразительно, но судьи большинством голосов пять к четырем поддержали закон о минимальной заработной плате в штате Вашингтон — закон, фактически идентичный закону Нью-Йорка, который тот же суд с таким же перевесом признал недействительным в Типальдо всего годом ранее!

Решение по делу Пэрриша стало «величайшим конституционным переворотом в истории», заявил один из комментаторов. «В пасхальное воскресенье, — сказал другой, — законы штата о минимальной заработной плате были неконституционными, но около полудня в пасхальный понедельник эти законы стали конституционными». Ключом к этому захватывающему дух повороту стало изменение в один голос. Если раньше судья Робертс был на стороне консервативного квартета в Типальдо, то теперь он последовал за Хьюзом и присоединился к либеральному трио. Позже выяснилось, что Робертс подал свой решающий голос по делу Пэрриша на совещании судей 19 декабря 1936 года — более чем за семь недель до обращения Рузвельта к Конгрессу 5 февраля. Но если Робертс изменил свой курс не из-за конкретной бури, развязанной планом Рузвельта по комплектованию Суда, то вывод о том, что на него, как и на Хьюза, не повлиял фронт высокого давления, создававшийся в течение многих месяцев, а то и лет, в связи с обструкционистской тактикой Суда, кажется правдоподобным. Как бы то ни было, действия Робертса решительно сместили идеологический центр тяжести Суда. «Кивнув головой вместо того, чтобы покачать ею, — заметил один обозреватель, — Оуэн Робертс, один-единственный человек, внес поправки в Конституцию Соединенных Штатов». Судебный пируэт Робертса обозреватели сразу же назвали «переключением времени, которое спасло девять человек», ловким маневром, который затормозил судебную реформу Рузвельта и положил начало новому правовому режиму.[572]

Дело Пэрриша касалось закона штата, а не федерального закона, но оно оказалось судьбоносным предвестником. 12 апреля председатель Верховного суда вновь выступал от имени того же большинства пять к четырем, оглашая мнение суда по делу NLRB v. Jones and Laughlin, которое стало решающим испытанием для Закона Вагнера о национальных трудовых отношениях. Дело возникло на основании жалобы в NLRB о том, что десять рабочих были уволены с печально известного завода «Маленькая Сибирь» компании Jones and Laughlin Steel Company в Аликиппе, штат Пенсильвания, потому что они были членами профсоюза — явное нарушение запрета Закона Вагнера на нечестную трудовую практику. Компания Jones and Laughlin утверждала, что Закон о национальных трудовых отношениях неконституционен, и поэтому NLRB не имеет права принимать и рассматривать жалобу рабочих.

И снова Хьюз, во всём своём белобородом величии, зачитал мнение большинства. Он говорил «великолепно», отметили два репортера, с «нотками непогрешимости, из-за которых все это звучало как репетиция последнего суда».[573] Конституционность Закона Вагнера зависела от широкого толкования права на торговлю, которое Суд не желал признавать в своих решениях по законам Шехтера и Гуффи об угле. Теперь Хьюз проигнорировал эти прецеденты, созданные всего несколькими месяцами ранее тем же судом, и постановил, что Закон Вагнера подпадает под конституционно легитимное определение торговой власти. «Когда я слышу, что закон Вагнера признан конституционным, я счастлив», — сказал один из сталеваров в Маленькой Сибири. «Я говорю: „Хорошо, теперь Аликиппа станет частью Соединенных Штатов“».[574] Всего шесть недель спустя то же самое большинство в составе Брандейса, Кардозо, Стоуна, Хьюза и Робертса проголосовало за поддержку страховых функций Закона о социальном обеспечении по безработице, а ещё более комфортное большинство — семь против двух — поддержало положения закона о пенсиях по старости.[575]

Эти несколько решений, а также письмо Хьюза и заявление судьи Ван Девантера 18 мая о намерении уйти в отставку похоронили план реформирования суда. Вопреки всему Рузвельт какое-то время упорствовал, но когда его верный лидер сенатского большинства Джозеф Робинсон 14 июля умер от сердечного приступа, Рузвельт понял, что ему конец. Действительно, ярость противников президента к тому времени была настолько велика, что они обвинили его в стрессе, от которого умер Робинсон! Единственным законодательным остатком законопроекта стал сильно смягченный Закон о реформе судебной процедуры, принятый в августе, который изменил процедуры судов низшей инстанции, но не содержал положений о новых судьях.

Отец Время, а не законодательство, в конце концов позволил Рузвельту сформировать суд, более соответствующий его взглядам. Он назначил сенатора от Алабамы Хьюго Блэка на место Ван Девантера, пережив неприятный шквал из-за бывшего членства Блэка в Ку-клукс-клане, и сделал ещё семь назначений в течение следующих восьми лет. Даже архиконсервативный судья МакРейнольдс, который якобы поклялся, что «никогда не уйдёт в отставку, пока этот сукин сын-калека находится в Белом доме», в 1941 году выскользнул из мантии.[576]

Ещё до того, как Рузвельту удалось укомплектовать высшую судебную палату большинством своих собственных назначенцев, он осуществил судьбоносные судебные преобразования. Он проиграл битву за расширение состава Суда, но выиграл войну за изменение конституционной доктрины. «Мы достигли 98 процентов всех целей, предусмотренных планом создания суда», — заметил Рузвельт в конце 1938 года.[577] «Девять стариков» — или, по крайней мере, самый молодой из них, Оуэн Робертс, в компании с Хьюзом, — оказались достаточно проворными, чтобы менять свои идеологические позиции. В ходе противодействия плану Рузвельта по комплектованию суда они породили то, что справедливо называют «конституционной революцией 1937 года».[578] «Новый курс», особенно его основная программа, принятая в 1935 году, теперь был конституционно безопасен. И в течение как минимум полувека после этого Суд не отменил ни одного важного социально-экономического закона штата или страны. По крайней мере, в экономической сфере материальное правовое регулирование было мертво. Как заключил один из авторитетов в 1941 году:

Суд отбросил идею о том, что концепция laissez-faire и невмешательства в деятельность правительства предлагает реальный подход к проблеме адаптации Конституции к потребностям XX века. В переводе на язык американского конституционного права это означает, что национальное правительство имеет право использовать любые и все свои полномочия для достижения любых и всех целей хорошего правительства. Это фундаментальное положение было установлено… основные доктрины американской конституционной теории, те, которые послужили основой для значительно расширенного судебного контроля, развившегося после 1890 года, стали в значительной степени излишними и ненужными.[579]

РУЗЕВЕЛЬТ ВЫИГРАЛ ВОЙНУ, но его успех стал хрестоматийным примером пирровой победы. Разрешение судебной битвы помогло закрепить достигнутые к настоящему времени успехи «Нового курса» и расчистило конституционный путь для дальнейших реформ. Однако, по иронии судьбы, эта борьба нанесла президенту столь тяжелые политические раны, что к середине 1937 года политический импульс «Нового курса» был исчерпан. Путь был открыт, но Рузвельту не хватало средств для продвижения вперёд. Но самое страшное, что борьба в суде обнажила глубокие трещины в рядах Демократической партии. Демократы, которые до этого втайне от Рузвельта не могли успокоиться, теперь открыто развернули штандарт восстания. «Что мы должны сделать, — писал сенатор от Северной Каролины Джосайя Бейли своему коллеге из Вирджинии Гарри Берду, — так это сохранить, если сможем, Демократическую партию против его попыток превратить её в партию Рузвельта».[580] «Кем он себя возомнил?» заметил Бертон Уилер о Рузвельте. «Раньше он был просто одним из баронов. Я был бароном северо-запада, Хьюи Лонг — бароном юга. Он как король, который пытается уменьшить количество баронов».[581] Теперь эти демократические бароны сделали Капитолийский холм своим американским Руннимедом. В палатах парламента и особенно в сенате они собрались в 1937 году не для того, чтобы выполнять поручения Рузвельта, а чтобы бросить вызов своему вождю. Несмотря на то, что его партия получила большинство в Конгрессе, намного большее, чем во время его первого срока, Рузвельту больше никогда не удастся контролировать законодательный процесс, как это было в 1933 и 1935 годах, когда, как становилось все более очевидным, «Новый курс» достиг своего апогея. Как позже заметил Генри Уоллес, «весь „Новый курс“ в результате борьбы в Верховном суде пошёл прахом».[582]

И все же слишком много можно сделать из борьбы за суд как причины затухания «Нового курса» во второй срок Рузвельта. Оппозиция Рузвельту, возникшая в 1937 году, может быть, и выкристаллизовалась вокруг вопроса о реформе суда, но не реформа суда породила эту оппозицию в первую очередь. Демократическая партия, которую Рузвельт унаследовал в 1933 году, во многом все ещё оставалась ветхим, разобщенным сборищем фракций, зашедших в тупик в Мэдисон-сквер-гарден в 1924 году, неспособным утихомирить вражду между городским и сельским, влажным и сухим, иммигрантским и старообрядческим, северным и южным крыльями. Эта партия всегда была маловероятным проводником реформ, которые Рузвельту каким-то чудом удалось провести, и до сих пор он мало что сделал для её реорганизации. По крайней мере со времени предложения президента о «налоге на богатство» в 1935 году это транспортное средство грозило развалиться на части. Истоки его нестабильности отчасти лежали в привычном конфликте между южным и северным крыльями партии. Но за этой секционной напряженностью скрывался ещё более глубокий отраслевой конфликт между городскими и сельскими интересами. Проведя тщательный анализ результатов голосования в Конгрессе в середине 1930-х годов, историк Джеймс Паттерсон обнаружил, что самым мощным фактором, определявшим антиновогодние настроения среди демократов, была «антистоличная идеология», которая порождала оппозицию Рузвельту не только на сельском Юге, но и в сельской Новой Англии, на Среднем Западе и Западе. Как в физике, так и в политике: на каждое действие есть реакция, возможно, не равная и не прямо противоположная, но, тем не менее, достоверно противоположная. Таким образом, по мере того как Рузвельт все теснее отождествлял себя с городскими промышленными рабочими, а их представители все чаще заставляли включать в повестку дня Конгресса такие меры, как социальное обеспечение и трудовое законодательство, начало нарастать контрдавление. Именно, утверждает Паттерсон, «городской характер самих мер [Нового курса]» больше всего взволновал противников Рузвельта. Даже без борьбы в суде, заключает Паттерсон, «значительная консервативная оппозиция мерам такого рода развилась бы».[583]

Более того, было вполне логично, что Конгресс должен стать плацдармом для этой оппозиции. В силу особенностей американской системы представительства, а также учитывая устойчивый сельский характер большей части американского общества, 54 из 96 сенаторов и 225 из 435 представителей были направлены в Конгресс преимущественно сельскими избирателями. И практически все представители, как городские, так и сельские, были недовольны активным расширением исполнительной власти Рузвельта.[584]

К 1937 году эта консервативная коалиция, сформировавшийся альянс демократов и республиканцев в Конгрессе, была весьма значительной и жаждала применить свои силы. У неё не было достаточных сил, чтобы перейти в наступление, но её возможности препятствовать, применяя своего рода законодательное вето, были грозными. Поэтому, когда в 1937 году Конгресс перехватил законодательную инициативу у президента, он практически не занимался законотворчеством. Воинствующее меньшинство в Конгрессе подражало тактике другого воинствующего меньшинства во Флинте и устроило законодательное сидение. Консерваторы уже заняли ключевые участки Капитолия в конце Пенсильвания-авеню. Как заводы Fisher die были для GM, так и председатели комитетов были для Конгресса: стратегические позиции, обладание которыми давало власть над всем предприятием, законотворчеством не меньше, чем производством автомобилей. И благодаря правилам старшинства представители и сенаторы от однопартийного Юга обладали непропорционально большой долей председательств в комитетах. Занимая эти ключевые места, они могли следить за тем, чтобы в 1937 году Капитолийский холм покидало очень мало законодательной продукции. Очередная сессия Конгресса в первой половине года была почти полностью поглощена борьбой в Суде и её продолжением — выбором Альбена Баркли из Кентукки вместо умершего лидера большинства в Сенате Джозефа Робинсона и утверждением назначения Хьюго Блэка в Суд. Национальный жилищный закон Вагнера-Стиголла, слабая мера, принятая в 1937 году, которая лишь робко поощряла развитие проектов общественного жилья, представляла собой единственный, бледный остаток духа «Нового курса», который так сильно пульсировал в палатах Капитолия всего несколько месяцев назад.

Разочарованный таким непродуктивным результатом, Рузвельт созвал Конгресс на специальную сессию 15 ноября. Президент вновь потребовал принять меры по законопроекту о реорганизации исполнительной власти, а также по новому фермерскому законопроекту (взамен утратившего силу AAA), по стандартам заработной платы и рабочего времени и по закону о создании региональных органов по управлению и разработке природных ресурсов — «семи маленьких TVA». Многим наблюдателям президент казался удрученным, обескураженным, вряд ли это был тот самый человек, который успокаивал страхи нации и окольцовывал легендарную специальную сессию «Ста дней» в 1933 году. «Президент демонстрирует напряжение», — отметил в своём дневнике Икес. «Он выглядит на 15 лет старше с момента инаугурации в 1933 году. Я не понимаю, как кто-то может выдержать то напряжение, которое он испытывает».[585] Как показали события, контраст с 1933 годом не мог быть более разительным. Когда 21 декабря специальная сессия закрылась, ни одна из мер Рузвельта не была принята.

Хуже того, в последние дни специальной сессии двухпартийная группа, в которой преобладали южные демократы, выпустила «Консервативный манифест» из десяти пунктов. В основном составленный сенатором Джосайей Бейли, он осуждал сидячие забастовки, требовал снижения федеральных налогов и сбалансированного бюджета, защищал права штатов, а также права частного предпринимательства против посягательств правительства и предупреждал об опасности создания постоянно зависимого социального класса. Для Рузвельта горьким плодом специальной сессии Конгресса стал этот взрыв «анти-Нового курса», а не принятие новых законов в стиле «Нового курса».

Манифест стал своего рода учредительной хартией современного американского консерватизма. Он стал одним из первых систематических выражений антиправительственной политической философии, которая имела глубокие корни в американской политической культуре, но до «Нового курса» существовала лишь в зачаточном состоянии. Тогда, как знаменито заметил Калвин Кулидж, большинство людей едва ли заметили бы, если бы федеральное правительство исчезло, но к концу 1930-х годов «Новый курс» начал изменять масштаб федеральных институтов и расширять сферу действия федеральной власти. Появление большого интервенционистского правительства, осуществленное в кризисной атмосфере серией агрессивных президентских инициатив, стало провоцировать мощную, хотя ещё и не вполне согласованную консервативную контратаку. Кристаллизация этой новой консервативной идеологии, как и «Новый курс», который ускорил её формирование, стали одним из долговременных наследий 1930-х годов.

Этот возрождающийся консерватизм собирал сторонников разных типов: Республиканские партизаны и другие, нервничающие по поводу исполнительной власти; менеджеры и владельцы недвижимости из среднего класса, опасающиеся новой напористости рабочей силы и роли федерального правительства в её развитии; инвесторы, обеспокоенные амбициями «Нового курса», направленными на повышение зарплат, снижение цен и увеличение налоговых поступлений от корпоративных прибылей; бизнесмены, возмущенные ростом федерального регулирования; все виды налогоплательщиков, обеспокоенных необходимостью нести бремя облегчения бремени; фермеры, страдающие от сельскохозяйственного контроля; и, что не менее важно, белые южане, тонко чувствующие любой возможный вызов расовой сегрегации.

Со времен Реконструкции твёрдый Юг был основополагающим электоратом Демократической партии. Особая расовая чувствительность Юга послужила в начале 1938 года поводом для ошеломляющей демонстрации силы избранных представителей этого региона, чтобы затормозить законодательный процесс и поставить точку в главе «Новый курс» в американской истории. Демократы Юга неохотно согласились на съезде своей партии летом 1936 года отказаться от правила большинства в две трети голосов при выборе кандидатов в президенты, которое традиционно давало Югу право эффективного вето на любого кандидата, признанного небезопасным по расовому вопросу. (Сенатор от Южной Каролины Эллисон «Коттон Эд» Смит покинул съезд, когда чернокожий священнослужитель произнёс призыв. «Ей-богу, он такой же чёрный, как расплавленная полночь!» взорвался Смит. «Убирайтесь с моей дороги. Это собрание дворняг — не место для белого человека!» — заявил он, уходя. «Я не хочу, чтобы за меня молился какой-нибудь синепузый сенегалец с длинными ногами». Смит вышел во второй раз, когда чикаговец Артур Митчелл, первый чернокожий демократ, избранный в Конгресс, поддержал кандидатуру Рузвельта).[586] Позднее в том же году подавляющий перевес Рузвельта на выборах подчеркнул тревожную истину, что президент-демократ может быть избран без единого голоса избирателей-южан. В 1937 году многие белые южане с тревогой наблюдали за тем, как Верховный суд подчинился воле Рузвельта, поставив под удар ещё один институт, который часто служил оплотом расового режима в регионе. По мере того как влияние Юга на федеральную исполнительную и судебную власть ослабевало, Конгресс становился особенно спорным полем битвы.

Напряженная линия борьбы сформировалась в апреле 1937 года, когда притихшая Палата представителей слушала, как представитель штата Мичиган Эрл Кори Миченер зачитывает сообщения прессы о жутком линчевании в Дак-Хилле, штат Миссисипи. Толпа захватила двух чернокожих мужчин в наручниках у шерифа округа Вайнона, приковала их к дереву, изуродовала их тела паяльными лампами, застрелила их из дробовика, облила трупы бензином и подожгла. Это был лишь последний случай в тошнотворном параде линчеваний, унесших более ста жизней с 1930 года, и все они были ужасающими свидетельствами того, какой ценой — кровью и слезами — поддерживался сегрегационный порядок на Юге. Три дня спустя Палата представителей положительно проголосовала за законопроект о борьбе с чипированием, впервые представленный в 1934 году. Законопроект устанавливал федеральные штрафы для сотрудников местных правоохранительных органов, нарушающих правила предотвращения линчевания, и предусматривал федеральное преследование линчевателей, если местные власти оказывались не готовы к этому. Для южан этот законопроект развенчал все их худшие опасения, связанные с возрождением эпохи Реконструкции. Реконструкция не была историческим прошлым, как считали многие белые южане. Это было живое и гнойное воспоминание, искаженный образ которого — мстительные северные интервенты и коррумпированные чернокожие законодатели — укрепился в народном сознании благодаря таким фильмам, как нашумевшее «Рождение нации» Д. У. Гриффита, снятое поколением раньше, и постоянному потоку сомнительных, но весьма влиятельных научных работ историка Уильяма А. Даннинга и студентов, которых он обучал в Колумбийском университете. Возбужденные перспективой нового вмешательства федеральных властей в расовую систему Юга, все представители Юга, кроме одного, Мори Маверика из Техаса, проголосовали отрицательно по законопроекту о борьбе с разбоем.

В Сенате, с его традицией неограниченных дебатов и, соответственно, возможностью филибастера, Юг выстроил свою главную линию обороны. Представитель Северной Каролины Бейли определил позицию южан: «Предлагаемый законопроект о линчевании, — писал он, — является предтечей политики, тщательно культивируемой агитаторами, не с целью предотвращения линчевания, а с целью введения политики федерального вмешательства в местные дела. За законопроектом о самосуде незамедлительно последует законопроект о гражданских правах, составленный по образцу законопроекта, который Тад Стивенс пытался навязать Югу… Я предупреждаю вас, — грозно заявил Бейли, фигурально кивнув на Белый дом, — что без нас ни одна администрация не выживет».[587]

Перед лицом такого сопротивления невозможно было провести ни одного законодательного акта. Когда законопроект был представлен на открытии сессии Конгресса в 1938 году, южные сенаторы устроили яростный филибастер. Джеймс Бирнс из Южной Каролины, один из самых надежных лейтенантов Рузвельта в конгрессе по большинству других вопросов, заявил, что Юг «покинут демократами Севера». Пэт Харрисон из Миссисипи, ещё один союзник Рузвельта в первые годы «Нового курса», поднял вопрос о перспективе мисцегенации — глубочайшего патологического ужаса, преследующего умы сторонников сегрегации. Его соратник по Миссисипи Теодор Бильбо вспомнил схему девятнадцатого века по репатриации американских чернокожих в Африку. Аллен Дж. Эллендер из Луизианы заявил: «Я верю в превосходство белой расы, и пока я в Сенате, я буду бороться за превосходство белой расы». Подобные настроения и ничто другое звучали из уст южан в Сенате на протяжении шести недель, останавливая законотворческий механизм страны. Законодательный паралич закончился только тогда, когда 21 февраля законопроект о борьбе с линчеванием был наконец отозван.[588]

Несмотря на мольбы чернокожих лидеров и своей жены, Рузвельт отказался поддержать законопроект о борьбе с разжиганием вражды более чем номинально. «Я не выбирал инструменты, с которыми мне придётся работать», — объяснил Рузвельт исполнительному секретарю NAACP Уолтеру Уайту. «Если бы мне было позволено их выбирать, я бы выбрал совсем другие. Но я должен добиться принятия Конгрессом закона, чтобы спасти Америку. Южане в силу правила старшинства в Конгрессе являются председателями или занимают стратегические места в большинстве комитетов Сената и Палаты представителей. Если я сейчас выступлю за законопроект о борьбе с развратом, они будут блокировать каждый законопроект, который я попрошу Конгресс принять, чтобы удержать Америку от краха. Я просто не могу пойти на такой риск».[589]

Отказ Рузвельта поддержать законопроект о борьбе с ирландским зверьем обозначил пределы его склонности бросить вызов консервативным южным грандам своей партии. Лобовая атака на расовую систему Юга, по мнению Рузвельта и подтвержденному шестинедельным филибастером, приведет к необратимому отчуждению белого политического истеблишмента Юга, расколет его партию до основания и заведёт Конгресс в тупик на неопределенное время.

БЫЛО БЫ ЧЕРЕСЧУР предполагать, что южные сенаторы, выступающие против «Нового курса», подали законопроект о борьбе с жестоким обращением только для того, чтобы напомнить Рузвельту о грозных возможностях обструкции, которые у них оставались. Законопроект, в конце концов, не входил в список «обязательных» для президента, и расовая тревога, несомненно, преобладала над политическими сигналами в качестве главного мотива филлибустера. Но, тем не менее, верно и то, что антилинчевание ярко иллюстрирует способность препятствовать, присущую американской конституционной системе сдержек и противовесов, подкрепленной правилами Сената. Таким образом, филибастер стал ещё одним доказательством того, насколько оправданными были опасения Рузвельта за будущее «Нового курса». Он также высветил уникальные проблемы, которые продолжали сковывать Юг в экономической отсталости и изоляции.

Было бы также слишком много, если бы мы предположили, что именно антилинчевание побудило Рузвельта обнажить меч политического возмездия против южных консерваторов в предвыборный сезон 1938 года. Но верно то, что судьба законопроекта о борьбе с истреблением людей задала тон оставшейся части законодательной сессии 1938 года, и, несомненно, именно бесплодные законодательные результаты этой сессии убедили Рузвельта в том, что он должен попытаться очистить свою партию от консерваторов.

В 1938 году президент оказался не более способным, чем в предыдущем году, навязать свою волю Конгрессу. Из четырех президентских предложений, остававшихся нереализованными с начала 1937 года, в 1938 году наконец-то был принят фермерский законопроект, но он представлял собой не более чем возрождение старых механизмов AAA с некоторыми техническими доработками, теперь, когда Верховный суд подтвердил свою приемлемость для такого законодательства. В любом случае, фермерское законодательство не противоречило идеологии «антиметрополии», которая питала консервативную коалицию. По двум другим вопросам президент проиграл. Конгресс отверг реорганизацию исполнительной власти, но в 1939 году реанимировал её в гораздо более слабой форме. Законодательство о региональных органах планирования «Семь ТВА» было мертвее колышка, и его уже не возродить ни в каком виде. Эти поражения добили Рузвельта. «Похоже, что из президента вытекло все мужество», — писал в своём дневнике Икес по мере затягивания тупиковой ситуации 1938 года. «Он пустил все на самотек… С тех пор, как мы поспорили в суде, он ведет себя со мной как побитый человек».[590]

Только законопроект о заработной плате и рабочем времени, четвертый из тех, что Рузвельт оставил с 1937 года, уцелел в законодательном процессе как слабое напоминание о некогда непреодолимой власти президента. Закон о справедливых трудовых стандартах 1938 года (FLSA) был прямым наследником NRA 1933 года. Он запрещал детский труд и требовал от работодателей в промышленности (но не в сельском хозяйстве, сфере бытового обслуживания и некоторых других категориях услуг) поэтапно ввести минимальную почасовую оплату труда в размере сорока центов и сорокачасовую неделю. Закон ещё раз продемонстрировал предпочтительную политику Рузвельта в отношении труда, которая заключалась в том, чтобы предоставлять льготы по закону, а не путем коллективных переговоров, и тем самым, по мнению некоторых либералов, ослаблять стимулы для создания профсоюзов в первую очередь. Именно по этой причине законопроект беспокоил многих лидеров профсоюзов, хотя они и не решались открыто выступать против него. Один представитель AFL в частном порядке заметил, что этот закон — «плохое лекарство для нас: дать этим придуркам что-то просто так, а потом они не присоединятся к делу».[591]

«Вот и все», — вздохнул Рузвельт 25 июня, ставя свою подпись под законопроектом, — выражение, которому история придала даже большую законченность, чем президент мог предполагать. Закон о справедливых трудовых стандартах, как оказалось, стал последней реформой «Нового курса», когда-либо занесенной в свод законов. Пером, прикрепившим своё имя к законопроекту, Рузвельт фактически очертил круг вокруг всего «Нового курса», который должен был состояться, по крайней мере, при его собственной жизни.

Поддержка президентом Закона о справедливых трудовых стандартах также расширила брешь между Рузвельтом и консервативной олигархией демократов Юга и свидетельствовала о растущей готовности Рузвельта к прямому противостоянию с ними. «Южные сенаторы», — отметил в своём дневнике генеральный прокурор Каммингс, — «фактически пенились при упоминании темы [законодательства о минимальной заработной плате]». Коттон Эд Смит из Южной Каролины заявил, что закон не нужен, потому что в своём родном штате мужчина может содержать семью на пятьдесят центов в день. Это был главный принцип ортодоксального южного мышления, согласно которому низкая заработная плата была главным — возможно, единственным — преимуществом Юга в конкуренции с более эффективной северной промышленностью. Недаром Уолтер Липпманн назвал Закон о справедливых трудовых стандартах «секционным законопроектом, тонко замаскированным под гуманитарную реформу». Почти 20 процентов промышленных рабочих на юге зарабатывали меньше нового минимального размера оплаты труда. В других регионах страны этот показатель составлял менее 3 процентов. Очевидно, что новый закон гораздо сильнее ударит по Югу, чем по другим регионам.[592]

Но, как считал Рузвельт, именно низкая заработная плата на Юге была причиной тяжелого экономического положения региона. В компании с небольшой группой южных либералов, включая алабамского Хьюго Блэка и его сменщика в сенате Листера Хилла, сенатора от Флориды Клода Пеппера и техасского конгрессмена Линдона Бейнса Джонсона, Рузвельт считал, что повышение зарплат на Юге — это дубина, с помощью которой можно втянуть Юг в современную эпоху. Отказ от исторически сложившегося на Юге режима низких зарплат заставит южные предприятия механизироваться и повысить эффективность. Текстильные фабрики с дешевой рабочей силой, усеявшие Пьемонт, хрипящие пятидесятилетними веретенами, были «крайне, совершенно неэффективны». «Такой тип фабрик не должен существовать», — недвусмысленно заявил Рузвельт.[593] Более того, объяснил Рузвельт, «дешевая зарплата означает низкую покупательную способность… и давайте помнить, что покупательная способность означает множество других лучших вещей, лучшие школы, лучшее здравоохранение, лучшие больницы, лучшие шоссе».[594]

Добившись принятия закона FLSA, Рузвельт продолжил настаивать на улучшении положения беднейшего региона страны. Назвав Юг «экономической проблемой номер один в стране», он заказал «Доклад об экономических условиях Юга», который был выпущен под большим шумок в августе 1938 года. Замаскированный под объективный анализ южной экономики, отчет на самом деле был манифестом программы регионального развития южных либералов. Они рассчитывали на то, что федеральное правительство будет развивать человеческие и физические ресурсы региона, разрушит «колониальную» зависимость Юга от северного капитала и производства и интегрирует бывшую Конфедерацию в национальную экономику. Короче говоря, они представляли себе своего рода регионально ориентированный «Новый курс».

Однако прежде чем проводить экономические реформы, Рузвельту и его либеральным союзникам требовалась политическая реформа. Для того чтобы план регионального развития, изложенный в Отчете, имел хоть какие-то шансы на успех, необходимо было, чтобы на юге было больше политиков, выступающих за «Новый курс», таких как Хилл, Пеппер и Джонсон, и меньше реакционеров, таких как Бейли, Бильбо и Смит. На самом деле «Доклад» возник из просьбы Рузвельта к Кларку Форману, либеральному белому грузину, который служил специальным помощником Гарольда Икеса по делам негров, посоветовать, как победить консервативного сенатора от Джорджии Уолтера Джорджа на предстоящих в 1938 году первичных выборах демократов. Доклад был, по словам Формана, «частью программы президента по либерализации Демократической партии».[595] Ободренный победой либерала Клода Пеппера на сенаторских выборах во Флориде в мае 1938 года, Рузвельт решил вмешаться в серию первичных выборов. В беседе у камина в конце июня он объявил войну «копперхедам», которые, как и их коллеги по Гражданской войне, ценили мир больше, чем справедливость. «Выборы не могут дать стране твёрдое чувство направления, — сказал Рузвельт, — если у неё есть две или более национальных партий, которые просто носят разные названия, но по своим принципам и целям похожи друг на друга, как горошины в одном стручке».[596] Он намеревался сделать Демократическую партию либеральной партией, партией постоянного «Нового курса». Настал момент воплотить эту цель, давно бродившую в сознании Рузвельта, в реальность. Для этого, прежде всего, требовалось преобразовать историческую базу партии на Юге.

Проезжая поздним летом на поезде по знойному Дикси, Рузвельт перечислял в отчете проклятые недостатки южан в области заработной платы, образования, жилья, кредитных ресурсов и производственных мощностей. Он призвал избирателей юга отречься от политиков, которые терпят такие условия. В Южной Каролине он заявил, что ни один человек и ни одна семья не могут жить на пятьдесят центов в день — это был меткий упрек Коттону Эду Смиту. 11 августа в своём «втором родном штате Джорджия» он столкнулся с сенатором Уолтером Джорджем в драматической схватке лицом к лицу. Выступая на одной трибуне с Джорджем в небольшом городке Барнсевилл, Рузвельт издевался над сенатором с откровенностью, граничащей с оскорблением. Джордж, признал президент, был «джентльменом и ученым», но он «не может быть отнесен к либеральной школе мысли… По большинству общественных вопросов мы с ним не говорим на одном языке». С этими словами Рузвельт поддержал соперника Джорджа на первичных выборах, неохотного молодого адвоката по имени Лоуренс Кэмп, который беспокойно ёрзал на своём стуле, в то время как несколько смешанных возгласов и освистываний доносились из ошеломленной толпы. Джордж, с 1922 года занимавший место Тома Уотсона в Сенате, человек настолько надменный, что его собственная жена обращалась к нему как к мистеру Джорджу, поднялся на ноги и жестко ответил: «Господин президент, я хочу, чтобы вы знали, что я принимаю вызов».[597]

Рузвельт отправился в Мэриленд, где напал на другого непримиримого демократа, выступавшего против «Нового курса», сенатора Милларда Тайдингса. Президент также выступал от имени своих либеральных союзников, включая Мэверика в Техасе и особенно Мерфи в Мичигане и Эрла в Пенсильвании — губернаторов, сыгравших ключевые роли в великих рабочих потрясениях предыдущего года. В общенациональной передаче «Беседа у камина» накануне выборов Рузвельт подытожил свои аргументы весьма пристрастным изложением современной американской политической истории:

Все мы помним известные примеры того, что может сделать с незавершенной либеральной программой непродуманный переход от либерального к консервативному руководству. Теодор Рузвельт, например, начал марш прогресса в течение семи лет своего президентства, но после четырех лет правления президента Тафта от достигнутого прогресса мало что осталось. Вспомните о великих либеральных достижениях «Новой свободы» Вудро Вильсона и о том, как быстро они были ликвидированы при президенте Хардинге. Мы должны иметь разумную преемственность в либеральном правительстве, чтобы добиться постоянных результатов.[598]

Позднее наблюдатели усмотрели в этих словах намек на намерение Рузвельта баллотироваться на третий президентский срок. Независимо от того, была ли эта цель уже сформирована в сознании президента, в «Беседе у камина» он затронул ноту, согласующуюся с тем, что он говорил со времени своей второй инаугурационной речи: достижения «Нового курса», не говоря уже о перспективах его продления, оказались под угрозой из-за консервативной реакции.

День выборов обнажил всю глубину этой реакции и опасность, которую она таила в себе. На Юге Рузвельт потерпел полный провал в своих попытках либерализовать Демократическую партию. Он преуспел лишь в том, что ещё больше оттолкнул от себя руководство Демократической партии Юга. Джордж в Джорджии и Смит в Южной Каролине были решительно переизбраны, как и Тайдингс в Мэриленде. Все они осуждали Рузвельта как заносчивого янки-карпетбагера. Джордж назвал атаку президента на Барнсвилл частью «второго марша через Джорджию». Смит стоял перед статуей героя Конфедерации Уэйда Хэмптона и заявлял, что «ни один человек не посмеет прийти в Южную Каролину и пытаться диктовать сыновьям тех людей, которые высоко держали руки Ли и Хэмптона». На вопрос после выборов, не был ли Рузвельт своим злейшим врагом, Смит ответил: «Нет, пока я жив». Осматривая обломки своих предвыборных вылазок на Юг, Рузвельт хмуро размышлял: «Нужно много-много времени, чтобы привести прошлое в соответствие с настоящим».[599]

В других странах рузвельтовские либералы падали, как валежник под напором консервативного ветра. Маверик проиграл в Техасе. Как и Эрл в Пенсильвании и Мерфи в Мичигане. Как и кандидат в конгресс от демократов в округе, включавшем Флинт, что стало горьким финалом драмы с посиделками. Губернатор Нью-Йорка Леман с трудом выдержал вызов молодого окружного прокурора Томаса Дьюи. Республиканцы добились самых больших успехов с 1928 года. Они завоевали тринадцать губернаторских постов, удвоили свои силы в Палате представителей и получили восемь новых мест в Сенате. Выборы стали унизительным упреком президенту и нанесли нокаутирующий удар по «Новому курсу». Поразительно, но огромная гора политического капитала, накопленного Рузвельтом в 1936 году, была сведена на нет всего за два года. Он надеялся использовать этот капитал, чтобы превратить Демократическую партию в партию «Нового курса», а Соединенные Штаты — в страну «Нового курса». Но Юг оказался настроен против «Нового курса» и против Рузвельта как никогда, а за пределами Юга республиканцы сильно подорвали силы демократов.

Консервативная коалиция в Конгрессе теперь обладала достаточной массой и мускулами, чтобы перейти в наступление. Взяв пример с Комитета гражданских свобод Ла Фоллетта, Комитет по антиамериканской деятельности конгрессмена от Техаса Мартина Диеса провел сенсационные публичные слушания, обвинив коммунистов во влиянии на рабочее движение, а также на различные проекты «Нового курса». Разоблачения Диеса помогли уничтожить Федеральный театральный проект в 1939 году, первый из нескольких агентств «Нового курса», которые были ликвидированы в последующие полдюжины лет. Обвинения в том, что WPA использовалась в политических целях в кампании по переизбранию Альбена Баркли в Кентукки, а также в других штатах, подтолкнули Конгресс к сокращению ассигнований и принятию Закона Хэтча, запрещающего федеральным служащим, включая работников федеральных проектов помощи, участвовать в политических кампаниях. Один репортер ещё больше подогрел настроения против ВПА, процитировав слова администратора ВПА Гарри Хопкинса, сказанные им в августе 1938 года: «Мы будем платить налоги и налоги, тратить и тратить, избирать и избирать». Хопкинс почти наверняка никогда не говорил ничего подобного, но эта фраза вызвала отклик у тех, кто был склонен ей верить, и спустя многие десятилетия критики «Нового курса» по-прежнему цитировали её как библейское писание.[600]

К концу 1938 года либеральные реформаторы повсеместно отступали. В преддверии следующего избирательного сезона 1940 года, отмечал один из наблюдателей, «Новый курс» «превратился в движение без программы, без эффективной политической организации, без огромной силы народной партии, стоящей за ним, и без кандидата».[601]

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ШАХ И МАТ шли рука об руку с политическим тупиком, о чём сокрушительно свидетельствовал возобновившийся экономический кризис. В мае 1937 года экономический подъем, продолжавшийся с 1933 года, достиг своего пика, но ещё не достиг уровня занятости 1929 года. К августу экономика снова начала ощутимо падать, а в сентябре — стремительно. В октябре фондовый рынок рухнул. Страшный призрак 1929 года снова стал преследовать страну. «Мы движемся прямо к новой депрессии», — предупредил Моргентау президента, и он оказался прав.[602] Ситуация ухудшалась с поразительной быстротой, затмив темпы экономического упадка, которые погубили Герберта Гувера. В течение нескольких недель акции потеряли более трети своей стоимости. Прибыль корпораций упала почти на 80 %. Производство стали в последнем квартале года упало до одной четвертой от уровня середины 1937 года, что привело к 40-процентному снижению общего объема промышленного производства. В Детройте в начале 1938 года списки нуждающихся в помощи выросли в четыре раза по сравнению с 1937 годом. Профсоюзная организация, вновь подорванная слабеющей экономикой, остановилась. К концу зимы 1937–38 годов более двух миллионов рабочих получили уведомления об увольнении. Они увеличили и без того переполненные ряды безработных до более чем десяти миллионов человек, или 19 процентов рабочей силы, — цифры, вызывающие мрачное сравнение с гуверовскими годами.

Критики называли его «рецессией Рузвельта». Это была депрессия внутри депрессии, первый экономический спад с момента вступления Рузвельта в должность. Президент заплатил за это жесткую политическую цену на избирательных участках в 1938 году. Что послужило причиной? Не менее важно, что предпринял Рузвельт, имея перед собой пример Гувера и более четырех лет собственного опыта борьбы с депрессией?

Рецессия положила начало ожесточенным, продолжительным и, в конце концов, безумно бессодержательным политическим дебатам в администрации Рузвельта. Редко когда столько интеллектуальной и политической энергии тратилось с таким незначительным результатом. И все же своеобразный набор объяснений и ноздрей, которые оспаривались в этом эпизоде, и то особое равновесие, в котором они в итоге оказались, многое говорят о характере и историческом значении «Нового курса».

Возможно, спад отчасти объяснялся не более чем привычными ритмами делового цикла, которые диктовали неизбежное сокращение после четырех лет роста. Но в новой политизированной экономической атмосфере 1937 года, когда правительство, как никогда ранее, взяло на себя ответственность за экономические показатели, подобные объяснения не получили должного внимания.

Одна школа мысли возлагала вину за рецессию на антипредпринимательскую политику администрации или, что несколько более благожелательно, на неизбежные неопределенности, порожденные «сменой режима» правил экономической игры в рамках «Нового курса». Неоднократные бюджетные дефициты, растущее бремя регулирования, угрозы повышения налогов, рост стоимости рабочей силы и, самое главное, постоянная тревога по поводу того, какие ещё провокации для бизнеса готовит «Новый курс», — таков был аргумент, — подрывали доверие инвесторов и препятствовали вливанию капитала в новые предприятия. Доказательством этого тезиса служили цифры: чистый объем новых частных инвестиций в середине 1930-х годов составлял лишь одну треть от уровня десятилетием ранее. Короче говоря, капитал находился в спячке. Ламмот дю Понт объяснил, почему в 1937 году:

Неопределенность управляет ситуацией с налогами, трудовыми ресурсами, денежными средствами и практически всеми правовыми условиями, в которых должна работать промышленность. Будут ли налоги выше, ниже или останутся на прежнем уровне? Мы не знаем. Будет ли труд профсоюзным или не профсоюзным? … Будет ли у нас инфляция или дефляция, больше государственных расходов или меньше? … Будут ли введены новые ограничения на капитал, новые лимиты на прибыль? … Невозможно даже предположить ответы.[603]

Эти взгляды были не просто достоянием консервативных деловых кругов. Они находили поддержку и в администрации. «У вас не может быть правительства, — писал бывший Брейн Трастер Адольф Берл, — вечно находящегося в состоянии войны со своим экономическим механизмом». Бизнес был деморализован, говорил Берл, и по понятным причинам: «Практически ни одна бизнес-группа в стране не избежала расследований или других нападок за последние пять лет… В результате моральный дух был подорван… Поэтому необходимо заставить эту группу взять себя в руки».[604] На заседании кабинета в начале ноября 1937 года министр финансов Моргентау и генеральный почтмейстер Фарли поставили президенту этот диагноз и умоляли его применить соответствующее средство: сбалансированный бюджет, а также общую разрядку в отношениях администрации с бизнесом. «О, ради Бога, Генри, — с досадой сказал Рузвельт Моргентау, — ты хочешь, чтобы я снова прочитал записи?» Особое значение, по мнению Фарли, имели коммунальные компании. Это были огромные капиталоемкие предприятия, способные генерировать огромные новые инвестиции в плотины, электростанции и линии электропередач, но они были выведены из равновесия Законом о холдинговых компаниях коммунального хозяйства от 1935 года, направленным на радикальную реструктуризацию отрасли. Не зная своего будущего, коммунальные компании подавили новые инвестиции до минимума. Они «потратили бы много денег», — сказал Фарли, — «если бы знали, куда идут». Рузвельт раздраженно ответил, что, по его мнению, коммунальные компании перекапитализированы и жаждут получить прибыль от раздутых оценок своих акций. «Каждый раз, когда вы что-то делаете для них, они хотят чего-то другого», — сказал Рузвельт. «Ни с кем из них вы ничего не добьетесь».[605]

В последующие недели Рузвельт высказывал предположение, что замедление роста инвестиций не объясняется экономическими причинами, а является частью политического заговора против него, «ударом по капиталу», призванным сместить его с поста и разрушить «Новый курс», вызвав очередной экономический кризис, который постигнет его судьба Гувера. Повторяя свою тактику в борьбе за «налог на богатство» в 1935 году и в избирательной кампании 1936 года, Рузвельт отрядил помощника генерального прокурора Роберта Джексона вместе с Икесом для произнесения серии резких речей в декабре 1937 года. Икес ополчился на Генри Форда, Тома Гирдлера и «Шестьдесят семей» (фраза, заимствованная из названия разоблачительной книги Фердинанда Лундберга), которые, по его мнению, составляли «живой центр современной промышленной олигархии, господствующей в Соединенных Штатах». Если их не контролировать, громогласно заявлял Икес, они создадут «фашистскую Америку большого бизнеса — порабощенную Америку». Джексон, в свою очередь, назвал спад частных инвестиций «всеобщей забастовкой — первой всеобщей забастовкой в Америке — забастовкой против правительства — забастовкой с целью принуждения к политическим действиям». Рузвельт даже распорядился провести расследование ФБР на предмет возможного преступного сговора в предполагаемой капиталистической забастовке, но оно не выявило ничего существенного.[606]

Теория заговора против забастовки капитала имела мало оснований, но, тем не менее, она нашла отклик у группы, которую стали называть просто «Новые курсовики». «Новые курсовики» были своего рода партией внутри партии, или, точнее, фракцией внутри администрации. В основном это были молодые люди, в основном протеже профессора права из Гарварда Феликса Франкфуртера, хотя время от времени они также пользовались покровительством Гарольда Икеса, Генри Уоллеса и Фрэнсиса Перкинса в кабинете министров и иногда Гарри Хопкинса в WPA и Марринера Экклза в Федеральной резервной системе. За исключением Уильяма О. Дугласа, возглавлявшего Комиссию по ценным бумагам и биржам, они были рассеяны по среднему звену федеральной бюрократии, занимая малозаметные должности, которые не соответствовали их влиянию: Томас Г. Коркоран в Финансовой корпорации реконструкции; Бенджамин В. Коэн в Национальном энергетическом комитете при Министерстве внутренних дел; Изидор Любин в Бюро трудовой статистики; Лаухлин Карри в Федеральной резервной системе; Мордекай Иезекииль в Министерстве сельского хозяйства; Леон Хендерсон в WPA; Джером Фрэнк в Комиссии по ценным бумагам и биржам. Их было от двух до трехсот человек, в основном молодые юристы и экономисты. Коркоран, талантливый спичрайтер и разработчик законодательных актов, а также тонкий политический тактик, был хитрым оператором, который дал определение зарождающемуся политическому типу «вашингтонский инсайдер». Как никто другой, он был лидером этой неформальной группы. Он также был их главным рекрутером, тесно консультируясь со своим наставником Франкфуртером, чтобы найти и разместить новые таланты. В его дом в Джорджтауне, который консервативные эксперты окрестили «Маленьким красным домиком», «новые курсовики» приходили, чтобы поесть, выпить и отточить свой ум в спорах.

Многие из «новых курсовиков» приехали в Вашингтон в первые дни правления Рузвельта. Это были талантливые и голодные молодые люди, для которых работа в правительстве в те смутные времена была лучшей, а возможно, и единственной возможностью получить работу. Но не только случайность трудоустройства связывала «новых курсовиков» вместе. Хотя они представляли широкий спектр мнений и иногда конфликтовали по поводу конкретной политики, их объединяли некоторые основные убеждения: глубокая подозрительность к бизнесменам и яростная вера в правительство как орган справедливости и прогресса. Некоторые из них винили в рецессии 1937 года, да и вообще во всех бедах десятилетия депрессии, коварное влияние «монополий», от зла которых надлежащим средством защиты было энергичное соблюдение антитрестовских законов. Для других NRA была воплощением мечты об огромном правительственном суперведомстве, которое могло бы навести порядок в огромном, кипящем, расточительном хаосе американского капитализма.

От «Новых курсовиков» исходила аура юношеского очарования и политического идеализма, но к ним также примешивался сильный запах мандаринизма. Никто из них никогда не занимал выборных должностей. Они черпали своё вдохновение в таких книгах, как «Административный процесс» Джеймса Лэндиса (1938) и «Символы правительства» Турмана Арнольда (1935) и «Фольклор капитализма» (1937), которые утверждали необходимость создания более многочисленных и более мощных правительственных учреждений, управляемых техническими специалистами с широкими дискреционными полномочиями, которым будет поручено контролировать и настраивать все более сложную индустриальную экономику. Америке нужна была «религия правительства», заявил Арнольд в «Фольклоре капитализма».[607]

Прежде всего, многие из «новых курсовиков» с особым энтузиазмом восприняли новые экономические доктрины Джона Мейнарда Кейнса, опубликованные в 1936 году под названием «Общая теория занятости, процента и денег». Они сочли особенно убедительным утверждение Кейнса о том, что роль правительства в поощрении потребления, а не в прямом стимулировании инвестиций, является ключом к экономическому здоровью. Правительства, утверждал Кейнс, должны быть готовы поддерживать покупательную способность с помощью «компенсационной» фискальной политики, включая крупные государственные займы, чтобы компенсировать нисходящие колебания делового цикла. С этой точки зрения дефицит государственного бюджета был необходимым и мощным инструментом восстановления экономики, а не признаком недобросовестной работы фискальных органов. Соответственно, дефицит следует смело брать на вооружение, не стесняясь и не извиняясь, если того требует случай. Этот совет, конечно, был самой возмутительной ересью среди ортодоксальных экономистов и по-прежнему оставался анафемой, по крайней мере в теории, для большинства государственных деятелей — в том числе, как оказалось, и для Франклина Рузвельта. Но новый экономический кризис 1937–38 годов, наступивший после почти десятилетия Великой депрессии, открыл поле для ересей всех видов, а «Новые курсовики» были не кто иные, как гетеродоксы.

Для своих защитников «Новые курсовики» были бескорыстными государственными служащими, паладинами общественных интересов, наследниками прогрессивной традиции, возлагавшей надежды на незаинтересованную экспертизу как на надежную защиту демократии в современном мире. Для их противников, таких как бывший администратор AAA Джордж Пик, они были «чумой молодых юристов», которые «перешли границу здравомыслия», высокомерными манипуляторами все более сложного и заумного правительственного аппарата, созданного «Новым курсом», в тайны которого мог проникнуть только этот новый класс светских священников.[608] Даже Гарри Хопкинс, их давний защитник, сказал о них в 1939 году, что «в этом городе есть люди, которые не хотят выздоровления… Есть много молодых парней, которые сидят и обсуждают все, но они не хотят выздоровления, потому что они хотят, чтобы правительство оставалось на верхней палубе».[609]

Неудивительно, что главную причину рецессии «новые курсовики» искали в правительственной политике, а лекарство — там же. В меморандуме, которому суждено было обрести статус своего рода «Никейского символа веры» новых курсовиков, Карри с помощью Хендерсона и Любина составил анализ рецессии и программу по её преодолению. Вместе они представили её президенту в начале ноября.

По мнению трех «новых курсовиков», в конце 1936 и начале 1937 года правительство совершило несколько экономических преступлений. Сначала Федеральная резервная система, необъяснимо обеспокоенная инфляцией даже в условиях высокой безработицы, сократила денежную массу путем стерилизации импорта золота и повышения резервных требований банков-членов. Затем произошел резкий разворот в фискальной политике федерального правительства. В 1936 году, во многом благодаря выплате ветеранских премий, на которые Рузвельт наложил вето, а также продолжающимся расходам на WPA и PWA, «Новый курс» влил в экономику почти 4 миллиарда долларов сверх налоговых поступлений. Этот дефицит, практически эквивалентный всему федеральному бюджету в 1933 году, стимулировал потребление и способствовал экономическому подъему. Но в 1937 году единовременная выплата бонусов исчезла, а новые, регрессивные налоги на социальное обеспечение отняли около 2 миллиардов долларов из национального дохода, не вернув ничего в виде пособий (первое из которых будет выплачено только в 1940 году). Хуже всего то, что Рузвельт, как всегда, беспокоился о сбалансированности бюджета. Желая сделать политическое заявление о том, что с окончанием депрессии можно сократить помощь, он летом 1937 года распорядился о глубоком сокращении расходов на WPA и PWA. За первые девять месяцев 1937 года федеральный бюджет был фактически в минусе, примерно на 66 миллионов долларов. Итак, дефицит государственного бюджета обеспечил подъем 1933–37 годов; сокращение дефицита вызвало рецессию; следовательно, утверждали «Новые курсовики», противоядие очевидно. Федеральное правительство должно возобновить масштабные расходы: Q.E.D.(Что и требовалось доказать).

Марринер Экклз, начальник Карри и ярый поборник расходов, позже описал судьбу этого аккуратного силлогистического анализа. На встрече в Белом доме 8 ноября 1937 года, вспоминал он, «основу дискуссии составил знаменитый ныне меморандум, подготовленный Изадором Лубиным, Леоном Хендерсоном и Лаухлином Карри, в котором говорилось о том, как сокращение государственных расходов способствовало возникновению рецессии. Было видно, что Рузвельт был впечатлен представленными ему аргументами». На последующей встрече во второй половине дня 10 ноября Рузвельт снова согласился с тем, что необходимо «возобновить государственные расходы, а не ограничивать их».

Но затем, к изумлению Экклза, вечером того же 10 ноября министр финансов Моргентау с явного благословения Рузвельта выступил перед аудиторией лидеров бизнеса в Нью-Йорке и пообещал сбалансированный бюджет — заявление, вызвавшее смех у некоторых его аудиторов. Но Экклза беспокоило не недоверие бизнесменов к обещанию сбалансированного бюджета. Дело было в том, что президент в один и тот же день «согласился на две противоречивые политики»: днём — на дефицит, а вечером — на сбалансированный бюджет. Эта хитрость привела Экклза к, по его признанию, «неблагородному» выводу. «Противоречия между дневной и вечерней позициями заставили меня задуматься, — вспоминал Экклз, — был ли „Новый курс“ всего лишь политическим лозунгом или Рузвельт действительно знал, что такое „Новый курс“».[610]

Чем был «Новый курс» — этот вопрос звучал на протяжении многих лет и ни разу не звучал так остро, как во время кризиса 1937–38 годов. И все же, к неустанному ужасу Экклза, Рузвельт с леденящей душу медлительностью продвигался к разрешению противоречий, обусловивших политику его администрации. В своём послании к специальной сессии Конгресса, созванной 15 ноября, президент почти не упомянул о рецессии. Ещё почти пять месяцев в администрации продолжались дебаты, в которых бюджетники противостояли транжирам, примирители бизнеса и строители доверия — регуляторам и разрушителям доверия. По словам историка Алана Бринкли, это была «напряженная идеологическая борьба — борьба между различными концепциями экономики, между различными взглядами на государство и между различными… политическими традициями… Это была борьба за определение души „Нового курса“».[611]

По иронии судьбы, победа в борьбе за душу «Нового курса» в конечном итоге не будет стоить многого, поскольку «Новый курс», истекающий кровью после судебной битвы и прикрытый новыми воинствующими консерваторами, уже готов был расстаться с призраком. Сама эта перспектива, усугубленная затянувшимся параличом администрации Рузвельта, когда 1937 год перешел в 1938-й, вызывала тревогу далеко за пределами Соединенных Штатов.

В широко разрекламированном открытом письме Рузвельту в 1933 году британский экономист Джон Мейнард Кейнс восхвалял американского президента как «попечителя тех в каждой стране, кто стремится исправить пороки нашего состояния путем разумного эксперимента в рамках существующей социальной системы. Если вы потерпите неудачу, рациональные перемены будут серьёзно подорваны во всём мире, и ортодоксы и революция останутся наедине».[612] Теперь, четыре года спустя, когда американская экономика сползала к краю катастрофы, потенциально ещё большей, чем в 1929 году, Кейнс снова написал президенту, на этот раз в частном порядке. «Я в ужасе, — признался он, — чтобы прогрессивные идеи во всех демократических странах не пострадали, потому что вы слишком легкомысленно отнеслись к риску для их престижа, который может возникнуть в результате неудачи, измеряемой в терминах немедленного процветания». Он высоко оценил реформы Рузвельта, упомянув сельскохозяйственную политику «Нового курса», Комиссию по ценным бумагам и биржам, поощрение коллективных переговоров и законопроект о заработной плате и рабочем времени. Но без восстановления экономики, опасался Кейнс, все эти и другие достижения будут утрачены.

Кейнс настаивал на том, что президент должен определить соотношение частных и государственных средств, которые могут быть мобилизованы для стимулирования экономики. Новые инвестиции в жилищное строительство, коммунальное хозяйство и железные дороги создадут рабочие места, принесут доход и восстановят жизнеспособность экономики за счет увеличения совокупного спроса. Но откуда должны были взяться деньги на эти новые инвестиции? Кейнс не скрывал своих предпочтений: «Инвестиции в промышленность должны все больше осуществляться под руководством государства». Он выступал за государственную собственность на коммунальные услуги, национализацию железных дорог и прямые субсидии на строительство «домов для рабочего класса», как в Великобритании. Жилье, прежде всего, по мнению Кейнса, «несомненно, является лучшим подспорьем для восстановления экономики» из-за большого и географически разбросанного потенциального спроса. «Я бы посоветовал положить большую часть ваших яиц в эту корзину», — призывал Кейнс. Но в случае с железными дорогами и коммунальными предприятиями, а следовательно, и другими отраслями, Кейнс признал, что в Америке «общественное мнение ещё не созрело» для государственной собственности. Поэтому, — резко спросил он, — «какой смысл гонять коммунальщиков по кругу каждую вторую неделю?». Бизнесмены, — заключил Кейнс, — «имеют иной набор заблуждений, чем политики, и поэтому нуждаются в ином обращении… Ошибочно думать, что они более аморальны, чем политики. Если вы заставите их быть угрюмыми, упрямыми, напуганными… то бремя нации не будет доставлено на рынок; и в конце концов общественное мнение изменит их точку зрения».[613]

Это был суровый материал, произнесенный с ноткой профессорского высокомерия, что не могло очаровать Франклина Рузвельта. Но это был и полезный материал, даже здравый, несмотря на убежденность Рузвельта в том, что Кейнс мало на что годен, кроме заумных, абстрактных теоретизирований. Советы британского экономиста четко указывали на двуединую политику: успокоить бизнес и тем самым оживить частные инвестиции, а тем временем «подкачать насос» значительными государственными расходами, особенно в сфере жилищного строительства. Такое сочетание государственного стимулирования потребления и возобновления частного капиталообразования представлялось разумной формулой для обеспечения долговременного и самоподдерживающегося восстановления экономики. Её логика со временем стала бы операционной основой «кейнсианской экономики». Концептуально эта формула не была сложной для понимания. Действительно, многие американские политики, такие как Экклз и даже, в некоторой степени, Герберт Гувер, уловили суть этих идей задолго до того, как Кейнс знаменито изложил их на бумаге. Если переиначить печально известную сентенцию Кейнса о том, что практические люди — всего лишь невольные рабы какого-нибудь почившего экономиста, то можно сказать, что многие экономисты в конечном счете просто надели мантию академической теории на практические веления инстинкта и необходимости. Несомненно, то, что мир в конце концов узнал под названием «кейнсианство», выросло из путаницы обстоятельств, политики и адаптации в той же степени, что и на страницах учебников. Так что же, в конце концов, сделал Рузвельт, который, как предполагается, был внимательным учеником обстоятельств, мастером политики и гением адаптации?

Ответ заключается в том, что он делал понемногу всего и много плохого. В апреле 1938 года он поддался на уговоры транжир и запросил экстренные ассигнования в размере около 3 миллиардов долларов. Многие историки назвали это решение первым дефицитом, сознательно созданным для стимулирования экономики. Но в экономике со 100 миллиардами долларов и более чем десятью миллионами безработных 3 миллиарда долларов были весьма скромной суммой, не намного большей, чем большинство предыдущих дефицитов «Нового курса», значительно меньшей, чем непреднамеренный дефицит 1936 года, и далеко не такой, как тот экономический толчок, который Кейнс считал необходимым для преодоления депрессии раз и навсегда. Более того, Рузвельт выбрал практически тот же момент, чтобы возобновить своё возмущение деловым климатом, создав так называемый Временный национальный экономический комитет (TNEC, с Леоном Хендерсоном в качестве исполнительного секретаря), которому было поручено провести, на фоне яркой огласки, совместное расследование «монополий», проводимое Конгрессом и исполнительной властью. Для пущей убедительности он назначил Турмана Арнольда главой Антитрестовского отдела Министерства юстиции. Арнольд расширил штат отдела с нескольких десятков юристов до почти трехсот. Они подали целый шквал антимонопольных исков, призванных не столько искоренить монополию, как позже объяснял Арнольд, сколько напомнить бизнесменам, как это сделал Теодор Рузвельт в начале века, что не они, а правительство обладает высшей властью. Что касается TNEC, то, по мнению Time, после трех лет расследования «можно было бы ожидать потрясающей критики. Вместо этого комитет установил на место ржавую пушку ВВ [и] пострелял по экономическим проблемам страны».[614]

Эти решения ознаменовали собой беспорядочное завершение затянувшихся политических дебатов 1937–38 годов. Они также стали сигналом того, что некоторые критики назвали определяющим историческим моментом, тихой революцией, которая коренным образом изменила предположения, устремления и методы современного американского либерализма. С этой точки зрения, сознательное принятие Рузвельтом дефицитных расходов и, в целом, энтузиазм «новых курсовиков» в отношении кейнсианской экономической теории, которая обосновала и утвердила эту политику, стали звонком для старой традиции реформ. Прогрессисты прежних времен и даже либералы поколения самого Франклина Рузвельта были озабочены проведением структурной экономической реформы, достижением распределительной справедливости и гарантией полноценного гражданства для всех американцев. Новое поколение либералов, достигшее совершеннолетия в конце 1930-х годов, якобы отказалось от этого реформаторского наследия, чтобы договориться со своим традиционным врагом — капитализмом. При этом они отказались от стратегии прямого государственного вмешательства для обеспечения равенства и защиты обездоленных, а вместо этого создали новую политическую религию, посвященную богу экономического роста. «При достаточно полной занятости, адекватной покупательной способности и почти полной мощности производства, — объяснял один из них в 1938 году, — многие проблемы, которые сейчас кажутся требующими вмешательства или контроля со стороны правительства, могут решиться сами собой».[615] Если ранние либералы представляли себе экономику как механизм, который нужно чинить, то кейнсианцы считали её организмом, который нужно кормить, но в остальном оставить на произвол судьбы. Политический теоретик Майкл Сэндел (Michael Sandel) описал предполагаемые недостатки этой новой идеологии:

Кейнсианская фискальная политика нейтральна… в своём предположении, что правительство не должно формировать или пересматривать, или, если на то пошло, даже оценивать интересы и цели, которые отстаивают граждане; скорее, оно должно дать им возможность преследовать эти интересы и цели, какими бы они ни были, в соответствии с аналогичной свободой для других. Именно это предположение, прежде всего, отличает политэкономию роста от политэкономии гражданства и связывает кейнсианскую экономику с современным либерализмом.[616]

Однако в 1938 году, когда речь шла об экономике, действия Рузвельта на данный момент выглядели не столь революционными. Возможно, президент и посадил семена «кейнсианской революции» в американской фискальной политике, но должно было пройти некоторое время, прежде чем они полностью расцветут. Пока же Рузвельт, казалось, создал худший из миров: недостаточные государственные расходы для восстановления экономики, но достаточное количество мечей, чтобы держать частный капитал в страхе. «Президент не будет тратить деньги», — восклицал раздосадованный Джером Фрэнк. «Никто из посторонних не поверит, что у нас с ним проблемы. Но они называют его большим транжирой. Меня это смешит».[617] Что касается частных бизнесменов, то они по-прежнему не решались делать новые инвестиции. Почему, размышлял президент однажды за ужином, им не хватает уверенности в экономике? «Потому что, — красноречиво ответила Элеонора, — они боятся вас».[618] Лишённая адекватных государственных или частных средств возрождения, экономика продолжала буксовать, не достигая уровня производства 1937 года до рокового 1941 года, когда угроза войны, а не просвещенная политика «Нового курса», заставила правительство пойти на немыслимые ранее расходы.

Были предложены различные объяснения запоздалого выбора Рузвельтом в 1938 году этих слабых и противоречивых инструментов экономической политики. Отчасти, возможно, он просто поддался естественному стремлению политика сделать что-то для всех. Вероятно, он также чувствовал, что по мере того, как его политический капитал таял под воздействием борьбы в суде в 1937 году и усугубляющегося экономического кризиса в 1938 году, немногое — это все, что он мог сделать перед лицом ослабевающего влияния президента и растущей автономии Конгресса. Несмотря на сетования последующих критиков, факт заключался в том, что дальнейшая структурная реформа на данный момент была политически невозможна. Дефицитные расходы были единственной политикой, по которой мог объединиться раздробленный Конгресс, как либералы, так и консерваторы, и даже тогда Конгресс не хотел слишком многого. Не хотел этого и Рузвельт. Он был неохотником и очень умеренным кейнсианцем. Его все ещё сковывали интеллектуальные ограничения, и он был едва ли более способен, чем Герберт Гувер, вырваться из рамок ортодоксальности и смело отречься от догмы сбалансированного бюджета. И, возможно, на каком-то уровне в глубине сознания Рузвельта он разделял версию извращенного тормозящего чувства, которое Гарри Хопкинс приписывал группе «новых курсовиков», которые теперь, казалось, имели ухо президента: чувство, что с полным восстановлением правительство больше не будет на верхней палубе, и дверь навсегда закроется от возможности дальнейших реформ.

ЧТО ЭТО ЗА «НОВЫЙ КУРС»? — задавался вопросом Марринер Экклз. Что бы это ни было, в 1938 году Рузвельт убедительно показал, что это не программа восстановления, во всяком случае, не эффективная программа. В этом был парадокс и немалая опасность. Серьёзная структурная реформа казалась возможной только в условиях экономического кризиса, но затягивание этого кризиса, как предупреждал Кейнс, в конце концов поставило бы под угрозу все, чего добился Рузвельт, и тем самым поставило бы под угрозу дело либерализма во всём мире.

В 1938 году либеральная демократия повсеместно находилась под угрозой. Муссолини и Гитлер уже давно сомкнули кулак диктатуры над Италией и Германией. В Испании уже два года бушевала гражданская война между фашистами и республиканцами. Италия завоевала Эфиопию в 1936 году. Япония вторглась в Китай летом 1937 года. В марте 1938 года, когда Рузвельт искал пути исправления ситуации в экономике и спасения «Нового курса», Гитлер присоединил Австрию к Германскому рейху. Почти сразу же поступили сообщения о репрессиях нацистов против венских евреев. До конца года Гитлер присоединил к себе и чехословацкую Судетскую область, а затем заставил европейские демократии в Мюнхене узаконить свой захват. В ноябре 1938 года он выпустил своих нацистских головорезов против евреев Германии в оргии насилия, известной как «Хрустальная ночь», ночь разбитых стекол.

Именно на фоне надвигающейся глобальной угрозы Рузвельт обратился к нации в «Беседе у камина» 14 апреля 1938 года, чтобы объявить, наконец, о просьбе увеличить расходы, которая была частью его нерешительного и противоречивого ответа на углубляющийся американский экономический кризис. «Безопасность — наша величайшая потребность», — произнёс президент в микрофоны на столе в Белом доме. Затем он упомянул о захвате Австрии нацистами всего месяцем ранее: «Демократия исчезла в нескольких других великих странах, — сказал он, — не потому, что народы этих стран не любили демократию, а потому, что они устали от безработицы и отсутствия безопасности, от того, что их дети голодают, а они сидят беспомощные перед лицом правительственной неразберихи и слабости правительства из-за отсутствия руководства в нём». У некоторых слушателей мог возникнуть вопрос, не говорит ли он о своём собственном правительстве и своём собственном руководстве. «История доказывает, — заключил Рузвельт, — что диктатуры вырастают не из сильных и успешных правительств, а из слабых и беспомощных».[619]

Однако сам Рузвельт предстал перед миром в 1938 году как сильно ослабленный лидер, неспособный вызвать в себе воображение или обеспечить политическую силу для преодоления, казалось бы, бесконечного экономического кризиса в своей стране. На девятом году Великой депрессии и шестом году «Нового курса» Рузвельта, когда более десяти миллионов рабочих все ещё оставались без работы, Америка все ещё не нашла формулу экономического восстановления. На какого лидера могли надеяться демократические страны? Чего бояться диктаторам в такой неспокойной стране?

12. Что сделал «Новый курс»

В основе «Нового курса» лежала не философия, а темперамент.

— Ричард Хофстедтер, Американская политическая традиция, 1948 г.

Не с грохотом, а с хныканьем «Новый курс» прекратил своё существование в 1938 году. Ежегодное послание Рузвельта к Конгрессу в январе 1939 года стало первым, в котором он не предложил новых социальных и экономических программ. «Теперь мы прошли период внутреннего конфликта, связанного с запуском нашей программы социальных реформ», — объявил он. «Теперь все наши силы могут быть направлены на активизацию процессов восстановления, чтобы сохранить наши реформы».[620] Как оказалось, восстановление ожидало не высвобождения новых сил «Нового курса», а развязывания псов войны. Однако конец реформ вряд ли означал конец социальных и экономических изменений, равно как и конец преследования тех целей, которые отстаивал «Новый курс», особенно цели обеспечения безопасности. Когда после войны наконец наступило восстановление — восстановление, положившее начало самой процветающей четверти века, которую когда-либо знала Америка, — оно пришло к экономике и стране, которые «Новый курс» коренным образом изменил. Действительно, достижения годов «Нового курса», несомненно, сыграли свою роль в определении степени и продолжительности послевоенного процветания.

Эпоха реформ могла бы закончиться в 1938 году, но стоит вспомнить, как много реформ уже произошло к тому времени. За пять лет «Нового курса» было проведено больше социальных и институциональных изменений, чем за практически любой сравнимый отрезок времени в прошлом страны. Перемены всегда противоречивы. Изменения такого масштаба, как «Новый курс», оказались бесконечно противоречивыми. Дебаты об историческом значении «Нового курса», его идеологической идентичности и политических, социальных и экономических последствиях продолжаются уже более полувека. Реформы Рузвельта стали неизбежным камнем преткновения в американских политических спорах, талисманом, на который ссылаются все стороны, чтобы оправдать или осудить в зависимости от случая, эмблемой и барометром отношения американцев к правительству как таковому. Так что же именно сделал «Новый курс»?

Начнём с того, что «Новый курс», помимо очевидной неспособности обеспечить экономический подъем, ничего не сделал. Несмотря на многочисленные мифы и риторику «Нового курса», он не привел к существенному перераспределению национального дохода. Структура доходов в Америке в 1940 году была очень похожа на структуру доходов в 1930 и, тем более, 1920 годах.[621] Экономический прилив Депрессии подточил все лодки, но в целом они сохранили свои относительные позиции; то небольшое выравнивание доходов, которое имело место, было вызвано скорее снижением отдачи от инвестиций в условиях Депрессии, а не перераспределительной налоговой политикой. Кроме того, за незначительными исключениями, такими как электроэнергетический бизнес TVA, «Новый курс» не бросил вызов фундаментальному постулату капитализма: частной собственности на средства производства. В отличие от практически всех других индустриальных обществ, будь то коммунистическое, социалистическое или капиталистическое, в Америке «Нового курса» не появилось ни одного значительного государственного предприятия.

Также часто говорят, что «Новый курс» не соответствовал никакой ранее существовавшей идеологической программе и что он так и не породил представителя, даже Франклина Рузвельта, который смог бы систематически изложить социальную и экономическую философию «Нового курса». И тогда, и позже критики утверждали, что под тентом «Нового курса» Рузвельта боролось так много противоречивых импульсов, что искать систему и согласованность было бы глупостью. Это обвинение неоднократно звучало в оценках, подчеркивающих разношерстную интеллектуальную родословную «Нового курса», его невероятно многочисленную электоральную базу, его политический прагматизм, его многочисленные промискуитет, непоследовательность, противоречия, неувязки и провалы.[622] Какое единство плана или цели, спрашивается, можно было найти в администрации, которая в разное время возилась с инфляцией и контролем цен, с дефицитными расходами и балансировкой бюджета, картелизацией и разрушением доверия, поощрением потребления и запугиванием инвестиций, сокращением фермерских площадей и мелиорацией, проектами государственной занятости и принудительным изъятием из трудовых резервов? «С экономической точки зрения, — справедливо заключает один историк, — „Новый курс“ был оппортунистическим в великой степени».[623]

И все же, освещенный суровым фонарем истории, «Новый курс», как видно, оставил после себя набор институциональных механизмов, представляющих собой более последовательную схему, чем та, о которой мечтают многие философы. Эту схему можно резюмировать одним словом: безопасность — безопасность для уязвимых слоев населения, конечно, к чему так призывал Рузвельт в своей кампании по принятию Закона о социальном обеспечении 1935 года, но также безопасность для капиталистов и потребителей, для рабочих и работодателей, для корпораций и ферм, домовладельцев, банкиров и строителей. Безопасность рабочих мест, безопасность жизненного цикла, финансовая безопасность, рыночная безопасность — как бы её ни определяли, достижение безопасности было лейтмотивом практически всех попыток «Нового курса». Безусловно, Рузвельт стремился к расширению национального государства как главного инструмента безопасности и стабильности, которые он надеялся привнести в американскую жизнь. Но, по легенде, большая часть безопасности, которую «Новый курс» вплел в ткань американского общества, зачастую была вшита удивительно тонкой рукой, а не просто навязана кулаком властного государства. И, за исключением сельскохозяйственных субсидий и пенсий по старости, она обычно не покупалась на деньги налогоплательщиков. Нигде искусный дизайн программы безопасности «Нового курса» не был так очевиден, как в финансовом секторе.

НА ОКОНЕЧНОСТИ ОСТРОВА Манхэттен, к югу от улицы, проложенной вдоль линии, где первые голландские поселенцы построили стену для защиты от мародерствующих индейцев, бьется самое сердце американского капитализма. Глубоко в урбанистических каньонах старого голландского города расположена Нью-Йоркская фондовая биржа, откуда пришёл первый вестник наступления депрессии. Когда Великий крах 1929 года прокатился по финансовой системе, уничтожив миллиарды долларов стоимости активов и вынудив банки закрыться, он поднял мощный крик о реформе Уолл-стрит — места, которое рано и поздно осаждали угрожающие орды, возмущенные его якобы неумеренной властью. «Новый курс» прислушался к этому призыву. Среди его первых инициатив была реформа американского финансового сектора, включая банки и рынки ценных бумаг. Чего же удалось добиться?

Столкнувшись с фактически полным крахом банковской системы в 1933 году, «Новый курс» оказался перед выбором. С одной стороны, он мог попытаться национализировать систему или, возможно, создать новый государственный банк, который в конечном итоге грозил бы вытеснить из бизнеса все частные банки. С другой стороны, он мог бы удовлетворить давние просьбы крупных банков-денежных центров, особенно тех, что располагались на Уолл-стрит, ослабить ограничения на филиалы и межштатные банковские операции, разрешить слияния и консолидации и тем самым способствовать возникновению высококонцентрированной частной банковской индустрии с несколькими десятками влиятельных учреждений, занимающихся банковским бизнесом в стране. Именно так обстояли дела в большинстве других промышленно развитых стран. Но «Новый курс» не сделал ни того, ни другого. Вместо этого он оставил на месте поразительно многочисленную и локализованную американскую банковскую систему, но при этом произвел одно важное структурное изменение и ввел один ключевой новый институт.

Структурные изменения, предусмотренные банковским законом Гласса-Стиголла от 1933 года, должны были отделить инвестиционные банки от коммерческих, тем самым обезопасив сбережения вкладчиков от риска их использования в высокоспекулятивных целях. Этим же законом была создана новая организация — Федеральная корпорация страхования банковских вкладов (FBDIC, позднее просто FDIC). Гарантируя индивидуальные банковские вклады на сумму до пяти тысяч долларов (позднее эта сумма была увеличена) и финансируемая за счет минимальных взносов учреждений-членов Федеральной резервной системы, FDIC навсегда избавила банки и вкладчиков от страшной психологии банковских «бегств», или паники. Эти две простые меры не навязывали американскому банковскому делу новый сложный аппарат регулирования и не влекли за собой ощутимых расходов ни для налогоплательщиков, ни для банков-членов. Но они привнесли беспрецедентную стабильность в американскую банковскую систему. Банкротства банков, которые происходили сотнями в год ещё до начала депрессии, в десятилетия после 1933 года составляли менее десяти в год.

Если главными проблемами банковской системы были спекуляции и недостаток доверия вкладчиков, то кардинальным недугом тесно связанной с ней индустрии ценных бумаг было невежество. Всепроникающее, системное невежество покрывало Уолл-стрит, как вечный североатлантический туман до «Нового курса», сильно мешая эффективной работе рынков ценных бумаг и делая их уязвимыми для всевозможных злоупотреблений. Уолл-стрит до 1930-х годов была поразительно скудной на информацию средой. Многие компании, чьи ценные бумаги обращались на бирже, не публиковали регулярных отчетов или выпускали отчеты, данные в которых были настолько произвольно отобраны и капризно проверены, что были практически бесполезны. Именно это обстоятельство давало такую огромную власть горстке инвестиционных банкиров, таких как Дж. П. Морган, поскольку они обладали фактической монополией на информацию, необходимую для принятия обоснованных финансовых решений.[624] Особенно на вторичных рынках, где достоверная информация была практически недоступна для рядового инвестора, открывались широкие возможности для инсайдерских манипуляций и диких спекуляций. «На этом рынке легко делать деньги», — признался своему партнеру пронырливый спекулянт Джозеф П. Кеннеди в благодатные дни 1920-х годов. «Нам лучше войти, пока не приняли закон, запрещающий это».[625]

В рамках «Нового курса» был принят закон против этого, а затем Джозефу П. Кеннеди было поручено претворить этот закон в жизнь — выбор, который часто сравнивают с помещением лисы в курятник или с поимкой вора. В 1934 году Кеннеди стал первым председателем новой Комиссии по ценным бумагам и биржам (SEC), одного из четырех новых регулирующих органов, созданных в рамках «Нового курса».[626] Полномочия SEC вытекали из законов, которые были так необходимы, но так запутанно техничны, что конгрессмен от Техаса Сэм Рэйберн признался, что не знает, «принимаются ли законы так легко, потому что они чертовски хороши или потому что чертовски непонятны». Однако несколько лет спустя Рэйберн признал, что Комиссия по ценным бумагам и биржам, отчасти благодаря тому, что она начала работать под руководством Кеннеди, стала «самой сильной комиссией в правительстве». В исследовании, посвященном федеральной бюрократии, которую курировал Герберт Гувер, SEC была названа «выдающимся примером независимой комиссии в её лучшем проявлении».[627]

При всей сложности законодательных актов, регулирующих деятельность Комиссии по ценным бумагам и биржам, полномочия Комиссии заключались, в основном, всего в двух положениях, оба из которых были гениально просты. Первое требовало раскрытия подробной информации, такой как балансовые отчеты, отчеты о прибылях и убытках, а также имена и вознаграждения должностных лиц компаний, о фирмах, чьи ценные бумаги находились в открытой продаже. Вторая требовала проверки этой информации независимыми аудиторами с использованием стандартных бухгалтерских процедур. Эти меры одним махом положили конец монополии Морганов и им подобных на инвестиционную информацию. Теперь Уолл-стрит была насыщена актуальными, доступными и сопоставимыми данными по фирмам и сделкам. Постановления Комиссии по ценным бумагам и биржам, несомненно, наложили на компании новые требования к отчетности. Они также значительно повысили статус профессии бухгалтера. Но вряд ли они представляли собой массовое наступление на теорию или практику капитализма свободного рынка. Напротив, правила SEC значительно повысили экономическую эффективность финансовых рынков, сделав решения о покупке и продаже хорошо обоснованными, при условии, что договаривающиеся стороны обращались к данным, которые теперь были так широко доступны. Это была не столько реформа, сколько рационализация капитализма в соответствии с утверждениями самого капитализма о том, как должны работать свободные рынки.

Жилищная политика «Нового курса» представляет собой, пожалуй, лучший пример методов стабилизации крупного экономического сектора путем введения новых элементов информации и надежности. По своей природе потенциальный спрос на жилье был большим, широко распространенным и способным обеспечить значительную занятость в бесчисленных населенных пунктах. Джон Мейнард Кейнс был не одинок в признании того, что жилье — это сектор с огромными перспективами для оживления экономики. Задолго до того, как Кейнс призвал Рузвельта положить яйца в корзину с жильем, Герберт Гувер в 1920-х годах покровительствовал движению «Лучшие дома для Америки». В 1931 году, когда строительство новых домов упало на 95 % по сравнению с уровнем, существовавшим до 1929 года, он созвал национальную президентскую конференцию «Строительство домов и владение жильем». Само название конференции, особенно последнее словосочетание, говорило о том, что Гувер предпочитал именно такой подход к решению жилищного вопроса.[628]

Как и в банковском секторе, «Новый курс» стоял перед выбором в жилищной сфере. Он мог последовать совету Кейнса и поддержать предложения либералов из Конгресса, таких как Роберт Вагнер, о масштабных государственных жилищных программах по европейскому образцу, или же последовать примеру Гувера и искать меры по стимулированию частного строительства и индивидуального владения жильем. Несмотря на эксперименты с построенными правительством образцовыми сообществами, такими как так называемые Greenbelt Towns (из которых было построено только три), и на периодическое повиновение государственным жилищным программам (как в скромно финансируемом Национальном жилищном законе Вагнера-Стиголла 1937 года), «Новый курс» в основном принял и значительно продвинул подход Гувера. Два новых агентства, Корпорация займов для владельцев домов (HOLC) и Федеральная жилищная администрация (FHA), дополненные жилищной программой Администрации ветеранов после Второй мировой войны и созданием Федеральной национальной ипотечной ассоциации (Fannie Mae) под эгидой RFC в 1938 году, реализовали жилищную программу «Нового курса».[629]

HOLC был создан в 1933 году как чрезвычайное агентство с двумя целями: защитить неплательщиков от лишения права выкупа и улучшить баланс кредитных учреждений путем рефинансирования нестабильных ипотечных кредитов. Благодаря широкой огласке HOLC остановил лавину дефолтов в 1933 году, но его долговременное наследие было более тихим делом. Подобно тому, как Комиссия по ценным бумагам и биржам США ввела стандартизированную практику бухгалтерского учета в индустрии ценных бумаг, HOLC, чтобы облегчить свои общенациональные кредитные операции, поощряла единые национальные методы оценки в индустрии недвижимости. FHA, созданная в 1934 году для страхования долгосрочных ипотечных кредитов примерно так же, как FDIC страховала банковские депозиты, сделала следующий логический шаг и определила национальные стандарты строительства домов. Создание Fannie Mae завершило аппарат жилищной программы «Нового курса». Fannie Mae предоставила кредитным учреждениям механизм для перепродажи своих ипотечных кредитов, тем самым повысив ликвидность кредиторов и сделав более доступными деньги для последующих раундов строительства. В совокупности стандартизация методов оценки и критериев строительства, а также ипотечное страхование и механизмы перепродажи, введенные «Новым курсом», устранили значительную часть рисков из сферы жилищного кредитования.

Сами FHA и Fannie Mae не строили домов и не выдавали займов, и им не удалось стимулировать значительные объемы нового строительства в 1930-е годы. Однако они создали институциональный ландшафт, в котором беспрецедентные объемы частного капитала смогли влиться в индустрию строительства жилья в годы после Второй мировой войны. Жилищная политика «Нового курса», ловко соединившая государственные и частные институты, продемонстрировала, что политическая экономия не должна быть игрой с нулевой суммой, в которой расширение государственной власти автоматически влечет за собой сокращение частных прерогатив. Когда война закончилась, оказалось, что эта «реформа» «Нового курса» не столько сдерживала или запугивала капитал, сколько освобождала его. И в конечном итоге она произвела революцию в образе жизни американцев.

До начала «Нового курса» только четыре американца из десяти жили в собственных домах. В 1920-х годах домовладельцы обычно платили за свои дома наличными или вносили очень большой первоначальный взнос, обычно не менее 30 процентов. Стандартная ипотека предлагалась местным учреждением с очень ограниченной зоной обслуживания, срок погашения составлял от пяти до десяти лет, процентная ставка достигала 8 процентов, а по окончании срока действия ипотеки требовался крупный «шаровой» платеж или рефинансирование. Неудивительно, что в таких условиях большинство американцев снимали жилье. «Новый курс» изменил ситуацию. Единые процедуры оценки позволили кредиторам быть гораздо более уверенными в базовой стоимости заложенной недвижимости. Страхование FHA позволило им меньше беспокоиться о том, что кредиты окажутся плохими. Как следствие, кредиторы стали принимать первоначальные взносы в размере 10 процентов и предлагать тридцатилетние полностью амортизированные ипотечные кредиты с равномерными ежемесячными платежами. Процентные ставки по ипотечным кредитам также снизились, поскольку уменьшился элемент риска. Наконец, стандартизированные на национальном уровне стандарты оценки и строительства, а также национальный рынок ипотечных бумаг Fannie Mae позволили средствам перетекать из регионов с историческим избытком капитала в регионы с историческим его дефицитом — то есть из городов в пригороды и с северо-востока на юг и запад.

Короче говоря, «Новый курс» создал аппарат финансовой безопасности, который позволил частным деньгам построить послевоенные пригороды и солнечный пояс. Частные деньги строили частные дома. Через четыре десятилетия после «Нового курса» почти две трети американцев жили в домах, принадлежащих владельцам. Только 1 процент, как правило, беднейшие из бедных, жили в общественном жилье. Для сравнения, в Англии Джона Мейнарда Кейнса в первые послевоенные годы почти половина населения жила в государственном жилье, как и более трети населения Франции.[630]

В ФИНАНСОВОМ И ЖИЛИЩНОМ СЕКТОРАХ «Новый курс» создал структуры стабильности с помощью изобретательно простых приёмов стандартизации и распространения соответствующей информации, а также введения общеотраслевых схем самострахования, которые успокоили нервные рынки и обеспечили надежные гарантии для капитала. Во многих других отраслях техника «Нового курса» была менее искусной; она сводилась к подавлению конкуренции или, по крайней мере, к смягчению её разрушительных последствий. Но везде цель была одна: создать уникальную американскую систему относительно безрискового капитализма.

«Новый курс» применил свою самую грубую версию антиконкурентного подхода к хронически нестабильному сельскохозяйственному сектору. Там он сдерживал дестабилизацию конкуренции с помощью нечестного приёма — просто платить производителям за то, чтобы они не производили, не допуская на рынок излишки, снижающие цены. Та же логика обязательного и даже субсидируемого сокращения конкуренции проявилась и в обращении «Нового курса» с рынками труда. Франклин Рузвельт ратовал за социальную справедливость в своих кампаниях по принятию Закона о социальном обеспечении и Закона о справедливых трудовых стандартах, и он тоже добился немалой справедливости. Но эти законы также сформировали политику в области трудовых ресурсов, которая имела почти такое же отношение к стабильности, как и к социальной справедливости. Запрет на детский труд в сочетании с практически обязательным выходом на пенсию в возрасте шестидесяти пяти лет законодательно сократил размер трудового резерва и, следовательно, снизил конкуренцию в сфере оплаты труда. Пенсионерам, по сути, платили за то, чтобы они не работали, точно так же, как фермерам платили за то, чтобы они не производили (хотя всем пенсионерам, кроме первого поколения Social Security, якобы платили из их собственных принудительных сбережений, в то время как фермеры недвусмысленно черпали свои субсидии из общих доходов казны). Закон о справедливых трудовых стандартах, а также общеотраслевая переговорная сила новых профсоюзов CIO также установили широкие границы заработной платы и тем самым ещё больше снизили способность работодателей и работников конкурировать за счет снижения стоимости труда.

В некоторых отраслях новые комиссии по регулированию стали упорядоченными форумами, где можно было договориться о правилах конкуренции и мирно урегулировать столкновение интересов. Убедительным примером такого метода является Национальный совет по трудовым отношениям. В других сферах, например, в крупных инфраструктурных отраслях, таких как транспорт, связь и энергетика, а также в секторах оптовой и розничной торговли, «Новый курс» добивался стабильности путем прямого ограничения ценовой и затратной конкуренции, часто путем ограничения новых участников. Совет по гражданской аэронавтике, созданный в 1938 году, выполнял эти функции для зарождающейся отрасли авиаперевозок; Межгосударственная торговая комиссия — для старой железнодорожной отрасли, а после принятия в 1935 году Закона об автоперевозчиках — и для грузовиков. Федеральная комиссия по связи, появившаяся на свет в 1934 году, занималась тем же самым для телефонов, радио и, позднее, телевидения; Федеральная комиссия по энергетике, хотя и с большим трудом, — для добычи нефти и газа. Федеральная торговая комиссия, получившая новые полномочия благодаря двум законам «Нового курса» о «честной торговле», была призвана ограничивать ценовую конкуренцию в розничной и оптовой торговле. (Закон Робинсона-Патмана 1936 года запрещал сетевым магазинам делать скидки ниже определенного уровня, чтобы оградить «мам и пап» от агрессивного ценового давления со стороны гигантов с большими объемами продаж. Закон Миллера-Тайдингса 1937 года узаконил контракты на поддержание цен между оптовиками и их дистрибьюторами, что позволило стабилизировать цены на товары известных национальных брендов).

Создание этого набора антиконкурентных и регулирующих инструментов часто критикуется как неадекватный ответ на Великую депрессию. Экономический историк Питер Темин, например, пишет, что «„Новый курс“ представлял собой попытку решить макроэкономические проблемы с помощью микроэкономических инструментов».[631] Это суждение основывается на предположении, что решение макроэкономической проблемы недостаточного спроса и высокой безработицы путем стимулирования экономического подъема было главным приоритетом «Нового курса». Безусловно, Рузвельт неоднократно заявлял, что именно это является его целью. Но если действия говорят громче слов, то справедливо будет заключить, что, возможно, не по заявленной цели, но наверняка на практике, главной целью «Нового курса», по крайней мере до 1938 года, а в сознании Рузвельта, вероятно, и долгое время после этого, было не восстановление экономики, а структурная реформа. В конечном счете, реформа стала неизменным наследием «Нового курса».

Схема экономических реформ, которую создал «Новый курс», возникла в конкретных исторических обстоятельствах. Она также имела более последовательное интеллектуальное обоснование, чем принято считать. Его кардинальной целью было не уничтожение капитализма, а его дедоллатизация и одновременно более равномерное распределение его благ. Инициативы «Нового курса» в области регулирования были вызваны десятилетиями беспокойства по поводу избыточных мощностей и жестокой конкуренции — тех самых проблем, которые в XIX веке привели к разрушению первой великой национальной отрасли, железных дорог, и привели к созданию в 1887 году первой в стране регулирующей комиссии, Комиссии по межгосударственной торговле (ICC). На этом фоне Депрессия казалась сигналом к окончательному и неизбежному краху экономики, которая на протяжении как минимум пятидесяти лет страдала от перепроизводства и избытка конкуренции. Поэтому режим регулирования, введенный «Новым курсом», казался логическим продолжением тех мер по ограничению конкуренции, которые ICC впервые применила к железным дорогам полвека назад, и подходящей кульминацией пяти десятилетий порой диких экономических потрясений.

Эти взгляды нашли своё наиболее систематическое выражение в предвыборном обращении Франклина Рузвельта в 1932 году в клубе «Содружество» в СанФранциско. Как никакой другой документ, эта речь послужила хартией для экономической программы «Нового курса»:

История последнего полувека — это в значительной степени история группы финансовых титанов…

Пока у нас была свободная земля, пока население росло семимильными шагами, пока наших промышленных предприятий не хватало для обеспечения собственных нужд, общество предпочитало давать амбициозному человеку свободу действий и неограниченное вознаграждение при условии, что он будет производить столь желанные экономические объекты. В этот период экспансии для всех были равные возможности, а задача правительства заключалась не во вмешательстве, а в помощи в развитии промышленности.

[Но теперь] наш промышленный завод построен; проблема только в том, не перегружен ли он в существующих условиях. Наша последняя граница уже давно достигнута, и свободной земли практически больше нет… Сейчас мы обеспечиваем скудную жизнь собственному народу…

Очевидно, что все это требует переоценки ценностей. Просто строитель новых промышленных предприятий, создатель новых железнодорожных систем, организатор новых корпораций — все это скорее опасно, чем полезно. День великого промоутера или финансового титана, которому мы давали все, лишь бы он строил или развивал, прошел. Теперь наша задача — не открытие, не эксплуатация природных ресурсов и не производство большего количества товаров. Это более трезвая, менее драматичная задача — управлять уже имеющимися ресурсами и заводами, стремиться восстановить внешние рынки для наших излишков продукции, решить проблему недостаточного потребления, привести производство в соответствие с потреблением, более справедливо распределить богатство и продукты, приспособить существующие экономические организации к служению народу. Настал день просвещенного управления… Как мне представляется, задача правительства в его отношениях с бизнесом состоит в том, чтобы содействовать развитию… экономического конституционного порядка.[632]

Конечно, Администрация национального восстановления с её мерами по стабилизации производства и ограничению конкуренции цен и заработной платы была классическим институциональным выражением этой философии. Но даже после того, как в 1935 году NRA прекратила свою деятельность, сформировавшие её идеи продолжали лежать в основе усилий «Нового курса» по созданию нового «экономического конституционного порядка».

Это мышление опиралось на три предпосылки, две из которых были явными, а другая, как правило, неявной. Первой была мысль, столь ярко и неоднократно прозвучавшая в выступлении Рузвельта в Клубе Содружества, о том, что эпоха экономического роста закончилась. Упоминая о закрытии границы, Рузвельт, вторя знаменитому тезису Фредерика Джексона Тернера о 1890-х годах, предположил, что Депрессия не ознаменовала собой преходящий кризис, а стала предвестником смерти эпохи и рождения новой исторической эпохи. Многие другие «новые курсовики», от Рексфорда Тагвелла до молодых кейнсианцев, получивших известность во второй администрации Рузвельта, разделяли эту точку зрения. Она наложила глубокий отпечаток на их мысли вплоть до конца десятилетия депрессии. «Экономический кризис, с которым столкнулась Америка, не является временным», — писал экономист Лаухлин Карри своему начальнику Марринеру Экклзу в 1939 году. «Жестокость депрессии после 1929 года, — продолжал Карри, — на некоторое время заслонила тот факт, что произошли глубокие изменения хронического или светского характера».[633] Эти изменения, заключил Карри, заключались в появлении «зрелой» экономики, чья способность к росту была в значительной степени исчерпана. Поэтому лучшее, на что можно было надеяться, — это восстановление валового уровня производства конца 1920-х годов и более справедливое распределение потребительской способности, чтобы поддерживать этот уровень в течение неопределенного времени. Сам Рузвельт постоянно говорил, что его «целью» является увеличение национального дохода до «девяноста или ста» миллиардов долларов. «Когда — одному Господу известно», — заметил он журналистам в октябре 1937 года, — «но это вполне разумная цель».[634] По сравнению с национальным доходом, составлявшим в 1929 году почти 87 миллиардов долларов, это тоже была вполне скромная цель, цель, вдохновленная видением экономического восстановления, а не экономической экспансии.

Вторая предпосылка, лежавшая в основе политики «Нового курса», была тесно связана с первой и также прослеживалась в выступлении Рузвельта в Клубе Содружества. Это была идея о том, что частный сектор, предоставленный самому себе, никогда больше не будет способен генерировать достаточное количество инвестиций и рабочих мест для поддержания экономики даже на уровне 1920-х годов. Эта предпосылка стала отправной точкой для создания Администрации прогресса на производстве Гарри Хопкинса. И он, и Рузвельт предполагали, что WPA станет постоянно необходимой правительственной программой занятости. («Время… когда промышленность и бизнес смогут поглотить всех трудоспособных работников, — говорил Хопкинс в 1936 году, — кажется, становится все более отдалённым по мере совершенствования управления и технологий»).[635] Это же предположение о долгосрочной структурной недостаточности частного сектора в «зрелых» экономиках составило интеллектуальное ядро кейнсианского анализа. Ещё до того, как Кейнс дал этой идее полную формулировку, этот мотив яркой нитью проходил через труды профессиональных практиков «мрачной науки» в 1930-х годах. Элвин Хансен, гарвардский экономист, которому суждено было стать ведущим кейнсианцем Америки, решительно сформулировал эту идею в 1938 году в книге «Полная занятость или стагнация?», которая помогла популяризировать концепцию «светской стагнации» и одновременно утверждала, что государственные расходы необходимы для восполнения постоянных недостатков частного капитала.[636]

Третьей предпосылкой, определявшей экономическое мышление и политику «Нового курса», было предположение, менее осознанное, чем два других, но, тем не менее, сильно определяющее, что Соединенные Штаты являются экономически самодостаточной нацией. Эта концепция экономического изоляционизма лежала в основе откровенного заявления Рузвельта в его первой инаугурационной речи о том, что «наши международные торговые отношения…… являются по времени и необходимости второстепенными по отношению к созданию здоровой национальной экономики». Она легла в основу его инфляционных планов 1933 и 1934 годов. Она стала нитью, на которую была нанизана серия мер «Нового курса», от поддержки урожая до минимальной заработной платы и законодательства о фиксации цен. Когда Рузвельт говорил о «балансе» между американской промышленностью и сельским хозяйством или выдвигал требование, «чтобы доходы нашего работающего населения действительно увеличились настолько, чтобы создать рынки для поглощения этого возросшего производства», он явно представлял себе Америку, для которой не существовало бы иностранных рынков, не говоря уже об иностранных конкурентах.[637]

ИЗ ЭТИХ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ БЛОКОВ, состоящих из теории истории, концепции природы современной экономики и оценки уникального положения Америки в мире, «Новый курс» возвел институциональные леса, призванные обеспечить беспрецедентную стабильность и предсказуемость американской экономики. Со временем эта конструкция послужила решеткой, на которой послевоенная экономика разрослась, как кудзу, «лоза в милю за минуту», покрывшая большую часть Юга. Конечно, беспрецедентная экономическая жизнеспособность десятилетий после 1940 года была обусловлена многими факторами, не в последнюю очередь — бурным ростом дефицитных расходов, вызванным Второй мировой войной, а также длительным освобождением от иностранной конкуренции, которое результаты войны предоставили Соединенным Штатам. Но элементы финансовой надежности, умеренной конкуренции на рынках товаров, транспорта, связи, розничной торговли и труда, упорядоченных отношений между менеджментом и трудом и государственной поддержки хотя бы минимального уровня совокупного спроса, которые во многом обязаны «Новому курсу», несомненно, должны играть важную роль в любом комплексном объяснении результатов американской экономики в послевоенные четверть века.

Однако экономический рост в том виде, в котором его узнает последующее поколение, мало вписывался в амбиции «Нового курса», даже после робкого, ослабленного принятия Рузвельтом кейнсианского дефицита в 1938 году. Рузвельт до конца 1930-х годов не желал принимать участие в компенсационных расходах, достаточных для восстановления экономики до уровня, предшествовавшего депрессии, не говоря уже о её расширении. Он также не ослабил свои нападки на бизнес настолько, чтобы побудить капитал в полной мере воспользоваться стабилизирующими элементами, которые вводило в действие его собственное правительство. По иронии судьбы, он преуспел в создании структур стабильности, сохраняя на протяжении 1930-х годов, насколько это было возможно для бизнесменов, атмосферу неопределенности. Капитал может жить в условиях ограничений, но его терроризирует отсутствие безопасности. «Бизнес сейчас не решается строить долгосрочные планы, — писал глава Федерального резервного совета Нью-Йорка Марринеру Экклзу в 1937 году, — отчасти потому, что чувствует, что не знает, каковы будут правила игры».[638] Эти настроения широко разделяло деловое сообщество. В 1930-е годы бизнесменов пугали не столько правила, введенные «Новым курсом», сколько страх перед тем, какие новые и неизвестные провокации Рузвельт может ещё развязать. Когда Рузвельт наконец объявил о завершении фазы реформ «Нового курса» и когда война заставила правительство тратить средства в беспрецедентных масштабах, капитал был освобожден от оков, а экономика оживилась до такой степени, которую он и другие «новые курсовики» едва ли могли себе представить в десятилетие депрессии. И с тех пор американцы считали, что федеральное правительство играет не просто роль, а главную ответственность в обеспечении здоровья экономики и благосостояния граждан. Этот простой, но судьбоносный сдвиг в восприятии был самым новым во всём «Новом курсе», но и самым значимым.

КОНЕЧНО, не хлебом единым живо человечество. Любая оценка того, что сделал «Новый курс», была бы неполной, если бы она сводилась к анализу экономической политики «Нового курса» и не признавала бы замечательный набор социальных инноваций, питаемых экспансивным темпераментом Рузвельта.

Философ Уильям Джеймс однажды сказал, что мир не завершён и никогда не будет завершён. Не был закончен и «Новый курс», хотя в последующие годы некоторые ученые сетовали на его незавершенность, предполагаемую политическую робость и якобы преждевременную гибель.[639] Но в конечном итоге необходимо подчеркнуть не то, что не удалось сделать «Новому курсу», а то, как ему удалось сделать так много в уникально податливый момент середины 1930-х годов. Этот короткий промежуток лет, как теперь ясно, был одним из немногих эпизодов в американской истории, когда произошли существенные и длительные социальные изменения — когда страна была в заметной степени переделана. Американская политическая система, в конце концов, была специально построена в восемнадцатом веке, чтобы предотвратить легкое манипулирование ею из национальной столицы, чтобы, как говорил Джефферсон, связать правительства от бед цепями Конституции, особенно с помощью печально известной сдерживающей системы сдержек и противовесов. Поэтому неудивительно, что политический застой определяет «нормальное» состояние Америки. На этом фоне «Новый курс» выделяется не своими ограничениями и не своей безжалостностью, а смелостью своего видения и последующей масштабностью своего конечного достижения.

При всей своей мнимой непостижимости социальное видение Франклина Рузвельта было достаточно ясным. «Мы собираемся создать страну, — сказал он однажды Фрэнсис Перкинс, — в которой никто не будет обделен».[640] В этом неприукрашенном предложении Рузвельт высказался о непреходящем историческом значении «Нового курса». Как и его ветхий, уютный и непритязательный старый дом на обрыве над рекой Гудзон, «Новый курс» Рузвельта был гостеприимным особняком с множеством комнат, местом, где миллионы его сограждан могли наконец обрести ту степень безопасности, которой патриции Рузвельты пользовались по праву рождения.

Возможно, величайшим достижением «Нового курса» стало принятие в свои ряды зреющих иммигрантских общин, которые до 1930-х годов на протяжении целого поколения и более беспокойно копошились на задворках американского общества. Привлекая их в Демократическую партию и приближая к основному руслу национальной жизни, «Новый курс», даже не намереваясь этого делать, также освободил место для почти полностью нового института — промышленного профсоюза. Десяткам миллионов американцев, живущих в сельской местности, «Новый курс» предложил современные удобства — электричество, школы и дороги, а также непривычную финансовую стабильность. Пожилым людям и безработным он обещал гарантированный доход и спасенное достоинство, которое сопутствовало этому.

Чернокожим американцам «Новый курс» предлагал работу в ССС, WPA и PWA и, что, возможно, не менее важно, комплимент уважения со стороны по крайней мере некоторых федеральных чиновников. Ещё не пришло время для прямых федеральных действий, чтобы бросить вызов Джим Кроу и окончательно исправить преступления рабства и дискриминации, но более чем несколько «новых курсовиков» ясно дали понять, где лежат их симпатии, и спокойно готовились к лучшему будущему. По инициативе Элеоноры Рузвельт президент привлек афроамериканцев в правительство в небольшом, но беспрецедентном количестве. К середине 1930-х годов они периодически собирались в неформальном «чёрном кабинете», которым часто руководила несомненная Мэри Маклеод Бетьюн. Рузвельт также назначил первого чернокожего федерального судью Уильяма Хасти. Несколько министерств и ведомств «Нового курса», в том числе Министерство внутренних дел Икеса и Национальная молодежная администрация Обри Уильямса, включили в свои штаты советников по «негритянским делам».

В атмосфере «Нового курса» Рузвельта процветали десятки социальных экспериментов. Не все они были успешными, не всем суждено было продержаться долго, но всех их объединяла общая цель — построить страну, в которой никто не будет лишён основных благ и привилегий. Администрация по переселению создала образцовые поселения для перемещенных фермеров и беженцев из разрушенных промышленных городов, но лишь немногие из этих социальных экспериментов выжили, и вскоре они утратили свой характерный утопический характер. Администрация безопасности фермерских хозяйств содержала трудовые лагеря для мигрантов, в которых нашли приют тысячи семей, подобных Джоудам Джона Стейнбека. Управление долины реки Теннесси принесло электричество, а вместе с ним и промышленность, на хронически депрессивный верхний Юг. Бонневильское энергетическое управление начало делать то же самое для бассейна реки Колумбия на долгое время изолированном Тихоокеанском Северо-Западе. «Новый курс» также протянул руку признания коренным американцам. Закон о реорганизации индейцев от 1934 года — так называемый «индейский новый курс» — положил конец полувековой политике насильственной ассимиляции и отчуждения племенных земель и поощрил племена к созданию собственных органов самоуправления и сохранению традиций своих предков. Хотя некоторые индейцы осуждали эту политику как меру, направленную на то, чтобы сделать из коренных американцев музейные экспонаты, закон точно отразил последовательно инклюзивную этику «Нового курса».

«Новый курс» также оказывал помощь неимущим и покровительствовал искусству. Он строил дороги, мосты и больницы. Он даже стремился обеспечить безопасность самой земли, создав около двенадцати миллионов акров национальных парков, включая Олимпийский национальный парк в штате Вашингтон, Айл-Ройал на озере Верхнем, Эверглейдс во Флориде и Кингс-Каньон в Калифорнии. Она сажала деревья и боролась с эрозией. Она возвела мамонтовые плотины — Гранд-Кули и Бонневиль на реке Колумбия, Шаста на реке Сакраменто, Форт-Пек на реке Миссури, — которые, конечно, были укротителями рек и разрушителями природы, но также создателями рабочих мест и строителями регионов.

Прежде всего, «Новый курс» дал бесчисленному количеству американцев, у которых никогда не было ничего особенного, чувство безопасности, а вместе с ним и чувство причастности к своей стране. И все это без разрушения американской Конституции и раскола американского народа. В то время, когда отчаяние и отчуждение приводили другие народы под пяту диктатуры, это было немалым достижением.

Обозреватель Дороти Томпсон подвела итог достижениям Франклина Рузвельта в конце десятилетия депрессии, в 1940 году:

У нас позади восемь ужасных лет кризиса, который мы разделяли со всеми странами. Мы здесь, и наши основные институты по-прежнему целы, наш народ относительно благополучен, и, что самое важное, наше общество относительно дружелюбно. Ни один раскол не проложил между нами непреодолимую пропасть. Рабочие классы не требуют [босса Коммунистической партии] мистера Браудера, а промышленники не требуют Человека на коне. Ни одна страна в мире не живёт так хорошо.[641]

В конечном итоге Франклин Рузвельт добросовестно выполнял свои обязанности, говоря словами Джона Мейнарда Кейнса в 1933 году, «доверенного лица тех людей в каждой стране», которые верили в социальный мир и демократию. Он исправлял пороки Депрессии путем разумных экспериментов в рамках существующей социальной системы. Он предотвратил голое противостояние между ортодоксальностью и революцией. Бесценное значение этого достижения, несомненно, такое же, как и столбцы шифров, фиксировавших национальный доход и производство, должно быть учтено в любом окончательном подсчете того, что сделал «Новый курс».

13. Надвигающийся шторм

К черту Европу и остальные страны!

— Сенатор от штата Миннесота Томас Шалл, 1935 г.

При всей своей агонии резни и разрушений Великая война 1914–18 годов мало что решила. Со временем её стали считать лишь начальной главой Тридцатилетней войны двадцатого века — конфликта, который длился тридцать один год, если быть точным, с 1914 по 1945 год, и ценой примерно шестидесяти миллионов жизней навсегда изменил мир. Конечно, Первая мировая война разрушила АвстроВенгерскую империю и оставила Германию побежденной. Но договор, подписанный в Зеркальном зале Версаля 28 июня 1919 года, не погасил амбиций, разжегших войну, и не утихомирил тревоги, которые она породила. Победители и побежденные согласились лишь в том, что конфликт стал ужасной катастрофой, беспрецедентным кошмаром, проливающим кровь, убивающим людей, пожирающим нации. Все были полны решимости избежать его повторения. Точнее, каждая нация была полна решимости избежать повторения своей роли в нём.

Для двух стран, Италии и Японии, неприятной оказалась не столько сама война, сколько её неутешительный исход. И итальянцы, и японцы чувствовали себя обманутыми в Версале и лишёнными справедливых заслуг победителей, и в итоге оказались под властью правителей, стремящихся исправить это недовольство, если потребуется, силой оружия. В 1922 году к власти в Италии пришёл фашистский лидер Бенито Муссолини. Иль Дуче мечтал о новой Римской империи в Африке и восточном Средиземноморье. Японские милитаристы положили глаз на Китай, особенно на богатый северный регион Маньчжурии, а в перспективе — на Юго-Восточную Азию и Голландскую Ост-Индию.

Россия, революционизированная большевиками в 1917 году, заключила свой собственный мир с Германией в Брест-Литовске в марте 1918 года, а затем обнаружила, что полностью отстранена от участия в переговорах в Париже, на которых был подписан Версальский договор. Главным уроком, который новый советский режим вынес из войны, стала польза и даже необходимость хитрого нейтралитета. Опасаясь и изолируя западные демократии, Советский Союз при Иосифе Сталине посвятил себя построению «социализма в одной стране» в ожидании возобновления капиталистического братоубийства, которое уверенно предсказывала марксистско-ленинская теория.

Франция, сумевшая отразить немецких захватчиков 1914 года только с помощью британских и, в одиннадцатый час, американских союзников, сделала из своего военного опыта два вывода: французская граница с Германией должна быть массированно укреплена, чтобы любая будущая война не велась на французской земле; и что Франция не может успешно бороться в одиночку с немецкой мощью. Ни один из этих рецептов не оказался полезным на практике. Военный министр Франции Андре Мажино приказал построить вдоль франко-германской границы якобы неприступную сеть фортов, носящих его имя. Но линия Мажино со временем стала символизировать тщетность статичной тактики в наступающую эпоху мобильной войны и, в более широком смысле, упрямую пустоту и жесткую оборонительную логику межвоенного французского военного мышления — классический пример военных планировщиков, ведущих последнюю войну. Что касается союзников, то французы испытали горькое разочарование, когда американцы не выполнили обещание Вудро Вильсона, данное им в Версале, подписать договор, обязывающий Соединенные Штаты гарантировать безопасность Франции. Британия, другой бывший соратник Франции по борьбе с кайзеровской Германией, оказалась не более надежной. В послевоенные десятилетия Франция играла неопределенную и незначительную международную роль.

Обескровленная четырьмя годами окопной войны, Британия после 1918 года решила не допустить, чтобы локальное раздражение в Европе, подобное столкновению между Австро-Венгрией и Сербией, положившему начало Великой войне, переросло в очередное великодержавное кровопролитие. В одном только сражении на реке Сомме в 1916 году погибло 420 000 британцев; год спустя в Пашенделе погибло ещё 245 000. После таких ужасающих потерь Британия поклялась никогда больше не бросать крупные сухопутные силы против основной силы противника на европейском континенте. В любом будущем конфликте Британия будет полагаться главным образом на морскую и воздушную мощь и оставит большую часть наземных боевых действий другим. Но общественные настроения в Британии, как и во Франции, были прежде всего направлены на то, чтобы полностью избежать новой войны. «Этот дом ни при каких обстоятельствах не будет сражаться за своего короля и свою страну», — печально проголосовали студенты Оксфордского союза в феврале 1933 года. Два года спустя тысячи молодых пацифистски настроенных британцев присоединились к Союзу обещания мира, чтобы выступить против скромных на тот момент мер правительства по перевооружению.

В побежденной Германии Адольф Гитлер перевел уроки войны для своей страны в рецепт победы в следующий раз. Практически один среди выживших в Великой войне, бывший капрал Гитлер жаждал новой войны. Он рассчитывал, что сама немыслимость новой войны в глазах большинства государственных деятелей — особенно во Франции и Великобритании, не говоря уже о далёких Соединенных Штатах, — надолго ослепит их, лишив воли и средств противостоять ему.

Эти намерения были столь же просты, сколь и гротескны: обеспечить себе жизненное пространство (Lebensraum), на которое расово очищенный немецкий народ мог бы расширяться бесконечно. Очистившись от того, что Гитлер определил как еврейский инкуб в их среде, «основная раса» смести «неполноценные» славянские народы и многие миллионы евреев, проживавших на востоке Германии, получить новую почву для немецкой пашни и создать великий Рейх, который просуществует тысячу лет. Это грандиозное расистское геополитическое видение, считал Гитлер, может быть реализовано только войной, но не тактикой Великой войны 1914–18 годов. Гитлер тоже извлек уроки из истории. Поражение 1918 года подтвердило, что в затяжной войне Германия против всех победить не сможет. Поэтому Гитлер решил вести войну поэтапно, по одному противнику за раз, нанося быстрые и мощные удары по разрозненным врагам. Он будет искать союзников, где только сможет, и маневрировать, когда это будет возможно, прикрываясь дипломатией. Он использовал бы все преимущества современных технологий, особенно быстрые средства транспортировки войск и огневой мощи, а также устрашающую ударную мощь бронетанковых дивизий. Стратегия Гитлера хитро использовала величайшие слабости его противников: их болезненный страх перед возобновлением боевых действий, их неспособность найти общий язык, их нежелание перевооружаться, их рабскую преданность устаревшим доктринам ведения войны.

В первую очередь Гитлер укрепил свою власть в самой Германии. В течение нескольких месяцев после своего назначения канцлером в январе 1933 года он стремился уничтожить всю оппозицию и превратить Германию в тоталитарный режим с верховным и единственным лидером — фюрером. В напряженной атмосфере, возникшей после поджога здания Рейхстага в ночь на 27 февраля 1933 года, его правительство издало чрезвычайные указы, фактически подавляющие свободу слова и собраний. На следующей неделе, как раз во время инаугурации Франклина Рузвельта в Вашингтоне, немецкий народ отдал нацистской партии почти 44 процента голосов на последних парламентских выборах, в которых будет разрешено участвовать в течение следующих дюжины лет. Ободренный, Гитлер ввел в действие чрезвычайные указы и усилил аресты депутатов-коммунистов, которые составляли его главную парламентскую оппозицию. Получив большинство в рейхстаге, 23 марта нацисты приняли закон о полномочиях, который передавал всю законодательную власть в руки Гитлера. Пока Франклин Рузвельт добивался от американского конгресса принятия закона о Ста днях весной 1933 года, Гитлер распускал профсоюзы, ставил своих нацистских подручных под контроль различных федеральных земель, нацифицировал прессу и университеты. 14 июля правительство объявило нацистов единственной легальной политической партией в Германии. Теперь Гитлер правил без оппозиции. Над Германией воцарился террор, который с безжалостной эффективностью навязывало гестапо (Geheime Staatspolizei, или Gestapo). Год спустя, пока Рузвельт боролся с консервативными диссидентами, такими как члены Лиги свободы, Гитлер расправился со своим главным нацистским соперником, лидером SA Эрнстом Рёмом, устроив ему смертную казнь. В следующем году, в год принятия закона о социальном обеспечении и закона Вагнера, Гитлер кодифицировал свою политику в отношении евреев в Нюрнбергских указах, которые лишали немецких евреев гражданства, исключали их из профессий и военной службы, а также запрещали браки между евреями и «арийцами».

Гитлер соразмерял темпы своего стремления к диктатуре внутри страны с ускорением темпа своих провокаций за рубежом. В октябре 1933 года он вывел Германию из Лиги Наций и из Женевской конференции по разоружению. 16 марта 1935 года, выступая в роскошно украшенном Берлинском оперном театре, с последним оставшимся в живых фельдмаршалом Императорской германской армии под руку, он отказался от пунктов Версальского договора о разоружении, раскрыл существование тайно созданных германских военно-воздушных сил и приказал осуществить обширную программу перевооружения, включая создание полумиллионной армии призывников.

Год спустя, 7 марта 1936 года, Гитлер ввел тридцать пять тысяч немецких солдат в Рейнскую область, грубо нарушив договорные обещания о том, что стратегическая буферная зона Рейна, расположенная между Францией и немецким промышленным центром Руром, останется навсегда демилитаризованной. Ремилитаризация Рейнской области стала самой дерзкой авантюрой Гитлера на сегодняшний день. Позже он признал, что был бы вынужден отступить, если бы встретил вооруженное сопротивление.[642] Но Италия была занята другими делами, у Британии не было сил стоять на своём, а Франция, предоставленная сама себе, могла только попустительствовать. Рур теперь был надежно изолирован от французского нападения. Гитлер был на пути к тому, чтобы занять главенствующую военную позицию в Европе.

Гитлер скрепил союз с фашистской Италией в так называемом соглашении оси Рим-Берлин и объединился с Японией в Антикоминтерновском пакте, который был заключен в ноябре 1936 года. Подобно пьяному гуляке, призывающему к более безумной музыке и более крепкому вину, фюрер становился все смелее. Когда в июле 1936 года в Испании разразилась гражданская война, Гитлер и Муссолини направили самолеты на помощь повстанцам генерала Франсиско Франко. Два года спустя Гитлер аннексировал Австрию, включив её в состав Рейха в качестве немецкой провинции Остмарк. 14 марта 1938 года Гитлер с триумфом проехал по Вене — городу, где в юности он жил в одинокой нищете. Смирившись с гитлеровскими издевательствами, другие европейские державы проглотили это последнее нарушение Версальского договора так же безропотно, как и все остальные.

В ТО ВРЕМЯ КАК в Европе разворачивалось зрелище разбухающей нацистской власти, большинство американцев смотрели на это с отстраненным безразличием. В войне 1914–18 годов, установившей сцену, на которой теперь щеголял Гитлер, ни один народ не был более неохотным участником и мало кто был более разочарован результатом, чем американцы. Соединенные Штаты отказались от своей исторической политики изоляционизма и вступили в европейский конфликт только тогда, когда война длилась уже два с половиной года, в апреле 1917 года. К тому времени, когда американскую армию можно было собрать, обучить, перевезти и развернуть, в Европе уже были убиты миллионы людей. Американские войска провели всего два крупных сражения под американским командованием — при Сен-Миеле и Мёз-Аргонне, оба в последние недели войны. Несмотря на то, что последнее из них унесло много жизней американцев, ни одно из них не внесло существенного вклада в поражение Германии. Даже будучи совоюющей стороной наряду с Англией и Францией, Вудро Вильсон не стал их официальным «союзником». Официальное название антигерманской коалиции после присоединения к ней Соединенных Штатов в апреле 1917 года было «Союзные и ассоциированные державы», номенклатура, которая неловко, но безошибочно свидетельствовала о постоянном желании американцев держаться на расстоянии от конфликтов в Европе. И как в войне, так и в мире. Ни одна нация не отвергла более окончательно Версальское соглашение, несмотря на то, что американский президент был одним из главных его разработчиков. В послевоенное десятилетие американцы сказали «нет» Лиге Наций Вудро Вильсона, «нет» французскому договору о безопасности, «нет» более свободной торговой политике, «нет» просьбам Франции и Великобритании простить их военные займы из американского казначейства и «нет» дальнейшей неограниченной иммиграции из Европы, когда Конгресс принял крайне ограничительные законы об иммиграционных квотах в 1921 и 1924 годах.

Ни один народ не считал так категорично, как американцы, что Великая война — это сплошная трагедия, непростительная и дорогостоящая ошибка, которую никогда не повторить. Более пятидесяти тысяч американских парней погибли, сражаясь на западном фронте, и что из этого вышло? Так далеко не искупив свою вину американским вмешательством, Европа быстро скатилась к своим историческим порокам авторитаризма и вооруженного соперничества, а Америка — к своей исторической позиции изоляционизма. Возможно, изоляционизм был наиболее ярко выражен на не имеющем выхода к морю Среднем Западе, но американцы обоих полов, всех возрастов, религий и политических убеждений, всех этнических групп и всех регионов в послевоенные годы разделяли чувство апатии к Европе, не говоря уже об остальном жалком ссорящемся мире, граничащее с отвращением. «Давайте обратим наши взоры внутрь», — заявил в 1935 году либеральный губернатор-демократ из Пенсильвании Джордж Эрл. «Если мир должен превратиться в пустыню пустоты, ненависти и ожесточения, давайте тем более усердно защищать и оберегать наш собственный оазис свободы».[643]

В основе такого отношения лежали как географическая случайность, так и старые привычки. Америка достигла национальной зрелости на отдалённом континенте в отсутствие угроз из-за рубежа — роскошь, которую история позволила немногим народам. Это обстоятельство породило в американцах опасную иллюзию, что они могут выбирать, участвовать ли им в жизни мира и когда. Идея изоляции была такой же старой, как и сама Америка. Начиная с заявления Джона Уинтропа о том, что американцы живут в «городе на холме», и заканчивая наставлениями Джорджа Вашингтона остерегаться «коварных приёмов иностранного влияния», отречением Томаса Джефферсона от «путаных союзов», сатирическими антиевропейскими диатрибами Марка Твена в «Невинных за границей» и «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», чувствительными «трансатлантическими романами» Генри Джеймса и даже Ф. Скотта Фицджеральда поэтического завершения его романа «Великий Гэтсби» 1925 года с его лирическим призывом к «свежей зелёной груди Нового Света», американцы считали себя не просто далёкими от Старого Света, но и отличными от него. Именно это отличие и определяло для многих суть и превосходство американской национальной идентичности. Поэтому международное участие было не просто бесполезным. Оно рисковало испортить сам характер нации. «Отвержение Европы, — писал однажды романист Джон Дос Пассос, — вот в чём суть Америки».

Во время Великой войны — которую американцы часто красноречиво называли «европейской войной» — Соединенные Штаты с трудом отказались от этой многовековой культурной мудрости, чтобы вновь обрести её с ещё большей убежденностью после окончания войны. Популярные писатели, такие как Дос Пассос и Э. Э. Каммингс, подпитывали чувство разочарования в войне в таких книгах, как «Три солдата» (1921) и «Огромная комната» (1922). Антивоенная художественная литература достигла крещендо в 1929 году после публикации романа Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие» и международного бестселлера Эриха Марии Ремарка «Все тихо на Западном фронте». Широкой читательской аудитории также пришлось столкнуться с ревизионистскими историями американского участия в войне, которые донесли до широкой аудитории мораль изоляционизма. Взятые вместе, такие книги, как «Генезис мировой войны» Гарри Элмера Барнса (1926), «Почему мы воевали» К. Хартли Граттана (1929), «Дорога к войне» Уолтера Миллиса (1935) и «Америка идет на войну» Чарльза К. Тэнзилла (1938), составили грозное резюме, в котором обвинялась глупость отхода Америки в 1917 году от её исторической политики изоляции. Война была развязана, утверждали авторы, не для того, чтобы сделать мир безопасным для демократии, а для того, чтобы сделать его безопасным для банкиров с Уолл-стрит и хватких производителей оружия. Американская общественность была обманута британской пропагандой, а Вудро Вильсон попал в ловушку своего упрямого пресвитерианского морализма и рабской, нереалистичной преданности принципу «нейтральных прав». Единственными победителями оказались «торговцы смертью» — финансисты и производители боеприпасов, извлекавшие из войны неприличные прибыли. У простых американцев не было никаких значимых интересов в 1917 году, так утверждалось, и стране следовало держаться подальше от войны.

Обвинение было сильно перегружено, но оно нашло отклик, особенно в антипредпринимательской атмосфере Великой депрессии. Изоляционистский подтекст этого послания получил мощное подкрепление в середине 1930-х годов в виде обвинений, прозвучавших из Сенатского специального комитета по расследованию боеприпасной промышленности. Возглавляемый прогрессивным сенатором-республиканцем от Северной Дакоты Джеральдом Наем, комитет был обязан своим существованием растущему американскому движению за мир, которое благодаря петициям, брошюрам и демонстрациям стало силой, с которой необходимо было считаться. Подстегнутый сенсационным разоблачением, появившимся в журнале Fortune в марте 1934 года под названием «Оружие и люди», публикацией вскоре после этого книги X. К. Энгельбрехта и Ф. К. Ханигена «Торговцы смертью», выбранной Клубом месяца, и неутомимым лоббированием Женской международной лиги за мир и свободу, Комитет Ная в течение двух лет после своего создания в апреле 1934 года служил главной платформой для изоляционистских проповедей в стране. Он также служил кафедрой для возмущенных обвинений в преступлениях крупного бизнеса, который, как утверждал комитет (хотя это так и не было доказано), тайно принудил администрацию Вильсона к войне.

Президент Рузвельт поначалу поощрял Комитет Ная, не в последнюю очередь потому, что его разоблачения дискредитировали корпоративных титанов и банкиров, Дю Понтов и инвестиционные дома Уолл-стрит, которые в то время были одними из его самых яростных политических противников. В своё время у президента были бы причины сожалеть об усилении настроений внутреннего национализма, которым способствовал Комитет Ная. Но когда группа Ная начала свою работу, сам Рузвельт демонстрировал все признаки того, что он плывет по течению, которое захлестнуло его соотечественников в годы после Великой войны. В ходе президентской кампании 1932 года Рузвельт отказался от своей прежней поддержки американского членства в Лиге Наций. В своей инаугурационной речи он заявил, что «наши международные торговые отношения, несмотря на их огромную важность, по времени и необходимости вторичны по отношению к созданию здоровой национальной экономики». Он придал этому принципу конкретное значение, когда в июне 1933 года сорвал Лондонскую экономическую конференцию и начал проводить крайне националистическую монетарную политику, отказавшись от золотого стандарта и обесценив доллар. Многие меры «Нового курса», такие как удержание заработной платы и установление цен NRA и усилия AAA по повышению цен на сельскохозяйственную продукцию, зависели от того, чтобы оградить американскую экономику от иностранной конкуренции. В соответствии с нравами времени и собственными планами по сокращению бюджета, Рузвельт после своей инаугурации также оперативно приступил к сокращению и без того немногочисленной армии численностью 140 000 человек. Начальник штаба армии Дуглас МакАртур резко возразил. Встречаясь с Рузвельтом в Белом доме, МакАртур позже вспоминал: «Я говорил безрассудно и сказал, что когда мы проиграем следующую войну, и американский мальчик, лежащий в грязи с вражеским штыком в животе и вражеской ногой на умирающем горле, выплюнет своё последнее проклятие, я хотел бы, чтобы его имя было не МакАртур, а Рузвельт». Разъяренный президент крикнул, что МакАртур не может так разговаривать с главнокомандующим. МакАртур, задыхаясь от эмоций, поспешил выйти на улицу, и его стошнило на ступеньки Белого дома. Бюджет армии остался урезанным.[644]

Конечно, Рузвельт также делал интернационалистские жесты в первые годы «Нового курса», что свидетельствует о том, что он не совсем утратил связь с идеалами, которые отстаивал, будучи помощником Вудро Вильсона по военноморским делам. Немногие президенты, действительно, привносили в своё ведение иностранных дел более утонченный интернационализм. Рузвельт вырос в космополитическом, англофильском социальном классе, который считал само собой разумеющимся органическое единство атлантического мира, культурное родство, которое противоречило популярным американским взглядам. Образование, полученное на двух континентах, дало ему рабочие знания немецкого и французского языков, а также интуитивное понимание иностранных дел, с которым среди современных президентов может соперничать только его двоюродный брат Теодор. Как и Теодор, он отдавал предпочтение военноморскому флоту как инструменту проецирования американской мощи, хотя после 1933 года его военно-морской энтузиазм был ослаблен финансовыми и юридическими ограничениями. Не имея возможности получить крупные ассигнования на строительство кораблей непосредственно от Конгресса, Рузвельт все же направил часть денег из ассигнований на общественные работы на строительство современного флота, но только до довольно скромной численности, разрешенной договорами об ограничении военно-морских сил, подписанными в Вашингтоне в 1922 году и Лондоне в 1930 году. Хотя в Белом доме Франклина Рузвельта не было советника по национальной безопасности или официального аппарата по принятию решений в области внешней политики, президент с удовольствием допрашивал иностранных гостей и был внимательным потребителем информации от нескольких американских дипломатов. Среди них были, в частности, Уильям К. Буллит, его посол в России, а затем во Франции, и соотечественник президента, уроженец Гротона Самнер Уэллс, который занимал пост помощника госсекретаря по Латинской Америке, а после 1937 года — заместителя госсекретаря. Наглый Буллит и шелковистый Уэллс искренне недолюбливали друг друга, но были согласны с тем, что Соединенные Штаты должны играть более активную роль в мире, и поощряли такое же отношение в своих шефах. Рузвельт также назначил Корделла Халла, неутомимого сторонника свободной торговли, своим государственным секретарем. Он поддержал кампанию Халла за принятие Закона о взаимных торговых соглашениях в 1934 году, а также последующие усилия Халла по заключению договоров о взаимности, включающих расширяющий торговлю принцип безусловного наибольшего благоприятствования. Вопреки ядовитой инвективе консерваторов и ругани собственной матери Рузвельт протянул руку дипломатического признания Советской России в ноябре 1933 года — шаг, направленный как на расширение американских торговых возможностей, так и на усиление советского сопротивления возможному будущему японскому экспансионизму в Китае (в обеих этих надеждах Рузвельт в конечном итоге разочаровался). Он частично компенсировал свою деструктивную роль в содействии срыву Лондонской экономической конференции 1933 года, когда в 1936 году заключил соглашение о стабилизации валютного курса с Великобританией и Францией.

Но в течение долгого времени Рузвельт казался более приверженным своего рода абстрактному, перспективному интернационализму, чем чему-то конкретному здесь и сейчас. Будучи вильсонианцем, он, несомненно, надеялся, что мир либерализованной торговли и международного сотрудничества однажды возникнет из того жалкого беспорядка, который нанесли планете война и депрессия. Но во время его первого срока настроение в стране, а также личные приоритеты Рузвельта и практические реалии политики «Нового курса» диктовали ему не поощрять серьёзные американские усилия по созданию этого лучшего мира. Ни один политик, столь чутко реагирующий на народные настроения, каким был Рузвельт, не смог бы не заметить изоляционистский дух, царивший в Америке времен депрессии. Более того, внутренние реформы, наряду с восстановлением экономики, были самой насущной заботой самого Рузвельта. Все остальные политические желания по сравнению с ними уменьшались до ничтожных размеров. И для успеха «Нового курса», и для более долгосрочной цели Рузвельта — создания прочной либеральной политической коалиции — была необходима поддержка группы прогрессивных сенаторов-республиканцев, включая Джеральда Ная и его коллегу из Северной Дакоты Линна Фрейзера, Джорджа Норриса из Небраски, Роберта Ла Фоллетта-младшего из Висконсина, Уильяма Бораха из Айдахо, Хайрама Джонсона из Калифорнии и Бронсона Каттинга из Нью-Мексико. Эти люди были непримиримыми изоляционистами. Норрис, как и отец Ла Фоллетта, был в числе полудюжины сенаторов, проголосовавших против вступления США в Первую мировую войну в 1917 году. Бора и Джонсон создали «отряд правды», который в 1919 году тенью следовал за Вудро Вильсоном по стране, чтобы подорвать его призывы к ратификации Версальского договора. Как лаконично сказал о Рузвельте в это время историк Роберт Даллек, «борьба со своими прогрессивными друзьями-республиканцами за незначительные внешнеполитические цели в ущерб внутренним успехам — это то, на что он не пошёл бы».[645] И действительно, чтобы заручиться поддержкой этой группы, Рузвельт в 1934 году согласился на принятие закона, спонсируемого Хайремом Джонсоном, который запрещал выдавать кредиты правительствам, не выполняющим свои обязательства перед американским казначейством — мера, которая со временем угрожала затормозить усилия Рузвельта по доставке американской помощи в руки гитлеровских врагов.[646]

Даже скромные внешнеполитические инициативы, которые Рузвельт предпринял в свой первый срок, свидетельствовали о том, что он имел лишь ограниченную интернационалистскую программу. Он продолжал придерживаться политики «доброго соседа» Герберта Гувера в отношении Латинской Америки, выполняя соглашение Гувера о выводе американских оккупационных сил из Гаити. Когда в 1934 году в Порт-о-Пренсе прозвучали последние звуки морских горнов, последний гарнизон янки в Карибском бассейне свернул свои палатки, положив конец (на время) более чем трем десятилетиям вооруженной американской интервенции к югу от границы.[647] Рузвельт поручил Халлу проголосовать за резолюцию на Панамериканской конференции в Монтевидео (Уругвай) в декабре 1933 года, провозгласившую, что «ни одно государство не имеет права вмешиваться во внутренние или внешние дела другого». Это заявление недвусмысленно опровергло воинственный «кореллярий», который двоюродный брат Теодор приложил к доктрине Монро в 1904 году, когда ТР заявил о праве Соединенных Штатов осуществлять международную полицейскую власть в Западном полушарии. Вслед за этим в 1934 году Рузвельт освободил Кубу от условий поправки Платта 1901 года, согласно которой кубинская конституция уступала Соединенным Штатам право на интервенцию. Мексика подвергла это добрососедство суровому испытанию в 1938 году, когда национализировала свою нефтяную промышленность, экспроприировав собственность нескольких американских фирм. Но Рузвельт, верный принципу доброго соседа, отверг требования вмешаться и успешно провел переговоры о приемлемой компенсации за конфискованные американские активы.

Все это, несомненно, понравилось латиноамериканцам. Они горячо приветствовали Рузвельта, когда он совершил турне по Карибскому бассейну в 1934 году и отплыл в Южную Америку в 1936 году, став первым американским президентом, посетившим южный континент. Но в Риме и Париже, Лондоне и Москве, а особенно в Берлине и Токио, политика «доброго соседа» могла рассматриваться просто как очередной расчетливый отказ Америки от нежелательного иностранного бремени. Наряду с торпедированием Лондонской экономической конференции, прощанием с золотым стандартом и принятием закона Джонсона, предложения Рузвельта латиноамериканцам казались частью систематического американского отступления от мира, которое оставит Соединенные Штаты с некоторым усиленным моральным влиянием в Западном полушарии, возможно, но с небольшими формальными обязательствами там и без них в других местах. Рузвельт укрепил это впечатление в марте 1934 года, когда подписал закон Тайдингса-Макдаффи, обещавший независимость Филиппинам в конце десятилетнего переходного периода — сильный сигнал о том, что Соединенные Штаты намерены прекратить свои четырехдесятилетние имперские замашки в Азии.

Наблюдая за этими событиями из Берлина, Адольф Гитлер ничего не боялся со стороны Соединенных Штатов, методично разворачивая свои экспансионистские планы. В понимании Гитлера Америка была неважным опозданием в Великой войне. Её присутствие на поле боя не входило в его объяснение поражения Германии, которое он объяснял «ударом в спину», нанесенным эгоистичными политиками в Берлине. Ни тогда, ни позже, считал он, Германии не нужно было беспокоиться об американской военной мощи. Гитлер иногда представлял себе, что в какой-то отдалённый момент ему, возможно, придётся противостоять Соединенным Штатам, и разрабатывал запасные планы создания военно-морского флота и авиации дальнего действия, которые могли бы перенести возможную битву в Северную Америку. Но в обозримом будущем американцы просто не фигурировали в его расчетах. Они были, заключил он в своём своеобразном прочтении американского народа и прошлого, беспородной расой, обреченной на свалку истории после того, как робкие лавочники Севера победили в Гражданской войне расово гордых владык плантаций и открыли национальную кровеносную систему для беспорядочного притока иммигрантов и, что ещё хуже, для заражения негров. Даже арийские народы могли быть испорчены заражением бациллой американской посредственности. «Перевезите немца в Киев, — говорил Гитлер, — и он останется идеальным немцем. Но пересадите его в Майами, и вы сделаете из него дегенерата — другими словами, американца». Со временем фюрер нашел подтверждение этим взглядам в продолжающейся неспособности Рузвельта преодолеть депрессию — демонстрации политической беспомощности, которую Гитлер с презрением противопоставил собственным неоспоримым экономическим успехам в Германии. Он причудливо использовал панику, вызванную тщательно продуманной мистификацией Орсона Уэллса в радиопередаче в 1938 году, которая заставила миллионы американцев поверить, что в страну вторглись марсиане, как ещё одно подтверждение его низкой оценки американской разведки. Когда позже он посмотрел фильм «Гроздья гнева», то пришёл к выводу, что его портрет обездоленной и охваченной конфликтами страны точно отражает Америку такой, какой она была и какой будет всегда. «Америка, — усмехнулся он в 1939 году, — не опасна для нас».[648] Хотя этот вывод был выкован в перегретой кузнице пылкого гитлеровского мозга, на данный момент он не был лишён фактической основы.

ПОСЛЕ ТОГО КАК в январе 1935 года Сенат отклонил просьбу Рузвельта об участии Америки в Мировом суде, президент посетовал другу, что «мы столкнулись с большим дезинформированным общественным мнением». Поскольку это мнение казалось настолько укоренившимся, он предсказал своему послу в Германии: «Боюсь, что в ближайшие год-два мы будем переживать период отказа от сотрудничества во всём». Другому корреспонденту он хмуро сказал, что «сегодня, откровенно говоря, ветер везде дует против нас».[649] Как оказалось, прошло гораздо больше, чем «год или два», прежде чем этот изоляционистский ветер утих. Начиная с начала 1935 года, американский изоляционизм из простого безразличия к внешнему миру превратился в активное и последовательное отрицание всего, что хоть как-то напоминало международное политическое или военное участие — или даже, при некоторых обстоятельствах, экономическое участие. Примерно к этому же времени можно отнести зарождение растущей убежденности самого Рузвельта в том, что вес Соединенных Штатов должен быть каким-то образом положен на чашу весов, чтобы уравновесить агрессивные замыслы диктаторов и милитаристов. По иронии судьбы, как раз в то время, когда интернационалистские убеждения президента начали углубляться, изоляционистские настроения его соотечественников стали ещё более упрямо сгущаться. В результате во внешней политике возник тупик, не менее трудноразрешимый, чем тот, что парализовал движение за внутренние реформы после 1936 года. Действительно, во многих случаях казалось, что сам Рузвельт был не столько принципиальным противником изоляционистов, сколько их добровольным пленником.

Не успел закончиться 1935 год, как Конгресс закрепил изоляционистские настроения в первом из пяти официальных законов о нейтралитете, призванных оградить Соединенные Штаты от военных бурь, бушевавших в то время по всему земному шару от Европы до Азии. Давно назревавший спор между Италией и Эфиопией послужил поводом для принятия первого из законов о нейтралитете, принятых в 1935–1939 годах. В то время как Муссолини, оскалившись на эфиопов, готовился отомстить за унизительное поражение Италии при Адове четырьмя десятилетиями ранее, Европа в начале 1935 года, казалось, стояла на пороге всеобщей войны. Это были «тревожные времена», — писал Рузвельт в марте, — хуже даже, чем роковое лето 1914 года, «потому что в то время была экономическая и социальная стабильность».[650] В то время как европейцы трепетали перед перспективой неизбежной войны, американцы выступали за вечный мир. 6 апреля, в восемнадцатую годовщину вступления США в Великую войну, пятьдесят тысяч ветеранов устроили «марш за мир» в Вашингтоне, округ Колумбия. Они возложили памятные венки на могилы трех из пятидесяти представителей, проголосовавших против объявления войны в 1917 году. Три дня спустя около 175 000 студентов колледжей провели часовую «забастовку за мир» в университетских городках по всей стране. Они требовали отмены программ подготовки офицеров резерва (ROTC) и призывали «строить школы, а не линкоры». Один из студенческих лидеров предупредил, что эта забастовка была «генеральной репетицией того, что студенты собираются делать в случае объявления войны».[651] На Капитолийском холме в палате представителей звучали пацифистские речи. Представители соперничали друг с другом, пытаясь ужесточить законопроект о нейтралитете, который в то время проходил через законодательную мельницу. Сам Рузвельт, к удивлению сенатора Ная, одобрил закон о нейтралитете на встрече с Комитетом по боеприпасам 19 марта, всего через три дня после драматического заявления Гитлера о перевооружении в Берлинском оперном театре.

Законопроект, который в итоге был принят, требовал, чтобы президент, объявив о наличии состояния войны между иностранными государствами, наложил эмбарго на поставки оружия всем воюющим сторонам. Он также наделял президента правом объявлять, что американские граждане путешествуют на воюющих судах на свой страх и риск. Очевидно, что этот закон был принят в результате политической атмосферы, созданной тем, что один сенатор назвал «дурацким комитетом по боеприпасам».[652] Он стремился избежать предполагаемых ошибок Вудро Вильсона, устранив возможность повторения экономических или эмоциональных провокаций 1914–17 годов — явный случай борьбы или попытки не бороться с последней войной. По сути, закон официально отказался от определенных «нейтральных прав», даже с их довольно существенными сопутствующими экономическими выгодами, как цены, которую Соединенные Штаты готовы были заплатить за мир.

Рузвельт предпочел бы несколько иной законопроект, который предоставил бы ему право по своему усмотрению вводить эмбарго на поставки оружия выборочно, против страны-агрессора, а не автоматически и без разбора применять его ко всем воюющим сторонам. Но председатель сенатского комитета по международным отношениям Ки Питтман из Невады предупредил его, что его «точно высекут», если он будет настаивать на праве определять агрессора. Поскольку его эпохальная программа внутренних реформ рисковала оказаться под угрозой срыва в результате разборок по поводу законодательства о нейтралитете в то судьбоносное лето 1935 года, Рузвельт последовал совету Питтмана. Он согласился на обязательность закона. «Негибкие положения могут втянуть нас в войну, вместо того чтобы удержать от неё», — предупредил он, подписывая законопроект 31 августа, но тем не менее подписал его, заявив журналистам, что он «полностью удовлетворителен» и в любом случае утратит силу через шесть месяцев, когда Конгресс соберется вновь в феврале 1936 года.[653]

3 октября 1935 года, спустя всего несколько недель после подписания Рузвельтом Закона о нейтралитете, войска Муссолини наконец-то перешли из итальянского Сомали на Африканском Роге в иссушенные горы Эфиопии. Пехоту сопровождали бомбардировщики, которые взрывали глинобитные деревни и обстреливали беззащитных всадников. Широко разрекламированное хвастовство сына Муссолини о том, что он наслаждался «великолепным спортом», наблюдая, как его жертвы взрываются, словно «распускающаяся роза», помогло заручиться симпатией американцев к незадачливым эфиопам и их миниатюрному императору Хайле Селассие. Но моральное сочувствие не означало материальной поддержки. 10 октября Лига Наций проголосовала за принятие коллективных мер против итальянской агрессии. Когда Лига была готова ввести эмбарго на поставки нефти в Италию — шаг, который остановил бы военную машину Муссолини на полпути, — Координационный комитет Лиги поинтересовался, будут ли сотрудничать в эмбарго страны, не являющиеся её членами. Соединенные Штаты, в то время производившие более половины мировой нефти, были ключом к этой стратегии. Но Рузвельт отказался. Нефть не входила в число «оружия, боеприпасов и орудий войны», перечисленных в списке товаров, подлежащих эмбарго, в Законе о нейтралитете. Внесение нефти в этот список и применение эмбарго только к одной из воюющих сторон потребовало бы президентской инициативы, что нарушило бы как букву, так и дух закона, который Рузвельт только что подписал. Более того, Рузвельт понимал, что любое подобие сотрудничества с дипломатами в Женеве подвергнет его нападкам со стороны изоляционистов как податливое создание Лиги. В нынешнем американском политическом климате это обвинение было анафемой. «Я иду по тугому канату, — признался Рузвельт председателю Демократической партии Джиму Фарли, — я осознаю всю серьезность этого вопроса как с международной, так и с внутренней точки зрения».[654] Союз с Лигой мог бы помочь остановить Муссолини, но он почти наверняка лишил бы Рузвельта надежды выбить из Конгресса больше дискреционных полномочий, когда Закон о нейтралитете будет пересмотрен в феврале 1936 года. Более того, такие действия могли бы дать изоляционистам меч, которым они могли бы ударить по Рузвельту на президентских выборах в следующем году. В сложившихся обстоятельствах Рузвельт довольствовался объявлением «морального эмбарго» на поставки нефти и других сырьевых материалов в Италию. Моральное эмбарго, что неудивительно, оказалось более тонким, чем бумажный барьер. В последующие месяцы американские поставки нефти в Италию, а также меди, железного лома и других важнейших видов сырья выросли почти в три раза.

Таким образом, Соединенные Штаты не представляли собой серьёзного препятствия для имперских амбиций Иль Дуче в Африке. Однако сомнительно, что американское сотрудничество смогло бы в достаточной степени укрепить Лигу и остановить итальянское вторжение. При любом распределении ответственности за порабощение Эфиопии европейцы должны взять на себя большую часть вины. Лондон и Париж, все ещё травмированные воспоминаниями о Великой войне и неумеренно боявшиеся «проиграть» Муссолини Гитлеру, заглушили свои протесты. Они так и не ввели нефтяное эмбарго. Они также упорно воздерживались от закрытия Суэцкого канала, что одним махом обрекло бы войска Муссолини на провал в Эфиопии и обрекло бы его военную авантюру на провал. В декабре 1935 года британское и французское правительства даже ненадолго одобрили соглашение между министрами иностранных дел сэром Сэмюэлем Хоаром и Пьером Лавалем, которое передавало Муссолини большую часть Эфиопии. Общественный резонанс в Британии против этой циничной уловки заставил отказаться от соглашения, а также отправить Хоара в отставку. Но в Риме и Берлине тот факт, что сделка между Хоаром и Лавалем вообще была продвинута, подтвердил слабость демократических стран. В Соединенных Штатах сделка укрепила презрение, которое многие американцы, включая Рузвельта, испытывали к европейским дипломатам. «Европейская идеология не производит на меня глубокого впечатления», — архаично писал посол Рузвельта в Турции. «Я чувствую то же самое, что и вы», — ответил Рузвельт. «Каким комментарием к мировой этике стали последние недели». За чаем в Белом доме с приехавшим архиепископом Йоркским Рузвельт не преминул заявить, что его отвращение к «попытке Великобритании и Франции расчленить Эфиопию» уничтожило всякую склонность к сотрудничеству с Лигой. Схема Хоара-Лаваля, сказал Рузвельт священнику, была просто «возмутительной».[655] Итальянцы завершили завоевание Эфиопии в мае, не встретив серьёзных возражений со стороны Лиги или её государств-членов. Вскоре после этого Муссолини вышел из бессильной Лиги. 1 ноября 1936 года было объявлено о заключении соглашения оси Рим-Берлин. Три недели спустя Германия и Япония подписали Антикоминтерновский пакт.

Кризис в бесплодной и отдалённой Эфиопии стал поворотным пунктом. Неспособность держав остановить агрессивную войну Муссолини, — размышлял позже Уинстон Черчилль, — «сыграла свою роль в том, что привела к бесконечно более ужасной войне. Блеф Муссолини удался, и важный зритель сделал из этого факта далеко идущие выводы. Гитлер уже давно решил развязать войну для возвеличивания Германии. Теперь он сформировал мнение о вырождении Великобритании, которое должно было измениться слишком поздно для мира и слишком поздно для него самого. В Японии тоже были задумчивые зрители… Отшатнуться было тяжким делом… Если [британцы] не готовы подкрепить слова и жесты действиями, то, возможно, лучше было бы не вмешиваться, как Соединенные Штаты, пустить все на самотек и посмотреть, что из этого выйдет».[656]

Отпустить все на самотек и посмотреть, что из этого выйдет, — таково было справедливое описание американской внешней политики на протяжении большей части 1930-х годов. В феврале 1936 года Конгресс продлил действие Закона о нейтралитете ещё на четырнадцать месяцев, не удовлетворив просьбу Рузвельта о внесении изменений, предоставляющих президенту большую свободу действий. Новый закон даже добавил запрет на займы или кредиты воюющим странам — во многом излишняя функция, учитывая строгости Закона Джонсона 1934 года, но положение, которое напоминало миру о решимости Америки умыть руки от любых бед, которые могли замышлять диктаторы.

ЭФИОПСКИЙ ЭПИЗОД обнажил для всех, кто хотел обратить на это внимание, как бездействие европейских демократий, так и изумительную неуместность Соединенных Штатов перед лицом международного кризиса. Теперь дорога была открыта для дальнейших агрессий. В январе 1936 года Япония покинула Лондонскую военно-морскую конференцию, которая пыталась сохранить соотношение тоннажа британско-американских и японских кораблей 5:5:3, согласованное в договорах об ограничении военно-морских сил 1922 и 1930 годов. Императорский флот Японии начал закладывать кили для современного боевого флота, призванного превратить западную часть Тихого океана в японское озеро. Гитлер продолжил свою собственную программу перевооружения и в марте милитаризировал Рейнскую область.

17 июля 1936 года обстановка в Европе стала ещё более зловещей. Генерал Франсиско Франко поднял восстание испанской армии в Марокко, переправился в Кадис и втянул Испанию в кровавую гражданскую войну, которая продлится три года. Франко стремился силой оружия обратить вспять победу на выборах левого республиканского правительства, пришедшего к власти в Мадриде всего несколькими месяцами ранее, после бурных столкновений между испанскими фашистами и левыми. Вскоре обе стороны обратились за помощью к своим идеологическим единомышленникам за рубежом: республиканцы — к Сталину в Москве и вновь избранному правительству Народного фронта Леона Блюма в Париже; Франко и фашисты — в Берлин и Рим. Гитлер и Муссолини с готовностью откликнулись, прислав самолеты и пилотов, а позже — десятки тысяч пехотинцев. Сталин прислал танки, самолеты и военных «советников», хотя удаленность России от Пиренейского полуострова серьёзно затрудняла его возможности по снабжению республиканцев. Но правительство Блюма в Париже, хотя и имело все возможности для оказания помощи и тяготело к республиканцам по политическим мотивам, уступило давлению вечно осторожных британцев и в конце концов отказалось от какой-либо помощи. Вместо этого Блюм объединился с Лондоном в Комитет по невмешательству, который стремился «локализовать» испанский конфликт, запретив поставки оружия обеим сторонам. Международное право признавало, что в случае внутреннего восстания нейтральные государства имеют право снабжать законное правительство, такое как республиканский режим в Мадриде, но Лондон и Париж явно были готовы отказаться от этого права. Они готовы были пожертвовать братской республикой, чем рисковать более масштабной войной. Пока демократические страны благоразумно стояли в стороне, конфликт в Испании перерос в то, что американский посол в Мадриде Клод Бауэрс правильно назвал «внешней войной фашистских держав против правительства Испании».[657]

Большинству американцев не было до этого никакого дела. Опрос Гэллапа, проведенный в январе 1937 года, показал, что две трети американской общественности не имеют никакого мнения относительно событий в Испании.[658] С единственным несогласным голосом 6 января Конгресс принял третий закон о нейтралитете. Он был принят в форме совместной резолюции, прямо распространяющей эмбарго на поставки оружия, первоначально разработанное с учетом международных конфликтов, на гражданскую войну в Испании. Рузвельт не высказал никаких возражений. Намереваясь начать кампанию по реформированию Верховного суда, он не был настроен создавать дополнительные проблемы из-за далёких разборок, которые мало волновали американскую общественность. Как и в случае с формулой невмешательства, принятой Лондоном и Парижем, практический эффект резолюции заключался в том, что республиканцы лишались средств для самозащиты, а диктаторы в Риме и Берлине продолжали посылать Франко поставки.

Не все американцы разделяли всеобщее безразличие к Испании. Агрессивная антиклерикальная политика республиканского правительства сильно расстроила римско-католическую иерархию, поэтому она в целом одобряла курс Рузвельта на действие или бездействие. В левых политических кругах некоторые пылкие идеалисты рассматривали Испанию как арену, на которой разворачивается великое моральное противостояние между фашизмом и демократией. Несколько тысяч молодых американцев отправились во Францию с паспортами, в которых стояла отметка «недействительно для поездок в Испанию», затем перебрались через Пиренеи и взяли в руки оружие вместе со своими товарищами-республиканцами. В феврале 1937 года батальон Авраама Линкольна, плохо обученный и плохо используемый отряд из 450 американских добровольцев, был безрассудно брошен в бой в долине Харама под Мадридом, где 120 человек погибли и ещё 175 были ранены. Для многих левых гражданская война в Испании была незаживающей раной в сердце, случаем, когда дело справедливости было предано не только трусостью демократических стран, но и циничным бездушием коммунистов, контролировавших большую часть республиканских военных усилий. Дух отчаяния и ощущение надвигающейся катастрофы, которые породила война среди многих, позже были хорошо переданы в романе Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол» (1940), посвященном этому конфликту.

Опираясь на значительную помощь Германии и Италии, Франко в начале 1939 года преодолел последние силы республиканской оппозиции. Британия и Франция быстро признали его правительство. Рузвельт тоже, хотя и с явным неудовольствием. Испанская политика его правительства была «серьёзной ошибкой», — признал он перед своим кабинетом, и это признание пришло слишком поздно, чтобы принести пользу. Республиканской Испании, по его словам, следовало позволить купить оружие, чтобы «бороться за свою жизнь против Франко — бороться за свою жизнь и за жизни некоторых из нас, — добавил Рузвельт, — как, вероятно, покажут события».[659]

ЗАКОН О НЕЙТРАЛИТЕТЕ 1935 года, продленный на четырнадцать месяцев в феврале 1936 года, должен был истечь 1 мая 1937 года. Учитывая все более неспокойную обстановку в мире, Конгресс в 1937 году решил принять «постоянный» закон о нейтралитете. Рузвельт по-прежнему предпочитал иметь определенную свободу действий, но в разгар его ожесточенной конфронтации с Конгрессом по поводу реформы суда и в условиях, когда страна была охвачена спорами из-за сидячих забастовок, он был не в состоянии навязать свою волю. Да и Конгресс, где в адрес предложения Рузвельта о суде и законопроекта о реорганизации исполнительной власти звучали обвинения в «диктаторстве», не был настроен расширять сферу президентских полномочий. Закон о нейтралитете 1937 года, четвертый из законов о нейтралитете, подтвердил обязательный запрет на поставки оружия и предоставление займов странам, ведущим войну, а также участникам гражданских войн (за исключением Латинской Америки, где Соединенные Штаты явно хотели придерживаться своей традиционной политики поддержки законных режимов). Он ужесточил санкции против американских пассажиров на воюющих судах, сделав такие поездки незаконными. Вопрос о продаже «невоенных» товаров, таких как нефть и медь, воюющим государствам, даже если они явно являются агрессорами, оставался спорным. Как показал эфиопский кризис, американский бизнес не желал отказываться от таких выгодных коммерческих возможностей. С другой стороны, изоляционисты были полны решимости не идти снова по пути, который привел к войне в 1917 году, когда нападения немецких катеров на американские корабли и якобы желание защитить американские займы, очевидно, сделали войну неизбежной. В результате был выработан компромисс, известный как «cash-and-carry». Он предусматривал, что поставки воюющим сторонам сырья и других товаров, не имеющих явно военного характера, могут быть разрешены, но только если покупатели платят наличными и вывозят товары из американских портов на своих собственных судах. Срок действия этого положения был ограничен двумя годами.

Новый закон точно отражал антиинтернационалистические настроения американцев. Он также определял формальные, установленные законом рамки, в которых Франклин Рузвельт должен был проводить американскую внешнюю политику до конца десятилетия. С помощью прочной юридической нити Конгресс сплел смирительную рубашку, которая делала Соединенные Штаты фактически бессильными перед лицом глобального пожара, который вот-вот должен был разразиться.

Когда Муссолини уже овладел Эфиопией, Гитлер закрепился в Рейнской области, Франко наступал в Испании, а американцы официально объявили о своём «постоянном» нейтралитете, Япония зажгла следующую спичку. Небольшое столкновение между китайскими и японскими войсками на мосту Марко Поло возле Пекина (Пекин) привело к полномасштабной войне между Японией и Китаем в июле 1937 года. К тому времени Япония уже была готова к бою. Японские части вскоре высадились в Шанхае, вошли в кипящую долину Янцзы и направились к столице националистического Китая Нанкину (Нанкину), который пал 12 декабря. В течение следующих нескольких недель японские войска бесчинствовали в городе и его окрестностях. В ходе оргии изнасилований, штыковых ударов, обезглавливания и пулеметных обстрелов они убили до двухсот тысяч китайцев, продемонстрировав ужасающие зверства, которые современная война может обрушить на мирное население. То, что стало известно как Нанкинское изнасилование, оставило американцев потрясенными его жестокой жестокостью, но мало склонными сделать что-либо значимое, чтобы остановить японский джаггернаут.[660]

Как и в Эфиопии, американцы инстинктивно симпатизировали жертвам агрессии. Согласно опросу Гэллапа, проведенному в конце 1937 года, 59 % респондентов высказались в пользу Китая, и только 1 % — в пользу Японии.[661] Благодаря поколениям американских миссионеров в Китае и редакционному интересу Генри Люса, сына одной из тех миссионерских пар и издателя журнала Time, Китай долгое время эмоционально удерживал американские сердца. В 1930-х годах эта хватка стала ещё крепче благодаря бешеной популярности сентиментального романа Перл Бак «Добрая земля». По странному совпадению, книга Бак была впервые опубликована в 1931 году, как раз в то время, когда японцы захватывали Маньчжурию. Около двух миллионов американцев прочитали её к 1937 году, когда практически одновременно с началом китайско-японской войны появилась киноверсия. Фильм посмотрели более двадцати миллионов американцев. «Трогательное изображение китайского крестьянина и его жены, написанное Баком, „очеловечило людей, которые стали главными жертвами Японии“, — писал позже Гарольд Айзекс, — так, как этого никогда не смогли бы сделать ни события, ни пропаганда… Хотя он не о самой войне, он придал качество индивидуального признания фигуре героического китайского крестьянина или крестьянина-солдата, который дал бой японцам вопреки таким огромным шансам».[662]

Но, как и в Эфиопии и Испании, моральное сочувствие нелегко переросло в материальную поддержку. Даже когда 12 декабря во время штурма Нанкина японские летчики потопили канонерскую лодку Соединенных Штатов «Панай», реакция американцев была приглушенной. В более раннюю эпоху потопление «Паная» вызвало бы неистовый крик возмездия. Японские военные самолеты разбомбили «Панай» средь бела дня, когда он стоял на якоре в замкнутом русле Янцзы. На верхней палубе корабля были вывешены два американских флага размером 18 на 14 футов. Фильм, снятый оператором Universal Newsreel, случайно оказавшимся на борту, явно опроверг утверждение японцев о том, что пилоты летели слишком высоко, чтобы различить опознавательные знаки корабля. На пленке также было видно, как японские самолеты неоднократно обстреливают спасающихся. К тому времени, когда «Панай» опустился на дно мутной Янцзы, два человека на борту были убиты и около тридцати ранены. Но «Панаю» не суждено было стать ни современным «Мэном», ни даже «Лузитанией». Его потопление вызвало призыв к отступлению, а не к войне. «Мы должны понять, что нам пора заняться своими делами», — заявил в палате представителей техасский демократ Мори Маверик.[663] Несколько месяцев спустя опрос журнала Fortune показал, что большинство американцев выступают за то, чтобы Соединенные Штаты вообще ушли из Китая.[664] Когда Япония принесла официальные извинения за инцидент в Панае и выплатила около 2 миллионов долларов в качестве репараций, кризис быстро сошел на нет.

Главным следствием «дела Паная» в Конгрессе стало не усиление воинственности, а усиление пацифизма. Инцидент придал импульс трехлетней кампании представителя демократов от штата Индиана Луиса Ладлоу по внесению в конституцию поправки, требующей проведения общенационального референдума для объявления войны (за исключением случаев вторжения). Очевидно глупая идея, которую критики точно уподобляли созыву городского собрания перед тем, как разрешить пожарной команде тушить пожар, поправка Ладлоу пользовалась сильной общественной поддержкой. Опрос Гэллапа, проведенный в октябре 1937 года, показал 73 % одобрения.[665] После событий в Панае предложение Ладлоу нашло заметную поддержку и в Палате представителей. Его сторонники, многие из которых были демократами, одолели руководство палаты и вынесли законопроект Ладлоу из комитета по ходатайству об освобождении. После упорного лоббирования администрацией, когда 10 января 1938 года дело дошло до голосования, поправка Ладлоу потерпела поражение с небольшим перевесом голосов — 209 против 188. Этот эпизод стал драматической демонстрацией грозной силы изоляционистского блока на Капитолийском холме, даже после такого подстрекательского акта, как бесцеремонное потопление корабля ВМС США.

На другом конце Пенсильвания-авеню Франклин Рузвельт черпал утешение из итогового голосования по Ладлоу, но эффективная политика по урегулированию ситуации в Азии — не говоря уже о Европе — продолжала ускользать от него. Строго говоря, недавно принятый Акт о нейтралитете 1937 года не распространялся на азиатский кризис, поскольку ни Китай, ни Япония не удосужились выступить с официальным объявлением войны. На Рузвельта оказывали давление изоляционисты, требуя, чтобы он применил этот закон, объявив о существовании состояния войны, но он воздержался. Он знал, что применение эмбарго на поставки оружия, предусмотренного законом о нейтралитете, исключит любую возможность американской военной помощи Китаю, в то время как положения о наличности и перевозке денег позволят Японии снабжать себя из американских источников. В итоге обе стороны обращались за поставками в США, хотя Япония, как относительно богатая морская держава, была более крупным покупателем американских товаров, особенно лома железа и нефтепродуктов. «АМЕРИКАНСКИЙ ЛОМ ЖЕЛЕЗА ИГРАЕТ ГРЯЗНУЮ РОЛЬ В ДАЛЬНЕВОСТОЧНОЙ ВОЙНЕ», — гласила газета «Вашингтон пост» 29 августа 1937 года. ЯПОНЦЫ ОБРУШИВАЮТ ДОЖДЬ СМЕРТИ НА ОДНОРАЗОВЫЙ ХЛАМ. ПУШКИ, БОМБЫ И ЛИНКОРЫ, СДЕЛАННЫЕ ИЗ СТАРОГО МЕТАЛЛА, В РАСТУЩИХ КОЛИЧЕСТВАХ ПЕРЕВОЗЯТСЯ ЧЕРЕЗ ТИХИЙ ОКЕАН.[666] Закон о нейтралитете или нет, прокитайские симпатии или нет, эффект американской политики на практике заключался в оказании помощи Японии в её агрессивной войне против Китая.

Более четырех лет китайско-японский «инцидент» затягивался, а Рузвельт пытался найти способы оказать помощь Китаю и сдержать Японию, не разозлив при этом изоляционистов внутри страны и не спровоцировав то, что министр Халл назвал «дикими, беглыми, полубезумными людьми» в Токио.[667] «Умы были переполнены, — писал позднее историк Герберт Фейс, — в поисках эффективных способов заставить Японию прекратить свои действия, оставаясь при этом непричастной. К несчастью, ни один из них не был найден».[668]

Когда в декабре 1937 года Невилл Чемберлен, который за шесть месяцев до этого сменил Стэнли Болдуина на посту премьер-министра Великобритании, поднял вопрос о том, чтобы произвести впечатление на Японию совместной американобританской демонстрацией военно-морских сил на британской азиатской базе в Сингапуре, Рузвельт решительно отверг эту идею. «Хотя президент и государственный секретарь… делали все возможное, чтобы американское общественное мнение осознало ситуацию», — сообщил британский посол в Вашингтоне своему правительству, — «они пока не в состоянии принять какие-либо меры такого рода, которые сейчас рассматриваются». Возможность продемонстрировать единый англо-американский военно-морской фронт на Тихом океане была упущена. Чемберлен выразил своё разочарование сестре: «Всегда лучше и безопаснее всего, — сказал он, — рассчитывать на то, что американцы не будут говорить ничего, кроме слов».[669]

Американцы предоставили достаточно подтверждений того, что Чемберлен не доверял им. 5 октября 1937 года Рузвельт произнёс слова, которые действительно звучали как большие слова. Это событие приобрело дополнительный драматизм, потому что президент решил произнести их в Чикаго, городе, который ежедневно кормили инвективами в адрес Рузвельта, проклятого Робертом Р. Маккормиком из его воинственно анти-Нового курса и упрямо изоляционистской Chicago Tribune, на мачте которой Маккормик вывесил девиз «Величайшая в мире газета». Сам Маккормик, ростом в шесть футов четыре дюйма, с грудью в пятьдесят два дюйма и руками в тридцать шесть дюймов, был грозным гигантом и колоссом провинциализма. Он регулярно оглашал мир жесткими афоризмами, не оставляющими места для нюансов и аргументов. Газета Tribune с её миллионом ежедневных читателей и родственная ей радиостанция, чьи позывные, разумеется, были WGN, предоставили Маккормику несравненную кафедру, с которой он трубил о своих фирменных предрассудках на всю территорию, которую он называл «Чикаголенд» — регион из пяти штатов, простиравшийся от Айовы до Огайо, самое сердце американского изоляционизма. Мало что ускользало от обильного потока ярости Маккормика. Висконсин он объявил «самым чокнутым штатом в Союзе, не уступающим Калифорнии». Северо-восточные Соединенные Штаты заполонили «уклоняющиеся от работы, перекладывающие обязательства на других праздных богачей… разбавленных в своём американизме другими ордами иммигрантов».

Офицеры дипломатической службы были «дебютантами, мертвыми от до шеи». Герберт Гувер был «величайшим государственным социалистом в истории». Франклин Рузвельт был «коммунистом». Маккормик, по словам британского посла в Вашингтоне, был «упрямым, тугодумным и воинственным». Он был также чрезвычайно влиятелен. Выступая в Чикаго, Рузвельт, очевидно, ублажал льва-изоляциониста в его логове.[670]

«Эпидемия мирового беззакония распространяется», — объявил президент, что выглядело как искренний вызов замкнутым предрассудкам его враждебно настроенных слушателей из Чикаголенда. «Когда начинается эпидемия физической болезни, общество одобряет и присоединяется к карантину больных, чтобы защитить здоровье общества от распространения болезни… Война — это зараза, объявленная или необъявленная», — сказал он, явно имея в виду китайско-японский конфликт. «От неё не спастись, — предупредил он свою, вероятно, скептически настроенную аудиторию, — простой изоляцией или нейтралитетом… Необходимо прилагать позитивные усилия для сохранения мира».[671]

«Карантинная речь», казалось, бросала перчатку изоляционистам и предвещала президентский крестовый поход с целью просвещения американской общественности о необходимости международного участия. Что могли означать слова Рузвельта, кроме обещания американской поддержки согласованного плана действий против Японии? Министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден, который, как и Уинстон Черчилль впоследствии, сделал англо-американское сотрудничество высшей целью британской политики, потребовал от Вашингтона «точной интерпретации» высказываний Рузвельта. Какие «позитивные начинания» имел в виду президент? Иден хотел знать, какой будет американская позиция на встрече девяти держав, которая вскоре должна состояться в Брюсселе для обсуждения азиатского кризиса? Иден советовал, что эффективной будет только политика активной помощи Китаю в сочетании с экономическим давлением на Японию. Так ли это было задумано Рузвельтом?

Рузвельт передал свой ответ через своего эмиссара на переговорах в Брюсселе Нормана Дэвиса. Передайте британцам, что «в Соединенных Штатах существует такая вещь, как общественное мнение», — проинструктировал Дэвиса президент. Он не мог позволить себе, продолжал Рузвельт, «чтобы в общественном мнении дома его сделали хвостом для британского воздушного змея». В Лондоне газета «Таймс» отметила, что в конечном итоге «мистер Рузвельт определял отношение, а не программу». Это описание оказалось пророческим. Брюссельская конференция, созванная, была отложена в ноябре без последствий. Последний разумный шанс урегулировать китайско-японскую войну совместными международными действиями был упущен. Американцы, как едко заметила сестра Невилла Чемберлена, были «едва ли тем народом, с которым можно пойти стрелять в тигра».[672]

«Это ужасно, — якобы сказал Рузвельт по поводу того, что его речь в Чикаго не смогла повлиять на мнение изоляционистов, — оглянуться через плечо, когда пытаешься вести за собой, и никого не обнаружить». Но лидерство Рузвельта в данном случае не было ни доблестным, ни последовательным. Хотя он решил бросить вызов Маккормику и изоляционистам в их центральном районе Среднего Запада, он не проявил готовности к длительной конфронтации с ними, которая могла бы изменить курс американской внешней политики. В самом деле, он едва дождался реакции на своё выступление в Чикаго, прежде чем начал отступать. Всего через день после карантинной речи репортеры спросили Рузвельта, не хочет ли он усилить свои высказывания. Нет, — простодушно ответил Рузвельт. Репортеры продолжили: Нет ли противоречий между тем, что он предлагает, и Законом о нейтралитете? Нет, — ответил Рузвельт. Подразумевает ли его речь экономические санкции против Японии? Нет, — настаивал Рузвельт. «Послушайте, — сказал он, — „санкции“ — это ужасное слово. Они не в ходу». Если не санкции, то какой программы может придерживаться администрация? «Мы ищем программу», — объяснил Рузвельт изумленным журналистам. «Возможно, это будет более твёрдый нейтралитет».[673]

Европейские лидеры, особенно в Великобритании, тем временем оглядывались через плечо и задавались вопросом, где же Рузвельт. Неспособность американского президента выполнить карантинную речь особенно сильно повлияла на Невилла Чемберлена, отчаянно искавшего свою собственную программу борьбы с диктаторами. Британии нужны были партнеры, чтобы эффективно противостоять агрессорам. С американцами надежное партнерство не представлялось возможным. «Главный урок, который можно извлечь» из неудачной Брюссельской конференции, — сказал Чемберлен своему кабинету в день закрытия конференции, — «это трудность обеспечения эффективного сотрудничества со стороны Соединенных Штатов Америки».

Эти события конца 1937 года стали фоном для того, как в январе 1938 года Чемберлен принял план Рузвельта по проведению международной мирной конференции — эпизод, который вызвал горячие споры на сайте в то время и остается спорным с тех пор. Президент предложил пригласить в Вашингтон представителей ряда малых государств — Швеции, Нидерландов, Бельгии, Швейцарии, Венгрии, Югославии, Турции и трех латиноамериканских стран, которые будут определены, — для обсуждения правил международного поведения, сокращения вооружений, доступа к сырью, а также прав и обязанностей нейтралов. Придя к такому согласию, эти государства затем огласят свои выводы другим странам. Что, поинтересовался президент, думает об этом предложении британское правительство?

Чемберлен, не без оснований, инстинктивно посчитал этот план «довольно абсурдным… фантастическим и способным вызвать насмешки Германии и Италии». Вряд ли помогло то, что Рузвельт сопроводил свой запрос напоминанием о том, что Соединенные Штаты по-прежнему придерживаются своей «традиционной политики свободы от политического вмешательства».

Несмотря на скептицизм Чемберлена, британский кабинет министров в середине января собрался на несколько срочных заседаний, чтобы рассмотреть идею Рузвельта. Атмосфера в Уайтхолле была напряженной, поскольку американское предложение обостряло уже идущие напряженные политические дебаты. В декабре Чемберлен получил от своих начальников штабов секретный доклад, в котором подчеркивалось, что в свете военной неподготовленности Британии необходимо предпринять «любые политические или международные действия, которые могут быть предприняты, чтобы уменьшить число наших потенциальных врагов и заручиться поддержкой потенциальных союзников». Но в глазах Чемберлена то, что вожди описывали как двухстороннюю стратегию — раскол германо-итало-японского альянса и поиск новых союзников, — на практике сводилось к мучительному выбору: оторвать одного из противников от других путем разумных уступок или обеспечить себе надежного союзника, а именно Соединенные Штаты. Этот выбор стал предметом ожесточенных споров между премьер-министром Чемберленом и министром иностранных дел Иденом. Чемберлен верил в первую стратегию, которая соответствовала обычному определению дипломатии как поиска приемлемых уступок и компромиссов, чтобы избежать открытого конфликта, но стратегия, которая вскоре была названа и навсегда проклята как умиротворение. Иден верил в последнее, подчеркивая решающее значение Соединенных Штатов. По словам Идена, предложение Рузвельта могло дать возможность наконец-то сцепить руки с американцами и начать вязать толстый кабель противостояния амбициям Гитлера. Чемберлен возразил, что, хотя потенциальная сила Соединенных Штатов неоспорима, «было бы опрометчиво строить свои расчеты на помощи из этого квартала». «Изоляционисты» были «так сильны и так громко заявляли о себе», отметил Чемберлен в своём дневнике, что на помощь Соединенных Штатов нельзя было «рассчитывать, если [Британия] попадёт в беду».[674]

По словам Самнера Уэллса, ответ Чемберлена на запрос Рузвельта был «как ушат холодной воды».[675] Он не проявил никакого энтузиазма в отношении предложения Рузвельта. Более того, британский премьер-министр заявил, что собирается начать политику, направленную на то, чтобы отучить Муссолини от привязанности к Гитлеру, путем признания де-юре итальянской оккупации Эфиопии. Предоставив Муссолини хотя бы часть того, что он хотел, Италия могла быть удовлетворена, и у Британии стало бы на одного противника меньше. Умиротворение Муссолини, по расчетам Чемберлена, умиротворит Средиземноморье, гарантирует Суэцкие ворота в Индию и за её пределы и даст Британии больше свободы действий в борьбе с немцами в Европе и японцами на Тихом океане. Чемберлен объявил о признании 16 апреля. Рузвельт, предупрежденный даже своим доверенным советником Буллитом о том, что его план проведения конференции в Вашингтоне покажется остальному миру «бегством от реальности», позволил этой идее умереть.[676]

Отказ Чемберлена от инициативы Рузвельта и его последующее вступление на путь умиротворения вызвали почти всеобщее осуждение в учебниках истории. Иден, который ранее заявлял о своей готовности проделать путь от Австралии до Аляски, чтобы добиться американского сотрудничества, подал в отставку с поста министра иностранных дел в знак протеста против решения Чемберлена. Уинстон Черчилль, который со временем поставил всю свою стратегию выживания Великобритании на американскую помощь, позже писал об этих неделях, что «ни одно событие не могло с большей вероятностью отсрочить или даже предотвратить войну, чем появление Соединенных Штатов в кругу европейских ненавистей и страхов. Для Британии это был почти вопрос жизни и смерти… Мы должны рассматривать его отказ… как потерю последнего хрупкого шанса спасти мир от тирании иным путем, кроме войны. То, что мистер Чемберлен… отмахнулся от предложенной руки, протянутой через Атлантику, даже в наши дни заставляет затаить дыхание от изумления».[677]

Но было ли в предложенной Рузвельтом руке что-то полезное? Мысль, лежащая в основе его плана проведения конференции, была неортодоксальной до степени фантастичности. Как можно было ожидать, что провозглашение принципов группой мелких и второстепенных государств сможет сдержать стремительный рывок Гитлера к войне? Даже при американском одобрении такое заявление могло бы стать значимым сигналом «вхождения Соединенных Штатов в круг европейских ненавистей и страхов»? И если вспомнить, как часто американская рука предлагалась, а затем отменялась, как в Лондоне в июне 1933 года или в Чикаго в октябре 1937 года, или как часто она вообще не протягивалась, как в Эфиопии в 1935 году, или в Испании в 1936 году, или на Тихом океане в конце 1937 года, то дыхание возвращается, а вместе с ним и сочувствие к затруднительному положению Чемберлена. Считая Рузвельта «опасной и ненадежной лошадью в любой команде» и прекрасно понимая, насколько плохо вооружена и политически изолирована Британия, Чемберлен не без оснований пришёл к выводу, что у него нет иного выбора, кроме как искать какие-то уступки диктаторам. Усыпление началось.[678]

Но Гитлер был неуступчив. Не зная Чемберлена, фюрер уже объявил своим высшим политическим и военным чиновникам, что «проблемы Германии могут быть решены только с помощью силы».[679] В систематическом четырехчасовом выступлении 5 ноября 1937 года в берлинском Рейх-канцлере Гитлер поразил своих подчинённых смелостью своих военных планов и подробным анализом вероятной реакции других держав. С методичной уверенностью он предсказал реакцию Великобритании, Франции, России, Италии, Японии, Чехословакии, Бельгии, Голландии и Испании. Примечательно, что Соединенные Штаты вообще не фигурировали в его рассуждениях. Война должна начаться в течение ближайших нескольких лет, заявил он, возможно, уже в 1938 году и не позднее 1945 года, после чего Германия уже не будет иметь неоспоримого превосходства в вооружениях. Первыми шагами должны были стать аннексия Австрии и уничтожение Чехословакии. Офицеры, сомневавшиеся в разумности этой политики, были уволены. В марте 1938 года Гитлер осуществил первую часть этого плана, поглотив Австрию в составе Рейха.

В ТЕЧЕНИЕ НЕСКОЛЬКИХ ДНЕЙ после захвата Австрии Германией из Вены приходили сообщения о зверствах, которым подвергались евреи. Эти сообщения были мрачной новостью, но к тому времени они уже не вызывали удивления. Расовая политика нацистов к 1938 году не была секретом. В маниакальном трактате Гитлера «Майн кампф» 1924 года была создана фантастическая сеть, связывающая «международное еврейство» и «большевистский заговор», которая стала центральным постулатом нацистской идеологии. Сразу же после прихода к власти в 1933 году нацисты начали преследовать полумиллионное еврейское население Германии. Они организовывали бойкот еврейских предприятий, а нацистские молодчики открыто издевались над евреями на улицах. Нюрнбергские законы 1935 года ещё туже затянули петлю, запретив евреям работать в самых разных сферах и существенно ограничив их гражданские права. Когда немцы поглотили Австрию, они наложили все эти ограничения ещё на 190 000 евреев. Столкнувшись с нищетой и ещё худшими условиями, тысячи евреев попытались бежать от распространяющейся нацистской угрозы. В то время как немецкие войска веером проходили по Вене, три тысячи евреев в день обращались за визами для въезда в Соединенные Штаты. К тому времени в американском консульстве в Штутгарте, уполномоченном выдавать 850 виз в месяц, скопилось около 110 000 заявок на визу.

Американская пресса уже давно писала о жестоком обращении нацистов с евреями. Многочисленные статьи и две книги Дороти Томпсон «Беженцы: Анархия или организация» (1938) и «Пусть говорят записи» (1940), стали особенно язвительным обвинением как нацистской мизантропии, так и американской апатии. Ярость нацистского антисемитизма не имела сравнительно злобного американского аналога, даже септические разглагольствования отца Кофлина против «сделки с евреями» или разрозненные излияния горстки других ненавистников. Американское общество 1930-х годов не было свободно от пятна антисемитизма, но большинство американцев, как евреев, так и неевреев, в целом осуждали нацистский расизм. И хотя частные организации и государственные чиновники в Соединенных Штатах выражали тревогу по поводу тяжелого положения евреев в немецкой Европе, немногие ещё понимали геноцидные последствия нацистской расовой идеологии, и ещё меньше людей находили средства для эффективного протеста. Как часто случалось в это меланхоличное десятилетие, сочувствие не доходило до конкретной поддержки.

Иногда сочувствие останавливалось даже на символических жестах. Когда Гитлер постановил, что ни один немецкий еврей не будет допущен к участию в Олимпийских играх 1936 года в Берлине, несколько американских спортивных организаций предложили бойкотировать это мероприятие. Почти год в американском спортивном сообществе бушевали дебаты по поводу участия в Берлинских играх, в процессе которых широкие слои общественности узнали о глубинах нацистской жестокости. Но на официальном голосовании в декабре 1935 года Любительский атлетический союз, американская спортивная бюрократия, с большим трудом отклонила резолюцию о бойкоте. Американский олимпийский комитет, возглавляемый Эвери Брундажем, поощрял участие американских спортсменов, придавая некую ауру легитимности гитлеровскому режиму и упуская возможность, как заметила газета Washington Post, «дать немцам понять, что внешний мир думает об их нынешних правителях».[680]

Разногласия среди почти пяти миллионов американских евреев также мешали поиску полезных инструментов для смягчения расовой политики Гитлера. Как степень надвигающейся опасности, так и методы борьбы с ней были вопросами, вызывавшими резкие разногласия и обострявшими старые противоречия среди американских евреев. Американский еврейский конгресс, возглавляемый раввином Стивеном Уайзом, представлял массы восточноевропейских евреев, хлынувших в Соединенные Штаты начиная с 1890-х годов. Будучи социалистами в политике, ортодоксами в религии и сионистами в своих устремлениях, в 1930-х годах они организовывали кампании по бойкоту немецких товаров, устраивали шуточные суды над Гитлером в нескольких американских городах и добивались смягчения американских иммиграционных законов, чтобы в США могло въехать больше еврейских беженцев. Но Американский еврейский комитет, более старый и умеренный орган, проявлял взвешенную осторожность, характерную для его в основном немецко-еврейских избирателей. Их американские корни уходят далеко в девятнадцатый век. Консервативные в политике, приверженцы реформированного иудаизма, если они вообще исповедовали свою веру, и в целом хорошо ассимилированные, они выступали как против бойкота немецких товаров, так и против шуточных судебных процессов. Они также были умеренны в своей поддержке политики, которая привела бы в Соединенные Штаты большое количество дополнительных евреев — в частности, больше восточноевропейских евреев того типа, чье недавнее прибытие уже оказалось тревожным для старого немецко-еврейского истеблишмента. Уолтер Липпманн, возможно, самый известный американский политический комментатор того времени, стал примером немецко-еврейских настроений, когда написал, что «богатые, вульгарные и претенциозные евреи наших больших американских городов являются… настоящим источником антисемитизма». Американский еврейский комитет даже с опаской относился к предложениям объединить американскую еврейскую общину в единую организацию, боясь подтвердить антисемитскую пропаганду о еврейском «государстве в государстве» и вызвать шквал репрессий. Самое главное, мало кто из евреев любого толка, как в Америке, так и в других странах, включая Германию, и мало кто из язычников, если на то пошло, в полной мере осознавал силу систематического натиска на еврейство, который вскоре развяжет Гитлер. Да и как её можно было понять? Поколения спустя моральная чудовищность того, что стало известно как Холокост, все ещё болезненно трепетала в сознании мира, являясь жуткой иконой способности человечества к злодеяниям. Тем временем, как сказал один еврейский комментатор в 1933 году, «Что ещё мы можем сделать, кроме как кричать? Еврейская сила заключается в крике… Мы бессильны».[681] Ограниченное невежеством, а также апатией и антисемитизмом, правительство Рузвельта считало себя бессильным и с юридической точки зрения. «Немецкие власти обращаются с евреями позорно», — заметил Рузвельт ещё в 1933 году, когда отправил Уильяма Э. Додда в качестве своего посла в Германию. «Все, что мы можем сделать, чтобы смягчить общее преследование путем неофициального и личного влияния, должно быть сделано», — наставлял Додда президент. «Но это также не дело правительства», — предостерег Рузвельт. «Мы ничего не можем сделать, кроме как для американских граждан».[682]

Но если Соединенные Штаты мало что могли сделать для евреев внутри Германии, не могли ли они открыть свои двери для тех, кто пытался покинуть страну? После объявления Нюрнбергских законов в сентябре 1935 года губернатор Нью-Йорка Герберт Леман, видный еврейский лидер и обычно близкий политический союзник Рузвельта, предложил удвоить число немецких евреев, ежегодно принимаемых в США, с двадцати пятисот до пяти тысяч — «почти ничтожное число», отметил Леман. Рузвельт сочувственно ответил, что консульским работникам было дано указание предложить «самое внимательное внимание и самое щедрое и благоприятное обращение, какое только возможно по законам страны».[683] Число немецко-еврейских иммигрантов росло скромно, но все же оставалось «незначительным». Иммигранты любого вероисповедания из Германии составили около шести тысяч человек в 1936 году и одиннадцать тысяч в 1937 году.[684]

Почему же потенциальный поток беженцев так и остался струйкой? Объяснение отчасти кроется в пересечении нацистской политики с теми «законами страны», о которых Рузвельт напоминал Леману. Нацистские правила жестко ограничивали сумму денег, которую уезжающий еврей мог вывезти из Германии. Уже в 1934 году эта сумма была снижена до эквивалента четырех долларов, что, по сути, делало нищим любого еврея, пытающегося покинуть страну. В Соединенных Штатах иммиграционные законы запрещали выдавать визы лицам, которые «могут стать общественным достоянием». Герберт Гувер в 1930 году приказал консульским работникам строго применять этот пункт, поскольку в Америке обострился кризис безработицы. В сложившихся обстоятельствах лишь немногие систематически обедневшие немецкие евреи могли претендовать на получение визы.

Конгрессмен Эммануэль Селлер, представлявший округ Бруклина, где проживало много евреев, критиковал консульскую службу Госдепартамента за то, что её «сердцебиение заглушено протоколом», но даже после того, как в 1935 году администрация Рузвельта либерализовала правила получения виз, проблема осталась.[685] Её глубинные корни лежали не в технических тонкостях консульских процедур, а в широко распространенных антииммиграционных настроениях и особенно в самой природе Закона о национальном происхождении 1924 года, который регулировал всю американскую иммиграционную политику. Этот закон ограничивал политику Рузвельта в отношении беженцев так же жестко, как законы о нейтралитете ограничивали его дипломатию. Он устанавливал потолок в 150 000 иммигрантов в год, а квоты распределялись по странам на основе пропорционального присутствия той или иной национальности в переписи населения 1920 года. Квоты не могли быть распределены между странами — то есть неисполненная квота Великобритании не могла быть передана Германии. Более того, закон 1924 года не давал официального представления о «беженцах» и, соответственно, не предусматривал предоставления убежища жертвам религиозных или политических преследований. Американский вклад в решение надвигающейся катастрофы европейского еврейства был невозможен без пересмотра этих количественных ограничений или, как минимум, без внесения поправок в закон, освобождающих от системы квот лиц, которые были определены как беженцы. Ни то, ни другое не представлялось вероятным. Страна фактически закрыла свои двери для дальнейшей массовой иммиграции в 1924 году. Сейчас, в разгар Великой депрессии, она была не в том настроении, чтобы менять своё мнение и снимать барьеры. Постоянная безработица, резко обострившаяся во время «рузвельтовской рецессии» 1937–38 годов, представляла собой железное препятствие на пути к открытию ворот для новых иммигрантов любого происхождения. А в мире 1938 года объявление о предоставлении убежища беженцам могло вызвать массовый еврейский исход — или изгнание — из таких стран, как Польша и Румыния, которые слишком хотели объявить свои многомиллионные еврейские семьи «лишними» и избавиться от них навсегда. Польские чиновники даже намекнули, что с радостью устроили бы погромы, чтобы продемонстрировать остроту собственной еврейской «проблемы».

Вскоре после аншлюса Австрии Рузвельт расширил границы президентских полномочий, приказав объединить немецкие и австрийские квоты и ускорить рассмотрение заявлений на получение еврейских виз — меры, которые позволили примерно пятидесяти тысячам евреев вырваться из рук нацистов в течение следующих двух лет. Он не питал иллюзий относительно политических рисков. «Узколобые изоляционисты», — признался он брату губернатора Лемана, — «могут использовать этот наш шаг в чисто партийных целях». В то же время президент призвал провести международную конференцию для обсуждения надвигающегося кризиса с беженцами, осторожно отметив в своём приглашении, что «ни одна страна не должна принимать большее число эмигрантов, чем разрешено её действующим законодательством». Леман отправил Рузвельту единственное слово: «Великолепно!». Рузвельт ответил: «Я только хотел бы сделать больше». В итоге его инициатива оказалась ничтожно мала.[686]

Конференция беженцев собралась во французском курортном городке Эвианле-Бен на берегу Женевского озера 6 июля 1938 года. Ещё до того, как делегаты собрались, перспективы полезных действий казались туманными. Швейцария, опасаясь провоцировать своего могущественного немецкого соседа, попросила не выступать в качестве принимающей страны. Великобритания согласилась принять участие в конференции только при условии, что Палестина, историческая родина евреев и давний объект сионистской агитации, не будет обсуждаться. Делегаты из нескольких латиноамериканских государств, которые многие рассматривали как возможные места для переселения евреев, прямо отвергли все подобные идеи. «Предложения, которые могут поставить под угрозу прочную основу нашей ибероамериканской личности [и] нашей католической традиции, — заявила одна из перуанских газет, — не найдут поддержки в Латинской Америке». Шеф нацистской пропаганды Йозеф Геббельс заявил: «Если есть страна, которая считает, что у неё недостаточно евреев, я с радостью передам ей всех наших евреев». Гитлер объявил, что «готов предоставить всех этих преступников в распоряжение этих стран, все, что меня волнует, даже на роскошных кораблях». Конференция закончилась с хныканьем. Единственным её ощутимым результатом стало создание Межправительственного комитета по политическим беженцам (МКПБ). Расположенный в Лондоне и возглавляемый американцем, соотечественником Рузвельта Джорджем Рубли, МПК провел следующие несколько месяцев, ведя витиеватые переговоры с нацистами о выкупе немецких евреев за столь необходимую иностранную валюту.[687]

Проблема, куда переселить евреев Германии, оказалась непреодолимым препятствием. Одна нацистская газета заявила: «Мы открыто заявляем, что нам не нужны евреи, в то время как демократические страны продолжают утверждать, что готовы их принять, а потом оставляют гостей на морозе! Разве мы, дикари, не лучше людей, в конце концов?» Газета «Ричмонд (Вирджиния) Ньюс Лидер» одиноким голосом критиковала администрацию Рузвельта за то, что она «довольствуется дружескими жестами и добрыми словами… Некоторым из нас, — заключала газета, — немного стыдно за нашу страну». Однако опрос, проведенный Fortune в 1938 году, показал, что менее 5 % американцев готовы повысить иммиграционные квоты для приёма беженцев. Более двух третей согласились с тем, что «при нынешних условиях мы должны стараться не пускать их». Депрессия способствовала укреплению изоляционизма духа, своего рода морального оцепенения, которое сковывало американский гуманизм так же жестко, как политический изоляционизм сковывал американскую дипломатию.[688] Новая вспышка нацистской жестокости вскоре показала трагическую бесполезность Эвиана. 7 ноября 1938 года семнадцатилетний беженец из Германии застрелил немецкого дипломата в Париже. Репрессии последовали незамедлительно. Гитлеровское правительство организовало погром, который разразился по всей Германии в ночь с 9 на 10 ноября. Нацистские головорезы грабили еврейские дома, жгли синагоги, громили еврейские магазины, убивали десятки евреев и арестовали около двадцати тысяч еврейских «преступников». Эта официально санкционированная оргия грабежей, поджогов и убийств, получившая название «Хрустальная ночь» из-за осколков стекла, усыпавших улицы Германии утром 10 ноября, ещё не успела осушить флаконы нацистского гнева. Два дня спустя немецкое правительство с безумной жестокостью объявило, что материальный ущерб, нанесенный во время «Хрустальной ночи», будет возмещен путем взимания с евреев огромного «искупительного штрафа». В то же время оно распорядилось закрыть все еврейские торговые заведения. Несколько недель спустя правительство объявило о конфискации всего еврейского имущества.

Эти варварства возмутили многих американцев. Протестующие угрожали взорвать немецкое консульство в Нью-Йорке, на что мэр города Фиорелло Ла Гуардиа ответил назначением на охрану полностью еврейского полицейского подразделения. Герберт Гувер, Эл Смит, Альф Лэндон, Гарольд Икес и другие видные деятели выступили по радио с осуждением ночного ужаса Германии. Немецкий посол в Вашингтоне сообщил в Берлин, что «Хрустальная ночь» вызвала ураган осуждения в американской прессе, которая «без исключения негодует против Германии… От нас начинают отворачиваться даже те респектабельные патриотические круги, которые были дотоле… антисемитскими по своему мировоззрению».

Рузвельт предпринял все возможные меры. Он отозвал американского посла Хью Вильсона из Берлина для «консультаций», но Вильсон так и не вернулся на свой пост. (Немцы в ответ отозвали своего посла из Вашингтона.) Вновь расширив границы президентских полномочий, Рузвельт своим указом продлил визы примерно пятнадцати тысячам немецких и австрийских граждан, уже проживавших в США, в том числе великому физику-эмигранту Альберту Эйнштейну. Выступая перед репортерами через пять дней после Хрустальной ночи, президент остроумно заявил, что ему «с трудом верится, что такое может происходить в цивилизации двадцатого века». Однако привычные политические ограничения удержали Рузвельта от более решительных мер. «Не могли бы вы порекомендовать ослабить наши иммиграционные ограничения, чтобы еврейские беженцы могли быть приняты в этой стране?» — спросил один из репортеров. «Это не рассматривается», — ответил Рузвельт. «У нас есть система квот».[689]

Хрустальная ночь стала причиной нескольких попыток изменить систему квот. Конгрессмен Сэмюэл Дикштейн выступил автором закона, который «закладывал» будущие квоты, ускоряя еврейскую иммиграцию за счет того, что беженцы 1938 и 1939 годов могли предвосхитить квоты на 1940 и 1941 годы. Сенатор от Нью-Йорка Роберт Вагнер и представитель Эдит Нурс Роджерс от Массачусетса представили законопроект, разрешающий въезд двадцати тысячам немецких детей в возрасте до четырнадцати лет вне рамок квоты. Эммануил Целлер пытался добиться освобождения от ограничений квоты для расовых или религиозных беженцев. Все эти предложения оказались тщетными. В январе 1939 года две трети опрошенных заявили, что выступают против законопроекта Вагнера-Роджерса о приёме малолетних детей. (Когда в вопрос было внесено уточнение о приёме еврейских детей, число противников несколько снизилось — до 61 %). В середине 1939 года опрос Fortune спросил: «Если бы вы были членом Конгресса, проголосовали бы вы „за“ или „против“ по законопроекту, открывающему двери… для большего числа европейских беженцев?». Восемьдесят пять процентов протестантов, 84 процента католиков и поразительные 25,8 процента евреев ответили «нет». Американцы могут протянуть свои сердца к жертвам Гитлера, но не руки.[690]

События середины 1939 года наглядно продемонстрировали потенциально смертоносные последствия системы квот. В то время как евреи Европы устремились к стремительно закрывающимся выходам из гитлеровского рейха, развился циничный бизнес по продаже виз, особенно ухватистыми латиноамериканскими чиновниками при попустительстве гестапо. Сотни отчаявшихся беженцев с визами сомнительной легальности набивались на корабли в поисках убежища в Новом Свете. Многие страны назначения просто отказывались выполнять визы. Мексика, Парагвай, Аргентина и Коста-Рика отказали во въезде прибывшим евреям по документам, проданным коррумпированными чиновниками в их европейских консульствах.

Одно из таких судов, SS St. Louis компании Hamburg-American line, вошло в гавань Гаваны 27 мая с 930 еврейскими беженцами. Кубинское правительство отказало пассажирам в высадке и осталось глухо к доводам о том, что большинство изгнанников не собирались оставаться на Кубе на постоянной основе. Более семисот из них стояли в очереди на получение разрешения на въезд в Соединенные Штаты. Они планировали оставаться на Кубе только до тех пор, пока не истечет срок их квоты на въезд в США, который мог бы наступить скорее раньше, чем позже, если бы закон Сэмюэля Дикштейна был принят.

Американские еврейские филантропы предложили внести залог, гарантирующий транзит в Соединенные Штаты, но кубинское правительство это не заинтересовало. На борту судна два пассажира покончили жизнь самоубийством. Капитан Густав Шредер отремонтировал своё судно и отплыл из Гаваны. Он с половинной скоростью двигался по восточному побережью США, пока участники переговоров умоляли Госдепартамент разрешить беженцам высадиться в одном из американских портов. В течение нескольких дней Шредер курсировал в пределах видимости Майами и других американских городов, сопровождаемый катером береговой охраны с приказом подбирать и возвращать на «Сент-Луис» всех пассажиров, которые выйдут за борт. 6 июня Шредер наконец взял обратный курс на восток, доставив свой обреченный груз обратно в Европу. Ему удалось распределить пассажиров между Британией, Францией, Голландией и Бельгией — кроме Британии, которой суждено было в течение двух лет оказаться под властью Германии и вновь подвергнуть евреев нацистским репрессиям. Яркие огни Майами остались печальным воспоминанием о том, как маняще близко они были к убежищу и спасению.

ПОКАЗАВ СВОЮ НЕСПОСОБНОСТЬ найти решение кризиса с беженцами, западные державы оказались не в состоянии противостоять следующей провокации Гитлера. Ещё весной и летом 1938 года, проглатывая Австрию, Гитлер готовился разгрызть Чехословакию. Слабая реакция демократических стран на его усиливающуюся войну против евреев только усугубила его презрение к своим противникам. Настало время нанести удар. В Чехословакии в 1938 году он намеревался устроить войну, которую описал своим высокопоставленным чиновникам в ноябре 1937 года. «Это моё непреложное решение, — заявил он в директиве от 30 мая 1938 года, — разгромить Чехословакию военными действиями в ближайшем будущем».[691] Предлогом стало предполагаемое желание более чем трех миллионов этнических немцев в Судетской области Чехословакии присоединиться к своим сородичам в Рейхе. Гитлер, высокопарно провозгласив версальский принцип самоопределения, потребовал присоединения Судетской области к Германии.

Западные державы оказались готовы принести Судетскую область в жертву на алтарь умиротворения. Чешский кризис, по словам британца Чемберлена, был «ссорой в далёкой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем».[692] В ходе двух встреч с Гитлером на юге Германии в середине сентября 1938 года, первой в Берхтесгадене и второй в Бад-Годесберге, Чемберлен согласился на постепенную, упорядоченную передачу Судетской области под контроль Германии. Но Гитлер встречал каждую уступку новой эскалацией своих требований. Он намеревался получить войну, а не просто Судетскую область. С каждым сентябрьским днём война, которую он хотел, казалась все более неизбежной. Франция призвала полмиллиона резервистов. Британцы начали рыть бомбоубежища в лондонских парках. Тогда, пойдя на последнюю, роковую уступку, Чемберлен согласился принять участие в третьей конференции 29 сентября в Мюнхене, где судьба Чехословакии должна была быть бесславно решена. Франклин Рузвельт отправил Чемберлену телеграмму из двух слов: «Хороший человек». Тем временем американский президент заверил Гитлера: «Правительство Соединенных Штатов не имеет политических интересов в Европе и не возьмет на себя никаких обязательств в ходе нынешних переговоров».[693]

Соглашение, достигнутое в Мюнхене и предусматривающее немедленное включение Судетской области в состав Германии, как гром среди ясного неба, прогремело по всему миру. На улицах Лондона огромные толпы приветствовали заявление Чемберлена о том, что Мюнхенское соглашение означает «мир в наше время». Напротив, на трибуне парламента Уинстон Черчилль назвал Мюнхенское соглашение «полным и безоговорочным поражением… Это только начало расплаты», — предупредил Черчилль. «Это только первый глоток, первое предвкушение горькой чаши, которая будет преподноситься нам год за годом, если… мы снова не восстанем и не встанем на защиту свободы, как в старые времена».[694] В Праге ошеломленные чехи смотрели на карты своего уменьшенного государства, лишённого несколькими росчерками пера богатой Судетской области. Они смотрели на это как беспомощные свидетели своего собственного национального уничтожения. В Берлине Гитлер чувствовал себя обманутым. Он стремился к войне, но вынужден был довольствоваться Судетской областью. В следующий раз его не удастся так легко подкупить.

В Вашингтоне Рузвельт сравнил британских и французских дипломатов, подписавших Мюнхенское соглашение, с Иудой Искариотом. Пока разворачивался чешский кризис, Рузвельт заваливал европейцев частными и публичными призывами к миру, а британскому послу давал туманные заверения об участии Америки в возможной блокаде Германии. Но на самом деле американский президент был бессильным зрителем в Мюнхене, слабым и лишённым ресурсов лидером безоружной, экономически раненной и дипломатически изолированной страны. Он и Америка ничего не значили на весах дипломатии — или даже хуже, чем ничего, если согласиться с мнением Идена и Черчилля о том, что более активное американское присутствие скрепило бы хребты европейских демократий. При всём моральном раздражении Рузвельта по поводу якобы безрассудного поведения Чемберлена, отрезвляющая правда заключалась в том, что, по словам историка Роберта Дивайна, «американская изоляция стала подручной европейского умиротворения».[695]

Тем не менее Мюнхенский кризис стал своего рода поворотным пунктом в американской внешней политике или, по крайней мере, в ощущении Франклином Рузвельтом неотложности роли Америки в мире. «В свете Мюнхена нам пришлось пересмотреть всю нашу программу готовности», — позже вспоминал Рузвельт. Три пункта имели наивысший приоритет. «Во-первых, сделать больший акцент на американской оси Север-Юг; во-вторых, пересмотреть закон о нейтралитете; в-третьих, использовать наше дипломатическое влияние, чтобы помешать агрессорам».[696]

Некоторые из этих целей оказались более легко достижимыми, чем другие. Делегация Соединенных Штатов на Конференции американских государств в декабре 1938 года убедила другие американские республики подписать Лимскую декларацию, обязуясь консультироваться в случае угрозы войны в любом уголке полушария. Декларация стала одним из первых ощутимых дипломатических результатов хваленой политики «доброго соседа» и представляла собой нерешительный шаг к солидарности в полушарии.

Пересмотр Закона о нейтралитете оказался более сложной задачей. В этот момент, после катастрофических выборов 1938 года, Рузвельт имел меньше влияния на Капитолийском холме, чем в конференц-зале в Лиме. Тем не менее, в своём послании «О положении дел в стране» от 4 января 1939 года Рузвельт открыл кампанию за пересмотр закона о нейтралитете. Теперь он взялся за дело, которое так долго откладывал: серьёзно просветить американский народ о надвигающейся международной угрозе. Тонко завуалированно ссылаясь на нацистские преследования евреев, Рузвельт начал своё обращение с предупреждения о том, что «штормы из-за рубежа бросают прямой вызов… религии… В делах людей наступает момент, когда они должны готовиться защищать не только свои дома, но и догматы веры и человечности, на которых основаны их церкви, их правительства и сама цивилизация. Защита религии, демократии и доброй воли между народами — это одна и та же борьба. Чтобы спасти одного, мы должны теперь решиться на спасение всех». «Мир стал маленьким, — сказал Рузвельт, — а оружие нападения таким быстрым, что ни одна нация не может быть в безопасности». Существует «множество методов, не требующих войны, — заявил президент, — которые могут защитить Америку и позволить Соединенным Штатам использовать своё влияние во благо». Первым среди этих методов был пересмотр статутов о нейтралитете. «Мы поняли, что, когда мы намеренно пытаемся законодательно закрепить нейтралитет, наши законы о нейтралитете могут действовать неравномерно и несправедливо — фактически оказывать помощь агрессору и отказывать в ней жертве, — сказал президент. — Мы не должны больше этого допускать».[697] Но не успел он начать уточнять, как именно он предлагает предотвратить это, как движение за пересмотр нейтралитета было сорвано.

Менее чем через три недели после обращения Рузвельта в южной Калифорнии разбился экспериментальный американский военный самолет. Из обломков самолета извлекли тяжело раненного французского офицера, что вызвало фурор в связи с предполагаемыми тайными президентскими соглашениями о продаже оружия в нарушение закона о нейтралитете. 31 января Рузвельт встретился с членами сенатского комитета по военным делам, чтобы унять шум. Да, сказал он, французы ведут переговоры о покупке американских военных самолетов, и они готовы платить наличными. Это выгодно американскому бизнесу и рабочим, совершенно законно и, кроме того, способствует укреплению демократии. Затем Рузвельт продолжил, взяв сенаторов под свою ответственность. Он откровенно рассказал о своей растущей убежденности в том, что Америка должна участвовать в делах Европы. «Как только одна нация станет доминировать в Европе, эта нация сможет обратиться к мировой сфере», — объяснил он. Народы на периферии Германии, и не в последнюю очередь Франция, находились в непосредственной опасности порабощения, о чём свидетельствовали примеры Австрии и Чехословакии. «Вот почему безопасность рейнской границы нас обязательно интересует», — сказал Рузвельт.

Несмотря на заверения в конфиденциальности, источник, которого Рузвельт назвал «каким-то олухом», сообщил прессе, что президент сказал, что «граница Америки проходит по Рейну». Буря обвинений в опасном интернационализме Рузвельта заставила его отказаться от пересмотра нейтралитета. Внешняя политика страны «не изменилась и не собирается меняться», — заявил Рузвельт журналистам несколько дней спустя, что полностью противоречило его заявлениям о положении дел в стране. Американский дипломат доложил Рузвельту о растущем в Европе ощущении, что быстрое и неприличное отступление президента от пересмотра нейтралитета после «пограничной войны на Рейне» дало Гитлеру и Муссолини «основания полагать, что теперь американское общественное мнение не потерпит ничего иного, кроме позиции самого жесткого нейтралитета… Наше дезавуирование очистило атмосферу в отношении Америки в том, что касается диктаторов».[698]

В 6:00 утра 15 марта 1939 года Гитлер завершил завоевание Чехословакии. Вооруженные колонны перевалили через чешскую границу и стремительно разгромили государство, ставшее печальным и недолговечным наследием Мюнхена. К ночи Гитлер триумфально проехал по Праге, как и по Вене почти год назад.

Уничтожение того, что осталось от Чехословакии, также положило конец политике умиротворения Чемберлена. В течение нескольких недель его правительство изменило курс, которого придерживалось почти два года, и объявило, что Великобритания теперь обязуется защищать Польшу, следующую предполагаемую цель Гитлера. Это британское обещание запустило механизм, который по следующему зондированию Гитлера ввергнет мир в войну.

Смертельные муки Чехословакии также оживили кампанию Рузвельта по пересмотру законов о нейтралитете. «Если Германия вторгнется в страну и объявит войну, — заметил Рузвельт на следующий день после чешского вторжения, — мы окажемся на стороне Гитлера, ссылаясь на этот закон». Отмена эмбарго на поставки оружия была крайне необходима, заявил Рузвельт, хотя он был готов оставить в силе положения закона 1937 года о наличном и безналичном обороте, срок действия которого истекал всего через несколько недель, в мае 1939 года. Рузвельт понимал, что «cash-and-carry» плохо работает на Тихом океане, где он благоприятствует Японии, но прекрасно работает в Атлантике, где богатые морские державы, Великобритания и Франция, будут его главными бенефициарами.

Администрация активно выступала за отмену эмбарго на поставки оружия. Государственный секретарь Халл неустанно лоббировал это изменение. Грядущее столкновение в Европе, предупреждал Халл, будет не просто «очередным проклятым спором из-за пограничной линии». Это будет глобальная борьба с варварством. Существующее законодательство, по словам Халла, представляло собой «жалкий маленький хвостатый, отпиленный внутренний закон», который противоречил международному праву и дипломатической практике. Оно «давало безвозмездную выгоду вероятным агрессорам». Оставить его в силе, сказал Халл, было «просто смехотворно».[699]

Даже пылкие мольбы Халла оказались недостаточными для решения этой задачи. С небольшим перевесом голосов 29 июня Палата представителей проголосовала за сохранение эмбарго на поставки оружия. В Сенате Рузвельт столкнулся с особой проблемой. В Комитете по международным отношениям заседали два сенатора, Уолтер Ф. Джордж из Джорджии и Гай М. Джиллетт из Айовы, чью неистребимую вражду Рузвельт заслужил, когда вел против них кампанию на первичных выборах демократов в 1938 году. Нежелание Джорджа и Джиллетта выполнить просьбу Рузвельта обрекало его на поражение. На встрече в Белом доме вечером 18 июля 1939 года Рузвельт и Халл в ходе ожесточенных споров умоляли лидеров Сената позволить пересмотру нейтралитета пройти через верхнюю палату. «Наше решение может повлиять не только на жителей нашей собственной страны, но и на народы всего мира», — сказал Рузвельт. Вспомнив о своих неудачных попытках добиться влияния Америки, он сказал сенаторам: «Я сделал свой последний выстрел. Думаю, у меня должен быть ещё один патрон на поясе». Его слушатели остались равнодушны. Сенатор-архисолатист Бора так решительно и высокомерно отверг предупреждения Халла о неизбежности войны, что любезный госсекретарь онемел от возмущения. Вице-президент Гарнер опросил присутствующих, одобрит ли Сенат предложение администрации. Все ответили отрицательно. «Ну что ж, капитан, — резюмировал Гарнер, обращаясь к Рузвельту, — у вас нет голосов, и это все».[700]

НЕ ЛУЧШЕ обстояли дела и с третьей из его инициатив в начале 1939 года — попыткой «использовать наше дипломатическое влияние, чтобы помешать агрессорам». 15 апреля 1939 года он направил широко разрекламированное послание Гитлеру и Муссолини. В нём он перечислил тридцать одну страну и попросил дать гарантии, что ни Италия, ни Германия не нападут на них в течение как минимум десяти лет. Муссолини не видел причин отвечать лидеру правительства, ограниченного «привычной ролью отстраненного зрителя», и с насмешкой отнес послание к «инфантильному параличу» Рузвельта. Нацистский маршал авиации Герман Геринг усмехнулся, что «Рузвельт страдает от зарождающегося психического заболевания». Гитлер тоже поначалу отказался отвечать «столь презренному существу», как Рузвельт.[701]

Вскоре, однако, фюрер увидел в призыве Рузвельта возможность сорвать политический куш. 17 апреля Министерство иностранных дел Германии задало два вопроса всем перечисленным Рузвельтом государствам, за исключением Польши, России, Великобритании и Франции: Чувствуют ли они угрозу со стороны Германии? Уполномочили ли они Рузвельта сделать своё предложение? Вооружившись их ответами, Гитлер 28 апреля предстал перед Рейхстагом и произнёс речь, которую американский журналист Уильям Ширер позже назвал «самой блестящей из всех, которые он когда-либо произносил, и уж точно самой лучшей из всех, которые этот писатель когда-либо слышал от него. По красноречию, хитрости, иронии, сарказму и лицемерию она достигла нового уровня, к которому ему больше никогда не суждено было приблизиться». В течение более чем двух часов Гитлер осыпал американского президента презрением. Он также повторил многие из аргументов американских изоляционистов: что Германия стремится лишь возместить обиды, нанесенные Версальским договором, что именно британцам нельзя доверять, что западные пропагандистские органы рисуют несправедливую картину Германии, что только он один готов сесть за стол переговоров.

Затем Гитлер перешел к конкретным вопросам Рузвельта. Как вспоминала Ширер:

Пухлые депутаты покатывались от хохота, когда фюрер с нарастающим эффектом произносил свои, казалось, бесконечные насмешки над американским президентом. Один за другим он разбирал пункты телеграммы Рузвельта, делал паузу, почти улыбался, а затем, как школьный учитель, произносил низким голосом одно слово: «Ответ» — и давал его.

Кто сорвал создание Лиги Наций, отказавшись вступить в неё? — спросил Гитлер. Америка. А как Соединенные Штаты вообще пришли к доминированию в Северной Америке? Не за столом переговоров, сказал Гитлер. Всем, кто сомневается в этом, следует обратиться к истории племени сиу. Гитлер добавил, что у него нет намерения вторгаться в Соединенные Штаты. Затем последовало выступление — одновременно резкий личный выпад в адрес Рузвельта и подкрепляющий удар по американским изоляционистам:

Мистер Рузвельт! Однажды я возглавил штат, которому грозило полное разорение… Я победил хаос в Германии, восстановил порядок и колоссально увеличил производство,[702] развил транспортное сообщение, заставил строить мощные дороги и рыть каналы, вызвал к жизни гигантские новые заводы… Мне удалось вновь найти полезную работу для всех семи миллионов безработных…

У вас, господин Рузвельт, по сравнению с ним гораздо более легкая задача. Вы стали президентом Соединенных Штатов в 1933 году, когда я стал канцлером Рейха. С самого начала вы встали во главе одного из крупнейших и богатейших государств мира… Условия, сложившиеся в вашей стране, настолько масштабны, что вы можете найти время и досуг, чтобы уделить внимание общечеловеческим проблемам… Мой мир, мистер Рузвельт… к сожалению, гораздо меньше.

По своей наглости, коварству и хитрости эта речь была чёрным шедевром. Американские изоляционисты с восторгом заявили, что это награда Рузвельта за его беспричинное вмешательство. «Рузвельт выпятил подбородок и получил по нему звонкий удар», — сказал сенатор-республиканец от Калифорнии Хайрем Джонсон, на что сенатор Най лаконично добавил: «Он сам этого просил». Эта речь также наглядно продемонстрировала полное презрение Гитлера к Соединенным Штатам. Несколько недель спустя он заявил: «Благодаря своим законам о нейтралитете Америка не представляет для нас опасности».[703]

Барабаны войны ускорили свой темп. 9 апреля Муссолини вторгся в Албанию. Через несколько дней Британия ввела воинскую повинность. Гитлер делал угрожающие жесты в сторону Польши. Британия и Франция направили дипломатические миссии в Москву, пытаясь привлечь Россию на антинацистский фронт. Эти усилия не принесли никаких результатов. Сталин рассматривал Мюнхенское соглашение как предательство интересов безопасности России, и особенно в этот поздний период он не был уверен в решимости Великобритании и Франции твёрдо противостоять Гитлеру.

Срыв советско-западных переговоров дал Гитлеру ещё одну возможность использовать разногласия между своими потенциальными противниками. В объявлении, ошеломившем весь мир, и не в последнюю очередь антифашистские левые в западных странах, 23 августа Берлин и Москва объявили о подписании пакта о ненападении. Секретные протоколы предусматривали раздел Польши и поглощение Советским Союзом стран Балтии, а также территорий Финляндии и Бессарабии. Теперь все было решено.

В Европе начался «смертельный час». В Вашингтоне один из сотрудников Госдепартамента сравнил атмосферу с «ощущением, когда сидишь в доме, где наверху кто-то умирает». Адольф Берле отметил в своём дневнике: «У меня ужасное ощущение, что я вижу, как гибнет цивилизация, ещё до её фактической гибели». Последние дни августа, писал Берле, «вызывали почти такое же ощущение, какое можно испытать, ожидая, когда присяжные вынесут вердикт о жизни или смерти примерно десяти миллионов человек».[704]

В три часа ночи 1 сентября 1939 года у постели Франклина Рузвельта в Белом доме зазвонил телефон. Это был посол Буллит, звонивший из Парижа. «Господин президент, — сказал Буллит, — несколько немецких дивизий находятся в глубине польской территории… Есть сообщения о бомбардировщиках над городом Варшава».

«Что ж, Билл, — ответил Рузвельт, — наконец-то это случилось. Да поможет нам всем Бог!»[705]

14. Агония нейтралитета

Если нас завоюют, все будут порабощены, и Соединенные Штаты останутся в одиночестве защищать права человека.

— Первый лорд Адмиралтейства Уинстон С. Черчилль, 12 ноября 1939 г.

Пока немецкие пикирующие бомбардировщики ревели над Варшавой, а немецкие танки пробивались сквозь стерню свежеубранных зерновых полей в польской Силезии, мир ненадолго и тщетно затаил дыхание, надеясь вопреки всему, что война, которая наконец-то наступила, может быть, на самом деле вовсе не наступила. Но 3 сентября, после того как Гитлер отверг британские и французские ультиматумы о выводе войск из Польши, тщетная надежда угасла. Сидя перед микрофоном на Даунинг-стрит, 10, Чемберлен объявил 3 сентября своим соотечественникам, что «эта страна находится в состоянии войны с Германией». В Париже премьер-министр Эдуард Даладье последовал его примеру несколькими часами позже.[706]

Первым публичным заявлением Рузвельта, сделанным в Вашингтоне 1 сентября, стала просьба ко всем воюющим сторонам воздержаться от «бомбардировок с воздуха гражданского населения или неукрепленных городов» — призыв, в котором отразился ужас перед воздушной мощью, овладевший тогда всеми умами, и заявление, которое в итоге стало ироничным в свете ядерной кульминации войны в Хиросиме и Нагасаки почти шесть лет спустя. Вечером 3 сентября Рузвельт также вышел на радио, чтобы провести ещё одну из своих ставших уже привычными «Бесед у камина». «До четырех тридцати часов утра я надеялся, что какое-то чудо предотвратит разрушительную войну в Европе и положит конец вторжению Германии в Польшу, — сказал президент. Теперь, когда война пришла безвозвратно, объявил Рузвельт, „его страна останется нейтральной“. Но, — категорически добавил Рузвельт, — я не могу требовать, чтобы каждый американец оставался нейтральным и в мыслях… Даже нейтрального нельзя просить закрыть свой разум или закрыть свою совесть».[707]

Заявление президента резко контрастировало с призывом Вудро Вильсона, прозвучавшим в начале Великой войны в 1914 году, о том, что его соотечественники должны быть «беспристрастны как в мыслях, так и в действиях». К концу 1939 года мало кто мог сомневаться в симпатиях американцев. Разум и совесть Америки были настроены решительно против Гитлера. Опрос Гэллапа, проведенный в октябре, показал, что 84 процента респондентов были за Элли и только 2 процента — за Германию. Но как и в течение полудесятилетия неспокойного мира, так и в военное время моральные симпатии не дотягивали до вооруженной поддержки. Хотя Рузвельт в своей «Беседе у камина», возможно, допускал и даже поощрял союз Америки с Великобританией и Францией, он также заявил, что «Соединенные Штаты будут держаться в стороне от этой войны… Пусть ни один мужчина или женщина, — сказал он, — не говорит бездумно или лживо о том, что Америка пошлет свои армии на европейские поля».[708]

Встречаясь со своим кабинетом во второй половине дня 1 сентября, Рузвельт рефлекторно придерживался подхода «методы — короткая война», который он изложил около восьми месяцев назад. Он снова и снова повторял: «Мы не собираемся вступать в войну». Когда специалисты военного министерства предложили собрать достаточно большую армию, чтобы поддержать возможные американские экспедиционные силы в Европе, Рузвельт прервал их: «Вы можете основывать свои расчеты на армии в 750 000 человек [численность армии в то время составляла около 175 000 человек], ибо, что бы ни случилось, мы не будем посылать войска за границу. Мы должны думать только о защите этого полушария».[709]

Разумеется, Рузвельту также нужно было подумать о том, как именно он может снабдить Британию и Францию средствами борьбы с Гитлером. Обеспечение демократических стран боеприпасами составляло суть политики «методов короткой войны». Поиск средств для этого был главной внешнеполитической проблемой, над которой Рузвельт бился с момента своей неудачной попытки изменить первый закон о нейтралитете в 1935 году. Президент уже давно дал понять европейским лидерам о своих общих намерениях, хотя с американским народом он был заметно менее откровенен, и, если уж на то пошло, был крайне нереалистичен в своих сигналах европейцам. В конце 1938 года, после мюнхенского фиаско, он в частном порядке пообещал премьер-министру Чемберлену, что «в случае войны с диктаторами за ним будут стоять промышленные ресурсы американской нации», хотя он, как и Чемберлен, знал, что грозные юридические и политические препятствия стоят на пути любых серьёзных усилий по выполнению этого обещания. Примерно в то же время, тайно встречаясь в Гайд-парке с французским финансистом Жаном Монне, Рузвельт набросал сложную, даже фантастическую схему обхода американского закона о нейтралитете: в случае войны, предлагал Рузвельт, американские заводы в Детройте и Ниагара-Фолс будут переправлять моторы и планеры через границу в Канаду, где их можно будет собрать и перегнать в качестве боевых самолетов.

Реализация этой затеи нарушила бы президентскую клятву соблюдать закон и почти наверняка подвергла бы Рузвельта требованиям изоляционистов об импичменте. То, что Рузвельт даже допускал подобные мысли, говорит об отчаянии, до которого его довели изоляционистские требования.

Та же одержимость воздушной мощью, которая легла в основу просьбы Рузвельта избежать бомбардировок городов, определяла и многие рассуждения президента об американской стратегии. О Рузвельте говорили, что он играл с военно-морским флотом так, как другой человек мог бы играть с игрушечными поездами. Он занимал должность помощника министра военно-морского флота, украшал свой кабинет в Белом доме гравюрами с изображением исторических военных кораблей и регулярно брал военные суда для президентских «отпусков» на море. Однако при всей своей привязанности к флоту Рузвельт был, пожалуй, ещё более восторженным защитником воздушного флота. Авиация — особенно авиация, поставляемая европейским демократиям с американских заводов, — казалась идеальным инструментом, с помощью которого исторически изоляционистские и хронически депрессивные Соединенные Штаты могли реализовать стратегию короткой войны. Даже более эффективно, чем корабли, широкомасштабные самолеты могли патрулировать океанские просторы и держать боевые действия далеко от берегов Нового Света. Бомбардировочные рейды с глубоким проникновением могли наносить удары гораздо дальше в сердце врага, чем могли достичь даже самые большие морские орудия. Несколько тысяч бомбардировщиков, пилотируемых несколькими тысячами летчиков, могли нанести урон, во много раз превышающий урон сухопутных войск численностью в миллион человек, и при этом обойтись меньшими человеческими жертвами. А строительство бомбардировочных машин для огромного воздушного флота оживило бы американскую экономику, дав работу бесчисленному количеству рабочих.

Всегда восприимчивый к новинкам, Рузвельт легко поддался соблазнительной логике воздушной войны. Во время Мюнхенского кризиса он рассуждал о том, что «удары по Германии с воздуха» сломят моральный дух немецкого народа. «Такая война, — утверждал Рузвельт, — обойдется дешевле, будет означать сравнительно мало жертв и с большей вероятностью приведет к успеху, чем традиционная война на суше и на море».[710] На судьбоносной встрече со своими военными советниками в Белом доме 14 ноября 1938 года Рузвельт изложил свой необычайно амбициозный план развития американской авиационной промышленности, достаточной для оснащения британцев и французов и содержания десятитысячных американских военно-воздушных сил. Для него урок унижения Чемберлена в Мюнхене был очевиден. Как лаконично выразился Уильям Буллит, «мораль такова: Если у вас достаточно самолетов, вам не нужно ехать в Берхтесгаден». Рузвельт согласился. «Если бы этим летом у нас было 5000 самолетов и возможность немедленно производить 10 000 в год, даже если бы мне пришлось просить у Конгресса разрешения продать или одолжить их странам Европы», — сказал Рузвельт, — «Гитлер не осмелился бы занять ту позицию, которую он занял». Генерал армейского авиационного корпуса Х. Х. «Хэп» Арнольд ликовал по поводу такого одобрения президента: «Самолеты — сейчас, и много самолетов!» — так Арнольд охарактеризовал позицию Рузвельта. «Президент прямо высказался за воздушную мощь… [Расширение американских наземных сил] не испугало бы Гитлера ни на йоту! Ему нужны были самолеты».[711] В соответствии с этой целью в январе 1939 года Рузвельт обратился к Конгрессу с просьбой о выделении специальных ассигнований в размере 300 миллионов долларов на строительство самолетов. Эта просьба ознаменовала собой весьма скромное начало программы перевооружения, которая со временем выльется в лавину оружия.

Когда началась стрелковая война, все последствия этой лавины все ещё оставались далеко за горизонтом будущего. К концу 1939 года заманчивые предложения Рузвельта Чемберлену и Монне в 1938 году, а также его экстравагантные планы по расширению американской авиационной промышленности оказались малоэффективными. Тайные предложения президента о помощи Британии и Франции исключали какой-либо сдерживающий эффект на Гитлера, как едко заметил историк Дональд Уотт, по той простой причине, что «сдерживание и секретность — понятия в значительной степени несовместимые».[712] Более того, щедрые амбиции Рузвельта в отношении воздушного корпуса привели в замешательство большинство американских военных лидеров, за исключением Хэпа Арнольда. Они предпочитали сбалансированные силы, в которых наземные, морские и воздушные вооружения развивались бы пропорционально и развертывались согласованно. «Что мы будем делать с пятнадцатью тысячами самолетов?» гневно вопрошал начальник штаба армии Малин Крейг. Ещё больше их беспокоило нетерпение президента поставить самолеты европейцам в то время, когда американские войска испытывали жалкий недостаток сил. «Ты так не думаешь, Джордж?» невозмутимо спросил Рузвельт заместителя Малина, генерала Джорджа К. Маршалла, по завершении президентской подачи 14 ноября 1938 года на поставку самолетов в Европу. «Простите, господин президент, но я с вами не согласен», — холодно ответил Маршалл. Это был последний раз, когда Рузвельт обратился к Маршаллу, тщательно соблюдавшему формальности, по имени.

Джордж Маршалл имел привычку прямо говорить со своими начальниками. Будучи молодым капитаном в составе американских экспедиционных сил во Франции в 1917 году, он осмелился поправить генерала Джона Дж. Першинга перед группой сослуживцев. В ответ Першинг назначил Маршалла своим главным помощником. Но, несмотря на помазание легендарного Першинга, Маршалл, как и почти все офицеры в межвоенные годы, томился в бесцельной армии мирного времени, где продвижение по службе было медленным, а действия редкими. Он оставался подполковником в течение одиннадцати лет. Он безропотно принял ряд, казалось бы, тупиковых назначений: в крошечный гарнизон армии США в Тяньцине (Китай), в Национальную гвардию штата Иллинойс и даже в Гражданский корпус охраны природы. Однако везде он производил неизменное впечатление выдающегося солдата. Его прямота, острый аналитический ум, неприукрашенная речь и гранитное постоянство вызывали восхищение, граничащее с благоговением. Не один из его командиров, отвечая на обычный вопрос в отчете об эффективности, хотели бы они, чтобы Маршалл служил под их началом в бою, отвечал, что предпочел бы служить под его командованием — высший солдатский комплимент. Маршалл был ростом чуть меньше шести футов, прямолинейный, неизменно корректный, безупречно контролирующий себя и решительно мягкий в общении. Большинство сослуживцев видели лишь мимолетные проблески его потенциально вулканического темперамента. «Я не могу позволить себе разозлиться, — сказал он однажды жене, — это было бы смертельно». В 1938 году, в возрасте пятидесяти восьми лет, Маршалл стал начальником Отдела военных планов, а затем заместителем начальника штаба при Малине. В знаменательную дату 1 сентября 1939 года Рузвельт возвел его в ранг начальника штаба армии. К тому времени он был проницательным, даже безжалостным судьей людей. Он занялся просеиванием дряхлеющего офицерского корпуса армии, чтобы выявить лидеров, которые смогут сражаться и победить в следующей войне. Он также решил, что не сможет выполнять свою работу должным образом, если позволит себе соблазниться легендарным рузвельтовским обаянием. По слухам, он дал торжественную клятву никогда не смеяться над шутками президента.[713]

Каменный ответ Маршалла Рузвельту 14 ноября 1938 года положил начало затяжным дебатам между президентом и его главнокомандующими о конкурирующих потребностях союзных и американских вооруженных сил в ограниченном объеме американского военного снаряжения. Многие факторы сговорились, чтобы этот объем был небольшим: упорная вера в то, что конфликт находится далеко и является чьим-то делом, или что его ещё можно предотвратить вообще; чувствительность изоляционистов из Конгресса к любому намеку на более активную международную роль Америки; ограничения традиционной фискальной ортодоксии. Все эти соображения долгое время исключали любые просьбы Рузвельта о выделении значительных военных и военно-морских ассигнований. Общий объем ассигнований на национальную оборону в 1940 финансовом году составил всего 1,3 миллиарда долларов, что на 50 процентов больше, чем в 1939 году, но все равно составляет лишь одну седьмую часть федерального бюджета. В январе 1940 года Рузвельт попросил увеличить ассигнования на 1941 финансовый год до 1,8 миллиарда долларов, и Конгресс немедленно приступил к сокращению даже этой скромной суммы. В любом случае, сенсационные обвинения Комитета Ная в наживе на Первой мировой войне заставили многие корпорации с опаской относиться к заказам на вооружение. Оборонный бюджет 1939 года предусматривал финансирование всего 250 самолетов В–17 «Летающие крепости», разработанных в 1935 году в качестве главного американского дальнего бомбардировщика, а армия разместила заказы всего на семьдесят в–17 в 1940 финансовом году. Фактическое производство ещё больше отставало от грандиозных представлений президента о могучем воздушном флоте. В мае 1940 года на вооружение поступило всего пятьдесят два В–17.[714]

Что касается зарубежных закупок, то, несмотря на активное содействие Рузвельта, европейские заказы на самолеты оставались весьма скромными по масштабам. Союзники по понятным причинам опасались зависеть от источника критически важных поставок, который по закону должен был иссякнуть в момент начала официальных военных действий. Рассчитывая на затяжную войну и вдвойне лишённые права (по закону Джонсона о дефолте по долгам и положениям Закона о нейтралитете о наличных деньгах) обращаться за кредитами в Соединенные Штаты, они также не решались исчерпать свои драгоценные долларовые и золотые запасы. Они также беспокоились о политических последствиях, связанных с провоцированием ответной изоляционистской реакции, если окажется, что они нарушают дух Закона о нейтралитете. К середине 1939 года французы и британцы вместе заключили контракты всего на пятнадцать сотен самолетов.[715] Когда началась война, Соединенные Штаты сами были безоружны и вносили лишь незначительный вклад в оснащение европейских демократий боеприпасами. В результате, по словам заместителя государственного секретаря Самнера Уэллса, получился «кошмар разочарования». У правительства «не было никаких средств, — объяснял Уэллс, — кроме войны, против которой в подавляющем большинстве случаев выступало американское общественное мнение, чтобы отвлечь или остановить мировой катаклизм и угрозу самому выживанию этой страны».[716] Стратегия короткой войны, другими словами, на практике оказалась совсем не стратегией.

Используя скудную свободу действий, которую позволял ему закон, Рузвельт отложил официальное признание европейской войны до 5 сентября 1939 года, чтобы позволить Великобритании и Франции вывезти из американских портов некоторые ранее заказанные грузы. Затем он издал две прокламации о нейтралитете: одна, как и прокламация Вильсона в 1914 году, соответствовала традиционному международному праву, а другая была предписана Законом о нейтралитете 1937 года. Последняя декларация накладывала железное эмбарго на все «оружие, боеприпасы или орудия войны», включая «самолеты в разобранном, собранном или разобранном виде», а также «пропеллеры или воздушные винты, фюзеляжи, корпуса, крылья, хвостовые части [и] авиационные двигатели». Теперь союзники не могли легально купить в Соединенных Штатах ни одного патрона, не говоря уже об огромных роях боевых самолетов.

Из Лондона посол Кеннеди сообщил, что британские официальные лица «подавлены до глубины души» тем, что на закон о нейтралитете была сделана ссылка. Из Парижа Буллит писал: «Конечно, очевидно, что если Закон о нейтралитете останется в его нынешней форме, то Франция и Англия быстро потерпят поражение». Отмена закона теперь стала главным приоритетом Рузвельта. «Я почти буквально хожу по яйцам, — писал Рузвельт, — ничего не говорю, ничего не вижу и ничего не слышу», пока он пытался протащить пересмотр закона о нейтралитете через коварный законодательный процесс. 13 сентября, почти через две недели после начала боевых действий в Польше, и после тонких политических переговоров с ключевыми законодателями, он призвал созвать специальную сессию Конгресса 21 сентября для рассмотрения вопроса о пересмотре нейтралитета.[717]

Несмотря на взвешенную осторожность президента, объявление о специальной сессии Конгресса мгновенно активизировало сторонников изоляции. 14 сентября сенатор Бора выступил в эфире с грозным предупреждением о том, что нарушение закона о нейтралитете непременно приведет к окончательному развязыванию американской войны (это предсказание оказалось верным). На следующий день знаменитый авиатор Чарльз Линдберг выступил по радио с первой из нескольких пламенных речей против пересмотра нейтралитета. «Судьба этой страны не требует нашего участия в европейских войнах», — сказал Линдберг. «Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, где лежат наши истинные границы. Что ещё мы можем просить, кроме Атлантического океана на востоке и Тихого океана на западе…? Океан — это грозная преграда даже для современных самолетов». Линдберг, отец Чарльз Кофлин и несколько сенаторов-изоляционистов заполнили эфир обличениями предстоящей просьбы Рузвельта о внесении поправок в закон 1937 года. В считанные дни их кампания завалила офисы конгресса более чем миллионом телеграмм, писем и открыток с антиревизионистскими призывами.[718] После шести недель ожесточенных дебатов Конгресс наконец отправил пересмотренный законопроект о нейтралитете в Белый дом. Голосование по законопроекту проиллюстрировало значительные изменения в политической геометрии, произошедшие со времен славы «Нового курса». В Сенате большинство бывших прогрессивных республиканских союзников Рузвельта по внутренней политике покинули его. В Палате представителей южные демократы проголосовали 110–8 голосов в пользу пересмотра, наглядно продемонстрировав, насколько внешняя политика президента теперь зависела не от либеральной коалиции, законодательно оформившей «Новый курс», а от традиционно консервативного южного ядра его партии, которое было в значительной степени враждебно настроено против дальнейших внутренних реформ.

Рузвельт подписал пересмотренный Закон о нейтралитете 4 ноября 1939 года. Он сиял перед камерами кинохроники, ставя своё имя на документе, и демонстративно вручал торжественные ручки спонсорам законопроекта в конгрессе. Однако, несмотря на эту президентскую браваду, новый закон о нейтралитете в лучшем случае представлял собой лишь частичную победу стратегии «короткой войны». Закон действительно отменил эмбарго на поставки оружия. Воюющие державы теперь могли размещать в США заказы на военные материалы, включая боевые самолеты. Но у изоляционистов из Конгресса все ещё оставалось достаточно сил, чтобы заплатить за эту уступку высокую цену: они восстановили положения закона 1937 года о наличных деньгах и перевозках, срок действия которых истек в мае 1939 года. Кредиты воюющим сторонам были категорически запрещены — как из Казначейства США, так и от частных банкиров. Покупатели оружия и боеприпасов должны были произвести полную оплату наличными и получить право собственности до того, как товар покинет американские доки, а грузы могли перевозиться только на иностранных судах. Подчеркивая непримиримую решимость американских законодателей избежать инцидента, чреватого войной, новый закон запрещал американским торговым судам проходить через обширную «опасную зону», охватывающую большинство морских путей к западноевропейским портам, как нейтральным, так и воюющим. Северная Атлантика была историческим спасательным кругом Британии и традиционным щитом Америки. Взмахом пера 4 ноября Рузвельт очистил это море от американских кораблей лучше, чем это могли бы сделать тысячи торпед.

Этот ограниченный пересмотр закона о нейтралитете точно отражал шаткое равновесие, в котором сейчас находилась американская дипломатия. И общественное мнение, и официальная политика колебались между надеждой и страхом — надеждой на то, что с американской помощью союзники смогут победить Гитлера, и страхом, что события могут втянуть Соединенные Штаты в конфликт. Рузвельт, например, не обманывал себя относительно ужасающих последствий триумфа нацистов в Европе, но и не питал иллюзий относительно нравов своих соотечественников. «Меня беспокоит то, — признавался Рузвельт в конце декабря 1939 года своему коллеге-международнику, канзасскому газетчику Уильяму Аллену Уайту, — что общественное мнение здесь каждое утро похлопывает себя по спине и благодарит Бога за Атлантический (и Тихий) океан. Мы сильно недооцениваем серьёзные последствия для нашего собственного будущего… Поэтому, мой мудрый старый друг, моя проблема заключается в том, чтобы заставить американский народ задуматься о возможных последствиях, не пугая американский народ мыслью о том, что он будет втянут в эту войну».[719]

ОШИБКА, наступившая в Европе после вторжения Германии в Польшу, усугубила проблему Рузвельта в конце 1939 и начале 1940 года, когда перед ним встала задача просвещения американцев о реальной и настоящей опасности, с которой они столкнулись. Выполняя секретные протоколы нацистско-советского пакта, Сталин в середине сентября захватил восточную Польшу, а в конце ноября вторгся в Финляндию. Но это были относительно незначительные столкновения на далёкой восточной периферии Европы. В западной части Европы грозный немецкий вермахт, действительно великая угроза миру на Старом континенте, таинственно бездействовал. Блицкриг, или «молниеносная война», разгромившая Польшу за три недели, уступила место шести месяцам Ситцкрига — любопытной «сидячей войны», в ходе которой Гитлер закрепил свои успехи, но не начал новых военных авантюр.

В этот период Гитлер держал Париж и Лондон в напряжении, заманчиво, но в конечном итоге фальшиво предлагая мир. Союзники, со своей стороны, не проявляли склонности к захвату военной инициативы. Франция тянула время, обманутая своей верой в якобы непробиваемую линию Мажино. Британия довольствовалась налетами на немецкие города с помощью листовок. Когда последние дни 1939 года растянулись на недели, а затем и на месяцы, а на западе все ещё не было удара, Европа немного расслабилась. Английские дети, эвакуированные из Лондона под угрозой воздушных налетов в сентябре, возвращались домой к Рождеству. Даже такой воинственный британец, как Уинстон Черчилль, назначенный в начале сентября первым лордом британского адмиралтейства в кабинете Чемберлена, продолжал думать о войне скорее как о неизбежной перспективе, чем как о реальности. Уже на Рождество 1939 года он телеграфировал Франклину Рузвельту: «Вообще говоря, думаю, что война начнётся уже скоро».[720]

Когда наступил 1940 год, войны на западе все ещё не было — или было только то, что сенатор Бора с усмешкой назвал «фальшивой войной», очередное сабельное противостояние между громогласными нацистами и хитрыми демократиями, но Соединенным Штатам не о чём было беспокоиться. Среди американцев, сообщал из Вашингтона британский посол, царило ощущение «скуки от того, что грандиозная драма неограниченной воздушной войны в Европе, которой их учили ожидать, очевидно, не состоится».[721]

Странное затишье фальшивой войны на мгновение очаровало даже Франклина Рузвельта миражом урегулирования путем переговоров, прежде чем разразится страшная широкая война. Недавняя история умиротворения давала ему мало оснований для уверенности в том, что Великобритания или Франция соберут в себе политическую волю, чтобы долго противостоять Гитлеру. У него также не было оснований полагать, что британские или французские вооруженные силы смогут противостоять нацистскому джаггернауту, как только он начнёт наступать. Буллит прислал из Парижа несколько предупреждений о том, что Франция будет покорена немецкой авиацией задолго до того, как французы смогут создать свою собственную воздушную армию, с американской помощью или без неё. Из Лондона посол Кеннеди неоднократно подчеркивал, что предложения Берлина об урегулировании пагубно сказываются на морали. Чемберлен, считал Кеннеди, ещё может пойти на сделку с Гитлером. Сам Кеннеди, по сути, склонялся к тому, что такая сделка — лучшее, на что могла надеяться превосходящая по численности и недофинансированная Англия. «Не заблуждайтесь, — писал Кеннеди президенту 3 ноября, — в этой стране существует вполне определенное течение, выступающее за мир… Хотя все ненавидят Гитлера, [британцы] все же не хотят, чтобы им пришёл конец в экономическом, финансовом, политическом и социальном плане, что, как они начинают подозревать, станет их судьбой, если война продлится очень долго».[722]

Чтобы лучше оценить настроения в Европе, 9 февраля 1940 года Рузвельт объявил, что направляет заместителя государственного секретаря Самнера Уэллса с якобы «ознакомительной» миссией в Рим, Берлин, Париж и Лондон. О более глубокой цели поездки Уэллса президент не соизволил заявить публично: изучить возможность мирного урегулирования с Гитлером при посредничестве Америки — несомненно, по мнению Рузвельта, более предпочтительного, чем мирное урегулирование, продиктованное Гитлером.

То, что обнаружил Уэллс, обескуражило его. Хотя многие итальянские чиновники с тревогой искали способ избежать войны, Муссолини явно был верховным боссом Италии, и Уэллс пришёл к выводу, что нет «ни малейшего шанса на успешные переговоры» с Иль Дуче.[723] В Берлине, где он увидел польских военнопленных, хмуро убирающих снег с улиц, Уэллс с ледяным спокойствием выслушал двухчасовую речь министра иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа; глаза министра были постоянно закрыты, «помпезность и нелепость его манеры» усиливали впечатление, что «этот человек пропитан ненавистью к Англии». На следующий день Уэллс уезжал с интервью с Гитлером, «думая про себя, когда я садился в машину, что слишком трагично, что все решения уже приняты. Лучшее, на что можно было надеяться, — это отсрочка, чего бы это ни стоило». В Париже, проезжая по улицам, где прошла большая часть его привилегированного детства, Уэллс получил множество подтверждений мрачных сообщений о моральном состоянии французов, которые передавал Буллит. На лицах людей он видел лишь «угрюмую апатию». «Лишь в редчайших случаях… я получал впечатление надежды или бодрости, или даже, как это ни трагично, воли к мужеству».

В Англии картина была иной. «Не было никакого сходства между впечатлениями, которые я получил в Лондоне, и теми, которые мне навязали в Париже», — вспоминал позже Уэллс. Многие писатели преуменьшали значение пребывания Уэллса в Лондоне, считая его просто «витриной» для маскировки его якобы более серьёзной миссии в Рим и Берлин. Но на самом деле именно визит Уэллса в Англию имел гораздо более важные последствия по той простой причине, что там Уэллс лично столкнулся с крепнущим английским духом непокорности — духом, который не смогли передать обреченные доклады посла Кеннеди. «Англичане, — мгновенно заключил Уэллс, — будут сражаться до последнего… Казалось, они были полны решимости не переживать ещё раз то, что им пришлось пережить с осени 1938 года, а довести дело до конца, каким бы далёким ни был этот конец и каким бы горьким ни оказалось продвижение к нему». Позиция двух человек, в частности, произвела на Уэллса глубокое впечатление. Энтони Иден, бывший и будущий министр иностранных дел, ныне работавший в министерстве по делам доминионов, решительно высказал своё суровое убеждение в том, «что ничто, кроме войны, невозможно до тех пор, пока гитлеризм не будет свергнут». Ещё более категорично Уинстон Черчилль, бывший и нынешний первый лорд адмиралтейства и вскоре ставший премьер-министром, искупал Уэллса в «каскаде ораторского искусства, блестящего и всегда эффективного, перемежающегося со значительным остроумием». Окутанный сигарным дымом и жестикулируя стаканом виски с содовой (по мнению Уэллса, не первым за день), Черчилль провозгласил: «Не может быть иного решения, кроме прямого и полного поражения Германии [и] уничтожения национал-социализма».

В конце марта Уэллс вернулся в Вашингтон и представил свой отчет президенту. Его путешествие разрушило две иллюзии. С одной стороны, его беседы с Муссолини и Гитлером убедительно доказали, что поиски мира путем переговоров — «забвение надежд». С другой стороны, вопреки тому, что долгое время предполагала история министерства Чемберлена и оценки посла Кеннеди, Англия не была полностью лишена воли к сопротивлению нацистам. Уэллс обнаружил, по крайней мере, среди некоторых лидеров Англии, особенно среди Черчилля, яростную решимость вести войну до конца против Гитлера. От этой решимости, и особенно от способности Черчилля поддержать её и убедить других, прежде всего американцев, в её глубине и прочности, будет зависеть многое в истории.[724]

НЕ УСПЕЛ УЭЛЛС вернуться в Соединенные Штаты, как Гитлер разрушил ложное спокойствие европейского затишья. 9 апреля Германия оккупировала Данию, и немецкие войска с поразительной быстротой пронеслись по южной Норвегии и вошли в несколько портов вдоль изрезанного фьордами норвежского побережья. Англо-французские силы бросились вытеснять захватчиков, но в течение нескольких недель немцы захватили страну, и униженные союзники отступили. Когда в начале мая Королевский флот эвакуировал британские части из разваливающейся Норвегии, правительство Чемберлена окончательно пало. (Во Франции Даладье был заменен новым премьер-министром, Полем Рейно, примерно за семь недель до этого). «Во имя Бога, уходите!» — крикнул Чемберлену один из заднескамеечников, процитировав слова Кромвеля, обращенные к Долгому парламенту в XVII веке. «Вы просидели здесь слишком долго, чтобы принести хоть какую-то пользу. Уходите, говорю я, и дайте нам покончить с вами». 10 мая Уинстон Черчилль стал премьер-министром. «Я чувствовал, что иду с Судьбой, — вспоминал Черчилль, — и что вся моя прошлая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и к этому испытанию».[725]

Быстрое покорение Норвегии стало лишь прелюдией к долго откладываемому наступлению на западе. 10 мая, в тот самый день, когда Черчилль сжал руку Судьбы в Британии, вся свирепость блицкрига разразилась над Голландией, Бельгией и Люксембургом. Немецкие воздушно-десантные войска свели на нет историческую защиту Нидерландов, затопив пути вторжения. Бомбардировщики Люфтваффе сравняли с землей центр Роттердама. Панцерные (механизированные) дивизии устремились к Брюсселю. 14 мая восемнадцать сотен немецких танков с рёвом вырвались из Арденнских лесов, далеко к северу от бесполезной линии Мажино, и по часовой стрелке двинулись к морю, отрезая французские и британские колонны, которые выдвинулись, чтобы сдержать первоначальный немецкий натиск в низкие страны. Люксембург был бесцеремонно разгромлен. Голландия капитулировала 14 мая, Бельгия — 28 мая. 15 мая премьер-министр Франции Поль Рейно позвонил Уинстону Черчиллю. «Мы потерпели поражение», — сказал он, говоря по-английски. Когда ошеломленный Черчилль ничего не ответил, Рейно продолжил: «Мы побеждены; мы проиграли битву», — заявление, которое оказалось преждевременным всего на тридцать два дня.

В этот хаотический тридцатидвухдневный промежуток времени, среди сцен неописуемого столпотворения, включая перестрелки между французскими и британскими войсками, спешащими на эвакуационные корабли, Британии удалось спасти около 338 000 солдат (включая более ста тысяч французов) из северного французского порта Дюнкерк, что вместе с Норвегией стало двумя эвакуациями союзных войск с европейского континента за столько же месяцев. На гравийных пляжах Дюнкерка было оставлено все тяжелое снаряжение Британских экспедиционных сил — «все снаряжение армии, на которое до сих пор были отданы все первые плоды наших заводов», — сетовал Черчилль, — включая девяносто тысяч винтовок, семь тысяч тонн боеприпасов и 120 тысяч автомобилей.

Беда Черчилля отражала его острое понимание неумолимой экономической логики современной войны, когда машины, скорость и объем их производства имеют не меньшее значение для исхода сражения, чем люди, быстрота и точность их маневров. Беспорядочное отступление из Дюнкерка лишило британскую армию большей части боевых орудий. «Должно пройти много месяцев, — размышлял Черчилль, — прежде чем эта потеря будет восполнена». На море и в воздухе Королевский флот и Королевские ВВС оставались жизнеспособными боевыми силами. Но на суше Британия теперь была практически беззащитна.[726]

Как только отступающие британские и французские войска исчезли за Ла-Маншем, остатки французской армии рассыпались перед натиском немецких войск не более чем плащом матадора. Панцерные колонны перекатывались через устаревшие противотанковые препятствия, словно через консервные банки, и переправлялись через реку Мёз, «как будто её не существовало», — докладывал потрясённый Буллит. Даже умудренный опытом сражений Черчилль был потрясен скоростью и сокрушительной полнотой нацистской победы. «Я не понимал, — вспоминал он позже, — жестокости революции, произведенной со времен последней войны вторжением массы быстро движущейся тяжелой бронетехники».

10 июня, играя, по меткому выражению Гарольда Икеса, «роль шакала перед львом Гитлера», Муссолини объявил войну разбушевавшейся Франции, а для пущей убедительности — и Великобритании. Таким образом, «иль дуче» развеял все затянувшиеся надежды на то, что Италия ещё может отделиться от своего немецкого союзника. Неделю спустя, 17 июня, Франция попросила о перемирии. 22 июня 1940 года в том же железнодорожном вагоне, в котором немцы были вынуждены капитулировать в 1918 году, Гитлер с ликованием принял официальную капитуляцию Франции. По условиям документа о капитуляции Германия оккупировала все атлантическое побережье Франции и её внутренние районы до демаркационной линии к югу от реки Луары. Вассальное правительство во главе с авторитарным патриархом маршалом Филиппом Петином, разместившееся в курортном городе Виши, получило право руководить развалившимся французским государством. «Битва за Францию окончена», — заявил Черчилль в мрачной Палате общин. «Я ожидаю, что скоро начнётся битва за Британию». Англия, — кисло предсказал Петен, — «свернёт себе шею, как цыпленок».[727]

Капитуляция Франции в корне изменила военные расчеты, независимо от того, где их составляли — в Лондоне или Вашингтоне. До поражения Франции британские планировщики рассчитывали на то, что Франция поглотит первоначальный шок от немецкого нападения и даст Британии время на перевооружение. Американская стратегическая доктрина, какой бы она ни была, в свою очередь, неявно опиралась на триаду: французская сухопутная мощь, британская морская мощь и американская промышленная мощь, особенно производство самолетов для европейских демократий. Теперь Франция лежала под нацистским сапогом. Сможет ли Британия, одинокая и в значительной степени разоруженная после Дюнкеркского фиаско, долго продержаться?

Посол Буллит предупреждал, что Франция рухнет с неприличной поспешностью перед лицом немецкого вторжения. События мая и июня 1940 года подтвердили его худшие предчувствия. Посол Кеннеди делал аналогичные предупреждения в отношении Англии. После Дюнкерка, катастрофы, которую он точно предсказал, Кеннеди повторил своё предсказание о том, что немцы, изгнав Англию с континента и завоевав её самого важного союзника, сделают Лондону мирное предложение, от которого он не сможет отказаться. Кто теперь мог с уверенностью опровергнуть пророчество Кеннеди? И если Британия падет, что тогда будет — или сможет — делать Америка? Если Британия потерпит поражение, — зловеще произнёс Черчилль, — «тогда весь мир, включая Соединенные Штаты, включая все, что мы знали и о чём заботились, погрузится в пучину нового Тёмного века». Выступая в Шарлотсвилле, штат Вирджиния, Рузвельт согласился с ним. Соединенные Штаты не смогут выжить в качестве «одинокого острова в мире, где господствует философия силы», — сказал Рузвельт. «Такой остров может быть мечтой тех, кто все ещё говорит и голосует как изоляционисты», но эта глупая и опасная мечта «представляет собой для меня, — сказал президент, — кошмар народа, заключенного в тюрьму, закованного в наручники, голодного, которого изо дня в день кормят через решетку презрительные, не знающие жалости хозяева других континентов… В этот десятый день июня 1940 года в этом университете, основанном первым великим американским учителем демократии, мы возносим наши молитвы и возлагаем наши надежды на тех, кто за морями с великолепной доблестью ведет свою битву за свободу».[728]

Теперь Черчиллю предстояло срочно подтвердить веру в британскую доблесть. Он должен был не только сплотить своих соотечественников, но и убедить американцев, что Англия оставила в прошлом все соблазны умиротворения. В конечном итоге, конечно, Черчилль также надеялся вовлечь Соединенные Штаты в войну на стороне Англии. Он не скрывал этих намерений в знаменитой пературе к речи, произнесенной во время эвакуации из Дюнкерка, — речи, столь же примечательной своей откровенной мольбой о помощи, сколь и гипнотическими риторическими полетами. Премьер-министр ЮАР Ян Смэтс однажды заметил о речах Черчилля: «Каждая передача — это битва».[729] Эта речь, произнесенная на заседании Палаты общин 4 июня, была одновременно Трафальгаром и Азенкуром Черчилля, парящим триумфом ораторского искусства. Говоря лирическими елизаветинскими каденциями, Черчилль обращался как к американцам, так и к британцам (хотя американцы и не подозревали, что по трансатлантическому радио в миллионы их домов доносится не голос Черчилля, а записанный голос его назначенного пародиста, Нормана Шелли):

Мы будем идти до конца, мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться с растущей уверенностью и растущей силой в воздухе, мы будем защищать наш остров, какой бы ни была цена, мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться на десантных площадках, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах; мы никогда не сдадимся… пока в Божий час новый мир, со всей своей силой и мощью, не придёт на помощь и освобождение старого.[730]

Этими словами Черчилль подтвердил оценку Самнера Уэллса о воинственности и упорстве британского лидера. «Это была великолепная речь», — отметил в своём дневнике обычно хмурый Икес. Рузвельт считал, что речь была «сама твердость». «Президент и я, — писал государственный секретарь Халл, — считаем, что мистер Черчилль имел в виду то, что сказал… Никаких переговоров между Лондоном и Берлином не будет». Словно колдовское заклинание, слова Черчилля буквально открывали дверь для американского сотрудничества. «Если бы у нас были сомнения в решимости Британии продолжать борьбу, мы бы не предприняли тех шагов, которые сделали, чтобы оказать ей материальную помощь», — писал позже Халл.[731]

Однако не все американцы так легко поддались чарам британского лидера, и не все сомнения в перспективах выживания Британии были так быстро развеяны. Черчилль приоткрыл дверь в англо-американское партнерство, но только на одну щель. Ветры войны и тревоги могли легко захлопнуть её снова. Словесные и иные муки Черчилля только начинались.

Уинстон Спенсер Черчилль как нельзя лучше подходил для того, чтобы призвать Новый Свет к спасению Старого. Сын отца-англичанина и матери-американки, он был воплощением англо-американского единства. Таинственные капризы характера и чистилища его шестидесяти четырех лет объединились, чтобы к 1939 году вооружить его внушительным арсеналом смекалки, хитрости и мастерства. Обладая великолепно отточенными ораторскими способностями, Черчилль был грозным претендентом на руку своих американских кузин. От них, как он знал, зависело все. Всю свою хитрость и остроумие Черчилль направил на то, чтобы убедить американцев стать товарищами Англии по оружию.

Ухаживая за американской публикой по радио, Черчилль также общался с Франклином Рузвельтом по телефону и телеграфу. Они встречались лишь однажды, в Лондоне в 1918 году. В первые дни «Нового курса» Черчилль отправил в Белый дом копию своей биографии, посвященной его предку Джону Черчиллю, первому герцогу Мальборо. Он приписал: «С искренними пожеланиями успеха величайшему крестовому походу современности». Оба человека больше не общались до 11 сентября 1939 года, через несколько дней после того, как Черчилль вошёл в кабинет Чемберлена в качестве первого морского лорда, когда Рузвельт отправил личную записку: «Именно потому, что мы с вами занимали схожие должности во время мировой войны [когда Черчилль был первым лордом адмиралтейства, а Рузвельт помощником министра военно-морского флота], я хочу, чтобы вы знали, как я рад, что вы снова в адмиралтействе… Я хочу, чтобы вы и премьер-министр знали, что я всегда буду рад, если вы будете лично держать меня в курсе всего, о чём вы хотите, чтобы я знал». Это короткое послание заложило основу замечательных личных и политических отношений.[732]

С полного одобрения Чемберлена Черчилль воспользовался возможностью открыть прямую линию связи с американским президентом. Не последнюю роль в этом сыграло желание англичан нивелировать мрачные оценки перспектив Британии, которые, как они знали, все чаще давал посол Кеннеди. Кеннеди, по словам одного британского дипломата, был «злобным и голубиным». Другой назвал американского посла «очень плохим образцом двуличного мошенника и пораженца». Учитывая пессимистические отчеты, которые, как он знал, подавал Кеннеди, Черчилль проницательно заметил, «что было бы неплохо кормить [Рузвельта] через определенные промежутки времени», причём кормить его более бодрящей пищей, чем та, которую ему подавал Кеннеди.[733]

В Рузвельте Черчилль нашел родственную душу для своего собственного бескомпромиссного духа. В предыдущие полдесятилетия президент порой был раздражён британским умиротворением не меньше, чем британцы американской изоляцией. «Я бы хотел, чтобы британцы прекратили это отношение „мы, которые скоро умрем, приветствуем вас“, — с раздражением писал Рузвельт гарвардскому историку в начале 1939 года. — Что сегодня нужно британцам, так это хороший крепкий грог, вызывающий не только желание спасти цивилизацию, но и постоянную веру в то, что они могут это сделать. В таком случае они получат гораздо больше поддержки от своих американских кузенов». Черчилль вполне мог бы стать тем человеком, который сварит этот грог. Что касается Кеннеди, то Рузвельт уже давно оценил своего посла. «Джо Кеннеди……был и всегда будет умиротворителем… Он для меня просто заноза в шее», — воскликнул Рузвельт Моргентау в октябре 1939 года.[734]

Однако от сообщений Кеннеди нельзя было так легко отмахнуться. Может быть, гонец и был занудой, но его послание имело отрезвляющее правдоподобие. Британия действительно могла погибнуть или, по крайней мере, покорно склониться перед властной силой Гитлера, какими бы крепчайшими ни были порции риторического грога, которые лились из ораторского колодца Черчилля. Даже Рузвельт весной 1940 года по крайней мере один раз подумал, что «англичане собираются надраться».[735] Как и предполагал Кеннеди, влиятельные члены британского правительства даже в столь позднее время все ещё вынашивали идею достижения взаимопонимания с Гитлером, не в последнюю очередь потому, что продолжали отчаиваться в американской помощи. «США выглядят довольно бесполезными», — заметил во время французского краха Александр Кадоган, старший советник лорда Галифакса, который все ещё был министром иностранных дел в правительстве Черчилля, как и в правительстве Чемберлена. «Что ж, мы должны умереть без них», — заключил Кадоган.[736] На секретном заседании военного кабинета в составе пяти человек 28 мая 1940 года Галифакс, принц умиротворителей, призвал принять предложение Муссолини выступить посредником в урегулировании. Чемберлен, лишённый премьерства, но все ещё остававшийся политической силой, с которой нужно было считаться, согласился. Он увещевал своих коллег, что они должны быть «готовы рассмотреть достойные условия, если они будут нам предложены». Эти чувства возмутили Черчилля, чьей главной целью было вычеркнуть их и все их остатки из британского политического тела. Выступая перед полным составом кабинета несколько минут спустя, новый премьер-министр применил мощный словесный эметик: «Каждый из вас восстанет и снесет меня с моего места, если я хоть на мгновение задумаюсь о переговорах или капитуляции», — прорычал Черчилль. «Если эта наша долгая островная история должна наконец закончиться, пусть она закончится только тогда, когда каждый из нас будет лежать на земле, захлебываясь в собственной крови». Черчилль «был просто великолепен», — записал в своём дневнике один из министров. Он был «человеком, и единственным человеком, который у нас есть для этой задачи».[737]

15 мая, всего через пять дней после вступления в должность, новый премьер-министр обратился к Рузвельту с бодрящей запиской. Кокетливо назвав себя «бывшим военно-морским деятелем» — прозрачная отсылка к его предыдущей работе в адмиралтействе и нехарактерная для него попытка подчеркнуть общность взглядов с Рузвельтом, — Черчилль написал леденяще откровенный обзор британской ситуации и начал то, что станет каскадом просьб о помощи со стороны Америки. При всей бравурности Черчилля Рузвельт не мог не уловить в тоне премьер-министра отчаяния.

«Хотя я сменил кабинет, — вкрадчиво начал Черчилль, — я уверен, что вы не захотите, чтобы я прекратил нашу интимную, частную переписку». Затем он быстро перешел к делу:

Как вы, несомненно, знаете, обстановка стремительно меняется. Враг имеет заметный перевес в воздухе… Маленькие страны просто разбиваются одна за другой, как спички… Мы ожидаем, что в ближайшее время сами подвергнемся нападению как с воздуха, так и с помощью парашютных и десантных войск, и готовимся к нему. Если потребуется, мы будем продолжать войну в одиночку и не боимся этого. Но я надеюсь, вы понимаете, господин президент, что голос и сила Соединенных Штатов могут оказаться бесполезными, если их слишком долго не принимать. Вы можете получить полностью порабощенную, нацифицированную Европу, созданную с поразительной быстротой, и эта тяжесть может оказаться больше, чем мы сможем вынести… Неотложные нужды: прежде всего, одолжить сорок или пятьдесят ваших старых эсминцев… Во-вторых, нам нужно несколько сотен новейших типов самолетов… В-третьих, зенитное оборудование и боеприпасы… В-четвертых, [нам необходимо] закупать сталь в Соединенных Штатах. Это касается и других материалов. Мы будем продолжать платить доллары столько, сколько сможем, но я хотел бы быть достаточно уверенным, что когда мы не сможем больше платить, вы все равно дадите нам материал. В-пятых… …посещение ирландских портов эскадрой Соединенных Штатов, которое вполне можно продлить, было бы неоценимо. В-шестых, я надеюсь, что вы заставите японскую собаку замолчать в Тихом океане.

Это было необычное сообщение от одного главы правительства к другому. Оно граничило с самонадеянностью в своей обнаженной откровенности и почти презрительной мольбе. Вскоре Черчилль стал ещё более наглым. Всего пять дней спустя он написал Рузвельту, что, хотя лично он намерен сражаться до конца, если дела пойдут плохо, «члены нынешней администрации, скорее всего, падут [и] если с членами нынешней администрации будет покончено, а другие придут на переговоры среди руин, вы не должны быть слепы к тому факту, что единственной оставшейся козырной стороной в переговорах с Германией будет флот, и если эта страна будет оставлена Соединенными Штатами на произвол судьбы, никто не будет иметь права обвинять тех, кто будет нести ответственность, если они сделают лучшие условия, какие только смогут, для выживших жителей. Простите, господин президент, что я так прямолинейно излагаю этот кошмар. Очевидно, я не могу отвечать за своих преемников, которые в полном отчаянии и беспомощности вполне могли бы приспособиться к воле Германии». 15 июня Черчилль снова нарисовал эту мрачную перспективу: «Я хорошо знаю, господин президент, что ваш взгляд уже прошелся по этим глубинам, но я чувствую, что имею право официально заявить о жизненно важном вопросе, в котором американские интересы поставлены на карту в нашей битве». Прогерманское правительство может прийти к власти в Англии и превратить Британские острова в «вассальное государство гитлеровской империи», подарив при этом Германии британский флот. В этот момент, говорил Черчилль, «подавляющая морская мощь окажется в руках Гитлера».[738]

Из-под пера другого человека или в глазах другого человека эти предчувствия могли быть приняты за шантаж. Действительно, в меморандуме британского Министерства иностранных дел того времени их так и описывали: «шантаж, причём не очень хороший шантаж».[739] Но Рузвельт предпочел проигнорировать неприкрытую угрозу того, что если Америка не предпримет никаких действий, то умиротворение может решить судьбу Англии с последствиями для Америки, которые не нуждаются в подробном описании. Вместо этого президент немедленно удовлетворил почти все просьбы Черчилля. На следующий день после получения списка потребностей премьер-министра от 15 мая Рузвельт ответил, что не может передать эсминцы без разрешения Конгресса (обоснование, которое вскоре исчезнет), но что он делает все возможное по другим пунктам. Поставки самолетов ускоряются; зенитное оборудование и боеприпасы будут отправлены; сталь тоже; он примет к сведению предложение о посещении флотом Ирландии; и он уже направил основную часть американского флота на Гавайи в качестве предупредительного сигнала для Японии. По вопросу о том, будут ли Соединенные Штаты «давать нам все то же самое», когда долларовые резервы союзников будут исчерпаны, президент хранил упорное молчание. «Желаю вам удачи», — искренне заключил Рузвельт.[740]

В тот же день Рузвельт выступил перед совместным заседанием Конгресса с драматическим заявлением о выделении дополнительных ассигнований на оборону в размере почти 1,3 миллиарда долларов. Эти средства должны были пойти на строительство того, что вскоре было названо «флотом двух океанов». Не менее смело президент призвал к производству «по меньшей мере 50 000 самолетов в год» — поистине фантастический скачок, если сравнивать его со скудным выпуском военных самолетов со времен довольно неэффективного призыва Рузвельта «самолеты и много самолетов» в 1938 году. Наконец, явно подкрепляя свою короткосрочную военную стратегию, Рузвельт настаивал на том, что львиная доля этого колоссально возросшего производства самолетов должна быть поставлена зарубежным покупателям. «Для полной ясности», — заявил президент, — «я прошу Конгресс не предпринимать никаких действий, которые могли бы каким-либо образом затруднить или задержать поставку самолетов американского производства иностранным государствам». Неизвестный широкой публике, Рузвельт уже тихо распорядился, чтобы союзники получили «право первого звонка» на самолеты, которые в то время с мучительной медлительностью начали сходить с американских конвейеров. Всего несколькими неделями ранее Британия и Франция разместили первые значительные заказы на самолеты — пять тысяч планера и десять тысяч двигателей самой передовой конструкции.[741]

Готовое согласие Рузвельта на просьбы Черчилля и его акцент на производстве оружия для иностранных покупателей вновь ввергли президента в ожесточенную конфронтацию с его собственными старшими дипломатическими и военными советниками. В тот самый день, когда Черчилль обратился к нему с исторической просьбой, посол Кеннеди сообщил, что выполнение британских требований «оставит Соединенные Штаты в руках войны, в которой союзники рассчитывают потерпеть поражение… Мне кажется, — заключил Кеннеди, — что если бы нам пришлось сражаться, чтобы защитить свои жизни, мы бы лучше сражались на своём собственном заднем дворе».[742] Несколько ключевых американских военных лидеров решительно поддержали мнение Кеннеди. Их укоренившиеся в армии привычки к благоразумию в сочетании с их исключительной приверженностью американской обороне породили в их умах глубокий, опасливый скептицизм по отношению к инициативам президента. Они считали ключевое предположение Рузвельта — что Британия устоит — по меньшей мере сомнительным. Они видели свою главную обязанность в наборе, обучении и создании американских боевых сил, которых на тот момент почти не существовало и которые не могли быть созданы без оружия и снаряжения. Американское производство, утверждали они, должно идти к американским солдатам, морякам и летчикам, а не выбрасываться за море в тщетном прощальном жесте в адрес тонущих британцев. Джорджу К. Маршаллу вспомнились так называемые «споры об объединении» во время Первой мировой войны, когда генерал Першинг решительно сопротивлялся непрекращающимся требованиям союзников включить американские войска непосредственно в состав союзных частей, требованиям, которые угрожали самому существованию независимой американской армии. Маршалл не собирался уступать там, где Першинг, самый знаменитый из ныне живущих американских военных героев и его собственный почитаемый наставник, стоял твёрдо. Маршалл особенно беспокоился о том, что отправка самолетов в Англию подорвет американскую программу подготовки пилотов. Глава авиационного корпуса Хэп Арнольд подсчитал, что передача сотни самолетов союзникам заменит лишь трехдневный запас при той скорости, с которой они в то время сбивались, но отбросит график подготовки пилотов в США на шесть месяцев. «Для другой стороны это капля в море, а для нашей стороны — жизненно важная необходимость, и точка», — бодро заключил Маршалл, и 18 мая он сообщил военному министру: «Я с сожалением должен сказать вам, что не думаю, что мы можем позволить себе пойти на задержку и последствия, связанные с уступками британскому правительству».[743]

Рузвельт и сам мучился от шаткости своей позиции, согласно которой максимальная помощь должна быть направлена в Англию. «Я могу ошибиться, — признался он Икесу 4 июня 1940 года в редком откровении о сомнениях, которые, должно быть, осаждали его, — и это не более чем предположение. И если я ошибусь, результаты могут быть серьёзными. Если мы пошлем несколько эсминцев, они не принесут особой пользы союзникам, но могут ещё больше разозлить Гитлера. Мы не можем сказать, какой оборот примет война, и нет смысла подвергать себя опасности, если мы не сможем добиться каких-то результатов для союзников». Икес, понимая, «что президент находится в деликатном положении», согласился. «Если вы отправите помощь с плохими последствиями для нас самих, люди будут винить вас так же, как они будут винить вас, если вы не отправите помощь и союзники будут разбиты». Согласие Икеса было холодным утешением, но он с чеканной точностью описал ужасную дилемму, с которой столкнулся Рузвельт, — дилемму, недоумение и опасность которой значительно усилились после падения Франции.[744]

Весь май и июнь 1940 года президент неуклонно следовал своей рискованной ставке. Иногда ему приходилось уговаривать подчинённых поддержать его рискованную авантюру. На повестке дня стояли три вопроса. Во-первых, должны ли союзники иметь предварительные права на новые американские самолеты? Во-вторых, могла ли армия США передать из своих арсеналов Британии достаточное количество вооружений, чтобы возместить потери в Дюнкерке? В-третьих, может ли американский флот предоставить эсминцы, о которых просил Черчилль? Рузвельт ответил «да» на все три вопроса и не потерпел возражений. Когда военный министр Гарри Вудринг, изоляционист из Канзаса, приверженец стратегии «Крепость Америка», заикнулся о выделении самолетов для поставок за рубеж, Рузвельт приказал ему либо согласиться с программой, либо уйти в отставку. Узнав, что Хэп Арнольд продолжает жаловаться на разрушительное воздействие приоритетов Рузвельта на армейский авиакорпус, Рузвельт грубо сказал: «Ну, если Арнольд не хочет подчиняться, возможно, нам придётся перевести его из города», возможно, в карьерный могильник на Гуаме. Арнольд вскоре подчинился воле президента. Когда секретарь военно-морского флота Чарльз Эдисон сообщил, что генеральный судья-адвокат флота считает любой перевод эсминца незаконным, Рузвельт осудил высшего юридического чиновника флота, назвав его всего лишь «морским юристом», и посоветовал Эдисону отправить проблемного подчинённого в отпуск. «Если следующий по рангу человек не знает больше законов, его тоже следует отправить в отпуск, и так далее по списку». Эдисон упорно продолжал излагать доводы генерального судьи. «Забудьте об этом и делайте то, что я вам сказал», — огрызнулся президент. В течение нескольких недель Рузвельт выдворил Вудринга и Эдисона из кабинета министров. Появился новый мощный, решительный Рузвельт, совсем не похожий на того президента, который был политически ранен и подавлен на протяжении большей части своего второго срока. Теперь он был готов играть льва, и, похоже, наслаждался этой ролью.[745] Практически приказав своим военным начальникам объявить некоторые предметы «излишками», что является ключом к их законному освобождению, Рузвельт добился осуществления некоторых поставок оружия. Вопрос Черчилля об эсминцах все ещё оставался без ответа, но в ночь на 11 июня стивидоры из Нью-Джерси начали перегружать на британские корабли около шестисот грузовых вагонов с винтовками «Энфилд», пулеметами, 75-мм полевыми орудиями и более чем ста миллионами патронов. Военные, которые поневоле ускоряли отправку грузов, были потрясены зрелищем, разворачивавшимся в доках Нью-Джерси. «Если нам придётся проводить мобилизацию после того, как мы отпустим орудия, необходимые для этой мобилизации, и обнаружится, что у нас не хватает артиллерийского вооружения, — предупреждал один армейский офицер, — каждый, кто участвовал в сделке, может надеяться, что его найдут повешенным на фонарном столбе».[746]

Рузвельт не мог бесконечно продолжать впихивать свои необоснованные догадки в глотки секретарей кабинета министров и высшего военного и военно-морского командования. В поисках системы и консенсуса 13 июня 1940 года он изложил свои стратегические предположения на бумаге. Он попросил главнокомандующих армией и флотом оценить разумность его предпосылок и прокомментировать экономические, политические, военные и психологические последствия его политики помощи Британии. Этот скудный и несовершенный пророческий набросок, написанный всего через два дня после принудительных поставок оружия 11 июня и менее чем за неделю до того, как судьба Франции была окончательно решена, вызвал ещё более ожесточенные споры, которые продолжались все бешеное лето 1940 года и далее.

Заглядывая в будущее со всей уверенностью, на какую только был способен, Рузвельт изложил своё видение мира через шесть месяцев. Он сделал шесть прогнозов:

1. Время. Осень и зима 1940 года.

2. Великобритания и Британская империя по-прежнему целы.

3. Франция оккупирована, но французское правительство и остатки его войск продолжают сопротивление, возможно, в Северной Африке.

4. Уцелевшие силы британского и французского флотов совместно с флотом США удерживают Персидский залив, Красное море и Атлантику от Марокко до Гренландии. Флоты союзников, вероятно, были вытеснены из Восточного Средиземноморья, а в Западном Средиземноморье держатся неуверенно.

5. Сухопутные войска союзников сохраняют своё нынешнее положение на Ближнем Востоке. Турция сохраняет свои нынешние политические отношения с союзниками.

6. Россия и Япония бездействуют, не принимая участия в войне.

7. США активно участвуют в войне, но только с военно-морскими и военно-воздушными силами. Производство самолетов достигло своего максимума. Америка обеспечивает часть пилотов союзников. Марокко и Британия используются как базы для поставок из Западного полушария. Американское судоходство доставляет припасы союзникам. Американский флот обеспечивает большую часть сил для блокады Атлантики (от Марокко до Гренландии).[747]

Начальник штаба сухопутных войск Маршалл и его коллега, начальник военноморских операций адмирал Гарольд Старк, в течение следующих нескольких дней усиленно изучали этот прогноз президента. На совещании в Белом доме 22 июня они представили Рузвельту свой собственный взвешенный ответ. В решающем вопросе — выживаемости Британии — они категорически не соглашались с предположениями президента. Они согласились с послом Кеннеди в том, что «фактическое вторжение и захват Англии немецкими вооруженными силами» представляется «в пределах возможного». Следовательно, они советовали, что «передача Великобритании дополнительных военных материалов, находящихся сейчас в руках вооруженных сил, серьёзно ослабит нашу нынешнюю оборону и не окажет существенной помощи британским силам» — мнение, которого они давно придерживались, а теперь заявили официально. Они также воспользовались случаем, чтобы раскритиковать решение Рузвельта оставить значительную часть флота в Перл-Харборе — шаг, по их мнению, слишком слабый, чтобы сдержать Японию, но достаточно воинственный, чтобы её разозлить, и любом случае развертывание, которое опасно ослабляло американские военно-морские силы на гораздо более важном Атлантическом театре. Маршалл и Старк советовали, что американская неготовность во всех видах вооружений настолько велика, что Соединенные Штаты должны тщательно беречь свои собственные ресурсы и избегать провоцирования любого из своих потенциальных противников. Тем временем администрация должна позаботиться об обороне полушария, укрепив отношения с Южной Америкой, приняв призыв в армию как шаг к «полной военной и военно-морской мобилизации» и используя все средства для ускорения производства вооружений, включая перевод рабочих на семидневные сверхурочные смены на крупных оружейных заводах.[748]

Рузвельт выслушал их с уважением, но отверг советы своих вождей. По последнему пункту президент решительно отказался. В условиях все ещё высокого уровня безработицы он не хотел менять стандартную пятидневную рабочую неделю. Пока продолжалась депрессия, рабочие места были важнее, чем ускоренное производство вооружений, хотя Рузвельт, конечно, понимал, что рост производства вооружений в конечном итоге означает увеличение количества рабочих мест, и немалое. Он также не согласился с рекомендацией перебросить элементы флота в Атлантику. Он согласился с необходимостью призыва в армию, хотя и понизил цель «полной» мобилизации до «постепенной». Самое главное, Рузвельт мужественно подтвердил своё обязательство продолжать оказывать помощь Великобритании.

Учитывая официально заявленную оппозицию со стороны его военных и военноморских начальников, не говоря уже о том, что в этот предвыборный год преобладало противоположное мнение американской общественности, две трети которой считали, что Британия вот-вот пойдёт ко дну, Рузвельт действовал с удивительной смелостью — или с беспричинным безрассудством. Бывший директор NRA Хью Джонсон, ныне откровенный изоляционист, но все ещё фонтанирующий ругательствами, обвинил Рузвельта в том, что он безответственно «играет в кости с судьбой».[749]

Со своей стороны, британцы знали, от чего зависит их судьба. «Степень, в которой США придут к нам на помощь, а не сосредоточатся на обороне собственного полушария, — заметил один из чиновников Министерства иностранных дел, — в высшей степени зависит от нашей способности доказать, что мы энергично ведем войну». Никто не оценил эту логику более остро, чем Черчилль. Выступая 20 июня на секретном заседании Палаты общин, он подробно остановился на позиции Соединенных Штатов и на том, как Великобритания может на неё повлиять. Официальных записей на сайте не велось, но в сохранившихся записях запечатлены его темы: «Героическая борьба Англии — лучший шанс привлечь их к себе… Дань уважения Рузвельту. Это зависит от нашей решительной позиции и от того, как мы будем держаться до тех пор, пока там не будут решены вопросы выборов».

Вскоре Черчилль нашел драматическую возможность продемонстрировать британскую решимость. Элементы французского флота, номинально находившиеся под контролем Виши по условиям франко-германского перемирия, но явно уязвимые для немецкого захвата, стояли на якоре, полностью боеспособные и с французскими экипажами на борту, на военно-морской базе Мерс-эль-Кебир, недалеко от Орана во Французском Алжире. Заранее предупредив Рузвельта, Черчилль приказал оперативной группе Королевского флота направиться к Мерс-эль-Кебиру. Британцы прибыли 3 июля и потребовали от французского командующего либо сдаться, либо списать свои корабли. Когда он отказался сделать и то, и другое, артиллеристы Королевского флота открыли огонь, потопив несколько французских судов и убив 1297 французских моряков. Британские моряки получили мало удовольствия от этого нападения на своих бывших союзников. Но как бы ни были неприятны люди, совершившие его, инцидент в Мерс-эль-Кебире поставил кровавую точку в воинственных заявлениях Черчилля. Мерс-эль-Кебир стал «поворотным пунктом в нашей судьбе», — отмечал позднее Черчилль. «Благодаря ему мир понял, что мы всерьез намерены продолжать войну».[750]

Мерс эль-Кебир безжалостно продемонстрировал способность Британии наносить удары. Вскоре последовало испытание гораздо более важного вопроса — её способности принимать удары. Битва за Британию, предсказанная Черчиллем во время заключения франко-германского перемирия, началась 10 июля 1940 года. Большие немецкие воздушные флотилии, волна за волной бомбардировщиков «Хейнкель» и «Юнкерс», сопровождаемые фалангами истребителей «Мессершмитт», начали бомбить британские прибрежные объекты, готовясь к вторжению через Ла-Манш. «Фюрер приказал мне сокрушить Британию с помощью моих люфтваффе», — заявил своим генералам министр авиации Германии Герман Геринг. «С помощью сильных ударов я планирую поставить этого врага… на колени в ближайшее время».[751] Но этот враг, единственный в своём роде в гитлеровском опыте на сегодняшний день, отказался преклонить колени. Вопреки ожиданиям Королевские ВВС пытались создать над Британскими островами неровный защитный занавес из истребителей «Спитфайр» и «Харрикейн». Благодаря новой технологии радаров, которые заранее предупреждали о немецких бомбардировках, и взлому сверхсекретных немецких кодов «Энигма», которые давали дополнительные сведения о тактике и целях нападающих, британскому истребительному командованию удавалось сдерживать немцев до июля. В августе Геринг переключил своё внимание на аэродромы RAF, а затем на террористические бомбардировки Лондона в сентябре — «Блиц», как вскоре назвали эту фазу битвы лондонцы. Американцы внимательно следили за развитием событий, настраивая свои радиоприемники на смазанный никотином голос Эдварда Р. Марроу, который вел репортаж из дома Би-би-си. «Лондон горит», — начинал Мурроу своим фирменным траурным тоном, и американцы с тревогой ждали неизбежного объявления об окончательном покорении Британии.

Пока бушевала битва за Британию, Черчилль вновь обратился к Рузвельту с просьбой о помощи. 16 июля криптоаналитики «Энигмы», работавшие в академической обстановке в бакингемширской деревушке Блетчли, о бесценной ценности которых говорит кодовое название их сверхсекретного подразделения — «Ультра», передали ему копию директивы гитлеровского фюрера № 16: «Я решил подготовить десантную операцию [под кодовым названием Sealion] против Англии», — инструктировал Гитлер своих генералов. Это перехваченное сообщение подтвердило худшие опасения Черчилля. Теперь «казалось несомненным, — вспоминал он позже, — что этот человек собирается попытаться». Когда вторжение стало неминуемым, Черчилль снова обратился с просьбой предоставить ему эсминцы, о которых он впервые попросил 15 мая. «Господин президент, — писал он Рузвельту 31 июля, — с большим уважением я должен сказать вам, что в многовековой истории мира это дело, которое нужно делать сейчас… Я уверен, что с вашим пониманием морского дела вы не допустите, чтобы этот переломный момент битвы сорвался из-за отсутствия этих эсминцев».[752]

Запрашиваемые эсминцы якобы должны были помочь заслонить Ла-Манш от ожидаемой немецкой амфибии. Но и Рузвельт, и Черчилль понимали, что американские корабли имеют скорее психологическую и политическую ценность, чем военно-морскую. Корабли, о которых шла речь, были четырехфюзеляжными реликвиями времен Первой мировой войны, старыми обшарпанными боевыми повозками, не приспособленными для ведения современной морской войны. Чтобы переоборудовать их для использования в Королевском флоте, потребовались бы месяцы. Если вторжение действительно так неизбежно, как считал Черчилль в июле, они никогда не будут готовы вовремя и в любом случае могут оказаться скорее обузой, чем преимуществом на линии фронта. Но оба лидера также понимали, что моральный дух и восприятие были не менее важны, чем металл и огневая мощь в этот поворотный момент. Доставка эсминцев в Британию укрепила бы британский дух, дала бы Гитлеру понять, что терпение нейтральных американцев истощается, и, что самое важное, помогла бы донести до тех же американцев их роль в борьбе с нацизмом. По этим причинам, по крайней мере, в той же мере, что и по причине своего «понимания морского дела», Рузвельт был полон решимости передать корабли.[753]

ОДНАКО, как хорошо знал Рузвельт, даже президентская решимость не всегда является решающей. Продажей самолетов и поставками оружия в предыдущие недели Рузвельт расширил свои конституционные прерогативы до самых крайних пределов. Он также рисковал собственной политической шеей. Теперь, летом 1940 года, его шея была как никогда на волоске.

Причуда американской конституционной системы заключается в том, что президентские выборы проходят по календарю, а не по кризису. По неловкому стечению обстоятельств, четырехгодичный американский политический ритуал выдвижения, кампании и выборов пришёлся на изобилующие кризисами отчаянные летние и осенние месяцы 1940 года. Судьба Британии висела на «тонкой ниточке», которую Черчилль назвал «импровизированной нитью», сотканной из хлипких самолетов и горстки доблестных, но зелёных пилотов. Как будто упорного изоляционизма и неопределенного исхода битвы за Британию было недостаточно, чтобы нарушить его расчеты в этот мучительный момент, Рузвельту также пришлось считаться с неизбежным сезоном выборов.

Когда Рузвельт решил добиваться третьего президентского срока, остается загадкой. Он держался более осторожно, чем обычно. Даже Элеонора не знала наверняка, каковы были его намерения и каким образом он их сформировал. Обычай предписывал ему отказаться от должности; ни один человек до него не осмеливался нарушить пример Джорджа Вашингтона, занимавшего этот пост в течение двух сроков. Когда наступил 1940 год, Рузвельт сделал все возможное, чтобы последовать традиции и удалиться в своё любимое поместье Гайд-парк. Там он активно руководил строительством Топ-коттеджа, уютного каменнодеревянного укрытия в отдалённом уголке обширной территории. Казалось, он уже рассчитывал занять своё место в истории, создав прецедент возведения в Гайд-парке первой в стране президентской библиотеки — хранилища документов его администрации и места, где он мог бы редактировать свои бумаги и, возможно, писать мемуары. Он стремился укрепить и своё финансовое будущее. В январе он подписал контракт с журналом Collier’s на выпуск серии статей после ухода с поста президента за гонорар в размере семидесяти пяти тысяч долларов в год — его президентской зарплаты. «Я не хочу баллотироваться», — признался он тогда Моргентау, но затем добавил: «Если только в период до съезда ситуация в Европе не станет очень, очень сильно хуже».[754]

Ситуация, конечно, становилась все хуже и хуже, и, хотя особенности мышления Рузвельта остаются неясными, европейский кризис, несомненно, послужил окончательным объяснением его окончательного решения попытаться разрушить традицию двух сроков. Европейская сцена влияла не только на мысли Рузвельта, но и на стратегию его политических противников. Если бы не крах Франции, Республиканская партия вполне могла бы выдвинуть в президенты одного из своих влиятельных сенаторских баронов, например Роберта Тафта из Огайо или Артура Ванденберга из Мичигана. Но оба этих сенатора Среднего Запада были непреклонными изоляционистами. Когда 24 июня, всего через два дня после капитуляции Франции, в Филадельфии был объявлен съезд республиканцев, делегаты не были настроены выдвигать кандидата, столь приходского, как Тафт, или столь изоляционистского, как Ванденберг, при всём их авторитете в Великой старой партии. Вместо этого, в результате одного из самых поразительных сюрпризов в истории американской президентской политики, не имеющего аналогов по своей невероятности со времен выдвижения демократами Горация Грили в 1872 году, республиканцы выбрали бывшего демократа и политического дилетанта Уэнделла Уилки.

Открытое лицо и уложенные в хвост волосы, бойкий, простодушный, сорокавосьмилетний Уиллки был захудалым и харизматичным хуситом, который преуспел в качестве корпоративного юриста и руководителя коммунальных служб, что позволило Гарольду Икесу охарактеризовать его как «простого босоногого юриста с Уолл-стрит». Возглавляя корпорацию Commonwealth and Southern, коммунальную холдинговую компанию с обширными интересами на Юге, Уилки вступил в дуэль с рузвельтовской TVA по вопросу о государственной энергетике. К концу 1930-х годов он стал ведущим представителем тех представителей деловых кругов, которые считали себя ущемленными «Новым курсом». Однако Уилки не был старомодным консерватором. Он дал своё благословение большинству социальных законов «Нового курса» и, как ни странно, воздержался от одобрения проповедей правых республиканцев о достоинствах безудержного laissez-faire. Вместо этого он осудил демократов за то, что они приобрели корыстный политический интерес в Депрессии и поэтому намеренно подавили потенциал частного предпринимательства, способствующий росту благосостояния и созданию рабочих мест. Это стало основой политического аргумента, который республиканцы будут выдвигать против демократов ещё не одно поколение, и аргумента, ознаменовавшего сейсмический сдвиг в американской политике, который произвел «Новый курс». Всего за несколько лет до этого сам Уиллки был зарегистрированным демократом. Бывший сенатор-республиканец от штата Индиана Джеймс Э. Уотсон, узнав, что бывший демократ Уилки стал кандидатом от его партии, разгневался: «Если бы шлюха покаялась и захотела присоединиться к церкви, я бы лично приветствовал её и провел к алтарю, чтобы она села на скамью. Но, клянусь Вечностью, я бы не попросил её возглавить хор в первый вечер».[755] Самое главное, Уилки был непоколебимым интернационалистом. Он публично критиковал нацистскую агрессию, красноречиво выступал за отмену эмбарго на поставки оружия и за помощь Великобритании. Именно по этим причинам он пришёлся по душе восточным, англофильским республиканцам, которые видели в Уилки инструмент, с помощью которого можно было сдержать грозное изоляционистское крыло их партии. При поддержке республиканцев-интернационалистов, таких как влиятельные и богатые издатели Генри Люс и Рой Говард, уже в 1939 году была создана организация «Уилки в президенты». На шестом голосовании в Филадельфии Уилки выиграл номинацию. В одном из типичных для президентской политики браков с дробовиком его кандидатом стал сенатор от штата Орегон Чарльз Макнери, который поддерживал проекты государственной энергетики так же горячо, как Уиллки их осуждал.

Загадочно воздерживаясь от каких-либо конкретных заявлений о своих намерениях, Рузвельт оставался в Белом доме, пока демократы готовились к своему июльскому съезду в Чикаго, сентиментальном месте первого выдвижения Рузвельта в 1932 году и, что более важно, в городе, находящемся под твёрдым кулаком мэра Эдварда Дж. На Келли можно было рассчитывать, что он заполнит галереи энтузиастами Рузвельта и поможет организовать якобы спонтанный всплеск голосования за Рузвельта. Рузвельт, подобно сфинксу, не сделал ни одного явного движения, чтобы добиться номинации, пока участники съезда съезжались в Чикаго. Его прецедентная кандидатура, выдвинутая на третий срок, должна была, по крайней мере, выглядеть как ответ на восторженные мольбы делегатов. На самом деле он уже был полон решимости получить номинацию. Однако делегаты грозились не справиться с возложенной на них ролью. Одна из газет заметила, что они взялись за дело выдвижения Рузвельта со всем рвением цепной банды. В самый ответственный момент, когда председательствующий зачитал заявление Рузвельта о том, что делегаты могут голосовать за кого угодно, Келли приказал начать демонстрацию в поддержку Рузвельта. Из громкоговорителей неизвестный голос прокричал «Мы хотим Рузвельта», и демонстранты, подражая ему, скандировали этот клич почти целый час. Тем временем репортер проследил за таинственным голосом до подвала зала съездов, где обнаружил суперинтенданта канализации мэра Келли, сидящего у микрофона в окружении усилительной аппаратуры и подробного сценария для стимулирования «спонтанного» зрелища на этаже выше.

Благодаря «голосу из канализации» шарада с «призывом» была хотя бы на время поддержана, и Рузвельт был выдвинут в первом же туре голосования. В качестве провокационного шага он назначил своим помощником министра сельского хозяйства Генри Уоллеса, бывшего прогрессивного республиканца, который впервые зарегистрировался как демократ только в 1936 году. Уоллес был непримиримым либеральным реформатором и непоколебимым «новым курсовиком» — качества, которые рекомендовали его Рузвельту. Но старые завсегдатаи Демократической партии с глубоким недоверием относились к Уоллесу как к отступнику-республиканцу и как к голубоглазому мистику, который символизировал все то, что они считали неприемлемым в безнадежно утопическом, манипулирующем рынком и порождающем бюрократию «Новом курсе». Когда Рузвельт объявил о выборе Уоллеса, в зале съезда в Чикаго раздались крики. Казалось, делегаты были на грани мятежа. Позже Рузвельт попытался успокоить консерваторов-демократов, назначив на пост министра торговли директора RFC Джесси Джонса, консервативного техасца. Но на данный момент только после того, как Рузвельт пригрозил отказаться от своей собственной номинации, если Уоллеса не будет в билете, и после примирительной речи Элеоноры Рузвельт, первой жены номинанта, когда-либо выступавшей на национальном политическом съезде, делегаты нехотя уступили. Их ворчливое согласие и скорое объявление о назначении Джонса стали ещё одним доказательством глубоких идеологических разногласий в Демократической партии.

Назначив Уоллеса своим партнером на пост вице-президента, Рузвельт бросил прощальный букет старому прогрессивному крылу Республиканской партии — крылу Джорджа Норриса, Хайрама Джонсона и Роберта Ла Фоллетта-младшего, — с которым он когда-то надеялся наладить прочное партнерство во имя либерализма. В гораздо более показательной паре назначений в июне, безошибочно сигнализирующих о том, что внешняя политика, а не внутренние реформы, теперь является его неотложным приоритетом, Рузвельт протянул руку совершенно другой республиканской группе. При этом он выбил из-под ног Уиллки несколько важных политических позиций. Помня о печальной судьбе своего старого шефа Вудро Вильсона, чья внешняя политика была развалена из-за партийных разборок, Рузвельт назначил двух видных республиканцев в свой кабинет всего за четыре дня до того, как члены партии собрались в Филадельфии. Фрэнк Нокс стал министром военно-морского флота, а Генри Л. Стимсон — военным министром (заменив, соответственно, спорщика Чарльза Эдисона и непокорного Гарри Вудринга). Нокс был всадником, известным редактором чикагских газет, кандидатом в вицепрезиденты от республиканцев в 1936 году и ярым интернационалистом.

Стимсон был старшим государственным деятелем с безупречной личной и политической родословной. Он родился в богатой семье, получил образование в Андовере, Йельском колледже и Гарвардской школе права. Легко заняв своё место в рядах американской аристократии своего времени, он служил военным секретарем в администрации Уильяма Говарда Тафта и государственным секретарем при Герберте Гувере. Карьера Стимсона прослеживала захватывающие дух преобразования в американской жизни за почти столетие, прошедшее после окончания Гражданской войны. Стимсону, родившемуся во времена Реконструкции, в 1940 году исполнилось семьдесят три года, он прожил своё детство в эпоху войн равнинных индейцев с луком и стрелами, и ему было суждено помочь направить современную мировую войну к её сокрушительному ядерному завершению. Сформированный ценностями девятнадцатого века, Стимсон был образцом честности, как общественной, так и личной (Стимсоны не принимали разведенных). Он также был образцом, фактически памятником, интернационалистического республиканства, фигурой возвышающегося престижа и непоколебимого самообладания, что защищало его от неизбежных обвинений в том, что он предал свою партию, приняв приглашение Рузвельта войти в состав кабинета. Стимсон был, если можно так выразиться, ещё более ярым и откровенным интернационалистом, чем Нокс. В течение нескольких месяцев, предшествовавших его назначению, он испытывал все больший дискомфорт от своих изоляционистских единомышленников в Республиканской партии. Накануне своего назначения Стимсон выступил по радио с искренним призывом оказать максимальную помощь Великобритании, включая сопровождение американским флотом больших британских торговых конвоев с боеприпасами через Атлантику — позиция, которую сам Рузвельт не осмеливался занять публично.

Назначения Нокса и Стимсона подтвердили благородное намерение Рузвельта найти двухпартийный консенсус в период серьёзного национального кризиса. «Со времен титанического консерватора Александра Гамильтона, отдавшего выборы 1800 года своему ненавистному сопернику, либералу Джефферсону, чтобы спасти и объединить нацию в период кризиса, — писала Дороти Томпсон в New York Herald Tribune, — ни один политический лидер Америки не делал более великодушного и искреннего жеста». Назначения Нокса и Стимсона имели и менее назидательную партийную логику. Рузвельт знал, что эти два громких назначения в кабинет министров вобьют клин в ряды республиканцев по вопросу о помощи Великобритании, изолируют изоляционистов и тем самым ослабят руку того, кто будет кандидатом в президенты от республиканцев.[756]

Таким образом, Уиллки начал свою и без того любопытную политическую карьеру со значительными препятствиями. Он пытался преодолеть их, ведя кампанию с мускулистой и порой безумной эксцентричностью. Энергичный, но дилетантский оратор, он нередко делал остроумные замечания, например, когда обещал заменить социального работника Фрэнсис Перкинс новым министром труда, набранным из рабочих, а затем без обиняков добавил: «И это будет не женщина». На трибуне он часто становился настолько оживлённым, что отрывался от стационарного микрофона — роковая ошибка в эпоху радио.

Однако, каковы бы ни были его недостатки как участника кампании, Уилки в достаточной степени разделял интернационалистские убеждения самого Рузвельта, поэтому его кандидатура, а также назначения Нокса и Стимсона помогли нейтрализовать внешнюю политику как вопрос на протяжении большей части кампании. Рузвельт, например, не решался принять законопроект Берка-Вадсуорта о выборочной службе, двухпартийное предложение, которое в то время проходило через Конгресс, хотя его положения вполне соответствовали его собственной заявленной политике. Вопреки призыву Маршалла и Старка к «полной мобилизации» и в соответствии с представлениями Рузвельта о короткой войне, законопроект о выборочной службе предусматривал всего один год службы для призывников и запрещал их отправку за пределы Западного полушария. Тем не менее, законопроект вводил первый в истории США призыв в мирное время, и его потенциальное влияние на выборы не давало Рузвельту покоя. Даже «ограниченная форма выборочного призыва», — сказал он корреспонденту, — «может очень легко победить Демократический национальный билет».[757] Но когда репортер посоветовал Уиллки, что «если вы хотите выиграть выборы, то выступите против предлагаемого призыва», Уиллки ответил: «Я скорее не выиграю выборы, чем сделаю это». Избирательная служба, — заявил Уиллки в предвыборной речи, — «это единственный демократический способ обеспечить обученную и компетентную рабочую силу, необходимую нам для национальной обороны».[758] При поддержке обоих кандидатов в президенты законопроект был принят 16 сентября. Месяц спустя более шестнадцати миллионов мужчин в возрасте от двадцати одного до тридцати пяти лет были внесены в списки призывников.

Передача эсминцев, которая долго откладывалась, была совсем другим делом. К началу августа Рузвельт решил, что ему удалось найти способ передать эсминцы в руки Черчилля. Он предложил обменять военные корабли на подаренные Великобританией Соединенным Штатам две военно-морские базы на Ньюфаундленде и Бермудах и девяностодевятилетнюю аренду на дополнительные базы в британской Вест-Индии. В таком виде сделка «эсминцы в обмен на базы» могла быть представлена как средство укрепления обороны полушария, что позволило бы свести на нет критику изоляционистов и обойти законодательный запрет на передачу оборудования, считающегося необходимым для национальной обороны.[759] Обменные условия сделки также представляли собой зыбкую, но, возможно, вполне обоснованную правовую основу для обращения к Конгрессу за разрешением на передачу. Воспользуется ли Уилки своими добрыми услугами с республиканцами в Конгрессе для содействия сделке? Рузвельт направил своего личного эмиссара, журналиста Уильяма Аллена Уайта, главу Комитета по защите Америки путем оказания помощи союзникам, чтобы тот задал этот вопрос Уилки, который в то время проводил предвыборную кампанию в Колорадо. «Уиллки уклонился, — сообщал Уайт, — по разным веским причинам… Он чувствует естественную неуверенность в том, что возьмет на себя руководство Конгрессом, пока его уши не просохли». Но, сказал Уайт президенту, «все не так плохо, как кажется». Уиллки не одобрил сделку, но и не осудил её. Лишившись помощи Уиллки в работе с Конгрессом, Рузвельт размышлял о том, что ему «могут объявить импичмент», если он продолжит передачу.[760] Но, будучи уверенным в том, что Уиллки не сделает сделку с эсминцами и базами главным вопросом предвыборной кампании, Рузвельт в конце концов обошел Конгресс и отдал приказ об обмене по собственной инициативе. Он был завершён 2 сентября.

Сделка по эсминцам и базам стала для Черчилля громким триумфом. В своей речи, посвященной летчикам, участвовавшим в Битве за Британию, — «Никогда ещё в области человеческих конфликтов столь многие не были обязаны столь немногим», — сказал он, придумав субрикет («немногие»), под которым навсегда останутся известны пилоты RAF, — Черчилль также экстравагантно приветствовал соглашение о базах эсминцев. А ведь мог бы. Сделка помогла приблизить реализацию замысла, которым Черчилль руководствовался во всей своей внешней политике с момента вступления в должность. По его словам, оно означало углубление процесса, в результате которого «англоязычные демократии, Британская империя и Соединенные Штаты, должны будут несколько смешаться в некоторых своих делах для взаимной и общей выгоды. Со своей стороны, глядя в будущее, я не отношусь к этому процессу с какими-либо опасениями. Я не смог бы остановить его, даже если бы захотел; никто не сможет его остановить. Как Миссисипи, — искусно заключил Черчилль для своей американской аудитории, — она просто продолжает катиться. Пусть катится. Пусть она катится полным потоком, неумолимая, неодолимая, благотворная, к более широким землям и лучшим дням».[761]

Сами эсминцы не шли с такой же неумолимостью. К концу года только девять из обещанных пятидесяти добрались до Британии, где адмиралтейство сочло их ещё менее пригодными для плавания, чем ожидалось. В любом случае, 17 сентября, всего через две недели после объявления о сделке по эсминцам и базам, расшифровки «Энигмы» подтвердили, что Гитлер отложил на неопределенный срок операцию «Силион» — ожидаемое вторжение, против которого должны были быть задействованы эсминцы.[762] Битву за Британию выиграли «немногие», а не американские корабли. Но, как понимал Черчилль, убедительная логика обмена эсминцев на базы всегда была скорее политической и психологической, чем военной. Истинная выгода от сделки лежала в будущем. Она должна была измеряться не вкладом в оборону Британии летом 1940 года, а её каталитическим эффектом в укреплении англо-американского альянса — и в приближении Соединенных Штатов к воинственности.

Уиллки ограничился тем, что осудил указ об осуществлении сделки по уничтожению баз как «самое произвольное и диктаторское действие, когда-либо предпринятое любым президентом в истории Соединенных Штатов» — обвинение, мягко говоря, огульное, но также пустое и ироничное, поскольку Уиллки мог бы сделать себя инструментом участия Конгресса, если бы захотел.[763] В любом случае, критика Уиллки ограничивалась методом, а не сутью обмена эсминцев на базы. Архисоциалистическая газета Chicago Tribune, напротив, прокляла сделку как «акт войны». Черчилль выразился более сдержанно, но в целом согласился с этой оценкой. «Передача Великобритании пятидесяти американских военных кораблей была явно не нейтральным актом, — писал он позднее. — По всем стандартам истории он оправдал бы германское правительство в объявлении войны [Соединенным Штатам]… Это был первый из длинной череды все более нейтральных актов в Атлантике, которые оказали нам огромную услугу… Весь мир, — заключил Черчилль, — понял значение этого жеста».[764]

В последние дни кампании нарастающее политическое отчаяние Уиллки и резкие придирки республиканцев-изоляционистов вроде Ванденберга на время затмили интернационалистские убеждения кандидата, не говоря уже о его самообладании. Отказавшись от вежливого тона, которым были пропитаны его ранние предвыборные заявления, Уиллки перешел к резкому осуждению Рузвельта как разжигателя войны. «Мы не хотим снова посылать туда наших парней», — заявил он в своей речи в Сент-Луисе. «Если вы выберете кандидата на третий срок, я считаю, что они будут посланы».[765] В серии все более эмоциональных речей от имени Уиллки Чарльз Линдберг раздувал ту же тему. Так же поступил и Джон Л. Льюис, который поддержал Уилки и проклял Рузвельта в общенациональной передаче 25 октября. Для пущей убедительности Льюис пригрозил, что если промышленные рабочие страны отвергнут его совет, он уйдёт с поста президента CIO.[766]

Одобрение Линдберга и Льюиса и явная уязвимость Рузвельта в обвинении в разжигании войны обеспокоили лагерь Рузвельта в последние дни кампании. «Этот парень Уилки вот-вот побьет босса», — беспокоился советник президента Гарри Хопкинс.[767] Рузвельт оставался в Белом доме большую часть кампании, но в конце октября, выглядя по-президентски и по-государственному, он наконец-то вышел на предвыборную тропу. Как и в случае с Уиллки, растущие политические ставки по мере приближения дня выборов омрачили обычно осторожные суждения Рузвельта. Сначала он довольствовался напоминанием аудитории о том, что партия Уиллки также была партией «Мартина, Бартона и Фиша», трех печально известных изоляционистских конгрессменов, чьи имена составляли запоминающийся триномиальный напев, с помощью которого Рузвельт доводил толпы демократов до пароксизмов партийного энтузиазма.[768] Но, отправляясь 30 октября в Бостон на важнейшую речь, Рузвельт явно волновался. Не в первый и не в последний раз он требовал от Черчилля жеста, который мог бы дать ему поддержку американских избирателей, — заявления, которое, как он проинструктировал Моргентау, «на языке самого Черчилля — он писатель, — которое президент мог бы использовать перед бостонскими ирландцами».[769] Но словесная мельница Черчилля подвела его в этом случае. Рузвельт, оставленный в Бостоне на произвол судьбы, с усердием прибег к ставшей уже привычной литании «Мартин, Бартон и Фиш». Он также рискнул дать безрассудное обещание: «Я говорил это раньше, но буду говорить снова и снова: Ваших мальчиков не будут посылать ни в какие иностранные войны». Очевидно, что Рузвельт опустил уточняющую фразу, которую он использовал в предыдущих случаях: «за исключением случаев нападения».[770]

Слушая радио, Уилки взорвался: «Этот лицемерный сукин сын! Он меня победит».[771] Он был прав наполовину. Уиллки, конечно, потерпел решительное поражение, но не мучительные обещания Рузвельта не ввязываться во внешние войны привели президента к беспрецедентной победе на третьем сроке. Опросы общественного мнения показали, что именно надвигающаяся реальность американского участия в вооруженном конфликте, а не соблазнительные заверения Рузвельта о мире, больше всего навредила Уиллки. На вопрос о том, как бы они проголосовали, если бы войны не было, избиратели отдали предпочтение Уилки с перевесом в 5,5 %, что отражало разочарование в «Новом курсе» и недовольство проблемой третьего срока. Однако, столкнувшись с возможностью войны, они отдали предпочтение Рузвельту с гораздо большим отрывом. Ко дню выборов многие избиратели уже явно смирились с ужасной перспективой войны. Они решили, что сейчас не время менять надежного Рузвельта, которого они знали на протяжении восьми лет депрессии, реформ и обострения международной напряженности, на раздражительного Уилки, которого они видели во время предвыборной кампании. Республиканский кандидат победил всего в десяти штатах — традиционных оплотах республиканцев в Мэне и Вермонте и ещё в восьми на изоляционистском Среднем Западе. Перевес Рузвельта стал самым незначительным за всю его историю. Уиллки набрал на пять миллионов голосов больше, чем Лэндон четырьмя годами ранее — что свидетельствует о том, насколько упала популярность Рузвельта после триумфального референдума по «Новому курсу» в 1936 году. Но в конечном итоге Уилки был обязан своим поражением беспокойству по поводу своей неопытности и слабым признакам возвращающегося процветания.[772]

На самом деле Рузвельт посвятил большую часть своей речи в Бостоне не пышным обещаниям мира, а несколько бессердечному перечислению хороших экономических новостей, порожденных британскими военными приказами. «Вы, добрые люди, здесь, в Бостоне, знаете об огромном увеличении объема производительной работы на вашей Бостонской военно-морской верфи», — напомнил он своим слушателям. В то же время он обратился по радио к «жителям Сиэтла — вы видели, как растет завод Boeing». Аналогичным образом он обращался к слушателям в Южной Калифорнии, Буффало, Сент-Луисе, Хартфорде и Патерсоне, штат Нью-Джерси — во всех населенных пунктах, где военные заказы завершали тоскливое десятилетие массовой безработицы. Рузвельт хорошо понимал холодную политическую логику роста занятости. «Эти иностранные заказы означают процветание страны, и мы не сможем избрать демократическую партию, если не добьемся процветания, а эти иностранные заказы имеют величайшее значение», — говорил он в частном порядке примерно за восемь месяцев до этого, когда начали поступать крупные авиационные контракты союзников.[773] Во многом благодаря британским закупкам оружия ко дню выборов было занято почти на 3,5 миллиона человек больше, чем во время рецессии Рузвельта в 1937–38 годах. Безработица сократилась к концу 1940 года до 14,6 %, самого низкого уровня за последние десять лет, и стремительно снижалась дальше.

Тем временем в Британии к моменту переизбрания Рузвельта в блице погибло более десяти тысяч лондонцев, шесть тысяч только в октябре. Эти растущие цифры смертей составляли мрачный контраст с падающей американской статистикой безработицы, и этот контраст многое предвещал о разных судьбах, которые боги войны уготовили Америке и её возможным союзникам, не говоря уже о судьбах, которые ожидали их общих врагов. Уинстон Черчилль не мог не заметить этого контраста. В частном порядке он ворчал, что американцы «очень хорошо аплодируют доблестным поступкам, совершенным другими», но для Рузвельта он был душой милости. «Я молился за ваш успех», — написал он Рузвельту после выборов. «Я искренне благодарен за него… Происходят события, о которых будут помнить до тех пор, пока на английском языке говорят в любой точке земного шара».[774]

15. На краю пропасти

Мы должны стать великим арсеналом демократии.

— Франклин Д. Рузвельт, беседа у камина, 29 декабря 1940 г.

Высший геополитический факт современной эпохи, как утверждают, заметил князь Бисмарк, заключается в том, что американцы говорят по-английски. Уинстон Черчилль с его постоянными ссылками на общие идеалы и интересы «англоговорящих народов» беззастенчиво эксплуатировал эту тему. На ней, собственно, он и строил свою стратегию выживания Британии. Но при всей кажущейся неизбежности англо-американского сотрудничества против нацистской угрозы, на практике трансатлантическое партнерство было дьявольски трудно сформировать. Беспокойство и зачастую хитроумные манипуляции Черчилля, а также колебания и уклончивость самого Рузвельта, его настороженное отношение к изоляционистам и его частые ложные заявления американской общественности — все это свидетельствовало о многочисленных трудностях, препятствовавших сотрудничеству между Великобританией и Соединенными Штатами, не говоря уже о ещё более грозных препятствиях, блокировавших полномасштабную американскую воинственность.

Когда 1940 год подходил к концу, возникла особенно сложная проблема. Лорд Лотиан, британский посол в США, с напускной бесцеремонностью объявил о проблеме 23 ноября, по возвращении из краткой поездки в Лондон. Выйдя из своего самолета в нью-йоркском аэропорту Ла Гардиа, Лотиан заявил ожидавшим его репортерам: «Ну что, ребята, Британия разорилась. Нам нужны ваши деньги».[775] Заявлению Лотиана, конечно, не хватало дипломатической тонкости, но оно так же, как и, не стало неожиданностью. Сами британцы давно предвидели свою грядущую неплатежеспособность. В начале 1939 года, ещё до начала войны, британское казначейство начало изымать контроль над всеми золотыми запасами, иностранными ценными бумагами и долларовыми остатками, принадлежащими британским гражданам. Чтобы сохранить драгоценные долларовые резервы и к досаде американских деловых кругов, лондонское правительство ограничило некоторые виды американского импорта, включая фрукты, табак и голливудские фильмы. Но эти меры лишь отсрочили неизбежное. Наступил день расплаты.

Американцам, привыкшим считать Британию чванливым хозяином мировой империи, было нелегко поверить в утверждения о её банкротстве. Многим американским наблюдателям было особенно трудно уловить решающее различие между все ещё мощными резервами Великобритании в стерлингах и её скудными запасами долларов, уменьшившимися за десятилетие ограничения американобританской торговли. Собравшись для анализа британской финансовой ситуации 3 декабря 1940 года в Вудли, вашингтонском доме военного министра Стимсона, несколько чиновников с недоумением взирали на цифры, которые специалисты Министерства финансов нацарапали на доске. Неизбежный вывод сложного математического упражнения заключался в том, что Британия исчерпает свои золотые и долларовые балансы в течение нескольких недель, чтобы оплатить уже размещенные заказы. Долларов для оплаты будущих заказов нигде не было видно. В конце концов министр военно-морского флота Нокс спросил просто: «Мы собираемся платить за войну с этого момента, не так ли?» На что министр финансов Моргентау ответил: «Ну, и что мы будем делать, позволим им размещать больше заказов или нет?» От ответа на этот вопрос зависела стратегия Рузвельта на короткую войну, которая полагалась на то, что адекватно снабжаемая Британия сможет перенести битву с Германией. От этого также зависело возрождающееся здоровье американской экономики, стимулируемое с середины 1940 года накоплением британских военных заказов. Осознавая эти факты, Нокс и другие лидеры в зале недолго размышляли над последствиями вопроса Моргентау. «Придётся. Выбора нет», — ответил Нокс.[776]

Возможно, у Соединенных Штатов не было выбора, но не было и очевидных средств, способствующих дальнейшим британским закупкам. Закон Джонсона от 1934 года, запрещавший предоставлять займы странам, не выплатившим долги по Первой мировой войне, оставался в силе, как и положения о наличных деньгах, содержавшиеся в законах о нейтралитете предыдущего десятилетия. С юридической, не говоря уже о политической точки зрения, руки Дяди Сэма, казалось, были связаны. Единственным выходом, признался Моргентау в своём дневнике, было довериться изобретательному уму Франклина Рузвельта. «Все сводится к тому, что мистер Черчилль должен полностью довериться мистеру Рузвельту», — писал Моргентау. «Тогда мистеру Рузвельту придётся сказать, что он будет делать».[777]

9 декабря гидросамолет военно-морского флота опустился в теплый карибский воздух, чтобы доставить пакет с почтой президенту Рузвельту, находившемуся на борту корабля USS Tuscaloosa в отпуске после выборов. В пакете находилось историческое письмо Черчилля, которое было названо «самым тщательно составленным и переработанным посланием во всей переписке Черчилля и Рузвельта» и которое историк Уоррен Кимбалл назвал «эпитафией Британской империи, какой её знал [Черчилль]».[778] Возможно, это и понятно, но прежде чем наступил момент финансовой истины, Черчилль занялся несколькими другими делами. «Чтобы переоборудовать промышленность современного государства для военных целей, требуется от трех до четырех лет», — начал Черчилль. По этим подсчетам, Соединенным Штатам потребуется ещё как минимум два года, чтобы достичь «максимальных промышленных усилий». В течение этого подготовительного периода Британия одна должна была «удерживать фронт и бороться с нацистской мощью до тех пор, пока подготовка Соединенных Штатов не будет завершена». Но две опасности угрожали способности Британии к упорству. Обе они могли быть смягчены только отменой американских провокаций с наличными деньгами. Сначала Черчилль прояснил проблему «переноса». «Смертельная опасность, — предупреждал Черчилль, — заключается в постоянном и все возрастающем сокращении морского тоннажа». Если потери в судоходстве будут продолжаться нынешними темпами, предсказывал Черчилль, результаты будут «фатальными» как для Британии, так и для Соединенных Штатов, потому что «мы можем оказаться на обочине, а время, необходимое Соединенным Штатам для завершения оборонительных приготовлений, может не появиться». Только американские торговые суда и, в конечном счете, вооруженное сопровождение торговых конвоев американским флотом могли сохранить атлантический спасательный круг в целости и сохранности.

Проблема судоходства была серьёзной, но вторая угроза была ещё более насущной. Это была та, о которой уже объявил Лотиан, и та, обсуждение которой особенно тяготило Черчилля: отсутствие у Британии наличных денег. Премьер-министр добрался до неё только в заключительных абзацах: «В последнюю очередь я перехожу к вопросу о финансах. Чем быстрее и обильнее будет поток боеприпасов и кораблей, которые вы сможете нам отправить, тем скорее исчерпаются наши долларовые кредиты… Приближается момент, когда мы больше не сможем платить наличными за перевозки и другие поставки». Размышляя о ликвидации накопленных веками имперских богатств, премьер-министр высказал мнение, что было бы неправильно, если бы «Великобритания лишилась всех активов, пригодных для продажи, чтобы после победы, одержанной нашей кровью, спасения цивилизации и времени, необходимого для того, чтобы Соединенные Штаты были полностью вооружены на все случаи жизни, мы остались бы раздетыми до нитки… После войны мы будем не в состоянии закупать значительную часть импорта из Соединенных Штатов… Не только мы в Великобритании должны были бы терпеть жестокие лишения, но и широкомасштабная безработица в Соединенных Штатах последовала бы за сокращением американской экспортной мощи».[779]

Вернувшись через неделю в Вашингтон, загорелый и отдохнувший после круиза по Карибскому морю, Рузвельт дал свой ответ Черчиллю на пресс-конференции. Подтвердив своё мнение о том, что «лучшей непосредственной защитой Соединенных Штатов является успех Великобритании в самообороне», Рузвельт перешел непосредственно к финансовому вопросу. «За последние несколько дней я прочитал много глупостей от людей, которые могут думать о финансах только в тех терминах, которые мы можем назвать традиционными», — легкомысленно заявил Рузвельт репортерам, столпившимся вокруг его стола 17 декабря. «Теперь я пытаюсь сделать, — продолжал Рузвельт, — чтобы избавиться от глупого, неразумного старого знака доллара». Президент проиллюстрировал свою мысль знаменитой притчей. Если у соседа горел дом и ему понадобился ваш садовый шланг, чтобы потушить пожар, вы не стали бы торговаться о цене; вы бы одолжили ему шланг, а он вернул бы его, когда пожар был бы потушен. Таким же образом, предложил Рузвельт, Соединенные Штаты предоставят Британии все необходимые ей товары «при том понимании, что, когда шоу закончится, нам вернут что-то в натуральном виде, тем самым убрав долларовый знак в виде долларового долга и заменив его джентльменским обязательством отплатить натурой. Думаю, вы все это поняли».[780]

Рузвельт довел эту мысль до конца двенадцать дней спустя. В одной из своих самых запоминающихся бесед у камина 29 декабря 1940 года он предложил своим соотечественникам базовые принципы американской политики национальной безопасности. «Если Великобритания падет, — объяснял он, — державы Оси будут контролировать континенты Европы, Азии, Африки, Австралазии и открытое море, и они смогут направить огромные военные и военно-морские ресурсы против этого полушария. Не будет преувеличением сказать, что все мы, во всех Америках, будем жить под дулом пистолета». Чтобы предотвратить такой результат, «мы должны иметь больше кораблей, больше пушек, больше самолетов — больше всего… Мы должны стать великим арсеналом демократии». Нации, которые уже сражаются с Гитлером, — настаивал Рузвельт, — «не просят нас вести их войну. Они просят у нас орудия войны… Мы должны доставить им это оружие в достаточном количестве и достаточно быстро, чтобы мы и наши дети были избавлены от мук и страданий войны, которые пришлось пережить другим».[781]

Это последнее заявление отражает продолжавшуюся в конце 1940 года публичную приверженность Рузвельта стратегии короткой войны. К слову, он предлагал Америке оставаться арсеналом, а не становиться участником боевых действий. Однако военные советники президента уже давали ему основания полагать, что он не сможет бесконечно придерживаться своей тщательно взвешенной стратегии пробританской невоинственности. «Мы не можем постоянно находиться в положении изготовителей инструментов для других воюющих наций», — считал Генри Стимсон.[782] В наступившем новом году события вскоре грозили вытеснить Соединенные Штаты на самый передний край зоны боевых действий, особенно в охваченной войной Северной Атлантике.

Выдача «излишков» военных поставок летом 1940 года и сделка по эсминцам и базам в сентябре того же года были осуществлены как действия исполнительной власти. Новое предложение Рузвельта о поставках Британии без знака доллара, вскоре ставшее известным как «ленд-лиз», не было — да и не могло быть — исполнительным действием, поскольку для ленд-лиза требовались первоначальные ассигнования Конгресса в размере около 7 миллиардов долларов. «Мы не хотим обманывать общественность; мы хотим сделать это прямо и открыто», — сказал Рузвельт Моргентау.[783] Теперь «Ленд-лиз» станет предметом «великих дебатов», которые будут вестись публично, шумно, долго и по большей части ответственно, но не всегда с той неприкрытой откровенностью, о которой заявлял Рузвельт.

Президент дал старт дебатам в своём ежегодном послании Конгрессу 6 января 1941 года, объявив, что направляет в Конгресс законопроект о ленд-лизе. В конце послания он дал определение «четырем основным человеческим свободам», на обеспечение которых в конечном итоге была направлена его политика: свобода слова и религии, свобода от нужды и страха. Эти «четыре свободы», провозглашенные на сайте всеми известными в то время средствами, включая сентиментальные картины и плакаты популярного художника Нормана Рокуэлла, вскоре стали своего рода коротким обозначением военных целей Америки. Их также можно воспринимать, особенно концепции свободы от нужды и страха, как устав самого «Нового курса». На этом уровне базовых принципов существовала безошибочная преемственность между внутренней политикой Рузвельта во время Великой депрессии и его внешней политикой во время мировой войны.

Слушания в Конгрессе по законопроекту о ленд-лизе — версия Палаты представителей, ловко пронумерованная H.R. 1776, — открылись 10 января 1941 года. За пределами Капитолия, в барах для синих воротничков и панельных клубах, в классных комнатах и церковных подвалах и за кухонными столами, в эфире и в редакционных колонках законопроект проветривался, анализировался, критиковался, исследовался и восхвалялся. К счастью для целей президента, дебаты о ленд-лизе проходили в благоприятный момент. Очевидная победа Англии в битве за Британию отбросила угрозу немедленного вторжения, а недавняя победа Рузвельта на выборах освежила его политическую популярность. Когда начались дебаты, опросы общественного мнения показывали, что за политику президента в области ленд-лиза выступает большинство.[784]

Не оставляя ничего на волю случая, Рузвельт отправил в Англию Гарри Хопкинса и Венделла Уилки, чтобы они проинструктировали Черчилля о том, как лучше поддержать закон о ленд-лизе. Хопкинс помог составить одну речь Черчилля, которая была одновременно неискренней и, даже по меркам самого премьер-министра, который периодически выходил из себя, более чем банальной. Черчилль провозгласил: «Нам не нужны доблестные армии, которые формируются по всему Американскому союзу. Они не нужны нам ни в этом, ни в следующем году, ни в любом другом, который я могу предвидеть. Но нам крайне необходимы огромные и непрерывные поставки военных материалов и технических средств всех видов… Нам нужна огромная масса грузов в 1942 году, гораздо больше, чем мы можем построить сами». Далее Черчилль напрямую обратился к своим американским слушателям с отрывком из Лонгфелло, который Рузвельт переписал с листа и попросил передать Уилки:

Плыви, государственный корабль!

Плыви, о Союз, сильный и великий!

Человечество со всеми его страхами,

со всеми надеждами будущих лет,

Затаив дыхание, ждет тебя судьба!

Затем Черчилль, более чем немного обманчиво, заключил: «Дайте нам инструменты, и мы закончим работу».[785]

Американские изоляционисты не так легко поддались на эту демонстрацию церковного обаяния. Успокаивающие заверения премьер-министра в том, что Британии нужны только американские материальные средства, а не люди, они назвали откровенной фальшивкой. Они считали, что ленд-лиз — это не просто очередная мера помощи Британии. Открыто обязав правительство Соединенных Штатов финансировать британские военные усилия, Америка стала совоюющей стороной Британии, если не сказать больше. Если «Ленд-лиз» будет принят, это будет лишь вопросом времени, когда американские военно-морские и военные силы будут вовлечены в стрелковую войну. События доказали, что критики изоляционистов были совершенно правы.

Страх перед возможными последствиями ленд-лиза даже привлек некоторых новых приверженцев к антиинтервенционистскому делу. Бывший сторонник Рузвельта Уильям Аллен Уайт, глава Комитета по защите Америки путем оказания помощи союзникам, созданного годом ранее для содействия оказанию помощи Великобритании, вышел из состава комитета в знак протеста против ленд-лиза, который, по его мнению, был слишком близок к тому, чтобы спровоцировать американскую военщину. Девизом Америки, заявил Уайт, должно стать «Янки не придут». Матери, укутавшись от январской прохлады, стояли на коленях на ступенях Капитолия и истово молились: «Убейте Билля 1776 года, а не наших сыновей». Другие противники ленд-лиза высказали дополнительные критические замечания. Комитет «Америка прежде всего», организованный несколькими месяцами ранее после сделки по эсминцам и базам, утверждал, что передача ресурсов по ленд-лизу Великобритании преступно затормозит программу перевооружения самой Америки. Представители Немецко-американского бунда предсказуемо осудили законопроект как провокационный. Так же поступили и представители коммунистической партии, все ещё рабски придерживающиеся вымученной партийной линии о том, что нацистскую Германию, как союзника Москвы со времен пакта Молотова-Риббентропа, не следует антагонизировать. Один ирландско-американский конгрессмен из Кливленда, штат Огайо, дал волю англофобии, пронизывающей многие американские общины, написав новую строфу для песни «Боже, благослови Америку»:

Боже, спаси Америку от британского владычества:

Встань рядом с ней и отведи её

от интриганов, которые хотят сделать из неё дурочку.

От Лексингтона до Йорктауна,

от залитого кровью Вэлли-Фордж,

Боже, спаси Америку

от короля по имени Георг.[786]

В столице изоляционистов Чикаго против законопроекта выступал вечно язвительный Роберт Р. Маккормик. Наряду с «Нью-Йорк дейли ньюс» его кузена Джозефа Паттерсона и «Вашингтон таймс геральд» его кузины Сисси Паттерсон, двухпенсовая газета Маккормика с миллионным тиражом «Трибьюн» долгое время была одним из крупнейших мегафонов для изоляционистских заявлений. Международно мыслящий издатель Генри Люс называл этих кузенов «тремя фуриями изоляции». Рузвельт называл их «осью Маккормика-Паттерсона». Вместе кузены подняли шквал жалоб на ленд-лиз. В газете Daily News появились карикатуры, изображающие уродливую фигуру Второй мировой войны как «новую подружку дяди Сапа». Из архиконсервативной «Трибьюн» Маккормика (а также из коммунистической «Дейли Уоркер») пришло мрачное заявление о том, что H.R. 1776 — это «диктаторский законопроект», призванный «уничтожить республику». Давая показания в сенатском комитете по международным отношениям, Маккормик категорически заявлял: «Я не думаю, что [Британия] в чем-то нуждается». Когда Уэнделл Уилки дал показания в пользу ленд-лиза, газета Tribune стала называть его «республиканским квислингом».[787] Некоторые другие критики были ещё более грубыми. Бывший прогрессивный союзник Рузвельта, сенатор от штата Монтана Бертон Уилер, а теперь его непримиримый противник во внешней политике, обвинил, что закон о ленд-лизе был «тройной внешней политикой „Нового курса“; он будет пахать под каждым четвертым американским мальчиком». Рузвельт назвал это обвинение «самой гнилой вещью, которая была сказана в общественной жизни моего поколения».[788]

Чтобы противостоять изоляционистской критике, рассуждал Рузвельт, Британия должна быть замечена в том, что она исчерпала все свои долларовые ресурсы до получения американской помощи. Администрация особенно настаивала на том, чтобы Британия использовала оставшиеся долларовые резервы для финансирования капитальных затрат на расширение заводов, необходимых для обслуживания её будущих военных заказов. В связи с этим, к крайнему недоумению Черчилля, Рузвельт арестовал некоторые британские активы и заставил продать другие. Когда американское военно-морское судно появилось в Кейптауне, чтобы забрать около 50 миллионов долларов из британского золотого запаса, Черчилль написал резкую ноту, в которой выразил протест против действий американцев, которые «выглядят как действия шерифа, собирающего последние активы „беспомощного должника“ Не подобает, чтобы какая-либо нация полностью отдавала себя в руки другой», — жаловался премьер-министр, но, поразмыслив, решил, что мольбы и ругань не слишком изящно сочетаются, и воздержался от отправки письма.[789] К концу января 1941 года агент британского казначейства в Нью-Йорке под сильным американским давлением ликвидировал американские ценные бумаги Британии со скоростью около 10 миллионов долларов в неделю. Когда Лондон выразил протест, министр Моргентау объяснил: «В сознании рядового гражданина это означает, что Англия ещё не зашла достаточно далеко… Дело в том, чтобы убедить широкую общественность в решимости, в том, как далеко готов зайти английский бизнесмен. Это психологический вопрос, как и все остальное».[790] Действительно, психологический. В конце концов Финансовая корпорация реконструкции выделила кредиты для финансирования расширения заводов, необходимых для обслуживания британских и американских военных заказов, и Британии пришлось распродавать свои оставшиеся прямые инвестиции в Соединенных Штатах. Но публичное зрелище вынужденных британских продаж в первые месяцы 1941 года помогло довести законопроект о ленд-лизе до принятия Конгрессом.

Изоляционисты были достаточно сильны, чтобы приложить несколько поправок к законопроекту о ленд-лизе. Самая важная из них предвосхитила вопрос, над которым политикам администрации предстояло мучиться до конца 1941 года: вопрос о предоставлении эскорта ВМС США в Атлантике для обеспечения безопасного прибытия конвоев, перевозящих товары по ленд-лизу в Великобританию. (На военно-морском языке военный корабль «сопровождал» конвой торговых судов; но среди обывателей, включая законодателей в Конгрессе, термин «конвой» часто использовался вместо «эскорт»). «Ничто в этом законе, — гласила соответствующая статья, — не должно толковаться как разрешение или разрешение конвоирования судов военными кораблями Соединенных Штатов».[791] Администрация приняла эту поправку, но и здесь присутствовал элемент уклонения. В своих показаниях в Конгрессе и министр Стимсон, и министр Нокс публично согласились с положением о запрете конвоирования, утверждая при этом, что президент уже обладает конституционными полномочиями главнокомандующего отдавать приказы о военно-морском сопровождении. Вопрос о том, верил ли сам президент в то, что у него есть конституционные полномочия и, что не менее важно, политическая лицензия, чтобы на самом деле осуществить конвоирование, остается открытым. На пресс-конференции 21 января Рузвельт отрицал, что даже думал о военно-морском сопровождении. «Сопровождение может привести к стрельбе, — сказал он, — а стрельба ужасно приближает к войне, не так ли? Это последнее, о чём мы думаем».[792]

В начале марта Конгресс принял законопроект о ленд-лизе с поправками значительным большинством голосов: 60–31 в Сенате и 317–71 в Палате представителей. Почти вся оппозиция была республиканской, и она была сосредоточена в основном на все ещё стойко изоляционистском Среднем Западе, великой земле-острове, где доминировал Чикаго Роберта Маккормика. Но в остальной части страны Великие дебаты по поводу ленд-лиза привели к грубому консенсусу, к которому Рузвельт давно стремился. В январе 1941 года две трети респондентов заявили участникам опроса, что одобряют законопроект о ленд-лизе. До начала дебатов о ленд-лизе самое большее, на что соглашались американцы, — это помощь демократическим странам без войны. Теперь же, несмотря на явное нежелание Рузвельта расставить все точки над «i» и «t», он приблизил их к обязательству помогать демократиям даже под угрозой войны.[793] Рузвельт подписал закон о ленд-лизе 11 марта. Конгресс с готовностью выделил 7 миллиардов долларов для финансирования первых поставок. Газета New York Times приветствовала ленд-лиз как знаменующий «день, когда Соединенные Штаты закончили великое отступление, начавшееся с отказа Сената от Версальского договора и Лиги Наций. Наша попытка найти безопасность в изоляции провалилась. Окончательным принятием законопроекта о ленд-лизе мы признаем его провал».[794] Президент быстро создал независимый Офис по управлению ленд-лизом, который на короткое время возглавил Гарри Хопкинс, а затем бизнесмен Эдвард Стеттиниус. Ленд-лиз снял вопрос о «наличной» части кэш-энд-кэрри. При этом сохранялись ограничения на отправку американских кораблей в обозначенную зону военных действий. Таким образом, в основном британские суда начали вывозить из американских портов боеприпасы, продовольствие и другие грузы — первую из почти 50 миллиардов долларов американской помощи, большая часть которой была направлена в Великобританию, и которая сойдет с американских сборочных линий, мельниц, нефтеперерабатывающих заводов и ферм во время войны. Вполне уместно, учитывая домашнюю аналогию, с которой Рузвельт начал дебаты о ленд-лизе, первая партия, отправленная в Британию, включала девятьсот тысяч футов пожарного шланга.[795]

Ленд-лиз стал своего рода «союзом по общему праву» между Великобританией и США. Как и во многих подобных союзах, притяжение и подозрительность смешивались в порой нестабильных пропорциях. Черчилль заявил в Палате общин, что ленд-лиз был «самым неблаговидным актом в истории любой нации». Он телеграммой поблагодарил Рузвельта: «Наши благословения от всей Британской империи вам и американской нации за эту весьма существенную помощь в трудное время». Ещё более грандиозно он завершил радиопередачу 27 апреля ещё одним восхвалением американской щедрости:

Впереди солнце поднимается медленно, как медленно,

но на западе, посмотрите, земля светлая.

Однако в частном порядке Черчилль ворчал, что условия закона, особенно принудительная продажа британских активов, предшествовавшая принятию законопроекта, означают, что «с нас не только сдерут кожу, но и разберут по косточкам». Более расчетливо он заявил одному из британских чиновников казначейства, что после нескольких месяцев поисков американской поддержки янки оказались почти там, где он хотел их видеть: «Я хотел бы зацепить их немного крепче», — сказал он, — «но они уже довольно крепкие». Однако старые подозрения умерли. В Министерстве иностранных дел некоторые чиновники даже теперь сомневались в том, что американцы надежно держатся на крючке. Продолжающаяся публичная верность Рузвельта стратегии короткой войны и его явное нежелание принять явно необходимую тактику военно-морского сопровождения оставляли «многих из нас здесь», отметил высокопоставленный сотрудник Министерства иностранных дел, с «тревожным чувством». Америка, — предположил он, — в свою очередь, «может ещё настучать на нас». Это явно неблагодарное отношение имело свой аналог на американской стороне. Отчет Отдела военных планов сухопутных войск за месяц после подписания Закона о ленд-лизе показал, что американские планировщики тоже ещё не избавились от всех своих тревог по поводу Великобритании. Призрак печального министерства Невилла Чемберлена все ещё охлаждал пыл американцев в отношении британской невесты по общему праву. В докладе предупреждалось, что все ещё существует опасность «существенного изменения отношения британского правительства в сторону умиротворения».[796]

РУЗВЕЛЬТ ВЗЯЛ НА СЕБЯ обязательство превратить Соединенные Штаты в «великий арсенал демократии». Теперь оставалось пополнить этот арсенал, что было непосильной задачей после многих лет сознательного пренебрежения военной готовностью. Время было самым ценным из военных активов, и Америка уже растратила большую его часть. «Доллары не могут купить вчерашний день», — говорил адмирал Гарольд Старк, ратуя за законопроект о «двухокеанском флоте» в 1940 году, но в 1941 году поток долларов был направлен на закупку оружия для завтрашнего дня, который приближался с ураганной скоростью.[797] К этому времени деньги уже не были проблемой. Как заявил генералу Арнольду сенатор Генри Кэбот Лодж-младший: «По общему мнению Конгресса и, насколько я могу судить, общественного мнения по всей стране, все деньги, необходимые для национальной обороны, будут выделены, так что вам остается только попросить об этом».[798] Администрация так и сделала: выделила 7 миллиардов долларов на ленд-лиз и 13,7 миллиарда долларов на закупки для армии и флота до конца 1941 года — колоссальное увеличение по сравнению с мизерными 2,2 миллиарда долларов, выделенными на оборону в 1940 году.[799] Растущая волна военных расходов начала, наконец, вытаскивать из депрессивной впадины захлебывающуюся экономику. По мере того как почти миллион призывников прибывал в наспех сколоченные военные лагеря, а в крупные промышленные центры сыпались военные заказы, безработица впервые за более чем десятилетие опустилась ниже 10 процентов.

Но если с деньгами проблем не было, то другие препятствия мешали пополнить арсенал демократии. Среди них, по иронии судьбы, было само процветание. Задумываясь о перспективе получения первой за долгие годы существенной прибыли, многие производители сопротивлялись переходу от гражданского к военному производству. «Поначалу большинство наших промышленников с осторожностью относились к тому, чтобы их компании брались за военную работу», — вспоминал глава RFC и министр торговли Джесси Х. Джонс. «Они не хотели вкладывать много собственных средств в оборудование для производства вещей, которые, по их мнению, не будут востребованы после прекращения стрельбы».[800] Случай с автомобильной промышленностью стал примером жесткой конкуренции между гражданскими и военными требованиями к экономике. Детройт ожидал, что в 1941 году будет продано около четырех миллионов автомобилей, что на миллион больше, чем в 1939 году. Когда вице-президент United Auto Workers Уолтер Ройтер предложил использовать оставшиеся 50 процентов незагруженных мощностей автомобильных заводов, перепрофилировав их на производство военных самолетов по государственным контрактам, детройтские автопроизводители категорически отказались. Перепрофилирование автомобильных заводов на производство самолетов не сводилось к тому, чтобы с конвейера сходила другая продукция, настаивали автопроизводители. Потребуются новые дорогостоящие инвестиции, наем новых дизайнеров и инженеров, перепрофилирование, переобучение рабочих и, самое главное, отвлечение ресурсов от той голодной цели по продаже четырех миллионов автомобилей. Более того, план Ройтера должен был полностью передать автомобильную промышленность в руки одного могущественного заказчика — федерального правительства. После долгих лет преследования со стороны реформаторов «Нового курса» автопроизводители не горели желанием сжимать руку своего заклятого врага и отдавать себя на милость столь неравного и непредсказуемого делового партнера.

Ещё одна проблема была организационной, или, точнее, политической. Рузвельт не мог с легкостью представить себе координирующий орган, достаточно мощный для организации экономической мобилизации, который не повторил бы отвратительный опыт Совета военной промышленности времен Первой мировой войны, который облек частных бизнесменов в мантию государственной власти и фактически разрешил им контролировать экономику страны. Поскольку эти самые бизнесмены или их преемники были его самыми ярыми противниками в годы «Нового курса», Рузвельт теперь искал способы рационализировать экономическую мобилизацию, не расширяя возможности своих политических противников. (Новые курсовики, — рычал Хью Джонсон, эта «стая полукоммунистических волков», — не собирались «позволять людям Моргана и Дю Пона управлять войной»).[801] Рузвельт начал свои неуклюжие попытки навести порядок в экономическом хаосе зарождающейся военной экономики в мае 1940 года, когда он возродил другое ведомство времен Первой мировой войны — Консультативную комиссию по национальной обороне (National Defense Advisory Commission, NDAC). NDAC была слабым и неэффективным органом, который в январе 1941 года был заменен лишь чуть менее слабым и неэффективным Управлением по управлению производством (OPM). У OPM был не один директор, а два: глава General Motors Уильям Кнудсен и президент Amalgamated Clothing Workers Сидни Хиллман. Помимо того, что оба они были иммигрантами — Кнудсен из Дании, а Хиллман из Литвы, — у них было мало общего, но их совместное назначение сигнализировало о похвальном стремлении администрации примирить интересы капитала и труда в процессе перевода экономики на военные рельсы. Рузвельт легкомысленно назвал дуэт OPM «единым ответственным руководителем; его зовут Кнудсен и Хиллман», но самым заметным фактом в OPM при Кнудсене и Хиллмане было то, как мало ответственности Рузвельт возложил на них.[802] Их оперативная слабость была вскоре продемонстрирована, когда Рузвельт дополнил OPM двумя дополнительными агентствами: Управлением по администрированию цен и гражданскому снабжению под руководством экономиста «Нового курса» Леона Хендерсона, а также Советом по приоритетам и распределению поставок, возглавляемым руководителем компании Sears, Roebuck Дональдом Нельсоном.

Такое разрастание мобилизационных агентств позволило вывести экономическую организацию из-под контроля грозных бизнесменов, то есть фактически из-под контроля кого бы то ни было, кроме, возможно, Рузвельта. Но это также нарушало все правила разумной административной практики и значительно усложняло задачу по урегулированию всех конкурирующих претензий к экономике страны. Путаница в отношении конечной цели страны в войне и средств, которые она может применить для достижения этой цели, была отнюдь не новой. Но с началом 1941 года нерешенность этих вопросов становилась все более острой. Это грозило подтвердить насмешливое замечание нацистского министра иностранных дел Иоахима Риббентропа о том, что «американское перевооружение было самым большим блефом в мировой истории».[803] Ленд-лиз усугубил путаницу. Кто больше претендовал на производство — британские или американские военные? Действительно ли президент верил, что стратегия короткой войны сработает? Если да, то с какой целью предполагалось наращивать американские военные и военноморские силы? Каковы будут общий масштаб и продолжительность американской мобилизации? Будут ли Соединенные Штаты задействованы в сухопутных войсках или нет? Если да, то когда и где они будут развернуты? Какова будет их численность и состав различных видов вооружений — пехоты, бронетехники, артиллерии? Должны ли сухопутные, воздушные или военно-морские силы получить приоритет в развитии?

В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ, неэффективность экономической мобилизации в 1941 году была вызвана постоянной путаницей в американской стратегии. «Сколько производственных мощностей по производству боеприпасов необходимо этой стране и как быстро они должны появиться?» спрашивал Кнудсен ещё в июне 1940 года — деловой вопрос, на который можно было бы получить деловой ответ, если бы только политика была такой же простой, как бизнес. В 1941 году упрямым фактом было то, что на высшем политическом уровне до сих пор не было определено ни одного твёрдого ответа на вопрос о «главной цели нации» — по крайней мере, ни одного, который можно было бы публично объявить и, следовательно, использовать для формирования мобилизационных усилий.[804]

В последние недели 1940 года Рузвельт рассмотрел одну заметную попытку сформулировать всеобъемлющее стратегическое видение, которым можно было бы руководствоваться при планировании будущего. Её основой стал меморандум, подготовленный адмиралом Гарольдом Старком, начальником военно-морских операций. Старк изложил четыре варианта американской военной и военноморской политики, но решительно отстаивал четвертый, указанный в резюме Старка как пункт D, или «план Дог», на жаргоне связистов, под которым он был известен впоследствии. План «Собака», по сути, ратифицировал более старую стратегическую доктрину под кодовым названием «Радуга–5», один из многочисленных планов на случай непредвиденных обстоятельств, разработанных американскими военными в предвоенные годы. Rainbow 5 предполагал ведение войны одновременно против двух или более противников, в частности, Германии и Японии. Он предполагал сотрудничество с Великобританией и Францией и предусматривал отправку американских сухопутных войск в Европу. Предпосылки «Радуги–5», пересмотренные с учетом поражения Франции и нависшей угрозы, которую представляла собой Япония на Тихом океане, легли в основу «Плана Дог» и стали фундаментом всего американского стратегического мышления с этого момента.

Старк начал с того, что подчеркнул исключительную важность выживания Британии — молчаливое, но щедрое одобрение ставки Рузвельта на Британию летом предыдущего года, против которой сам Старк тогда выступил. «Если Британия одержит решительную победу над Германией, мы сможем выиграть везде», — рассуждал Старк. Но «если она проиграет, проблема, стоящая перед нами, будет очень велика; и хотя мы можем не проиграть везде, мы можем, возможно, не выиграть нигде». Из этой простой отправной точки следовали весомые выводы. Соединенные Штаты должны направить свои основные усилия на европейский театр военных действий, оставаться в строгой обороне на Тихом океане и стараться избегать открытого конфликта с Японией. В обозримом будущем вся возможная помощь должна поступать в Британию. Что касается долгосрочных событий в Европе, то Старк не жалел слов: морская блокада и воздушные бомбардировки могут ослабить Германию, но уверенная победа может быть достигнута только «военными успехами на берегу». Британия была необходима не только как товарищ по оружию, но и, что не менее важно, как незаменимый объект недвижимости, непотопляемый авианосец и безопасный сортировочный пункт, «с которого впоследствии могут быть начаты успешные сухопутные действия». И наконец: «Для проведения успешного сухопутного наступления британской живой силы недостаточно. Потребуются наступательные войска других стран. Я считаю, что Соединенным Штатам, помимо отправки военно-морской помощи, необходимо будет также направить крупные воздушные и сухопутные силы в Европу или Африку, или в обе страны, и принять активное участие в этом сухопутном наступлении. Военно-морская задача по транспортировке армии за границу будет очень сложной». В этих нескольких скупых предложениях Старк точно предсказал многое из истории участия американских военных и военноморских сил во Второй мировой войне.[805]

План «Собака» попал в поле зрения Рузвельта задолго до того, как он начал дебаты по ленд-лизу, но поскольку он по-прежнему опасался, что общественное мнение позволит ему быть откровенным, он тщательно скрывал план Старка и не произносил ни слова о нём на публике. («Менее 1 % наших людей, — признался он Норману Томасу в мае 1941 года, — понимают уроки войны, которая тогда велась». «Потребуется нескольких поколений, — сказал Рузвельт, — чтобы понять те „факты жизни“, о которых я говорю»).[806] Но он в достаточной степени согласился с прогнозом Старка, чтобы санкционировать следующий важный шаг, рекомендованный Старком: совместные штабные переговоры между британскими и американскими военными и военно-морскими планировщиками.

В середине января британский линкор «Кинг Джордж V» вошёл в Чесапик, чтобы доставить в Вашингтон нового британского посла лорда Галифакса. (Он заменил Лотиана, который неожиданно умер месяцем ранее.) На борту «Кинг Джорджа» также высадились пять старших британских офицеров, одетых в муфтият и указанных в судовом манифесте как «технические советники» Британской комиссии по закупкам. Через несколько дней Маршалл и Старк приветствовали «советников» в Вашингтоне. Американцы подчеркнули необходимость соблюдения секретности, предупредив британцев, что публичная информация об их присутствии «вполне может оказаться губительной» для законопроекта о ленд-лизе, который в тот момент обсуждался в Конгрессе. С этими предварительными замечаниями американские и британские офицеры начали свою беседу, известную под кодовым названием АВС–1 — «Американо-британская беседа номер 1».[807]

Менее чем за год до этого настороженные британские чиновники отказали Самнеру Уэллсу в его просьбе посетить британские экспедиционные силы на севере Франции. Теперь британские планировщики раскрыли свои объятия и справочники для своих американских коллег. До их прибытия Рузвельт изложил свои собственные стратегические взгляды на встрече с военным, военно-морским и государственным секретарями, а также с двумя начальниками служб — Маршаллом и Старком. Указания Рузвельта относительно американских позиций на предстоящих переговорах носили отпечаток «Плана Дог»: продолжение помощи Великобритании; на данный момент оборонительная позиция на Тихом океане, без растраты скудных ресурсов, даже на морское усиление Филиппин. Что касается сухопутных войск, то президент хотел избежать каких-либо обязательств «до тех пор, пока наши силы не окрепнут». Тем временем планировщики должны рассмотреть «возможность бомбовых ударов по японским городам». Когда речь зашла о военно-морском сопровождении в Атлантике, о котором Рузвельт публично отказывался даже думать, президент посоветовал: «Флот должен быть готов конвоировать суда в Атлантике в Англию».[808]

Собравшись с 29 января по 29 марта, англо-американские планировщики выработали существенные соглашения по этим вопросам. Самое главное, они согласились с тем, что в случае двухфронтовой войны в Азии и Европе Германия должна быть побеждена первой, даже с риском серьёзных неудач на Тихоокеанском театре военных действий. Как выразился Маршалл: «Крах в Атлантике был бы фатальным; крах на Дальнем Востоке был бы серьёзным, но не фатальным».[809] И все же по завершении переговоров три вопроса оставались нерешенными: Каким, в свете принятия Ленд-лиза, будет точное распределение производства между британскими и американскими потребностями? Могут ли Соединенные Штаты на самом деле взять на себя обязательства по обеспечению военно-морского сопровождения торговых конвоев с оружием для Великобритании? И как именно Соединенные Штаты могли бы «заставить японскую собаку замолчать в Тихом океане», как ранее выразился Черчилль, не провоцируя войну с Японией?

Весной 1941 года военные и экономические чиновники пытались продвинуться вперёд в рамках этих широких и несовершенных руководящих принципов. Затем, когда официально началось лето, Адольф Гитлер ввел новую переменную, которая угрожала разрушить все и без того нестабильные уравнения планировщиков. 22 июня 1941 года он начал операцию «Барбаросса», нападение на своего предполагаемого союзника — Советский Союз. Состоящая из 153 дивизий численностью около 3,6 миллиона человек и тысяч самолетов и танков, «Барбаросса» стала самым смелым военным предприятием Гитлера на сегодняшний день, а также одной из самых гигантских военных операций в истории. В то время как огромная волна людей и машин вермахта неслась на восток к Москве, в Соединенных Штатах мнения о последствиях этого нового этапа войны резко разделились. Во многих отношениях дебаты об отношениях Америки с воюющим Советским Союзом были повторением давних споров о помощи Великобритании, хотя и осложнялись глубокой идеологической отчужденностью. Смогут ли Советы выстоять под натиском Германии или же они разобьются, как все предыдущие жертвы Гитлера, за исключением Англии? Если русским каким-то образом удастся удержаться на поле боя, как Соединенные Штаты смогут оказать им материальную поддержку — ведь, учитывая коммунистический характер советского государства, должны ли Соединенные Штаты вести общее дело с русскими? «Если мы видим, что Германия побеждает, мы должны помочь России, а если Россия побеждает, мы должны помочь Германии, и таким образом позволить им убить как можно больше людей», — сказал сенатор от штата Миссури Гарри С. Трумэн, выразив в своей собственной неприкрашенной, миссурийской идиоме чувства многих своих соотечественников. «Хотя, — добавил Трумэн, — я ни при каких обстоятельствах не хочу видеть Гитлера победителем».[810]

Из Лондона Черчилль протянул Сталину руку боевого товарищества. «Никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я, на протяжении последних двадцати пяти лет», — заявил премьер-министр в радиопередаче 22 июня. «Я не скажу ни одного слова, которое я говорил об этом. Но все это меркнет перед зрелищем, которое сейчас разворачивается… Любой человек или государство, которые борются с нацизмом, получат нашу помощь… Мы окажем любую помощь России и русскому народу».[811] Американские официальные лица, однако, были более осторожны. Военный министр Стимсон передал Рузвельту оценку армии, согласно которой русские продержатся не более трех месяцев и могут потерпеть крах в течение четырех недель.[812] Мысли самого Рузвельта поначалу отражали неуверенность, порожденную этими противоречивыми оценками: «Теперь начинается эта русская диверсия», — писал он послу Уильяму Д. Лихи в Виши, описывая события в Восточной Европе, что свидетельствовало о согласии президента с оценкой Стимсона и армии. Но Рузвельт добавил: «Если это будет нечто большее, чем просто это, то это будет означать освобождение Европы от нацистского господства».[813]

Как и Черчилль, Рузвельт не питал иллюзий относительно сущностной природы советского государства. Несколькими месяцами ранее он с некоторой неохотой согласился на просьбу Элеоноры выступить на собрании спонсируемого коммунистами Конгресса американской молодёжи. «Советский Союз, — сказал президент молодым людям, собравшимся на лужайке Белого дома, — как известно всем, у кого хватает мужества посмотреть правде в глаза, управляется диктатурой, столь же абсолютной, как и любая другая диктатура в мире». В толпе левых студентов раздались возгласы.[814]

Но какими бы идеологически отвратительными ни были Советы, во время опасности, как гласит старая поговорка, позволительно идти с дьяволом. Точно так же, как он отверг совет своих военных начальников о том, что Британия не выдержит, Рузвельт теперь отбросил их пессимистическую оценку ситуации в России и осторожно склонился к сотрудничеству со Сталиным. Возможно, он полагал, что операция «Барбаросса» предоставила ему уникальную, дарованную небесами возможность укрепить непрочную логику его стратегии короткой войны. Сохранение русской армии в полевых условиях, безусловно, отсрочило бы и даже сделало бы совершенно ненужной отправку американских войск в Европу. Подозрение, что Рузвельт холодно просчитал именно такую возможность, гноилось в сознании Сталина в последующие месяцы и годы.

Чем бы он ни руководствовался, летом 1941 года президент предложил советскому послу Константину Оуманскому составить список предметов, которые Соединенные Штаты могли бы поставить советским вооруженным силам. Через неделю русский дипломат представил подробный запрос. Важно, что в него вошли такие промышленные материалы, как станки, прокатные станы и установки по крекингу нефти для производства авиационного бензина. Эти предметы, рассчитанные на долгосрочную поддержку механизированной армии, убедительно свидетельствовали о намерении Советов вести длительную войну. Вскоре это впечатление было убедительно подтверждено Гарри Хопкинсом, который в конце июля отправился в Москву в качестве личного посланника Рузвельта и положительно отозвался о решимости Сталина, подобно тому как Самнер Уэллс помог Рузвельту оценить волю Черчилля к войне в 1940 году. Вскоре Рузвельт положил ещё больше американских яиц в русскую корзину. В начале августа он приказал поставить сотню истребителей, даже если их придётся взять из армии США. «На следующей неделе сразу же отправляйте самолеты», — проинструктировал он своего помощника. «Возьмите тяжелую руку и действуйте как репейник под седлом… Наступите на него».[815] Несмотря на то, что в сентябре Черчилль откровенно предупредил его, что британские чиновники, ведущие переговоры с Советами, «не могут исключить впечатления, что они могут думать об отдельных условиях», в следующем месяце Рузвельт убедил Конгресс включить Советы в программу ленд-лиза, открыв возможность для получения помощи на общую сумму около 10 миллиардов долларов.[816]

«Нелепо, — писал Маккормик в своей неизменно возмущенной газете Chicago Tribune, — что здравомыслящие люди должны иметь хоть малейшую веру в то, что… высшее чудовище… Кровавый Джо… который развязал войну, продав демократии, не продаст их снова и не заключит очередную сделку с Гитлером».[817] Более сдержанно высказалась газета «Нью-Йорк геральд трибюн»: «Победа Гитлера над Россией и Британией означает……триумф тоталитарного варварства во всём мире. Победа Великобритании, Соединенных Штатов и коммунистической России не сулит такой перспективы. Даже если коммунистический тоталитаризм выдержит напряжение в России, тот факт, что он сделает это только вместе с победившей демократией в Великобритании и Соединенных Штатах, не даст ему такого беспрепятственного престижа и власти, какие успех принесёт нацистскому тоталитаризму. По сути, демократический мир все ещё был бы возможен».[818] В такой атмосфере настороженной подозрительности и циничного расчета, на таком ложе хрупких надежд и был задуман «Великий союз».

Решение Рузвельта объединиться со Сталиным породило новые кошмары логистики для осажденных американских планировщиков. Их по-прежнему расстраивала робость гражданских производителей, и они все ещё разрывались между своим мандатом на расширение американских вооруженных сил и настойчивым требованием президента отправлять поставки по ленд-лизу в Британию, а теперь и в Россию. Всего несколькими месяцами ранее, благодаря приказу Рузвельта о разделении производства B–17 «пятьдесят на пятьдесят» с Великобританией, один генерал жаловался: «У нас есть школа в Шривпорте, инструкторы, расписания, студенты — все, кроме самолетов». Задержки в программе подготовки пилотов привели к тому, что даже стоически профессиональный Маршалл оказался на грани неповиновения. В конце 1940 года он поручил своему начальнику ВВС Хэпу Арнольду «выяснить, есть ли ещё что-нибудь, что мы можем сделать», чтобы сорвать выполнение директивы президента «Even-Stephen». «Что это даст в плане блокирования подготовки пилотов?» риторически спросил Маршалл. «Если британцы потерпят крах, мы сможем захватить некоторые их вещи, — ответил Маршалл, — но мы не сможем захватить обученных пилотов. Мы будем единственными защитниками и Атлантики, и Тихого океана. Что мы осмелимся сделать по отношению к Британии?» Теперь ответ Рузвельта на просьбы русских грозил сделать работу Маршалла практически невозможной. «Я думаю, что президент должен четко указать ему, — резко заметил Маршалл Стимсону, — что мистер Оуманский заберет все, что нам принадлежит». Ситуация и так была достаточно плохой, подчеркнул Маршалл: «Наши самолеты лежат на земле, потому что мы не можем их отремонтировать». Стимсон согласился. Он считал, что «этот бизнес с русскими боеприпасами до сих пор демонстрирует президента в худшем свете. У него нет системы. Он действует бессистемно, разбрасывает ответственность между множеством несогласованных людей, и поэтому дела никогда не делаются». Кроме того, Стимсон лично считал Оуманского «не кем иным, как мошенником» и «хитрой, ловкой тварью». Поэтому министр с готовностью присоединился к Маршаллу в очередной просьбе к Рузвельту прояснить его общий стратегический план.[819]

9 июля президент отреагировал. Он поручил своим военным и военно-морским секретарям провести систематическое исследование «общих производственных потребностей, необходимых для победы над нашими потенциальными врагами… На основании вашего доклада мы сможем определить цель по боеприпасам, указывающую на промышленные мощности, которые потребуются нашей стране… Я понимаю, — писал президент, — что этот отчет предполагает соответствующие предположения относительно наших вероятных друзей и врагов и предполагаемых театров военных действий, которые потребуются».[820] Это была не совсем та конкретная стратегическая директива, которую хотели получить Маршалл и Стимсон, но она была достаточно полезной. Теперь президент уполномочил военных разработать разумную оценку материальных и логистических потребностей оборонной программы, основанную на определенных предположениях о союзниках, противниках и вероятных полях сражений. Наконец-то появилась возможность всесторонне продумать сложную взаимосвязь между вероятными обязательствами Америки и графиком развертывания в случае войны, вероятным масштабом и составом американских вооруженных сил, а также финансовыми и промышленными средствами, необходимыми для их оснащения. Задание по разработке плана в основном легло на плечи майора Альберта Уэдемейера из армейского отдела военных планов. «Я никогда в жизни не работал так напряженно над чем-либо», — вспоминал позже Уэдемейер. «Мы тратили миллиарды на вооружение, не имея четкого представления о том, что нам может понадобиться, где и когда оно может быть использовано. Я обратился к каждому эксперту в армии и флоте, чтобы выяснить, какие корабли, самолеты, артиллерия, танки нам понадобятся, чтобы победить наших уже хорошо вооруженных врагов».[821] Документ, подготовленный Уэдемейером и его командой, вскоре получивший название «Программа победы», поступил в Белый дом в конце сентября. С точки зрения специалистов по планированию, это была ещё несовершенная работа, не имевшая прочной основы в виде конкретных стратегических обязательств и определенных целей войны, а потому содержавшая больше неопределенностей и непредвиденных обстоятельств, чем это было удобно. «Смета основана на более или менее туманной политике, — отмечали в отделе военных планов, — поскольку степень, в которой наше правительство намерено взять на себя обязательства в отношении поражения держав оси, ещё не определена».[822] Тем не менее, команда Уэдемейера составила удивительно обширный обзор, который, к лучшему или к худшему, впоследствии послужил основной матрицей планирования американской мобилизации. Программа победы состояла из обширной пачки отчетов, размещенных на сайте, в которых рассматривались возможные театры военных действий от Атлантики до Средиземноморья, от Западной Европы и Сибири до островов и морей дальнего запада Тихого океана. Среди множества мелких деталей отчета несколько пунктов резко выделялись:

• первой главной целью Соединенных Штатов и их союзников должен быть полный военный разгром Германии

• Соединенным Штатам необходимо будет вступить в войну

• только сухопутные армии могут окончательно победить в войне

• 1 июля 1943 года — самая ранняя дата, когда вооруженные силы США могут быть мобилизованы, обучены и оснащены для проведения масштабных операций.

Для достижения поставленных целей, говорится в докладе «Программа победы», американская армия в конечном итоге должна будет выставить 215 дивизий общей численностью около 8,7 миллиона человек (в этой оценке предполагалось, что русские больше не будут участвовать в войне к 1943 году, что стало самой большой ошибкой прогнозирования во всём документе). Для оснащения этих сил и снабжения союзников в это время потребовалось бы как минимум удвоить текущие производственные планы, что потребовало бы немыслимых ранее расходов в размере около 150 миллиардов долларов (эта цифра также оказалась далёкой от истины, поскольку стоимость войны в конечном итоге приблизилась к 300 миллиардам долларов). «Окончательная победа над державами оси, — прозорливо писал один из планировщиков, — предъявит к промышленности такие требования, которые мало кто ещё мог себе представить».[823]

ВОЕННЫЕ ПЛАНЫ Ф.Д.Р.! — кричал заголовок газеты «Маккормик Чикаго Трибьюн» в четверг, 4 декабря 1941 года. ЦЕЛЬ — ДЕСЯТЬ МИЛЛИОНОВ ВООРУЖЕННЫХ ЛЮДЕЙ; ПОЛОВИНА БУДЕТ ВОЕВАТЬ В АФ. ПРЕДЛАГАЕТСЯ К 1 ИЮЛЯ 1943 ГОДА ПРОВЕСТИ СУХОПУТНУЮ ОПЕРАЦИЮ, ЧТОБЫ РАЗГРОМИТЬ НАЦИСТОВ. ПРЕЗИДЕНТ СООБЩИЛ О НЕХВАТКЕ СНАРЯЖЕНИЯ. В следующем материале приводится множество цитат из отчета «Программы победы». В ней даже дословно воспроизводится письмо президента, в котором он распорядился подготовить план. Немецкий поверенный в делах в Вашингтоне передал в Берлин по радио: «Доклад подтверждает, что полного участия Америки в войне не следует ожидать раньше июля 1943 года. Военные меры против Японии носят оборонительный характер».[824]

Сенсация в газете Tribune стала одной из самых сенсационных и потенциально опасных утечек новостей в истории американской журналистики. По словам Генри Стимсона, тот, кто передал «Трибьюн» информацию о Программе победы, «не отличался лояльностью и патриотизмом». Публикация отчета сделала лжецами тех представителей администрации, которые отрицали возможность отправки американских войск за границу. Однако, как бы ни было обидно некоторым политическим лидерам, статья в Tribune оказалась последним «ура» изоляционистов, последней попыткой саботировать усилия по подготовке к войне. К этому времени большинство американцев признали необходимость наращивания военного потенциала и выразили готовность принять вооруженное вмешательство. Даже в Чикаголенде трюк Маккормика на трибуне возмутил многих читателей. Тысячи из них подхватили антимаккормиковский клич «Миллионы на оборону, но ни двух центов на „Трибьюн“» и отказались от подписки. Однако, как бы сенсационна ни была попытка «Трибьюн» подстегнуть мобилизационную программу, к этому моменту она уже не имела никакого значения. Всего через три дня Соединенные Штаты вступили в войну.[825]

АКТ О ЛЕНД-ЛИЗЕ также обострил разногласия по поводу военно-морских эскортов в Атлантике. Не было смысла тратить 7 миллиардов долларов на товары по ленд-лизу, которые в итоге окажутся на дне океана. В 1941 году боеприпасы и другие материальные средства, покидавшие порты Восточного побережья Америки, в тревожных объемах оказались именно там. Немецкие атаки топили британские корабли почти в пять раз быстрее, чем новые постройки могли их заменить. При таких темпах британский торговый флот, стальной мост из судов с серыми корпусами, от которых зависела стратегия Америки и сама жизнь Англии, вскоре исчезнет совсем.

Самым смертоносным морским оружием, на долю которого пришлось более половины потерянного тоннажа, была U-boat (от немецкого слова «подводная лодка», Untersee-boot). Архитектором немецкой кампании по борьбе с подлодками был Эрих Радер, главнокомандующий военно-морскими силами Германии, а её изобретательным исполнителем — Карл Дёниц, глава службы подлодок. Радер долго уговаривал неохотно соглашающегося с ним бывшего солдата Гитлера выделить больше ресурсов на морскую войну. Особенно Радер хотел направить свои U-boats в зону нейтралитета США глубиной в триста миль, провозглашенную Рузвельтом в октябре 1939 года, чтобы не допустить военные корабли в прибрежные воды Северной Америки. После принятия закона о ленд-лизе Радер удвоил свои усилия и добился заметного успеха. 6 февраля 1941 года Гитлер распорядился, что главной целью Германии в войне против Англии теперь будет достижение «высоких потерь в торговом судоходстве, вызванных морской и воздушной войной».[826] По словам Черчилля, битва за Британию теперь уступила место битве за Атлантику. Гитлер не позволил Раэдеру проникнуть в американскую зону нейтралитета, но 25 марта 1941 года он отреагировал на принятие законопроекта о ленд-лизе, расширив зону боевых действий германского флота далеко в Атлантику, до восточного побережья Гренландии.

Необъявленная военно-морская война в Атлантике, 1941 год.

Из своих загонов на оккупированном нацистами атлантическом побережье Франции подлодки Дёница устремились в срединный океанский «зазор» к югу от Гренландии, где британская воздушная разведка была наиболее тонкой, а эскорт практически отсутствовал. К началу 1941 года Германия производила по четыре новых подводных лодки в месяц, включая дальнобойные лодки типа IX с дальностью плавания не менее 10 500 миль. Вооруженные двадцатью двумя торпедами, они обладали почти вдвое большей огневой мощью, чем предыдущие модели. Вскоре Дёниц командовал флотом из более чем двухсот лодок, из которых тридцать шесть он мог держать в море, регулярно действуя на западе до линии сорокового градуса западной долготы и время от времени заходя за неё.

Растущий флот Дёница также позволил ему усовершенствовать новую тактику — так называемую атаку «волчьей стаи». По радио из штаб-квартиры Дёница в Лорьяне (Британия) несколько подводных лодок сходились к конвою. Одна из них выпускала торпеду во фланг группы торговых судов, как правило, по диагонали, чтобы максимально увеличить вероятность попадания. Сопровождающие суда, если таковые имелись, отрывались для преследования нападавшего или спасения выживших, оставляя разбитые и беззащитные торговые суда на милость нескольких других рейдеров, занявших позиции на пути следования конвоя. Только в апреле 1941 года в результате этой тактики погибло более 650 000 тонн судов.

«Решение на 1941 год лежит на морях», — предупреждал Черчилль Рузвельта. От исхода битвы за Атлантику «будет зависеть исход всей войны». Больше кораблей и лучшая защита для них на трансатлантическом переходе были абсолютно необходимы, и «только Соединенные Штаты могут удовлетворить эту потребность».[827]

Только Соединенные Штаты не могли — по крайней мере, юридически. Пережитки законов о нейтралитете, все ещё остававшиеся в силе, запрещали американским грузовым судам заходить в объявленную зону военных действий. Хуже того, закон о ленд-лизе недвусмысленно заявлял: «Ничто в этом законе не должно толковаться как разрешение или разрешение на конвоирование судов военными кораблями Соединенных Штатов». Столкнувшись с этими препятствиями, Рузвельт воспротивился советам таких «сторонников полного разбора», как Генри Стимсон, Генри Моргентау, Гарольд Икес, и своих высших военно-морских командиров, которые убеждали его развернуть недавно созданный Атлантический флот, недавно обученный противолодочной войне, для конвойной службы. Если этого не сделать, утверждали «всесторонне развитые», это будет означать, что помощь по ленд-лизу пойдёт на корм рыбам, превратит АВС–1 в простое упражнение для размышления и вполне может оставить Британию без выбора, кроме как капитулировать. (В сентябре 1941 года Гарри Хопкинс все ещё беспокоился о том, что в условиях ухудшающейся войны «британские умиротворители могут оказать некоторое влияние на Черчилля»).[828] Но разрешение на вооруженное сопровождение, опасался Рузвельт, поставит под сомнение обещания и его, и Черчилля, что Ленд-лиза было достаточно, чтобы гарантировать победу Британии без риска дальнейшего участия Америки. Привлечение кораблей ВМС США к сопровождению подтвердило бы самые мрачные прогнозы изоляционистов и подвергло бы президента потенциально жестоким политическим репрессиям. «С самого начала, — заявил сенатор Уилер 2 апреля, — после принятия законопроекта о ленд-лизе я понял, что следующим шагом будет то, что поджигатели войны в этой стране будут кричать о конвоях, а все признают, что конвои означают войну».[829] (Рузвельт сам говорил об этом на своей пресс-конференции 21 января).

Опросы общественного мнения подтвердили оценку Рузвельтом своей политической уязвимости. Значительное большинство поддерживало эскорт, даже под угрозой войны, но ещё более значительное большинство продолжало выступать против вступления в войну вообще, а 70 % респондентов считали, что президент уже сделал достаточно или слишком много, помогая Великобритании.[830] Подобная двойственность была плохой основой для такой рискованной политической инициативы, как сопровождение. Ещё одним ограничением для возможности Рузвельта развернуть американские корабли в Атлантике была необходимость держать военно-морские силы в Тихом океане в качестве сдерживающего фактора для японских амбиций. С юридической, политической и оперативной точек зрения казалось, что американский флот никак не может обеспечить защиту драгоценных конвоев Ленд-лиза. Адмирал Старк, например, оценил ужасное положение президента. «В настоящее время у президента на руках, — писал Старк в середине апреля, — примерно такая же сложная ситуация, с какой когда-либо сталкивался любой человек в государственной жизни».[831]

Рузвельт бился на рогах этой дилеммы всю весну и лето 1941 года. Озадаченный противоречивыми советами и наталкиваясь на непримиримые требования, он шлепал, уклонялся, уклонялся, уклонялся и уклонялся. В начале апреля он утвердил план обороны полушария № 1. Он предусматривал перевод трех линкоров, авианосца и нескольких вспомогательных судов из Тихого океана в Атлантику и активное сопровождение конвоев, следующих в Англию. Не прошло и недели, как он отменил эти приказы, оставив корабли в Тихом океане и выбрав политику «патрулирования», а не эскортирования. Но даже эту ограниченную политику он проводил осторожно. В телеграмме Черчиллю 11 апреля он объяснил, что расширяет прибрежную американскую зону безопасности на далёкую середину Атлантики — до западной долготы двадцать пять градусов, что охватывало практически всю Гренландию и, что немаловажно, перекрывало западную треть недавно расширенной зоны боевых действий Гитлера в Германии. Но роль военноморского флота в этой новой американской зоне безопасности должна была быть не такой, как хотели Черчилль и «всесторонне развитые». «В обстановке строжайшей секретности», — объяснил Рузвельт премьер-министру, американские военно-морские суда, патрулирующие в пределах нового оборонительного пояса полушария, будут сообщать британцам о любых замеченных вражеских кораблях или самолетах. Под «патрулированием» подразумевалось, что американский флот не будет стрелять, а будет служить лишь в качестве разведывательного органа для королевского флота и ВВС. Более того, — добавил Рузвельт, «по внутриполитическим причинам важно……чтобы эти действия были предприняты нами в одностороннем порядке, а не после дипломатических переговоров между вами и нами… Я считаю целесообразным, чтобы после принятия этой новой политики здесь не было сделано никакого заявления с вашей стороны. Нет уверенности в том, что я сделаю конкретное заявление. Возможно, я решу издать необходимые приказы о военно-морских операциях, и пусть время покажет существование новой зоны патрулирования». Патрулирование было «шагом вперёд», — несколько овцеподобно объяснил Рузвельт всем собравшимся. «Что ж, я надеюсь, вы будете продолжать идти, господин президент. Продолжайте идти», — призвал Стимсон. Но на данный момент Рузвельт оставался на месте.[832]

10 апреля Рузвельт объявил, что Соединенные Штаты оккупируют Гренландию, осиротевшую датскую колонию, которой грозит захват со стороны Германии, поскольку сама Дания находится под нацистской оккупацией. Кратко определив отдалённую, покрытую снегом датскую колонию как часть Западного полушария, а значит, на неё распространяется защита доктрины Монро от вмешательства европейской державы, президент отмахнулся от вопроса, который ставил в тупик целые поколения картографов. Спустя два месяца Рузвельт отправил на оккупацию Исландии «скретч-форвард» численностью около четырех тысяч морских пехотинцев, ещё больше исказив логику географов, объявив Исландию частью Нового Света, и тем самым ловко обойдя запрет Закона об избирательной службе на размещение призывников за пределами Западного полушария.

В Берлине Радер настаивал на том, что эти новые шаги американцев означают войну. Он снова умолял дать ему разрешение перенести борьбу непосредственно на американцев. Но Гитлер, собиравшийся начать «Барбароссу» против русских, не хотел отвлекаться. Он «очень хотел отложить вступление Соединенных Штатов в войну ещё на один-два месяца», — сказал он Раэдеру. Военно-морских столкновений с американцами следует избегать «насколько это возможно».[833] Как и предполагал Рузвельт, вскоре время заставило американскую общественность обратить внимание на существование расширенных атлантических патрулей. Репортеры на пресс-конференции президента 25 апреля требовали разъяснений: «Можете ли вы объяснить нам разницу между патрулем и конвоем?» — спросил один из журналистов. Разница такая же, как между коровой и лошадью, — непрозрачно ответил Рузвельт. Может ли президент определить функции патрулей? «Защита американского полушария», — ответил Рузвельт, повторив этот ответ три раза без дальнейших пояснений. Как далеко будут простираться новые патрули? «Так далеко в водах семи морей, как это может быть необходимо для обороны американского полушария», — ответил президент. Репортеры настойчиво спрашивали: «Господин президент, если этот патруль обнаружит несколько явно агрессивных кораблей, направляющихся в Западное полушарие, что он будет делать в этом случае?» «Дайте мне знать», — пошутил Рузвельт.[834]

Тем временем Гитлер добивался впечатляющих успехов в Средиземноморье. В апреле немецкие войска оттеснили британские силы через североафриканскую пустыню к границам Египта. Другие части вермахта пронеслись через Югославию и изгнали британскую армию из Греции. 3 мая Черчилль отказался от всякой сдержанности и откровенно умолял Рузвельта объявить войну Америке. Рузвельт отказался. Потери в Средиземноморье были прискорбны, сказал он, но «эта борьба будет решаться в Атлантике».[835]

Однако в Атлантике американцы по-прежнему занимались не более чем разведывательным патрулированием. «Я не готов сделать первый выстрел», — сказал Рузвельт своему кабинету.[836] Некоторые из сторонников «все включено» были возмущены. «Президент не хочет ввязываться в эту войну, и он скорее последует за общественным мнением, чем возглавит его, — заметил в середине мая раздосадованный Моргентау. „Если президент не хочет просить об объявлении войны, — предложил Моргентау, — как насчёт того, чтобы сначала сделать что-то внутри страны?“ Две недели спустя, воспользовавшись новостью о том, что немецкий линкор „Бисмарк“ вышел на свободу в Атлантике и потопил „Худ“, устаревшую гордость Королевского флота и самый большой линкор на плаву, Рузвельт последовал предложению Моргентау и „сделал что-то внутреннее“. Он выступил с „Беседой у камина“, которую один из её авторов назвал „рассчитанной на то, чтобы напугать всех до смерти“ — но, добавил он, „больше она ничего не дала“.[837] Выступая 27 мая из Белого дома перед аудиторией в восемьдесят пять миллионов радиослушателей по всему миру, Рузвельт объявил „неограниченную национальную чрезвычайную ситуацию“. Но что это означало на практике? На пресс-конференции, состоявшейся на следующий день, президент привел в недоумение репортеров, заявив, что это мало что значит. Он не собирался требовать пересмотра нейтралитета, объяснил он. Что касается агрессивного военно-морского сопровождения, он легкомысленно заявил, что оно „устарело“. Стимсон негодовал, что пресс-конференция была „одной из его худших и почти свела на нет эффект от его речи“… Президент демонстрирует, что ждет, когда случайный выстрел какого-нибудь безответственного капитана с той или иной стороны станет поводом для вступления в войну».[838]

Другие сторонники всеобъемлющих действий разделяли тревогу Стимсона. «Моё собственное ощущение, — писал в своём дневнике Гарольд Икес, — что президент не пробудил страну; не дал настоящего звонка……не создал той движущей силы, которая необходима… В своей речи [27 мая] президент сказал, что мы сделаем все необходимое для защиты нашей собственной земли [и] он также оставил свободным путь для конвоирования кораблей с продовольствием, товарами и оружием в Англию… Но на самом деле мы находимся в том же статус-кво… похоже, что он все ещё ждет, когда немцы создадут „инцидент“».[839]

Весной 1941 года по меньшей мере два инцидента уже остались неиспользованными. 11 апреля американский эсминец «Ниблак», шедший в пятистах милях к юго-западу от Исландии, засек гидролокатором контакт с лодкой, которую он принял за подводную лодку, и сбросил несколько глубинных бомб. Глубинные бомбы «Ниблака», которые иногда называют первым враждебным актом Второй мировой войны между военно-морскими силами США и стран Оси, как показало послевоенное расследование, взорвались в пустом море. В этом районе не было ни одной подводной лодки. Если бы Рузвельт воспользовался этим «инцидентом», чтобы развязать войну против Гитлера, он бы усугубил глупость, полагаясь в качестве casus belli на «случайный выстрел какого-то безответственного капитана».[840]

21 мая американская лодка потопила американский грузовой корабль «Робин Мур» далеко за пределами объявленной зоны боевых действий, на полпути между Бразильским заливом и Африканской бухтой в Южной Атлантике. В нарушение международных конвенций капитан лодки бросил экипаж судна на произвол судьбы в спасательных шлюпках со скудным пайком, не сообщив по радио о своём местонахождении ближайшим кораблям, которые могли бы прийти на помощь. Когда 9 июня были подобраны первые выжившие и рассказали о незаконном потоплении «Робин Мура» и оставлении его экипажа, глава британской миссии по закупкам в США был не одинок, молясь о получении «дивидендов» от этого эпизода. Американские «всепропальщики» также призывали Рузвельта воспользоваться этим «инцидентом», куда более конкретным и возмутительным, чем теневая встреча с «Ниблаком» в предыдущем месяце, чтобы превратить разведывательные патрули в Атлантике в агрессивные конвои. Рузвельт в очередной раз разочаровал эти надежды. Он использовал этот случай только для того, чтобы закрыть оставшиеся в США немецкие консульства. Реакция Гитлера на инцидент в Робин-Муре, высказанная накануне «Барбароссы», заключалась в том, что он вновь призвал Радера «при любых обстоятельствах» «избегать любой возможности инцидентов с США», пока исход советского вторжения «не станет более ясным, то есть в течение нескольких недель».[841]

Когда весна перешла в лето 1941 года, нацистский джаггернаут казался неостановимым. Ошеломляющие успехи в Средиземноморье и Атлантике и набирающая смертоносные обороты «Барбаросса» — казалось, Гитлер вот-вот сметет все перед собой. Его противники по зарождающемуся Великому союзу смотрели на это в ужасе. Сталин страдал, глядя, как вермахт катится на восток, в Россию, ежедневно поглощая километры советской территории и прокладывая путь хаоса и разрушений, не имеющий аналогов в летописи войн. Черчилль размышлял о потерях в Северной Африке и на Балканах и ещё более ужасающих потерях британских кораблей в Атлантике. Он беспокоился, удастся ли ему когда-нибудь уговорить своих американских кузенов взяться за оружие. Рузвельт переживал из-за противоречивых требований Тихоокеанского и Атлантического театров и пытался взять в свои руки мобилизацию промышленности.

Президент также столкнулся с неприятной борьбой в Конгрессе по поводу продления срока действия Закона об избирательной службе. Особенно неприятным был пункт, продлевающий срок службы призывников на восемнадцать дополнительных месяцев сверх двенадцати месяцев, предусмотренных первоначальным законом 1940 года. Новобранцы, призванные в соответствии с этим законом годом ранее, изнывающие от непривычной военной дисциплины, запутавшиеся в своей роли в войне, в которой, как настаивал президент, им никогда не придётся участвовать, писали на стенах своих лагерей надпись «Огайо». Если бы нерадивые солдаты на самом деле разбежались — либо в результате освобождения от службы по закону, либо в результате массового дезертирства, как угрожал вездесущий меловой код «За холмом в октябре», — армии пришлось бы начинать все сначала, что привело бы к катастрофическим задержкам в графике реализации программы «Победа». 12 августа Конгресс одобрил продление срока службы (при сохранении запрета на развертывание за пределами Западного полушария) с перевесом в один голос в Палате представителей. Угрозы дезертирства не возникло, и армия продолжала расти, но опасно малый перевес в голосовании в Палате представителей стал отрезвляющим напоминанием о сохраняющемся нежелании нации переходить на полную военную готовность.

Голосование в Конгрессе по избирательной службе состоялось как раз в тот момент, когда Черчилль и Рузвельт собирались на первую личную встречу в качестве премьер-министра и президента. 9 августа корабль HMS Prince of Wales, на борту которого находился Уинстон Черчилль, вошёл в бухту Плацентия, расположенную на берегу Арджентии — заброшенного поселка серебродобытчиков на Ньюфаундленде. Британский линкор подошел к американскому крейсеру «Августа», на борту которого Рузвельт ожидал прибытия Черчилля. Два корабля стояли на якоре у берегов Аргентины в течение трех дней, пока лидеры двух стран обсуждали стратегию и общались между собой.

Самым известным достижением встречи в Аргентине стал документ, получивший название Атлантической хартии. Инициированная Рузвельтом отчасти для того, чтобы развеять американские опасения, что война в союзе с Советской Россией может запятнать демократические идеалы, хартия обязывала двух западных лидеров стремиться к послевоенному миру, в котором будут соблюдаться принципы самоопределения, свободной торговли, ненападения и свободы морей. В хартии содержалось расплывчатое упоминание об «установлении более широкой и постоянной системы общей безопасности». Лидеры двух стран также направили Сталину послание, в котором обещали свою помощь и предлагали провести в ближайшее время политические и военные переговоры на высоком уровне.

Почти сразу после того, как они расположились в креслах в кают-компании отеля Augusta в первый вечер переговоров, Черчилль снова стал настаивать на объявлении Рузвельтом войны Америке. «Я бы предпочел получить американское объявление войны сейчас и отсутствие поставок в течение шести месяцев, чем удвоение поставок и отсутствие объявления», — сказал он. Рузвельт, уверенный, что Конгресс не согласится, снова отказался. В конце концов президент согласился, чтобы американский флот обеспечил вооруженное сопровождение до Исландии. Как он объявит о таком смелом шаге американской общественности и Конгрессу, оставалось проблемой. Как позже объяснил Черчилль своему военному кабинету, Рузвельт «сказал, что он будет вести войну, но не объявлять её, и что он будет становиться все более и более провокационным… Все должно было быть сделано для того, чтобы спровоцировать „инцидент“… Президент …дал понять, что будет искать „инцидент“, который оправдает его в открытии военных действий».[842]

Вскоре после того, как 12 августа оба лидера отплыли от Аргентины, произошел «инцидент». Верный своему обещанию, данному Черчиллю на борту «Августы», Рузвельт быстро ухватился за него, более того, существенно исказил его, как повод для своего давно откладывавшегося объявления о вооруженном сопровождении. 4 сентября американский эсминец «Грир», следовавший в Исландию с почтой и припасами для крошечного морского гарнизона, получил сообщение от патрулирующего британского самолета о том, что в десяти милях впереди по курсу «Грира» замечена подлодка. Капитан эсминца, помня о своём постоянном приказе не стрелять, а только следить и докладывать, набрал полную скорость и зигзагами направился к подлодке, установив гидролокационный контакт на расстоянии двух тысяч ярдов. Лодка «Грир» вышла на цель и заняла узкоцелевую позицию, ориентируясь носом на субмарину. Она занимала эту позицию более трех часов, непрерывно сообщая о положении лодки британскому самолету, кружившему над головой. Когда самолет, у которого заканчивалось топливо, поинтересовался, собирается ли американский корабль атаковать, и получил отрицательный ответ, пилот выпустил четыре глубинные бомбы и улетел. Командир лодки, зная только, что его атакуют, и что профиль «Грира», насколько он мог видеть, позволяет предположить, что это один из типов кораблей, переданных Королевскому флоту в рамках сделки по эсминцам-базам, выпустил по «Гриру» две торпеды. Обе промахнулись. В ответ «Грир» выпустил восемь глубинных бомб, затем вторую серию из одиннадцати бомб. Ни один из них не был эффективным, и U–652 в конце концов ушла невредимой, как и «Грир».

Прошла неделя — достаточно времени для того, чтобы Рузвельт разобрался в фактах этого столкновения. Но 11 сентября он вышел на радио и с заученной гиперболой объявил, что американский военный корабль стал невинной жертвой бесцеремонного нападения. «Я сообщаю вам очевидный факт: немецкая подводная лодка первой открыла огонь по американскому эсминцу без предупреждения и с преднамеренным намерением потопить его», — недоброжелательно сказал президент. «Эти нацистские подводные лодки и рейдеры — гремучие змеи Атлантики», — продолжил он, а затем объявил о том, что вскоре было названо политикой «стрелять на поражение»: «Американские военные корабли и американские самолеты больше не будут ждать, пока подводные лодки Оси, скрывающиеся под водой, или рейдеры Оси на поверхности моря нанесут свой смертельный удар… Отныне, если немецкие или итальянские военные суда входят в наши воды… они делают это на свой страх и риск».[843] Шесть дней спустя у Ньюфаундленда канадские эскорты передали конвой из пятидесяти судов, следовавший из Галифакса на восток, пяти американским эсминцам, которые благополучно провели торговые суда через Северную Атлантику и передали их в руки эскадры Королевского флота, ожидавшей их к югу от Исландии. Северная Атлантика, неумолимо превращающаяся с осенним угасанием в мрачный, холодный ад горных морей, завывающих ветров и надвигающейся опасности, начала медленно заполняться американскими эсминцами, настороженно обходящими драгоценные торговые конвои с флангов.

Длительная нерешительность Рузвельта и его конечное отклонение в реализации политики сопровождения вызывали недовольство многих поколений критиков. Что касается его нерешительности, то можно сказать, что если бы государственное управление было химией, то действия президента с марта по сентябрь 1941 года, а также в периоды до и после этих дат, можно было бы назвать титрованием — серией экспериментов с различными политическими реагентами для измерения объема и концентрации изоляционистской кислоты, которая осталась в американском организме. Многие данные опросов подтверждают, что на самом деле Рузвельт сделал неверные выводы из этих экспериментов, что большинство американского народа было готово принять сопровождение задолго до сомнительной интерпретации президентом эпизода с Гриром.[844] Но Рузвельт был скорее алхимиком, чем химиком. Его инструментами были колдовские искусства политики, а не обманчиво аккуратные алгоритмы науки. Он также был верен кредо демократического политика, когда беспокоился о политической необходимости создания консенсуса среди американского народа, когда он привел его на грань войны. Как убедительно заключает историк Роберт Даллек, «трудно обвинить Рузвельта в том, что он добился консенсуса хитроумными средствами… [Если бы] он сообщил общественности о том, что лодка U-boat открыла огонь в целях обороны и что Гитлер, похоже, не собирался нападать на атлантический трафик Америки… он рисковал бы дождаться краха России и близкой гибели Великобритании, прежде чем заручиться широкой национальной поддержкой для обращения к оружию… Это было бы нарушением его обязанностей как главнокомандующего».[845] Важно также отметить, что каким бы ни было двуличие Рузвельта в отношении «Грира», он использовал этот инцидент не для того, чтобы втянуть страну в полномасштабную войну, а лишь для обеспечения гораздо более ограниченной политики вооруженного ответа на гитлеровские подводные лодки. Что касается Гитлера, то его сдержанность все это время соответствовала нерешительности Рузвельта, и длилась она дольше. Даже после речи Грира и объявления Рузвельта на сайте о состоянии виртуальной морской войны в Атлантике фюрер продолжал отвергать совет Радера атаковать американские корабли. Вместо этого он приказал своим подводникам «избегать любых инцидентов в войне с торговым судоходством примерно до середины октября» — когда, как он, очевидно, ожидал, советское вторжение будет завершено.[846] Тем не менее, инциденты случались. Командиры подлодок, принимавшие точечные решения в поту боя, были менее пунктуальны, чем их начальники, спокойно выверявшие политику в безопасности штаба. 17 октября U–568 всадила торпеду в кишки американского эсминца Kearny, который в сопровождении теперь уже печально известного Greer хромал в Исландию с одиннадцатью погибшими моряками — первыми американскими потерями в ещё необъявленной войне. 27 октября Рузвельт выступил с исключительно воинственным обращением. «Америка подверглась нападению», — провозгласил он. «U.S.S. Kearny — это не просто корабль военно-морского флота. Он принадлежит каждому мужчине, женщине и ребёнку в этой стране… Я говорю, что мы не собираемся смиряться с этим… Мы, американцы, очистили свои палубы и заняли боевые позиции». Чтобы оправдать свою воинственность, Рузвельт заявил, что видел документ, в котором излагается «план Гитлера по упразднению всех существующих религий — католической, протестантской, магометанской, индуистской, буддистской и иудейской». Не менее дико и ещё менее обоснованно, чем его рассказ о нападении Грира, Рузвельт утверждал, что в его распоряжении была «секретная карта», на которой был изображен нацистский план разделения всей Южной Америки на «пять вассальных государств».[847] Но президент все равно отказался просить об объявлении войны. Вместо этого Рузвельт просто попросил предоставить ему право вооружать американские торговые суда и разрешать им входить в зоны боевых действий — фактически отменив положения о «переносе», содержащиеся в законах о нейтралитете. В начале ноября Конгресс согласился.

Всего через три дня после вопиюще подстрекательских высказываний Рузвельта 27 октября, в шестистах милях к западу от Ирландии, U–552 послала единственную торпеду в магазин боеприпасов на миделе корабля USS Reuben James. Американский эсминец разломился на две части и почти мгновенно затонул, погибли 115 моряков. Несмотря на все эти провокации с обеих сторон, Америка официально оставалась нейтральной. Немцы и американцы противостояли друг другу в Северной Атлантике через перископы и орудийные прицелы в напряженном противостоянии. Поскольку Германия была поглощена на востоке, а Америка оставалась практически безоружной, ни одна из сторон не была готова сделать следующий шаг к официальному объявлению тотальной войны. Так бы все и осталось на неопределенный срок, если бы не ещё один «инцидент», полный драматизма и последствий, который разразился не в серых просторах ветреной Атлантики, а в голубых водах тропического Тихого океана.

ЕСЛИ БЫ запутанную череду событий, которые в конечном итоге привели к войне между Японией и США, можно было бы охарактеризовать одним словом, то этим словом было бы «Китай». Начиная с 1890-х годов Япония с вожделением смотрела на Китай, особенно на плодородный, богатый ресурсами регион Маньчжурии. Там Япония жаждала осуществить свою собственную имперскую судьбу, подражая западным державам, которые уже претендовали на большую часть Азии и угрожали целостности самого Китая. После реставрации Мэйдзи в 1868 году Япония приступила к поразительной программе модернизации, пройдя путь от феодальной замкнутости до передового промышленного статуса за неполное поколение и разжигая имперский аппетит, соразмерный её растущей экономической мощи. В 1905 году Япония продемонстрировала свои экономические достижения и растущие амбиции, развязав успешную войну против царской России, главного соперника Японии за контроль над Маньчжурией и, наряду с Великобританией, за господство в Восточной Азии. Кульминационное морское сражение Русско-японской войны в Цусимском проливе также стало пророческим свидетельством того, что Япония овладеет военно-морским искусством, которое в то время было самым технологически сложным видом боевых действий. Победа над Россией сделала Японию первым незападным государством, добившимся военного успеха в борьбе с одной из традиционных европейских «великих держав», — захватывающий триумф, который ещё больше усилил имперские устремления Японии.

Однако уже в 1905 году Соединенные Штаты выступили в роли разрушителя японских мечтаний. Теодор Рузвельт принял решение об урегулировании русско-японского конфликта, которое отклонило требование Японии о выплате крупной компенсации царем и отвергло полный набор территориальных уступок в Маньчжурии, которых требовал Токио. В глазах японцев, таким образом, рано установилась модель необъяснимо беспричинного американского сопротивления справедливым заслугам Японии, а также американский отказ признать Японию в качестве законной имперской державы в Азии — такой, какой недавно стали сами Соединенные Штаты, аннексировав Филиппинские острова в 1898 году. В последующие годы Япония снова и снова наблюдала за тем, как Соединенные Штаты берут на себя роль спойлера, причём американская роль часто окрашивалась уродливым оттенком расовой снисходительности, что усугубляло недовольство японцев. Американцы перекрыли дальнейшую иммиграцию из Японии в Соединенные Штаты в так называемом Джентльменском соглашении 1908 года; В 1919 году они отказались принять предложение Японии о декларации расового равенства в Версальском мирном договоре, навязали Японии нежелательные военно-морские ограничения на Вашингтонской конференции по военно-морскому разоружению 1922 года, навсегда лишили американского гражданства крошечную общину японских иммигрантов в пресловутом законе об иммиграции «по национальному признаку» 1924 года и, что самое провокационное, отказались дипломатически признать захват японскими военными Маньчжурии в 1931 году.

Япония была очень заинтересована в Маньчжурии. Маньчжурия сулила спасение от бед Великой депрессии, которая закрыла для Японии многие традиционные рынки и усилила чувство уязвимости, вызванное отсутствием сырья и достаточного количества продуктов питания. Токио установил в Маньчжурии марионеточное правительство, переименовал территорию в государство Маньчжоу-Го и отправил туда полмиллиона японских колонистов, в том числе 250 000 фермеров, чтобы ослабить зависимость островного королевства от импорта продовольствия из-за рубежа. Ответом Америки стала «доктрина Стимсона», провозглашенная в 1932 году государственным секретарем Герберта Гувера, тем самым человеком, который в 1940 году стал военным секретарем Франклина Рузвельта. В манифесте Стимсона говорилось, что Соединенные Штаты официально не признают ни режим Маньчжоу-Го, ни любые другие соглашения, навязанные Китаю силой.

Доктрина Стимсона стала основой американской политики в отношении Китая и Японии на последующее десятилетие. Она создала политическую и идеологическую основу для разворачивающихся событий, которые в конечном итоге привели к войне. Доктрина раздражала и озадачивала японцев, как и некоторых американцев. Это было заявление о высоких принципах, но оно не опиралось на конкретную материальную долю Америки в Китае — конечно, ничего, что могло бы сравниться со значительными японскими инвестициями, и уж тем более ничего, что могло бы сравниться с масштабами торговли Америки с Японией. Ни при Гувере, ни при Рузвельте Вашингтон не решил подкрепить доктрину Стимсона экономическими или военными силами. Доктрина Стимсона представляла собой «скорее отношение, чем программу», — заключил историк Герберт Фейс. Как показали события, простое отношение было опасным руководством для внешней политики, особенно когда оно основывалось на морально заряженных и бескомпромиссных принципах, а не на материальных активах, которые можно было продать. Но к лучшему или к худшему, доктрина Стимсона осталась краеугольным камнем американской политики в Азии. И в 1940 году человек, заложивший этот камень, вновь занял своё место в высших советах американского правительства.

Возобновление нападения Японии на Китай в 1937 году показало как пустоту, так и жесткость доктрины Стимсона. «У нас есть большие эмоциональные интересы в Китае, небольшие экономические интересы и никаких жизненно важных интересов», — напомнил Рузвельту Уильям Буллит. По этим причинам Буллит призывал президента занять более примирительный тон в отношениях с японцами, особенно в свете весьма ощутимых американских интересов, которые требовали внимания в Европе, исторически главном театре американских интересов. Вместо этого Рузвельт громко осудил действия Японии, но сделал не более того. Он оказал символическую помощь Чан Кайши, главе китайского националистического правительства, или Гоминьдана, хотя Чан, похоже, не определился, кто является его главным врагом — японский захватчик или его китайские коммунистические противники. Одновременно Рузвельт продолжал разрешать американский экспорт в Японию, в том числе стали и нефтепродуктов, которые подпитывали жестокий захват японской армией прибрежных городов Китая и оккупацию долин рек Янцзы и Желтой. «Китайский инцидент», как называли японское вторжение, высветил центральный парадокс азиатской дипломатии Америки, длившийся четыре десятилетия: Соединенные Штаты хотели отстаивать суверенитет Китая и контролировать развитие событий в Азии, даже при отсутствии каких-либо существенных американских интересов на местах; в то же время Вашингтон противился направлению в этот регион каких-либо значительных экономических, дипломатических или военных ресурсов. Налицо было опасное несоответствие между американскими устремлениями и американскими средствами, разрыв между национальным желанием и национальной волей. В этом опасно манящем пространстве Япония осмелилась искать своё преимущество.[848]

К 1940 году Китайский инцидент длился уже три года. Его продолжение было для токийского режима тяжелым бременем и даже неудобством. Японские войска, возглавляемые квазинезависимыми маньчжурскими оккупационными силами — Квантунской армией, — причиняли китайцам ужасающие лишения. Война требовала все больших жертв и от самого японского народа, но армии пока не удавалось подавить сопротивление китайцев. Чан Кайши отошел в глубь Китая, основал новую столицу в Чункине в провинции Чечван и ждал, когда Токио устанет от своей дорогостоящей китайской авантюры. Разочарованные такой тактикой, японские военные лидеры все отчаяннее пытались раз и навсегда урегулировать инцидент. Они искали способы изолировать Китай от помощи извне. Одновременно они стремились освободить островную Японию от зависимости от иностранных источников снабжения, возможно, расширив дугу конфликта за счет сибирской России или Юго-Восточной Азии. Но американцы, все ещё несколько непонятные японскому сознанию, продолжали противодействовать японским замыслам. «В частности, после прихода Стимсона в правительство, — объяснял японский дипломат министру иностранных дел Германии в 1940 году, — Япония должна была быть очень осторожной в отношении Америки, чтобы не спровоцировать её на принятие жестких мер против Японии». К тому времени американцы уже встали на путь принятия жестких мер: в январе 1940 года они аннулировали торговый договор с Японией 1911 года, открыв, наконец, путь к возможному введению торгового эмбарго.[849]

Нетерпение японских военных найти способ выйти из тупика в Китае привело к падению японского правительства в июле 1940 года. Это был третий японский кабинет, павший менее чем за два года, что стало убедительным доказательством напряженности и неопределенности, охвативших японское руководство. Принц Фумимаро Коное, премьер-министр, когда в 1937 году началась китайско-японская война, и печально известный противник любых переговоров с Чаном, сформировал новый кабинет, обязавшийся «ускорить урегулирование китайского инцидента» и «решить проблему Южного района». Покорный аристократ, Коное был обречен стать последним гражданским премьер-министром Японии довоенного периода.

В правительство Коноэ вошёл генерал Хидэки Тодзио в качестве военного министра. Тодзио был профессиональным военным во втором поколении, чья репутация безжалостного дисциплинированного человека принесла ему прозвище «Бритва». Будучи начальником штаба Квантунской армии в 1937 году, он был одним из главных архитекторов китайского вторжения. Он был одним из самых жестких представителей японского легиона сторонников жесткой линии. Как и Коное, он выступал против любых дипломатических компромиссов с Чан Кайши. Он считал, что только сокрушительное применение военной силы может положить конец китайскому инциденту. В отличие от Коное, Тодзио не гнушался столкнуться с дополнительными врагами, включая Советский Союз, Великобританию и Соединенные Штаты, если это принесёт успех в Китае и обеспечит японское господство в Азии.[850]

Теперь Тодзио обладал страшной властью, не в последнюю очередь благодаря особой роли японских военных в схеме японского гражданского правительства. По политической конвенции, а после 1936 года и по закону, министры армии и флота выбирались не из числа гражданских лиц, а из старшего офицерского состава соответствующих служб. Таким образом, отказавшись выдвинуть кандидата или выведя своего офицера из состава кабинета, любая из вооруженных сил могла свергнуть правительство. Более того, военные оставляли за собой «право верховного командования», с помощью которого они могли иметь дело непосредственно с императором, минуя гражданское правительство. Таким образом, Коное стал заложником Тодзио, и Бритва быстро подчинил податливого, меланхоличного премьер-министра своей воле.

До 1940 года японское вторжение в Китай было региональным событием. Конечно, оно всколыхнуло Азию и шло в тревожной параллели с нарастающей агрессией в Европе, но оставалось, по сути, изолированным делом, не связанным с другими судьбоносными ходами, разыгрывавшимися на большой игровой доске глобальной стратегии. Но блицкриг Гитлера, завоевавший Францию и Нидерланды, и начало битвы за Британию летом 1940 года перевернули эту игровую доску и переписали геополитические правила. Перед Тодзио и другими японскими империалистами теперь открывались перспективы, о которых они раньше не смели и мечтать. Успехи Гитлера, как заметил американский посол в Токио Джозеф Грю, «подействовали на них, как крепкое вино».[851]

В то время как колониальные державы в Европе находились под прицелом Гитлера, Япония оказывала давление на Французский Индокитай и Голландскую Ост-Индию, заставляя их поставлять Японии рис, каучук, нефть и предоставлять права на базирование, а также на Британскую Бирму, чтобы закрыть Бирманскую дорогу, отрезав основной маршрут снабжения Чана. В одном из своих редких выступлений с критикой политики милитаристов император Хирохито сравнил эти инициативы с действиями «вора на пожаре».[852] Тодзио это не тронуло. Опираясь на широкую поддержку военных и гражданских лидеров, Тодзио бросил вызов отвлекшимся англичанам и вмешавшимся, но слабым и безоружным американцам и начал переговоры о заключении официального союза с нацистской Германией и фашистской Италией. Эти шаги в середине 1940 года поставили события на путь к мировой войне.

У Вашингтона было два способа сдержать Японию: либо поддержать Китай, как он поддерживал Британию, либо наложить на Японию экономические санкции — инструмент, практически бесполезный против практически самодостаточной Германии, но потенциально очень эффективный против зависящей от импорта Японии. Что касается прямой помощи Китаю, то простые факты заключались в том, что Китай — это не Британия, а Чан Кайши — не Черчилль. Военные показатели Китая были жалкими и ухудшались, а неспособность Чана сформировать эффективное правительство не внушала доверия. Рузвельт все же предоставил Китаю скромные кредиты. Он также разрешил американским военным летчикам сложить свои полномочия и присоединиться к «Летающим тиграм» полковника Клэра Шено, добровольческой боевой авиаэскадрилье, которая летала на стороне китайцев. В конце концов помощь по ленд-лизу дошла до Чана. Но главным инструментом Вашингтона для сдерживания Токио были экономические санкции против Японии.

К 1940 году Япония зависела от Соединенных Штатов по длинному списку незаменимых стратегических материалов, включая нефть; 80 процентов поставок топлива в Японию осуществлялись из Америки. Рузвельт знал, что зависимость Японии от американских источников снабжения дает ему мощную дубину. Он также знал, что это опасное оружие, которое можно использовать. «Если мы начнём вводить санкции против Японии, мы должны довести их до конца, — предупреждал Рузвельта осенью 1939 года посол Грю, — а концом может стать война… Если мы перекроем японские поставки нефти… [Япония], по всей вероятности, направит свои флоты, чтобы захватить Голландскую Ост-Индию».[853] 26 июля 1940 года Рузвельт создал важное звено в цепи событий, которые приведут к войне. Стремясь сдержать давление Японии на европейские колониальные владения в Юго-Восточной Азии, он объявил эмбарго на поставку в Японию высококачественного лома железа и стали, а также высокооктанового авиационного бензина. Этот шаг огорчил японцев, но не остановил их. Токио высадил войска в северной части Французского Индокитая с согласия правительства Виши и официально присоединился к Оси, подписав в сентябре Тройственный пакт с Германией и Италией. По условиям соглашения, подписавшие его стороны обязались «оказывать друг другу помощь всеми политическими, экономическими и военными средствами, когда одна из трех договаривающихся сторон подвергнется нападению со стороны державы, которая в настоящее время не участвует в европейской войне или в китайско-японском конфликте».[854] Дополнительный пункт специально исключал Советский Союз из этого последнего описания, что безошибочно указывало на то, что пакт был предназначен прежде всего для того, чтобы заставить Соединенные Штаты сохранять нейтралитет, угрожая американцам перспективой войны за два океана. Вашингтон ответил на Трехсторонний пакт дальнейшим поворотом экономического винта, расширив список товаров, на которые было наложено эмбарго, включив в него все поставки железа и стали.

К этому моменту и Япония, и Соединенные Штаты вошли в ритм, который будет характеризовать их отношения в течение следующего года. Каждый из них предпринимал серию эскалационных шагов, которые провоцировали, но не могли сдержать другого, при этом поднимая уровень конфронтации на все более рискованную высоту. Токио просчитывал, какую агрессию он может предпринять, не спровоцировав открытого конфликта с Вашингтоном. Американцы рассчитывали, что смогут оказать на Японию экономическое давление, не доводя её до войны. Однако для каждой стороны отношение другой оставалось второстепенным. Главным приоритетом Японии по-прежнему оставался Китай. Для Америки — Европа.

В расширенном американском списке эмбарго в сентябре 1940 года отсутствовала самая насущная потребность Японии — нефть. За исключением авиационного бензина, нефтепродукты оставались вне эмбарго во многом благодаря влиянию государственного секретаря Халла. Внутри американского правительства с лета 1940 года практически до начала открытых военных действий в декабре 1941 года велась большая дискуссия о политике в отношении Японии. Эти дебаты были гораздо менее публичными, чем обсуждение помощи Британии, но не менее предвещающими. Не случайно эти две борьбы за определение американской политики, в Европе и в Азии, также были практически синхронны. Многие из тех, кто выступал за тотальную помощь Британии, также выступали за решительные меры против Японии. Среди них были спокойный агрессивный Моргентау, Икес, который коварно клеймил любую менее активную политику «умиротворением», и, конечно, жесткий принципиальный Стимсон. С другой стороны, Халл, опираясь на мощную поддержку военно-морского флота США, а также на последовательную поддержку посла Грю в Токио, утверждал, что более широкие санкции просто вынудят японцев искать альтернативные источники поставок, при необходимости используя военную силу, во французском Индокитае, британской Бирме и Малайе, голландской Ост-Индии и даже на Филиппинах. Эти шаги Соединенные Штаты были бы бессильны предотвратить, особенно учитывая американское обязательство, заложенное в «Плане Дог», ратифицированное на АВС–1, подтвержденное в Аргентине и в «Программе победы», отдавать приоритет борьбе с Гитлером. Вооруженная конфронтация с Японией, по мнению Халла и высших военных руководителей, была бы неправильной войной, с неправильным врагом, в неправильном месте и в неправильное время. В течение долгого времени взгляды Халла преобладали, хотя бы частично.

К этому времени Халл уже привык к частичным победам. Он родился в в бревенчатой хижине в 1871 году, но в родном штате Теннесси прошел путь в политике. Сначала он работал в законодательном собрании штата, а затем более двух десятилетий был конгрессменом. В 1930 году сограждане отправили его в Сенат США, но в 1933 году он прервал свои полномочия, чтобы принять назначение на пост государственного секретаря. Рузвельт всегда доминировал над ним и часто подводил его, что наиболее печально на Лондонской экономической конференции в 1933 году. Другой человек мог бы уйти в отставку после такого унижения, но Халл продолжал работать, продвигая свои особые интересы в политике добрых соседей и свободной торговле и терпя дальнейшее унижение от того, что его заместитель, Самнер Уэллс, имел лучший доступ к президенту, чем он сам. Рузвельт не посоветовался с Халлом по поводу миссии Уэллса в Европу в 1940 году и исключил Халла из участия в Аргентинской конференции, переговорах АВС–1 и переговорах по ленд-лизу. Упорный, добросовестный и скучный, Халл был неповоротливым бюрократом, предсказуемым мыслителем и скучным оратором. Он работал шесть полных дней в неделю плюс утро воскресенья, каждый вечер брал домой портфель с бумагами и сторонился столичной светской жизни. Единственным развлечением для него было время от времени играть в крокет на лужайке поместья Генри Стимсона. Вашингтонские инсайдеры называли его «Парсон Халл». То, что Халл пользовался таким влиянием при формировании политики в отношении Японии, говорит о том, что Рузвельт считал весь Тихоокеанский регион относительно неважным. Когда речь шла о Европе, Рузвельт решал вопросы самостоятельно. Переговоры с японцами он оставил на усмотрение Халла. На какое-то время Халлу удалось снизить темп экономической войны против Японии, но, тем не менее, катушка санкций затягивалась все туже и туже. В декабре 1940 года Вашингтон добавил в запретный список железную руду и чугун, в следующем месяце — медь и латунь, а затем регулярно добавлял дополнительные материалы, но все ещё не нефть.

Американское эмбарго лишь слегка сдерживало японцев, но сильно их беспокоило, особенно когда они задумывались о постоянной угрозе его распространения на нефть. В начале 1941 года Токио направил в Вашингтон нового посла, Кичисабуро Номуру, честного морского офицера и бывшего министра иностранных дел, который был знаком с Соединенными Штатами и неплохо, но с трудом, владел английским языком. В марте он начал серию из примерно пятидесяти встреч с Халлом, многие из которых проходили в номере секретаря в отеле «Уордман Парк». С самого начала Номура столкнулся с серьёзными трудностями. Не зная его, американские криптоаналитики взломали высшие японские дипломатические коды. Благодаря «Магии» — кодовому названию этого прорыва в разведке — они могли информировать Халла о позициях Номуры ещё до того, как японский посол их излагал, и часто с большей ясностью, чем это мог сделать Номура на своём ломаном английском. (Он настаивал на работе без переводчика, что также часто приводило к непониманию того, что говорил Халл). Кроме того, Номура был скован политикой, которую он был вынужден, несколько вопреки собственному мнению, защищать, и отчаянием по поводу ускорения темпов войны в Токио. Он так выразил свой дискомфорт. «Я глубоко боюсь ошибиться в расчетах в этот момент, и, кроме того, есть предел моим возможностям», — писал он своему начальству в Токио. «Я не в состоянии уловить тонкие оттенки политики правительства и нахожусь в полной растерянности, что делать».[855]

В действительности политика правительства Номуры была не столько деликатной, сколько непримиримой, и Номура изо всех сил старался преуменьшить этот факт, но в конце концов не смог от него уклониться. Со своей стороны Халл также представлял правительство, которое было непреклонно привержено единственному, в чём Номура не мог уступить — выводу японских войск из Китая. В течение 1941 года Номура снова и снова заявлял, что Япония, возможно, согласится отказаться от давления на Юго-Восточную Азию, если американцы прекратят оказывать помощь Китаю и снимут торговые санкции. Халл снова и снова отвечал, что вывод японских войск из Китая является предварительным условием для дальнейших переговоров. На протяжении всех этих утомительных, повторяющихся разговоров каждый из двух участников переговоров только и делал, что подтверждал своё мнение о неуступчивости другого. На протяжении весны и лета их объединяла одна цель — выиграть время, отложить момент конфронтации до тех пор, пока, в случае Номуры, не возобладают более холодные и мудрые головы, или, в случае Халла, пока наращивание американского военноморского флота не изменит баланс сил на Тихом океане.

В июне 1941 года Гитлер выступил в роли вора времени. Операция «Барбаросса», как и многие другие предположения и планы, разрушила временный тупик в гостиничном номере Халла. Бездушно демонстрируя свою оппортунистическую привязанность к соглашению о Тройственном пакте, Гитлер начал операцию «Барбаросса», не предупредив своего японского «союзника». Его нападение на Советский Союз удивило японцев не меньше, чем русских. Оно также вызвало роковой спор в японском правительстве. «Северяне», выступавшие за присоединение к нападению Гитлера на Советский Союз, были противопоставлены «южанам», утверждавшим, что сейчас самое время, пока советско-германская смертельная битва обеспечивает безопасность сибирского фланга Японии, погрузиться на рисовые поля и каучуковые плантации Индокитая и Малайи, а также на вожделенные нефтяные месторождения Голландской Ост-Индии. Южане приводили весомые аргументы. Захват Юго-Восточной Азии опоясал бы большую часть китайской периферии японской властью, отрезал бы Чана от помощи извне и тем самым предопределил бы его судьбу. Кроме того, утверждали южане, Япония располагала запасом нефти всего на два года, а в условиях войны — на восемнадцать месяцев, и американская подводка могла быть отключена в любой день. Настал момент захватить богатые голландские нефтяные месторождения Ост-Индии и положить конец унизительной зависимости Японии от американцев в поставках важнейших видов топлива. Если Япония собиралась положить конец китайскому инциденту, заявить о своей промышленной самодостаточности и выполнить своё обещание создать «Азию для азиатов», очищенную от западных колониальных держав, то время для этого пришло.

Самый агрессивный из северян, министр иностранных дел Ёсукэ Мацуока, призвал Японию присоединиться к нападению Гитлера на Советский Союз и тем самым навсегда уничтожить вековую русскую угрозу. «Тот, кто ищет жемчужины, должен нырнуть глубоко», — заявил Мацуока кабинету министров. «Начало войны между Германией и Советским Союзом открывает перед Японией золотую возможность, которая выпадает лишь раз в тысячу лет», — заявил другой северянин, памятуя об историческом соперничестве Японии с Россией за гегемонию в Восточной Азии.[856] Но к этому времени северный вариант выглядел уже совершенно непривлекательным. Квантунская армия все ещё не оправилась от поражения, которое она потерпела от советских войск летом 1939 года под Номонханом, маленьким форпостом на реке Халха, определявшим границу между советской Монголией и контролируемым Японией Маньчжоу-Го. Помня о Номонхане, наказанные генералы японской армии отказывались переходить в наступление против советских войск, если не имели подавляющего численного превосходства. Смелое решение Сталина не перебрасывать свои сибирские гарнизоны на оборону Москвы, а также данные об усилении советского сопротивления немцам лишили северян их «золотой возможности». На совещании в присутствии императора 2 июля южане одержали верх. Решение идти на юг было подтверждено. «Нас не остановит возможность оказаться в состоянии войны с Англией и Америкой», — уверенно заявили участники конференции. Не успел закончиться месяц, как японские войска, уже закрепившиеся в северном Индокитае, перешли в южный Индокитай, что, очевидно, было подготовительным шагом к рывку в британскую Малайю и голландскую Ост-Индию.[857]

Благодаря «Мэджик» официальные лица в Вашингтоне могли внимательно следить за ходом обсуждений в Токио. «Японцы ведут между собой настоящую драку, — сказал Рузвельт Гарольду Икесу, — пытаясь решить, в какую сторону они собираются напасть — на Россию, на Южные моря… или же они будут сидеть на заборе и быть более дружелюбными с нами. Никто не знает, каким будет решение, но, как вы знаете, для контроля над Атлантикой очень важно, чтобы мы помогали поддерживать мир в Тихом океане». Что именно делать перед лицом новой японской угрозы, Рузвельт был не так уверен. Его озабоченность «контролем над Атлантикой» сильно ограничивала любые силовые действия против японцев. «У меня просто не хватает флота, — жаловался Рузвельт, — и каждый маленький эпизод в Тихом океане означает уменьшение количества кораблей в Атлантике».[858]

Пока Рузвельт пытался разработать ответ на продвижение Японии на юг, американские военно-морские начальники советовали проявить благоразумие. Эмбарго на поставки нефти было очевидным шагом, и американские сторонники жесткой линии горячо призывали к такому шагу. Но отдел военных планов ВМС предупредил президента 21 июля 1941 года, что «эмбарго, вероятно, приведет к довольно раннему нападению Японии на Малайю и Голландскую Ост-Индию и, возможно, вовлечет Соединенные Штаты в раннюю [подразумевается „преждевременную“] войну на Тихом океане… Рекомендация: Не вводить эмбарго на торговлю с Японией в данный момент».[859]

26 июля Рузвельт объявил об американских ответных мерах. Он объявил о немедленном замораживании всех японских активов в Соединенных Штатах, требуя, чтобы любые дальнейшие японские закупки проходили через правительственный комитет, который разблокировал бы доллары для оплаты экспорта. Несмотря на многочисленные недоразумения тогда и позже, это не было полным эмбарго на торговлю с Японией. Рузвельт лишь развязывал ножны с этим важнейшим экономическим оружием, ещё не погружая его в жилы своего врага. Он рассматривал замораживание активов как временный и усложняющий механизм, ещё один щелчок трещотки торговых санкций, тщательно взвешенную политику, согласующуюся с медленно нарастающими ограничениями, которые были введены ранее. Американские сторонники жесткой линии были разочарованы. «Несмотря на то, что Япония решилась на этот враждебный шаг, — писал расстроенный Икес в своём дневнике, — президент……все ещё не желал затягивать петлю… [Он] указал, что мы будем продолжать поставлять нефть и бензин». Несмотря на возражения членов кабинета, которые хотели «завершить работу как можно быстрее… [президент] решил, что, возможно, будет лучше накинуть петлю на шею Японии и время от времени подергивать её».[860] Замораживание японских активов, в конечном счете, должно было стать лишь ещё одним случаем в продолжающейся политике «умиротворения» Рузвельта по отношению к Японии, которая так бесила Икеса и других сторонников жесткой линии. Вскоре они нашли способ обратить последнее заявление президента в свою пользу.[861]

Целью этого шага Рузвельта было создание в Японии максимальной неопределенности в отношении будущих американских намерений. Больше неопределенности в Токио означало больше времени для американских верфей и авиационных заводов, а большее опасение относительно будущего торговых отношений с Америкой должно было породить большую готовность японцев уступить что-то за столом переговоров. Безусловно, Рузвельт не рассматривал замораживание как провокацию к войне. Напротив, «главной целью Америки на Тихом океане на данный момент», — сказал Самнер Уэллс своему британскому коллеге на Аргентинской конференции всего несколько дней спустя, — «было избежание войны с Японией».[862] Но в одной из тех поразительных виньеток, которые иллюстрируют изменчивый характер истории, о замораживании было объявлено накануне отъезда Рузвельта в Аргентину, а в его отсутствие плохо проинструктированные и темпераментно агрессивные правительственные чиновники отказались размораживать какие-либо японские активы вообще, для каких бы то ни было покупок. Только в начале сентября, после возвращения с Ньюфаундленда, Рузвельт узнал, что предполагавшееся им временное замораживание превратилось в ледяную твердь полного эмбарго. К тому времени отступать было бы признаком слабости. Вопреки первоначальному намерению президента, вся американская торговля с Японией теперь была прервана. «Порочный круг репрессий и ответных репрессий продолжается», — мрачно записал Грю в своём дневнике в Токио, переходя на латынь, которая была естественной для дипломата, получившего образование в Гротоне и Гарварде: «Facilis descensus averni est» — спуск в ад легок.[863]

Японцы с завистью и злостью наблюдали, как тяжело груженые американские танкеры бороздили пролив Лаперуза между Хоккайдо и Сахалином, направляясь во Владивосток с нефтью для русских, в то время как последние японские танкеры уходили пустыми и высококорпусными с западного побережья Америки. Теперь часы в Токио и Вашингтоне отмеряли время по-разному. Американцы по-прежнему хотели получить больше нефти. Японцы беспокоились, что оно стремительно уходит от них. По словам одного из японских лидеров, они чувствовали себя «как рыба в пруду, из которого постепенно выкачивают воду».[864] Императорский флот рассчитывал, что в случае войны у него будет восемнадцатимесячный запас нефти и что, учитывая темпы военно-морского строительства в Соединенных Штатах, превосходство над американским флотом на Тихом океане продлится не более двух лет. Окно возможностей было узким и быстро закрывалось. Американцы бросили перчатку. Вызов должен был быть принят в ближайшее время.

6 сентября японская императорская конференция постановила, что если к началу октября дипломатическими средствами не будет достигнут разворот американской политики, то Япония должна начать «Южную операцию». Её главной стратегической целью должна была стать нефть Голландской Ост-Индии. Однако, как неоднократно показывали японские военные игры, для успеха «Южной операции» Япония должна была сначала вывести из строя огромный британский военно-морской объект в Сингапуре, лишить американцев возможности использовать Филиппины в качестве района передового базирования и выйти далеко в Тихий океан, чтобы вывести из строя основные элементы американского Тихоокеанского флота в Пёрл-Харборе (Гавайи). План был грандиозно амбициозным, но не безумным. Его стройная логика заключалась главным образом в надежде на то, что американцы будут настолько ошеломлены молниеносными ударами Японии, что потеряют желание вести затяжную войну и согласятся на урегулирование путем переговоров, гарантирующее Японии свободу действий в Азии. Все японские планировщики понимали, что обычная победа, закончившаяся полным поражением Соединенных Штатов, была невозможна. Адмирал Такидзиру Ониси был одним из немногих, кто предупреждал, что нападение на Перл-Харбор может привести американцев в «такое безумное бешенство», что вся надежда на компромисс угаснет. Если американцы решат вести войну до победного конца, все понимали, что Япония почти наверняка обречена. Император, миниатюрная фигура, почитаемая своим народом как сын Божий, молчаливый человек, который обычно бесстрастно сидел во время этих ритуальных конференций, осознавал предстоящие опасности. Он резко напомнил своим военачальникам, что обширные внутренние районы Китая обманули Японию в победе на азиатском материке и что «Тихий океан безграничен». К этому загадочному изречению он больше ничего не добавил, и план был утвержден.[865] Премьер-министр Коное предпринял последнюю попытку предотвратить войну. Вечером после Императорской конференции 6 сентября он пригласил Грю на ужин, приняв тщательно продуманные меры предосторожности, чтобы сохранить это событие в тайне: использовал дом друга, снял номерные знаки с его машины, уволил слуг. За саке и рисом Коное настаивал на личной встрече с Рузвельтом, возможно, в Гонолулу. Грю энергично поддержал эту идею, но когда стало ясно, что американцы по-прежнему настаивают на отказе Японии от Китая в качестве предварительного условия для такой встречи, предложение провалилось. 16 октября Коное был смещен с поста премьер-министра. Его сменил Тодзио.

В обеих столицах размеренный язык дипломатии уже не мог заглушить нарастающий стук военной татуировки. 5 ноября очередная Имперская конференция постановила, что военные планы должны продвигаться вперёд, чтобы быть подтвержденными 25 ноября, если последние дипломатические усилия не дадут результата. По иронии судьбы, в тот же день, 5 ноября, американский Объединенный совет армии и флота подтвердил, что главной целью Соединенных Штатов «является поражение Германии». Поэтому, заключил Объединенный совет, «следует избегать войны между Соединенными Штатами и Японией». Даже дальнейшие наступательные действия Японии в Китае «не оправдают вмешательства Соединенных Штатов против Японии». Короче говоря, американские военные планировщики признавали свою неспособность повлиять на события в Китае и все ещё искали способы избежать отвлекающего маневра в Азии, когда их главной заботой была Германия.[866]

Можно задаться вопросом: Почему американское правительство публично не согласилось с логикой этих рассуждений? Почему бы не согласиться, пусть и с недовольством, с действиями Японии в Китае, возобновить хотя бы ограниченную торговлю с Японией и тем самым отвлечь Токио от агрессивного курса в ЮгоВосточной Азии? По собственному признанию американских военных планировщиков, такая политика не оказала бы непосредственного влияния на ситуацию в Китае, на которую Соединенные Штаты в любом случае были бессильны повлиять. Более важно то, что она отсрочила бы — возможно, на неопределенный срок — столкновение между Америкой и Японией. Задержка дала бы американцам больше времени на вооружение и больше боеприпасов для обмена с британцами и русскими. Вопрос о том, можно ли было при таких обстоятельствах вообще избежать японо-американской войны, относится к числу наиболее весомых «могло бы быть», что повлияло бы на характер и сроки борьбы Америки с Гитлером и на форму послевоенной Европы, а также Азии. Но этому не суждено было случиться.

Всего через несколько дней после Императорской конференции, состоявшейся 5 ноября, Токио направил опытного дипломата Сабуро Курусу, чтобы тот помог незадачливому Номуре представить Вашингтону окончательное предложение. 20 ноября Номура и Курусу изложили Халлу суть японского предложения: они просили предоставить им свободу действий в Китае и прекратить американские торговые ограничения в обмен на вывод японских войск из Индокитая и обещание не предпринимать дальнейших вооруженных действий в Юго-Восточной Азии. Здесь было мало нового. Но, учитывая недавнюю рекомендацию Объединенного совета согласиться с событиями в Китае и избежать войны с Японией, этот японский подход таил в себе определенные перспективы, за которые Рузвельт на мгновение ухватился. Хотя он по-прежнему настороженно относился к японцам, сказав Икесу, что «не уверен, есть ли у Японии пистолет в рукаве» (на что Икес ответил, что уверен, что скоро «Япония окажется у нас в глотке»), он составил заметки для примирительного ответа на это последнее японское предложение. Он предусматривал 6-месячный modus vivendi с Японией и включал значительную уступку: он отказался от американского настояния на выводе войск из Китая.[867] Затем Рузвельт распространил свои черновые записи для комментариев Черчилля, Чана и членов своего кабинета. Моргентау, Икес и Стимсон были возмущены. Так же как и Чан, который предсказывал полную деморализацию и определенную капитуляцию Китая, если американское противодействие роли Японии там будет ослаблено. Черчилль согласился с Чаном и рассказал о стратегических последствиях возможного падения Китая: «Что насчёт Чан Кайши? Не слишком ли худая у него диета? Мы беспокоимся о Китае. Если они рухнут, наши совместные опасности чрезвычайно возрастут».[868] Несмотря на рекомендацию Объединенного совета о том, что Китай должен быть отрезан от мира, Китай, как теперь видел Рузвельт, приобрел не меньшее, а большее значение после вторжения Германии в Россию. Если бы Чан не поддержал войну, Япония могла бы свободно напасть на Советский Союз, возможно, спровоцировать советский коллапс и тем самым свести на нет великий дар, который «Барбаросса» преподнесла американским и британским стратегам. В любом случае, перспективы принятия Японией этого предложения выглядели маловероятными. В Вашингтон уже поступали сообщения о японских военных транспортах, направляющихся на юг, за Формозу, в сторону Юго-Восточной Азии. Рузвельт отказался от modus vivendi. Последняя хрупкая надежда избежать или хотя бы отсрочить войну с Японией испарилась.

На совещании в Белом доме 25 ноября представители администрации пришли к выводу, что возможности для переговоров практически не осталось. Война, в той или иной форме, казалась неизбежной. «Вопрос в том, — размышлял Стимсон, — как нам маневрировать, чтобы заставить их сделать первый выстрел, не подвергая себя слишком большой опасности».[869] Вторая часть наблюдения Стимсона была по меньшей мере столь же важна, как и первая. Несмотря на десятилетия расследований, не было представлено ни одного достоверного доказательства в пользу обвинения в том, что Рузвельт намеренно подверг флот в Перл-Харборе нападению, чтобы ускорить войну. Рисковать всем Тихоокеанским флотом, чтобы создать casus belli, несомненно, представляло собой «слишком большую опасность для нас самих», особенно в свете неоднократных попыток Рузвельта избежать войны на Тихом океане, его непоколебимого акцента на приоритете Атлантики, а также его заученного отказа даже там использовать несколько военно-морских инцидентов 1941 года для запроса об объявлении войны Германии.

26 ноября Халл передал Номуре и Курусу заявление американской позиции, состоящее из десяти пунктов. В нём, по сути, повторялись принципы, которых американская дипломатия придерживалась в течение двух предыдущих лет: настойчивый уход Японии из Китая и отказ от авантюры в Юго-Восточной Азии.

6 декабря Рузвельт попытался предпринять последний гамбит. Он направил императору личное послание, в котором попытался возродить некоторые из обещаний, содержавшихся в недавно отмененном modus vivendi. У него было мало надежд на успех. «Что ж, — пошутил он одному из гостей на ужине, — этот сын человеческий только что отправил своё последнее послание Сыну Божьему». Позже тем же вечером курьер военно-морского флота принёс Рузвельту в его кабинет в Белом доме волшебные расшифровки японского ответа на заявление Халла из десяти пунктов от 26 ноября. Они не давали никаких надежд на дальнейшее дипломатическое обсуждение. Рузвельт взглянул на них, затем повернулся к Гарри Хопкинсу и сказал просто: «Это означает войну».[870]

16. Война на Тихом океане

Самый близкий писк и самая большая победа.

— Джордж К. Маршалл-младший о битве за Мидуэй

В первые дни декабря 1941 года адмирал Исороку Ямамото, главнокомандующий Объединенным флотом Японии, метался в своей штаб-квартире на борту линкора «Нагато» в бухте Хиросима. 26 ноября он приказал мощной оперативной группе под командованием вице-адмирала Чуити Нагумо вылететь из бухты Хитокаппу на Курильских островах, чтобы атаковать базу Тихоокеанского флота США в Перл-Харборе (Гавайи). Хотя Ямамото предусмотрел, что «в случае достижения соглашения на переговорах с Соединенными Штатами оперативная группа немедленно вернётся в Японию», переговоры к этому времени уже безвозвратно провалились. Обратного пути уже не было.[871]

Другие японские военно-морские силы в то же время приступили к осуществлению масштабной Южной операции, направленной на юг от Японии с целью высадки войск вторжения на Филиппины, в Малайю и богатую нефтью Голландскую Ост-Индию. Гавайская экспедиция была стержнем этой сложной схемы. От исхода событий в Перл-Харборе зависела судьба Южной операции, которая не могла быть успешной, если её восточный фланг оставался незащищенным от огня Тихоокеанского флота США. Из-за самой мощи этого флота, сосредоточенного на Гавайских островах, миссия Нагумо была самой опасной из нескольких огромных военных операций, которые Япония сейчас проводила.

Подготовка к нападению на Перл-Харбор была исчерпывающей, включая многократные имитационные атаки на макет гавайской базы, установленный в японском заливе Саэки. Моряки и летчики анализировали сложные проблемы пополнения запасов на кораблях в море, навигации атакующего конвоя без радиосвязи и координации волн горизонтальных бомбардировщиков, пикирующих бомбардировщиков, бомбардировщиков-торпедоносцев и истребителей, которые должны были нанести удар.[872]

Однако многое могло пойти не так. Ударные силы, получившие название Первого воздушного флота, были организованы всего восемь месяцев назад и никогда не участвовали в согласованных действиях. Вместе с шестью авианосцами, составлявшими его боевое ядро, он воплощал в себе экспериментальную концепцию военно-воздушной мощи, давно отстаиваемую такими провидцами, как американец Билли Митчелл и офицер штаба Первого воздушного флота коммандер Минору Генда, но все ещё практически не испытанную в неумолимом горниле боя. Сама протяженность маршрута атаки — тридцать пять сотен миль, далеко за пределами традиционного радиуса действия японского флота, — требовала хитроумной дозаправки в море и увеличивала шансы на обнаружение. Неожиданность чрезвычайно повысила бы шансы на успех, как неожиданность помогла Японии, когда она начала свою другую большую войну против кавказской державы, осадив русский флот в Порт-Артуре в 1904 году. Поэтому корабли Нагумо в строгом радиомолчании методично продвигались на восток из бухты Хитокаппу, окутываясь облаками и туманом уходящего погодного фронта. Ямамото мог отслеживать их предполагаемые перемещения на своих картах, но ничего не знал наверняка, пока радиомолчание не было нарушено.

Невысокий, глубокогрудый, быстрый и язвительный в спорах, смелый и изобретательный в бою, родившийся в 1884 году во время великого расцвета Реставрации Мэйдзи, Ямамото в 1941 году находился на вершине своей выдающейся военно-морской карьеры. Он не понаслышке знал своего противника. В 1920-х годах он изучал английский язык в Гарварде, а затем служил военноморским атташе в Вашингтоне, где заслужил репутацию проницательного игрока в покер. Он также приобрел трезвое уважение к военному потенциалу Соединенных Штатов. Он знал, что огромная промышленная база и многочисленное население страны сделают её грозным противником, если она соберет политическую волю к войне, и, вероятно, непобедимым врагом, если конфликт затянется. В ходе напряженных дебатов о внешней политике Японии, которые велись с 1937 года, Ямамото придерживался умеренных взглядов. Он не вполне доверял союзникам Японии по Оси и неоднократно призывал к альтернативам войне с Соединенными Штатами. Однако именно на Ямамото легла задача разработки плана боевых действий для этой войны. Преданный патриот и верный воин, Ямамото честно и блестяще выполнил свой долг.

Атака на Перл-Харбор соответствовала азартному темпераменту Ямамото. Оно было сопряжено с гигантскими рисками, но в то же время сулило экстравагантные выгоды. В случае полного успеха оно могло заставить американцев-изоляционистов согласиться с доминированием Японии в Китае и на Тихом океане. Как минимум, уничтожение Тихоокеанского флота США позволило бы выиграть драгоценное время, чтобы Южная операция прошла без помех, а Япония так укрепила бы свои позиции в Юго-Восточной Азии, что её было бы нелегко вытеснить.

Более того, успех в Перл-Харборе должен был оправдать японский флот, который так долго отрицал свою роль в сухопутной войне в Китае, но при этом яростно гордился своей ролью в русско-японской войне 1904–5 годов, особенно легендарным поражением русского флота в битве у Цусимского пролива в 1905 году. Для японского народа, и особенно для таких моряков, как Ямамото, Цусима представляла собой не только славную военно-морскую победу, но и подтверждение и источник расовой гордости. Цусима продемонстрировала уязвимость надменных западных держав перед лицом растущей промышленной мощи Японии и её неизменного морального превосходства. Сам Ямамото был обескровлен при Цусиме. Его левая рука, лишённая двух пальцев, потерянных в том сражении, ежедневно напоминала ему о почти мифических чарах, которые Цусима до сих пор накладывает на его службу и его нацию.

4 декабря в море, в нескольких сотнях миль к северо-западу от Гавайских островов, тихо и незамеченной, разросшаяся флотилия Нагумо, состоящая почти из трех десятков кораблей, повернула с восточного курса на юго-восточный. Утром 6 декабря Нагумо завершил последнюю дозаправку. Его маслобойки отошли под углом, чтобы занять место в точке встречи для обратного рейса. Освободившись от танкеров, Нагумо в 11:30 приказал увеличить скорость до двадцати узлов и направил корабли на юг, прокладывая курс, который должен был привести их в сектор старта в двухстах милях к северу от Оаху перед самым рассветом следующего дня. В 11:40 на его флагманском корабле, гигантском авианосце «Акаги», поднялся тот самый флаг Z, который адмирал Того поднял в битве за Цусимский пролив тридцать шесть лет назад. Раскрасневшиеся от патриотических чувств японские моряки и летчики дико ликовали.

С историческим вымпелом Того, трепещущим на ветру, стреловидная армада Нагумо неслась сквозь тяжелые моря, неумолимо приближаясь к цели. По флангам патрулировали разрушители, в тылу охраняли подводные лодки, а внушительный кордон линкоров и крейсеров плотно прикрывал драгоценные носители с их смертоносным грузом в сердце стрелы.

Незадолго до шести утра Нагумо снова повернул на восток, чтобы запустить свои самолеты по ветру. Пилоты, каждый из которых носил бандану с надписью Hissho (уверенная победа), забрались в свои самолеты. Через несколько минут 183 самолета поднялись с палуб шести авианосцев и выстроились в треугольные формации для первой волны атаки. Пятьдесят один пикирующий бомбардировщик составлял верхнюю эскадрилью, сорок девять бомбардировщиков находились ниже, а сорок торпедоносцев — ещё ниже. Высоко над головой пронеслись сорок три истребителя Mitsubishi A6M — быстрые и проворные «Зеро», которые вскоре будут терроризировать американских бойцов по всему Тихому океану. Через час после начала второй волны атаки около 350 самолетов под командованием командира Мицуо Фучиды пронеслись сквозь свинцовый рассвет на юг, к Оаху.

В тот самый момент, когда Нагумо приказал своим носителям направить луки на ветер, незадолго до полудня по вашингтонскому времени, Джордж К. Маршалл возвращался с утренней воскресной прогулки верхом в свой офис в Военном министерстве в Вашингтоне. Там помощники вручили ему перевод только что расшифрованного сообщения из Токио. В нём содержался пространный и окончательный ответ на десятипунктную американскую позицию, которую Халл изложил послу Номуре 26 ноября, и предписывалось Номуре раз и навсегда прервать переговоры. Просматривая стерильную дипломатическую прозу, Маршалл дошел до тревожного кодифика, предписывающего Номуре представить ответ «в 13:00 7 ноября по вашему времени». Необычное указание точного времени, да ещё в воскресенье, показалось Маршаллу зловещим. До часа дня оставался всего час. Маршалл немедленно составил сообщение, которое должно было быть отправлено командованию армии на Филиппинах, в Панаме, на Гавайях и в Сан-Франциско: «Сегодня в час дня по восточному стандартному времени японцы предъявляют ультиматум… Какое значение может иметь назначенный час, мы не знаем, но будьте начеку. Проинформируйте военно-морские власти об этом сообщении». Через несколько минут сообщение было закодировано и отправлено по радио во все пункты назначения, кроме Гавайев. Атмосферные условия создавали сильные помехи, которые временно блокировали беспроводной канал связи с Гонолулу. Сигнальщик военного министерства выбрал следующий, самый быстрый способ связи: коммерческий телетайп Western Union. Сообщение вышло из Вашингтона по телеграфу Western Union в 12:17 дня и было передано на Гавайи через радиостанцию RCA (Radio Corporation of America), расположенную недалеко от Сан-Франциско. Оно достигло Гонолулу шестнадцать минут спустя — в 7:33 утра по гавайскому времени. Посыльный забрал телеграмму в офисе RCA в Гонолулу, сел на мотоцикл и с рёвом доставил её генералу Уолтеру К. Шорту в Форт Шафтер, расположенный в нескольких милях. Самолеты Фучиды находились в двадцати минутах к северу от Оаху. На момент начала атаки посыльный был ещё в пути, но добрался до форта Шафтер только через несколько часов после того, как самолеты Фучиды нанесли свои разрушения.[873]

Эта задержка связи была не единственной упущенной возможностью испортить японский сюрприз. Когда атакующие корабли Фучиды формировались над своими носителями, незадолго до 7:00 утра, американский эсминец, патрулировавший у устья Перл-Харбора, заметил и подверг глубинной бомбардировке японскую карликовую подводную лодку, пытавшуюся проскользнуть на якорную стоянку. Но сообщение эсминца об этом контакте было отклонено как ещё одно из серии разочаровывающих неподтвержденных наблюдений подводных лодок и отложено для дальнейшей проверки.

Через несколько минут после контакта с подводной лодкой оператор армейского радара на севере Оаху сообщил о необычно большом количестве прибывающих самолетов. На самом деле это была первая волна Фучиды, до которой оставался ещё почти час, но старший офицер оператора безответственно предположил, что эти вспышки на экране представляют собой полет В–17 «Летающие крепости», перегоняемых из Калифорнии в Хикам-Филд для последующего отправления на Филиппины. К этому трагическому просчету офицера привело хотя бы частичное воспоминание о том, что радиостанция KGMB вещала всю ночь — расписание передач почти неизменно означало, что в–17 прибывают с материка, а их штурманы используют луч станции в качестве сигнала самонаведения. По одной из многочисленных ироний этого дня, когда ирония была в изобилии, пилот Фучиды тем временем использовал тот же самый луч, несущий слащавые гавайские мелодии, чтобы направить его к Оаху.

Когда около 7:30 Фучида увидел землю со своего ведущего бомбардировщика, он отдал приказ занять атакующие позиции. Под боевыми самолетами американские корабли и самолеты лежали безмятежно, ничего не подозревая и практически не защищаясь, именно так, как описывалось в шпионских отчетах японского консульства в Гонолулу. Теперь, не сомневаясь в том, что полная неожиданность достигнута, Фучида в 7:53 наконец нарушил радиомолчание и прокричал в рупор: «Тора! Тора! Тора!» (Тигр! Тигр! Тигр!) — закодированное объявление о том, что авантюра Ямамото, поставленная на широкую ногу, вот-вот окупится страшными разрушениями.

Перл-Харбор, 7 декабря 1941 года.

Более часа бомбы и пули сыпались на неуправляемые американские линкоры, в основном попарно пришвартованные в «ряду линкоров» у острова Форд, и на нелетающие американские самолеты, припаркованные крыло к крылу на полях Беллоуз, Уилер и Хикам, чтобы их можно было защитить от диверсий с суши. Когда последний японский самолет взмахнул крыльями около 10:00 утра, восемнадцать кораблей ВМС США, включая восемь линкоров, были потоплены или сильно повреждены. Более 180 самолетов были уничтожены, а ещё 120 покалечены. Погибли две тысячи четыреста три человека — 1103 из них были погребены на линкоре «Аризона», который затонул почти мгновенно, когда в его носовом отсеке разорвалась бомба. Ещё 1178 человек были ранены. Столбы дыма заслонили от Фучиды последнюю разведку, когда он отбыл на «Акаги», но он знал, что его летчики с триумфом выполнили свою миссию.

ИЛИ НЕТ? Флаеры Фучиды убедились, что в составе Тихоокеанского флота США не осталось ни одного действующего линкора. Но линкоры были основным оружием прошлой войны. В войне, которая сейчас так кровопролитно началась, козырями будут авианосцы, а 7 декабря в Перл-Харборе не было ни одного авианосца Тихоокеанского флота США. Йорктаун был отведен в апреле для службы в Атлантике. Саратога находилась на ремонте в США. Enterprise и Lexington находились в море у островов Уэйк и Мидуэй соответственно. Рейдеры Фучиды также не смогли повредить ремонтные мастерские Перл-Харбора. Что ещё более важно, они оставили нетронутыми огромные резервуары с топливом и маслом. Потеря этого запаса топлива, каждую каплю которого с таким трудом доставляли с американского материка, вероятно, заставила бы флот США отступить на свои базы на Западном побережье, одним махом очистив западную часть Тихого океана от американских кораблей лучше, чем любое другое мыслимое действие. Но Нагумо отверг предложения нанести второй удар по ремонтным и топливным базам или задержаться в этом районе для поиска пропавших авианосцев. Казалось, его парализовала сама легкость победы. Он потерял всего двадцать девять самолетов, и его флот оставался незамеченным. По меткому выражению Гордона Пранджа, он, должно быть, чувствовал себя так, «словно бросился вперёд, чтобы выломать дверь в тот самый момент, когда кто-то её открыл».[874] Для Нагумо то, чего он добился утром 7 декабря, было достаточной победой. Однако его неспособность вернуться для последнего, окончательного убийства рисковала обернуться поражением.

Политические последствия Перл-Харбора также не были однозначно благоприятными для Японии. Среди хрупких надежд, которые Ямамото питал по мере ухудшения отношений с Соединенными Штатами, была надежда на то, что нокаутирующий удар в самом начале войны создаст основу для урегулирования с американцами путем переговоров. Но он никогда не отвечал в полной мере, возможно, даже в своём собственном сознании, на контраргумент, что такое нападение по своей природе было настолько провокационным, что исключало возможность последующих переговоров. Сила этого аргумента, казалось, подтвердилась, когда 8 декабря Конгресс США объявил войну Японии при единственном несогласии, на фоне яростных и гневных криков о необходимости войны без пощады против вероломных «япошек». Нападение усилило напряжение давнего течения американской расовой ненависти к японцам и грозило превратить войну на Тихом океане в необычайно ожесточенное столкновение культур, а также армий.[875]

Даже стратегическая выгода для Японии от нападения на Перл-Харбор была сомнительной. По сообщениям, сам Ямамото был глубоко подавлен в дни после 7 декабря, столкнувшись, наконец, с реальностью войны, в которой у Японии было так мало шансов победить. В Чанкинге Чан Кайши «был так счастлив, что весь день пел арию из старой оперы и играл „Ave Maria“… Теперь стратегическое значение Китая могло ещё больше возрасти. Американские деньги и оборудование хлынут в страну».[876] Уинстон Черчилль вспоминал: «Значит, мы всё-таки победили…! Судьба Гитлера была предрешена. Судьба Муссолини была предрешена. Что касается японцев, то они будут стерты в порошок… Больше не было сомнений в том, что все закончится… Насытившись и пресытившись эмоциями и ощущениями, я лег в постель и заснул сном спасенных и благодарных». Возможно, память исказила рассказ Черчилля. На самом деле его первой реакцией на известие о Перл-Харборе было составление планов немедленного отъезда в Вашингтон, чтобы убедиться, что жажда мести Японии не поставит под угрозу американские поставки в Британию. Британия должна быть осторожна, — сказал Черчилль королю Георгу, — «чтобы наша доля боеприпасов и другой помощи, которую мы получаем от Соединенных Штатов, не пострадала больше, чем, я боюсь, неизбежно».[877]

Что касается Адольфа Гитлера, то он, как сообщается, воскликнул своим генералам: «Теперь для нас невозможно проиграть войну: у нас есть союзник, который никогда не был побежден за три тысячи лет».[878] Хотя строгие условия их союза с Японией не требовали этого, поскольку Япония была нападающей стороной, а не атакуемой, Гитлер и Муссолини 11 декабря несколько поспешно объявили войну Соединенным Штатам, которые затем признали состояние войны с Германией и Италией.

Гитлер упустил возможность нанести неисчислимый ущерб американскому стремлению отдать предпочтение европейской войне. Если бы Гитлер не объявил войну Соединенным Штатам, Рузвельту, учитывая очевидную готовность обеих сторон согласиться на затяжную и необъявленную морскую войну в Атлантике, было бы, несомненно, трудно найти политически приемлемый повод для объявления войны Германии. В отсутствие такого юридического заявления Рузвельт вполне мог бы счесть невозможным противостоять требованиям направить максимум американских усилий на Тихий океан, против официально признанного японского врага, а не в Атлантику, в необъявленную войну против немцев. Именно это беспокоило Черчилля, и от этого было нелегко избавиться. После объявления войны Германии на Рузвельта стали оказывать упорное давление, требуя отдать приоритет борьбе с Японией. Давление исходило от военно-морского флота, который всегда считал войну на Тихом океане своей особой прерогативой, и от общественного мнения, зараженного расовой неприязнью к японцам и разгоряченного унижением, вызванным нападением на Перл-Харбор.

Несомненно, именно это чувство унижения и уязвленной расовой гордости послужило толчком к почти бесконечному поиску козлов отпущения для катастрофы в Перл-Харборе. Теории заговора разрастались, как это часто бывает перед лицом невероятного. Многие американцы инстинктивно считали, что такая низшая держава, как Япония, не могла нанести Соединенным Штатам такой ущерб, если только какой-то человек не выполнил свой долг, возможно, даже повел себя предательски. Самые экстремальные обвинения в адрес самого Рузвельта в том, что он намеренно подверг Тихоокеанский флот риску, чтобы склонить Японию к нападению и тем самым втянуть Соединенные Штаты в войну, — тезис, который просто не выдерживает внимательного изучения в свете непоколебимого настаивания президента на приоритете Атлантического и Европейского театров и недвусмысленной убежденности его морских и военных советников, что не Япония, а Германия является действительно опасным противником. Все они понимали, что открытый конфликт с Японией — это отвлекающий маневр, а не чёрный ход к войне. С этой точки зрения вопрос заключается не в том, кто несет ответственность за Перл-Харбор, а в том, кто должен нести ответственность за неспособность добиться дипломатического урегулирования с Японией, которое оставило бы Соединенным Штатам возможность применить свою безраздельную военную мощь против Гитлера. Можно утверждать, что самым большим провалом Рузвельта было его невнимание к азиатским вопросам и нежелание, чтобы его считали «умиротворителем» Японии, в то время как на самом деле небольшое умиротворение — другое название дипломатии — могло принести богатые плоды.

Более правдоподобные, но в итоге не более убедительные обвинения были выдвинуты против различных военных, военно-морских и гражданских разведывательных служб за то, что они не смогли предсказать нападение на Перл-Харбор. В результате тщательных расследований были обнаружены многочисленные «сигналы», которые якобы должны были предупредить власти о приближении ударных сил Нагумо, в том числе, в частности, закодированное сообщение, якобы перехваченное в первых числах декабря и содержащее фразу «восточный ветер дождь», что означало объявление о разрыве американояпонских отношений. Однако на самом деле 27 ноября начальник военно-морских операций уведомил все командования Тихоокеанского театра о том, что «эта депеша должна рассматриваться как военное предупреждение», и приказал «провести соответствующее оборонительное развертывание». Военное министерство направило аналогичное сообщение на следующий день, проинструктировав командующих армиями на Тихом океане, что «враждебные действия [возможны] в любой момент». В нём добавлялось, что «Соединенные Штаты желают, чтобы Япония совершила первый открытый акт», но при этом делалась существенная оговорка: «Эта политика, повторяем, не должна толковаться как ограничивающая вас в выборе курса действий, который может поставить под угрозу вашу оборону».[879]

Поэтому к концу ноября американские войска по всему Тихому океану уже находились в состоянии высочайшей боевой готовности. Но Перл-Харбор был лишь одним из многих возможных мест, где мог быть нанесен первый удар, и, вероятно, наименее вероятным. Месяцы, даже годы, спекуляции о военных намерениях Японии были сосредоточены на Китае, советской Сибири, Малайе, Сингапуре, Гонконге, голландской Ост-Индии, Таиланде, Индокитае и Филиппинах как возможных японских целях, но редко, если вообще когда-либо, на Гавайях. Например, в предупреждении военно-морского флота от 27 ноября в качестве объектов предстоящих боевых действий правдоподобно назывались «Филиппины, Тайский или Кра (Малайский) полуостров, а возможно, и Борнео». В шуме о предстоящем столкновении с Японией, наполнявшем воздух за несколько дней до Перл-Харбора, разрозненные и двусмысленные предупреждения о возможности действий против Гавайев — столь отдалённых от Японии, столь, казалось бы, неприступных — было легко проигнорировать. Американская «неудача» в Перл-Харборе, если таковая и имела место, не была чем-то сиюминутным или связанным с Гавайями. Она была систематической, повсеместной и кумулятивной, вплетенной в клубок лишь частично продуманных стратегических предположений и приоритетов и окрашенной самодовольным отношением к расовому превосходству, которое теперь было жестоко опровергнуто.

ПРОСТОЙ ФАКТ заключается в том, что Перл-Харбор был мастерским, хотя и неполным, тактическим достижением японцев. Со временем он также окажется стратегической ошибкой и политической и психологической катастрофой. Очень многое зависело от того, как Япония воспользуется своим преимуществом сразу после нападения на Гавайи. Как боец дзюдо, Ямамото вывел из равновесия своего более крупного американского противника. Сможет ли он в следующий раз повалить своего противника до того, как Соединенные Штаты выйдут из оцепенения после Перл-Харбора и пустят в ход всю свою огромную промышленную мощь? Быстрые и резкие последующие удары были теперь просто необходимы. В случае затяжного конфликта Япония в конце концов была бы задушена чудовищным потоком металла и пламени, извергаемым из американских арсеналов. Никто лучше Ямамото не знал, что время — злейший враг Японии.

Такая перспектива давно преследовала его. «Если мне прикажут сражаться, невзирая на последствия, — предупредил Ямамото тогдашнего премьер-министра Коное в сентябре 1940 года, — то первые шесть месяцев или год я буду бешено бегать, но на второй или третий год у меня не будет ни малейшей уверенности… Я надеюсь, — добавил он, — что вы постараетесь избежать японо-американской войны». Но война уже наступила. Как Япония использует эти решающие шесть месяцев?[880]

Поначалу казалось, что слабая надежда Ямамото на победу вот-вот осуществится. Японские силы действительно «разбежались» по гигантской дуге, которая пролегла от Алеутских островов на севере Тихого океана до Цейлона (Шри-Ланки) в Индийском океане. 10 декабря японские самолеты с авианосцев потопили британские линкоры «Репульс» и «Принц Уэльский» у берегов Малайи. Гонконг, Гуам и остров Уэйк пали перед японцами в течение нескольких дней после Перл-Харбора. Молниеносными движениями японские войска нанесли удар из Индокитая в Таиланд и британскую Малайю и к середине января 1942 года почти без сопротивления продвигались в Бирму. Недавно переобученная для непривычной войны в джунглях японская пятая дивизия блестяще использовала фланговые атаки и устрашающую тактику ночных боев («Ночь — это миллион подкреплений», — гласил учебный лозунг), продвигаясь по Малайскому полуострову к Сингапуру. 15 февраля эта британская твердыня, якобы непобедимый «Гибралтар Тихого океана», сдала свой гарнизон из восьмидесяти пяти тысяч солдат японским войскам вдвое меньшей численности, что обычно считается самым страшным поражением в истории британского оружия.

Двенадцать дней спустя, в битве в Яванском море, наспех собранный американо-британско-голландско-австралийский флот не смог остановить масштабное вторжение японцев в Голландскую Ост-Индию, нефтяные месторождения которой были главной целью и главной экономической логикой всей Южной операции. 12 марта союзники сдали Ост-Индию. Как и в других регионах Азии, хотя и далеко не всегда, японцы были встречены многими индонезийцами как освободители, которые выгнали ненавистных голландских колонизаторов и наконец-то начали выполнять обещание «Азия для азиатов».

Адмирал Нагумо прошел через безопасный Малаккский пролив и в течение недели совершал набеги на Индийский океан, потопив около ста тысяч тонн британских судов и разбомбив британские базы на Цейлоне. Остатки британского дальневосточного флота отступили в Восточную Африку. Королевский австралийский флот ушёл в свои порты. Тихоокеанский флот США не имел ни одного уцелевшего линкора. А вот японская армада из одиннадцати линкоров, шести больших и четырех малых авианосцев, тридцати восьми тяжелых и легких крейсеров не имела ни царапины. От Бенгальского залива до Берингова моря огромный сектор Мирового океана превратился в японское озеро.

В американской колонии Филиппины победа длилась чуть дольше. В своей штаб-квартире в Маниле Дуглас МакАртур, командующий американскими войсками на Дальнем Востоке, рано утром 8 декабря узнал, что Перл-Харбор подвергся нападению. Невероятно и непростительно, но в течение следующих десяти часов он не воспользовался ни контратакой на японские позиции на Формозе (Тайване), как того требовал командующий ВВС, ни даже запуском или разгоном собственных самолетов. Они сбились в кучу на земле — «На землю! На земле!» недоверчиво воскликнул президент Рузвельт, когда вскоре после полудня над головой появились японские бомбардировщики и истребители. В течение нескольких минут все силы МакАртура, состоявшие из трех десятков бомбардировщиков B–17, на которых он упорно основывал своё заявление о том, что сможет защищать Филиппины неограниченное время, были полностью уничтожены вместе с более чем двумя сотнями других самолетов.[881]

Юго-западная часть Тихого океана, 1941–1942 гг.

Когда 22 декабря японцы начали высадку войск на главном филиппинском острове Лусон, МакАртур быстро отбросил свой всегда сомнительный план по отражению захватчика на пляжах и на центральной равнине Лусона и начал собирать людей и припасы для отступления на полуостров Батаан и островную крепость Коррегидор, где он создал свой командный пункт. МакАртур, которого иногда обвиняли в том, что он сам стал легендой, вскоре заслужил уничижительное прозвище «Даг из землянки», которое дали ему его страдающие войска на Батаане, в то время как он сидел в относительном комфорте на Коррегидоре, лишь однажды совершив короткий переход на торпедных катерах на полуостров, чтобы подбодрить своих людей.

Они очень нуждались в поддержке. После стремительного отступления на полуостров около восьмидесяти тысяч американских и филиппинских военнослужащих и ещё двадцати пяти тысяч гражданских беженцев им всем не хватало провизии. Не имея свежих продуктов, медикаментов, чистой питьевой воды и санитарных условий, тысячи людей стали жертвами цинги, берибери, малярии и дизентерии. Японские войска, не подготовленные к длительной осаде, находились в не лучшем состоянии — обстоятельство, о страшных последствиях которого вскоре стало известно.

Понимая, что филиппинский гарнизон обречен, Рузвельт приказал МакАртуру отбыть в Австралию. В ночь на 12 марта генерала, его семью и личный состав эвакуировали с Коррегидора на четырех катерах, оставив командовать генерала Джонатана Уэйнрайта. С характерным для него самодовольством и нехарактерным отсутствием оробелости МакАртур объявил: «Я вернусь». В качестве меры по спасению лица и для профилактики от ответной реакции со стороны многочисленных политических друзей генерала президент одновременно наградил МакАртура Почетной медалью Конгресса.[882]

Медаль была небольшим утешением для массы больных солдат и гражданских лиц, оставшихся на Филиппинах. Хотя МакАртур по радио со своей новой базы в Австралии твердил, что его войска должны вырваться из Батаана и уйти в горы как партизаны, Уэйнрайт понимал, что это глупость. Батаанский контингент сдался 9 апреля, а 6 мая истощенный Уэйнрайт, безнадежно запертый в туннеле Малинта на Коррегидоре, измученный гулкими стонами тысяч больных и раненых, забившихся в промозглую 826-футовую шахту, наконец капитулировал. В своём дневнике Дуайт Эйзенхауэр отметил эти события: «Коррегидор сдался прошлой ночью. Бедный Уэйнрайт! Он вел бой… [МакАртур] получил такую славу, какую только могла найти публика… Тирады МакАртура, которые мы с Ти Джеем [помощник МакАртура, Т. Дж. Дэвис] так часто слушали в Маниле, сейчас показались бы публике такими же глупыми, как и нам. Но он герой! Да».[883]

В войне, которая гротескно пополнит и без того обширные анналы жестокости истории, произошел один из самых жестоких эпизодов. Мир узнает о нём более года спустя, после того как трое выживших американцев сбегут из лагеря для военнопленных на острове Минданао, доберутся до Австралии и расскажут эту историю. Были некоторые смягчающие обстоятельства, но их едва ли хватило бы, чтобы оправдать японцев, обвинив их в бесчеловечном варварстве. Летом 1942 года японцы планировали переправить на Филиппины около сорока тысяч военнопленных. Вместо этого в апреле и мае у них на руках оказалось около семидесяти тысяч пленных, десять тысяч из которых были американцами, и все они страдали от многомесячной осады и болезней, как и сами японцы. Эти логистические и медицинские проблемы лишь усугубляли более фундаментальное столкновение культур.

Японские военные лидеры переняли древний самурайский этический принцип Бусидо, чтобы разработать военный кодекс, который породил то, что два исследователя назвали «рядом психических установок, граничащих с психопатией», включая представление о «сдаче в плен как о высшем бесчестии, убеждение, следствием которого было полное презрение к пленному».[884] Это презрение японские войска теперь жестоко выплескивали на американских и филиппинских пленных, которых они гнали по маршруту «Батаанского марша смерти» — мрачного восьмидесятимильного принудительного похода в грубые лагеря для военнопленных у основания полуострова Батаан. Японские охранники, наряду с уже изрядно потрепанными колониальными корейскими войсками, которых часто привлекали для несения караульной службы, отказывали в воде истощенным пленникам, били дубинками и кололи штыками отставших и подвергали всех пленников бесчисленным унижениям и мелким, но мучительным мучениям. Около шестисот американцев и до десяти тысяч филиппинцев погибли по пути следования. Ещё тысячи погибли в грязных лагерях. Этот ужасный эпизод стал предвестником бесчеловечной жестокости, которая овладела обеими сторонами в последующие три с половиной года войны на Тихом океане.

ПОСЛЕ КАПИТУЛЯЦИИ Уэйнрайта на Филиппинах в мае Япония триумфально завершила первую фазу Южной операции, которая предусматривала оккупацию территорий от Бирмы до Голландской Ост-Индии и последующую эксплуатацию их важнейших природных ресурсов. Вторая фаза предусматривала создание оборонительного периметра, протянувшегося, как лента, от острова к атоллу через тысячи миль океана, для защиты от практически неизбежного американского контрудара.

На самом южном краю этого оборонительного периметра грозно возвышалась Австралия. Хотя австралийцам не хватало живой силы и материальных ресурсов для эффективного противостояния японцам, а большая часть небольших, но крепких боевых сил Австралии в тот момент в любом случае помогала защищать Британскую империю на песках Северной Африки, Австралия могла служить плацдармом для ожидаемого американского контрнаступления. Создав базы у северного побережья Австралии, Япония могла бы перерезать линии снабжения из Америки, изолировав и фактически нейтрализовав островной континент. Поэтому в январе 1942 года силы вице-адмирала Сигэёси Иноуэ в Южных морях захватили Рабаул на Новой Британии. Он приступил к преобразованию его великолепной гавани, образованной кальдерой, в крупную военно-морскую и военно-воздушную базу, предназначенную для закрепления южного конца японского оборонительного периметра. Однако почти сразу же японские военные планировщики решили использовать Рабаул для поддержки дальнейшего продвижения ленточной обороны в южную часть Тихого океана, к Папуа, Соломоновым островам, Фиджи, Новой Каледонии и Самоа. Это было головокружительно амбициозное расширение первоначального плана, которое выдавало симптомы чрезмерного размаха и безрассудства, вызванного тем, что стало называться «болезнью победы».

Из Рабаула Иноуэ в начале мая отправил два отряда вторжения. Одна из них направлялась в Порт-Морсби, к Австралии, на южное побережье Папуа, на северном побережье которого японцы уже создали плацдармы в деревнях Лаэ и Саламауа. Другой отряд он направил к Тулаги, на южное окончание цепи Соломоновых островов. Порт-Морсби ждала катастрофа, поскольку американская разведка расшифровала главный японский военно-морской код JN–25, узнала место назначения Иноуэ и направила на перехват захватчиков оперативную группу. В битве в Коралловом море, сложном сражении, растянувшемся на сотни морских миль и длившемся пять дней, с 3 по 8 мая 1942 года, обе стороны вошли в историю военно-морского флота, поскольку все боевые действия велись авианосцами. Разделенные 175 милями океана, военные корабли не вели прямого огня и даже не видели друг друга. В качестве примера опасностей и путаницы, связанных с ещё незнакомой тактикой ведения воздушной войны на море, можно привести случай, когда шесть японских самолетов попытались сесть на американский авианосец «Йорктаун», приняв его за один из своих. Японские пилоты также сообщили о потоплении двух американских авианосцев — «Йорктауна» и «Саратоги», но они были правы меньше чем наполовину. То, что они приняли за «Саратогу», на самом деле было «Лексингтоном», но он был так сильно поврежден, что 8 мая его списали. Йорктаун, почти смертельно поврежденный, выжил, чтобы сражаться ещё один день.[885]

Когда 8 мая японцы отступили, они забрали с собой десантные силы Порт-Морсби и вернулись в Рабаул. Теперь борьба за Порт-Морсби будет вестись не на десантных пляжах, а на укрытых зеленью хребтах горного массива Оуэн-Стэнли, где австралийские войска упорно сопротивлялись японскому наступлению из Лаэ и Саламауа по крутой, заросшей корнями тропе Кокода, пока спустя полгода их не освободил возрожденный Дуглас МакАртур. В этом смысле Коралловое море стало победой союзников. Но она была дорого куплена потерей «Лексингтона» и, как показали события, успехом беспрепятственной высадки японского десанта на Тулаги, всего в нескольких милях через Саво-Саунд от окутанного джунглями острова Гуадалканал.

На фоне нахлынувших японских успехов в начале 1942 года Коралловое море было в худшем случае незначительной помехой, преходящей неприятностью, не имеющей очевидного стратегического значения. Его хаотичная бессодержательность подчеркивала жалкую слабость позиций США на Тихом океане, стесненных как логикой АВС–1 «Германия превыше всего», так и сокрушительным ударом, полученным в Пёрл-Харборе. Япония, имея в своём распоряжении авианосный флот, по-прежнему держала в руках все карты и всю инициативу. Американцам, казалось, ничего не оставалось, как прибегнуть к тактике реактивной порчи, как в Коралловом море, и к изнурительным, но неэффективным воздушным налетам, подобным тем, что были проведены против некоторых удерживаемых Японией островов в центральной части Тихого океана в феврале. Но 18 апреля один из таких налетов, на первый взгляд, нелепый грандиозный трюк, привел в движение цепь событий с судьбоносными последствиями.

ЧЕРЕДА относительно беззатратных японских побед в первые четыре месяца войны вызвала среди японских военных планировщиков жаркие споры о том, каким должен быть их следующий шаг. Успех и импульс Южной операции, казалось, диктовали один ответ: укрепление и наращивание баз, которые были слабо закреплены в Новой Гвинее и Соломоновых островах, с последующим продвижением в Новую Каледонию, Фиджи и Самоа, возможно, в конечном итоге в саму Австралию. Но Ямамото всем весом своего авторитета поддержал противоположный план. Завершить дело, начатое в Перл-Харборе, призывал он, захватив остров Мидуэй, расположенный в одиннадцатистах милях к западу от Гавайев. С политической точки зрения, Мидуэй в руках японцев угрожал бы Гавайям угрозой вторжения, являясь мощным козырем, с помощью которого можно было бы заставить американцев пойти на переговоры. В военном отношении японское присутствие на Мидуэе позволило бы привлечь оставшиеся части Тихоокеанского флота США к «решающей битве». Проведению этой битвы была посвящена вся карьера Ямамото, а также вся подготовка и тренировки всего Императорского флота Японии.

Доктрина решающего сражения была разработана на основе десятилетий японского планирования того, как вести войну против Соединенных Штатов на Тихом океане. Это планирование, в свою очередь, как ни парадоксально, вытекало из теорий американского военно-морского стратега Альфреда Тайера Мэхэна. Офицер ВМС США и президент Ньюпортского военного колледжа (впоследствии Военно-морского колледжа) Мэхэн в своей влиятельной работе 1890 года «Влияние морской силы на историю» утверждал, что владение морем — ключ к успеху в войне и что способ обеспечить безопасность на море — это вступить в бой с главными силами противника и уничтожить их. Когда японские планировщики приняли это мышление для возможной войны против Соединенных Штатов, они представляли себе быстрый захват Филиппин и Гуама, что вынудило бы американский флот вступить в бой. Пока американский флот пересекал широкую акваторию Тихого океана, японские подводные лодки преследовали бы его в восточной части Тихого океана, а самолеты наземного базирования наносили бы удары, когда он проходил бы через острова Маршалла и Гилберта. Когда ослабленный американский флот приблизится к Марианским или Каролинским островам, а возможно, и к Филиппинам, он столкнется со свежими, превосходящими японскими военно-морскими силами и потерпит решительное поражение.

К 1941 году японцы добавили к этой базовой доктрине несколько грозных усовершенствований. Как и армия, Императорский флот был хорошо подготовлен к ночному бою, полагаясь на превосходную оптику, специальные системы связи, отличительные знаки кораблей и бесконечные тренировки, чтобы использовать маскировку темноты в коварных целях. Кроме того, и подводные лодки, и надводные корабли были вооружены разрушительной торпедой «Лонг Ланс», способной развивать скорость до сорока девяти узлов и иметь дальность полета до двадцати четырех миль. В американском арсенале не было ничего сопоставимого. В 1942 году американцы также не могли сравниться с японцами по инвестициям в военно-воздушную мощь. Имея шесть крупных авианосцев, Япония обладала крупнейшими военно-воздушными силами в мире. Она насчитывала около пятисот высокоэффективных самолетов, управляемых великолепно подготовленными пилотами, и действовала как единая, потрясающе сконцентрированная ударная сила в составе Первого воздушного флота.

Самое важное, что Ямамото в 1941 году утверждал, что вместо того, чтобы ждать американский флот в западной части Тихого океана, японскому флоту следует задействовать Первый воздушный флот, чтобы атаковать его прямо в середине океана, на базе в Перл-Харборе. Эту задачу Япония выполнила лишь частично 7 декабря, настаивал Ямамото. Теперь настало время нанести новый удар по американцам в том месте, которое они будут вынуждены защищать всеми силами — в Мидуэе, и уничтожить Тихоокеанский флот США раз и навсегда. Очистив Тихий океан от американских кораблей, Япония получила бы неоспоримый оборонительный периметр, простирающийся от северной части Тихого океана через середину океана до южной части Тихого океана. Южная операция была бы неприступно безопасной. Внутри периметра Япония держала бы в заложниках Гуам и Филиппины, а также, возможно, Гавайи и Австралию. Находясь в безопасности за этим барьером, Япония могла бы легко поддерживать стратегически оборонительную позицию и добиваться мира на условиях, которые она сама себе диктовала. Это были головокружительные идеи. В мае 1942 года они опьянили даже такого расчетливого прагматика, как Ямамото. Слабая перспектива победы, которая раньше туманно маячила за пределами его воображения, пишет Джон Киган, теперь «казалась всего лишь на расстоянии одного сражения».[886] Американская стратегическая доктрина войны с Японией была практически зеркальным отражением японского мышления. Эта доктрина, получившая кодовое название «Оранжевый план», была впервые сформулирована в начале века и также отражала влияние Мэхэна. Оранжевый план предполагал скорый захват Филиппин Японией и делал освобождение Филиппин главной американской целью. Американский гарнизон должен был продержаться там три или четыре месяца, пока флот США пересечет Тихий океан, вступит в бой с основной частью японского флота, уничтожит его и тем самым закончит войну. Всегда нереалистичный, этот план был пересмотрен в 1934 году и предусматривал захват Маршалловых и Каролинских островов в качестве плацдармов для основного столкновения с японским флотом — молчаливое признание того, что война продлится годы, а не месяцы, а также признание цинизма, который всегда лежал в основе ожиданий относительно жертвенной роли филиппинского гарнизона. И все же, какими бы ни были его недостатки, «Оранжевый план» стал основой военной стратегии Соединенных Штатов на Тихом океане в 1942 году и во многом останется таковой вплоть до 1945 года. За два межвоенных десятилетия в Военно-морском колледже военные игры на этих предпосылках проводились не менее 127 раз, глубоко внедрив предпосылки «Оранжевого плана» в американское стратегическое сознание.

Однако в начале 1942 года Соединенные Штаты не могли собрать военно-морские силы, которые могли бы даже приступить к эксплуатации Orange. Единственным событием, которое соответствовало прогнозам плана, была потеря Филиппин, и на их возвращение ушло бы не три месяца, а более трех лет. В качестве частичной и слабой замены крупным флотам, предусмотренным планом «Оранж», небольшие ударные силы совершали налеты на разрозненные японские островные форпосты. Наиболее дерзкие и значимые из этих рейдов были направлены не на отдалённые военные пункты в дальней части Тихого океана, а на сами японские острова. Осторожно продвигаясь на запад мимо острова Мидуэй, чтобы оказаться в пределах 650 миль от Токио, 18 апреля USS Hornet выпустил шестнадцать громоздких бомбардировщиков B–25, никогда не предназначавшихся для полетов с палубы авианосца. Покачиваясь над бушующим морем, самолеты встали в строй за своим командиром, подполковником Джеймсом Дулиттлом, разбомбили Токио и несколько других японских городов, а затем, на пределе дальности полета, совершили аварийную посадку в Китае. Японские оккупационные войска захватили некоторых летчиков. Один из них умер в тюрьме, а трое были казнены после того, как на показательном суде им было предъявлено обвинение в том, что они бомбили гражданские здания и расстреляли из пулемета школу. Неслучайно эти события ещё больше разожгли аппетиты обеих воюющих сторон к войне мести.

Налет Дулиттла не нанес существенного ущерба. Японское правительство не сделало никаких официальных признаний о нападении, даже для своих граждан, для которых разрозненные и в основном безвредные взрывы 18 апреля оставались чем-то загадочным. Но самолеты B–25 Дулиттла произвели значительный психологический фурор. Они наглядно продемонстрировали японским военачальникам уязвимость их родных островов через прореху в оборонительном периметре Японии — Мидуэй. Ко всем весомым аргументам Ямамото о привлекательности атаки на Мидуэй теперь добавилась необходимость запечатать эту щель. В японском верховном командовании прекратились споры об относительном приоритете южной или центральной части Тихого океана. Теперь обе операции должны были идти вперёд, максимально напрягая и без того напряженные ресурсы Императорского флота.

Вызвав Нагумо, героя Перл-Харбора, Ямамото начал готовить Первый воздушный флот к наступательной операции против острова Мидуэй. На этот раз Нагумо было приказано высадить на Мидуэй оккупационные силы и начать оборудовать его как передовую базу, которая заманит американцев в решающую битву и со временем может послужить плацдармом для вторжения на Гавайи. Это был самый амбициозный план Ямамото, затмивший даже дерзость атаки 7 декабря, и он продемонстрировал, что даже этот предусмотрительный планировщик не был застрахован от неосторожного безрассудства, вызванного болезнью победы.

Нагумо, воодушевленный масштабами своего успеха в Перл-Харборе, легкостью своего мародерского похода по Индийскому океану и результатами сражения в Коралловом море, имел основания быть уверенным в себе. В тот момент он командовал самыми передовыми военно-морскими силами в мире. В Перл-Харборе он вывел из строя все американские тихоокеанские линкоры, в то время как его собственные неповрежденные линкоры все ещё были способны прикрыть его авианосцы от вражеской атаки и поддержать высадку десанта. Он считал, что его неудача с обнаружением американских авианосцев в порту 7 декабря была сполна компенсирована в Коралловом море, где пилоты Иноуэ (ошибочно) сообщили о потоплении двух американских авианосцев. Хотя два его собственных авианосца, «Сёкаку» и «Дзуйкаку», были настолько повреждены в Коралловом море, что не смогли принять участие в нападении на Мидуэй, Первый воздушный флот сохранил «Акаги», «Кага», «Хирю» и «Сорю» — все ещё мощный квартет авианосцев класса «флот», на борту которых находилось более 270 боевых самолетов.

Нагумо также доверял сложному плану операции на Мидуэе. Он предусматривал отвлекающий рейд на цепь Алеутских островов на Аляске, чтобы отвлечь американские военно-морские силы. Первый воздушный флот Нагумо и транспорты вторжения должны были поддерживаться мощной группой линкоров, которой командовал сам Ямамото на борту «Ямато», самого большого линкора на плаву. Боевые повозки Ямамото должны были затаиться в тылу Нагумо, готовые наброситься, предпочтительно ночью, на любые американские силы, которые могли бы бросить вызов авангарду Нагумо. И, конечно, и Ямамото, и Нагумо утешались тем, что в их руках снова, как и в Перл-Харборе, оказалась дырявая карта секретности. Предвкушая решающее сражение, которое должно было увенчать его карьеру и воплотить мечту его нации об империи, 27 мая, в годовщину битвы при Цусимском проливе, Нагумо с пышной помпой и церемонией направил Первый воздушный флот через пролив Бунго из Внутреннего моря Японии — и попал в ловушку.

Пока Ямамото и Нагумо собирали около двухсот кораблей ударной группировки на Мидуэе из-за дальних горизонтов, ограничивавших огромную зону завоеваний Японии, американские криптоаналитики лихорадочно изучали расшифровки растущего объема закодированного японского радиотрафика, пытаясь определить, куда Япония нанесет следующий удар. Коллективные усилия по взлому японских кодов получили название «Магия», и в предстоящей битве за Мидуэй «Магия» продемонстрирует не только свою военную ценность, но и правильность своего названия.

Работая без сна в напряженной обстановке в подвальном помещении без окон в Перл-Харборе, командир Джозеф Рошфор, начальник Управления боевой разведки, известной в народе как «Станция Гипо», то и дело просматривал отрывочные перехваченные сообщения, сложенные на его самодельном рабочем столе из досок и пильных козел. Рошфор приспособился к своему кротообразному существованию в подвальном кабинете, работая в тапочках и красной куртке для курения. На флоте его и его столь же неопрятных коллег считали эксцентричными и даже странными. Но их знание японского языка на флоте, где было всего около сорока офицеров, владеющих японским, было незаменимо. Ещё более незаменимым было их владение тайнами криптоанализа — колдовского искусства расшифровки самых тщательно охраняемых секретных кодов связи противника.

Заклятым врагом и навязчивой идеей станции Hypo был японский военно-морской код JN–25. Это был чрезвычайно сложный шифр, и Рошфор и его коллеги могли разобрать лишь 10–15 процентов большинства перехваченных сообщений. Но в огромном количестве сообщений, которые Hypo отслеживала весной 1942 года, один термин повторялся с тревожной частотой: «AF», очевидно, название следующей крупной японской цели. Но где или что такое «AF»?

У Рошфора была догадка, и он ловко разыграл её. Догадавшись, что «AF» обозначает Мидуэй, в начале мая он подстроил ловушку, подстроив так, чтобы небольшой гарнизон морской пехоты и армейских ВВС на Мидуэе передал по радио, что их перегонный завод вышел из строя и у них не хватает пресной воды. Уловка сработала. Через два дня станция Hypo получила подтверждение закодированного японского сообщения о том, что на «AF» не хватает воды. Джекпот! Это был Мидуэй, и Хипо доказал это. Флот США будет там, готовый и ожидающий.

Адмирал Честер Нимиц не терял времени и воспользовался информацией Рошфора, которая оказалась самым ценным вкладом разведки во всю войну на Тихом океане. Потомок немецких колонистов, поселившихся в долине Педерналес в Техасе в начале XIX века, Нимиц был тихим, ученым человеком, свободно владевшим немецким языком своих предков. Расслабиться ему помогала стрельба из пистолета по мишеням. Он прибыл на Гавайи, чтобы вступить в должность CINCPAC (главнокомандующего Тихоокеанским флотом), рождественским утром 1941 года. Китовый катер, переправлявший его с гидросамолета на берег, проплыл мимо разрушенных корпусов кораблей, расположенных вдоль линии линкоров, и проскочил через небольшие суда, все ещё извлекавшие всплывающие тела с затонувших кораблей. Нимиц, как никто другой на флоте, горел желанием отомстить за 7 декабря. Но в учебнике военно-морской академии он описывал свою «спокойную и уравновешенную голландскую манеру» и был полон решимости сделать это методично, с минимальным риском и более чем справедливыми шансами на успех. Теперь криптанлисты Рошфора предоставили этому осторожному, обдуманному человеку бесценную возможность.[887]

Нимиц укрепил Мидуэй самолетами, войсками и зенитными батареями. Он приказал 16-й оперативной группе, состоящей из авианосцев «Энтерпрайз» и «Хорнет», вернуться в Перл-Харбор из южной части Тихого океана. Аналогичные приказы он отдал и 17-й оперативной группе контр-адмирала Фрэнка Джека Флетчера, в составе которой теперь оставался только раненый «Йорктаун», который 27 мая вошёл в Перл-Харбор, оставляя за собой длинное, блестящее масляное пятно, когда он зашел в гигантский сухой док. Ещё до того, как сухой док полностью опустел, Нимиц в тапочках возился у её киля, осматривая повреждения. Сказав, что ремонт займет несколько недель — вполне разумная оценка, — Нимиц отрывисто заявил, что должен привести корабль в мореходное состояние за три дня. Сухой док мгновенно превратился в человеческий муравейник. Сотни рабочих сгрудились вокруг «Йорктауна», среди искр и клубов дыма от ацетиленовых резаков, отрезающих и заменяющих поврежденные пластины корпуса. Когда корабельный оркестр неловко заиграл «California Here I Come», 29 мая «Йорктаун» был спущен на воду. В сопровождении кораблей поддержки в составе 17-й оперативной группы он направился к точке встречи, которую с надеждой прозвали «Точка удачи», с 16-й оперативной группой под командованием контр-адмирала Рэймонда А. Спрюэнса. Флетчер, находившийся на борту «Йорктауна», осуществлял общее командование оперативной группой.[888]

В то время как три американских авианосца незаметно заняли свои позиции к северо-востоку от Мидуэя, Нагумо подошел к ним с северо-запада. У японского командующего были веские основания предполагать, что из состава Тихоокеанского флота США на плаву остались только «Энтерпрайз» и «Хорнет», и он считал, что они все ещё находятся в южной части Тихого океана, где их заметили 15 мая. (Чтобы облегчить это заблуждение, Нимиц приказал крейсеру в южной части Тихого океана передавать сигналы на частотах, обычно используемых авиагруппами). С наступлением рассвета 4 июня Нагумо и не подозревал, что Флетчер и Спрюэнс ожидают его за восточным горизонтом. Все его внимание было сосредоточено на Мидуэе, откуда В–17 и летающие лодки «Каталина» безрезультатно бомбили его войсковые транспорты в течение предыдущего дня и ночи.

В 4:30 утра 4 июня Нагумо вылетел с несколькими эскадрильями бомбардировщиков, чтобы атаковать Мидуэй, готовясь к высадке войск. Они сбросили свои боеприпасы — фугасные осколочные бомбы, предназначенные для наземных целей, — в соответствии с планом. Но командующий ударной группировкой попросил провести вторую атаку, чтобы завершить ослабление обороны Мидуэя. Его сообщение пришло как раз в тот момент, когда авианосцы Нагумо подверглись атаке самолетов, базирующихся на Мидуэе. Ни одна американская бомба не коснулась его кораблей, но самого появления американских самолетов было достаточно, чтобы убедить Нагумо удовлетворить просьбу о втором ударе по Мидуэю. На «Акаги» и «Кага» Нагумо держал около девяноста трех самолетов, вооруженных бронебойными противокорабельными снарядами, в расчете на то, что он может столкнуться с элементами американского флота. Но в 7:15, все более уверенный в том, что ему нечего опасаться американских кораблей, он отдал приказ перевооружить эти самолеты осколочными бомбами для второй атаки на Мидуэй. Операция по перевооружению должна была занять около часа.

В то время как вспотевшие моряки Нагумо выполняли свою задачу, Спрюэнс отдавал приказ поднять с «Энтерпрайза» и «Хорнета» полные палубы бомбардировщиков и самолетов-торпедоносцев, чтобы нанести удар по японским авианосцам. Нагумо по-прежнему не знал о присутствии американского флота. Его моряки суетились на палубах гигантских авианосцев, тасуя бомбодержатели и торопливо укладывая торпеды. И тут, в самый разгар сложной операции по перевооружению, самолет-разведчик японского крейсера «Тоне» в 7:28 доложил, что в поле зрения находятся десять вражеских кораблей. Их позиция находилась в пределах досягаемости авианосцев, но в первоначальном сообщении не были указаны типы кораблей. Тем не менее Нагумо решил в качестве меры предосторожности приостановить процесс перевооружения. Тем временем он отчаянно просил самолет-разведчик выяснить тип кораблей.

Череп Нагумо, должно быть, пульсировал от мук принятия решений и командования. Его все ещё атаковали самолеты с Мидуэя, над головой начали появляться его собственные возвращающиеся штурмовики, палубы были завалены бомбами всех типов, и теперь неожиданно был замечен американский флот. Зловеще, но патрульный самолет «Тоне» передал по радио, что вражеская флотилия разворачивается по ветру, то есть в положение, из которого авианосцы запускают свои самолеты. Опасения охватили удивленных японцев, но спустя несколько мгновений они были успокоены сообщением о том, что вражеская флотилия состояла из пяти крейсеров и пяти эсминцев, а через несколько минут после этого снова ожила, получив сообщение о том, что свет зари обнаружил авианосец в тылу американского соединения.

Мидуэй, 4 июня 1942 года.

Эти новости были тревожными, но не катастрофическими. Нагумо по-прежнему считал, что обладает силами, значительно превосходящими его по численности, технологиям и умениям, которые американцы могли бы ему противопоставить. И действительно, даже с тревогой ожидая вестей от самолета-разведчика «Тонэ», корабли и истребители Первого воздушного флота нанесли серьёзное поражение нападавшим с Мидуэя, ни один из которых так и не сумел нанести удар. Мицуо Фучида, ветеран Перл-Харбора, служивший теперь командиром «Акаги», позже писал: «К этому времени мы подверглись всем видам атак со стороны береговых самолетов — торпедным, бомбовым, пикирующим, — но все ещё оставались невредимыми. Честно говоря, я считаю, что вражеские летчики не демонстрировали очень высокого уровня мастерства».[889]

Ободренные такими мыслями, японцы теперь рассматривали американский авианосец не столько как угрозу, сколько как возможность нанести дополнительное наказание неумелым американцам. Прошедшее сражение убедительно подтвердило боевое превосходство японцев. Опасения уступили место решимости — и фатальному ослаблению чувства срочности. Нагумо, уверенный в своём превосходстве, спокойно ждал, пока он восстановит все свои бомбардировщики и истребители на Мидуэе, прежде чем магическим образом повернуть навстречу американской флотилии, все ещё полагая, что ему противостоит только один авианосец. Тем временем он отменил свой прежний приказ о перевооружении и приказал снова оснастить свои самолеты противокорабельным оружием, что ещё больше усилило неразбериху и усеяло полетные палубы кучами взрывоопасных боеприпасов.

Вскоре после 9:00 утра Нагумо изменил курс, чтобы сблизиться с американским флотом и, возможно, даже вызвать «решающее сражение», о котором мечтал японский флот. То, что последовало за этим, было решающим, конечно, но для Японии и Императорского флота это был не сон, а кошмар.

Несколько смен вооружения Нагумо и его промедление с захватом инициативы в значительной степени способствовали его поражению, но на данный момент смена курса оказалась выгодной. Многие американские самолеты, запущенные с «Хорнета» и «Энтерпрайза», а также с «Йорктауна», который поднял своих пилотов в воздух около 8:30, так и не нашли его. Летая на пределе своего радиуса действия, они прилетали в сектор, где должны были находиться японцы, и смотрели только на пустые моря. Многие блуждающие американские самолеты падали с неба из-за нехватки топлива. Те, кому удалось обнаружить японский флот, тщетно пытались прорваться сквозь завесу зенитного огня и роящихся «Зеро», чтобы добраться до японских авианосцев. Вскоре после 10:00 утра группа «Зеро» почти полностью уничтожила торпедно-бомбардировочную эскадрилью с «Йорктауна», когда та заходила на малую высоту для запуска своего оружия. К 10:24 утра Нагумо, похоже, отбил последние атаки. Его гордый флот остался невредим и был готов к массированной контратаке против американцев. На короткий, затаивший дыхание момент казалось, что Япония выиграла битву за Мидуэй, а возможно, и всю войну. Один американский летчик, наблюдавший за происходящим сверху, уже был готов прийти к такому выводу, как вдруг увидел «прекрасный серебряный водопад» пикирующих бомбардировщиков Dauntless, обрушившихся на японские авианосцы.[890] Пользуясь догадками и божьей помощью, капитан-лейтенант Уэйд Маккласки с «Энтерпрайза» и капитан-лейтенант Максвелл Лесли с «Йорктауна» сумели оказаться над японским флотом как раз в тот момент, когда его боевой воздушный патруль «Зеро» был притянут к палубе для отражения торпедных бомбардировщиков «Йорктауна», и в момент максимальной уязвимости Первого воздушного флота. Когда грозные «Зеро» оказались слишком низко, чтобы быть эффективными, «Даунтлессы» хлынули вниз через чудесным образом открытое небо, чтобы сбросить свои бомбы на обнаженные японские авианосцы, их летные палубы были загромождены беспорядочными рядами восстановленных и разогретых самолетов, змеящимися топливными шлангами и штабелями боеприпасов, оставшихся после различных операций по перевооружению.

За пять минут пикирующие бомбардировщики, не менее чудесным образом получившие первые американские попадания за день, смертельно ранили три японских авианосца. Все три корабля охватило пламя бензиновых пожаров. Kaga и Soryu затонули ещё до захода солнца. Akagi был затоплен в течение ночи. Из великолепной флотилии авианосцев Первого воздушного флота только «Хирю» остался, чтобы нанести контрудар по флагману Флетчера, избитому «Йорктауну», который на рассвете 7 июня наконец-то окутало море. Сам «Хирю» был настигнут американскими флайерами во второй половине дня 4 июня и затонул на следующее утро. Нагумо потерял четыре из шести авианосцев, с которыми он атаковал Перл-Харбор всего полгода назад. Спрюэнс благоразумно воздержался от преследования оставшихся японских кораблей, которые отступали на запад, где он столкнулся бы с линкорами Ямамото — быстрыми, мощными, обученными ночью и жаждущими мести — как раз с наступлением темноты.

На Мидуэе американцы вернули японцам трюк с внезапностью и хотя бы частично отомстили за Перл-Харбор. Со временем стало очевидно, что они сделали гораздо больше. Они продемонстрировали неэффективность высокоуровневых бомбардировок движущихся кораблей. На Мидуэе у знаменитых «Летающих крепостей» B–17 был безупречный послужной список промахов по авианосцам, линкорам, крейсерам, эсминцам и транспортам. Мидуэй также окончательно возвестил о наступлении новой эры морской войны, в которой решающими элементами стали авианосцы, а не линкоры. Как и в Коралловом море, противостоящие надводные корабли не подошли друг к другу на расстояние видимости или выстрела. Авианосцы показали, что они могут проецировать огневую мощь дальше за горизонт, чем любое предыдущее устройство в истории морских сражений, и что военно-воздушная мощь, при правильном применении, является смертоносной при атаках на другие корабли. Мидуэй также подтвердил ценность этих странно одетых офицеров разведки, хотя криптоаналитики никогда больше не сыграют такой драматической роли, как в этом решающем бою.[891]

Когда хаос боя улегся, открылась главная истина Мидуэя: всего за пять минут невероятной, беспричинной милости богов битвы пикирующие бомбардировщики Маккласки и Лесли сделали не что иное, как переломили ход войны на Тихом океане. До Мидуэя японцы имели на Тихом океане шесть крупных авианосцев класса «флот», а американцы — три (четыре вместе с «Саратогой», которая возвращалась из ремонта на Западном побережье во время битвы у Мидуэя). Потеряв всего один американский и четыре японских авианосца, включая их авиагруппы и многих превосходно подготовленных летчиков, Мидуэй в точности перевернул соотношение авианосцев и поставил Императорский флот Японии в невыгодное положение, от которого он так и не смог оправиться.

В качестве бонуса японские высадки на Атту и Киска в Алеутских островах, хотя и были успешными, принесли практически неповрежденный упавший истребитель Zero на острове Акутан. Тщательно проанализированный инженерами-авиаконструкторами Grumman Aircraft, он послужил вдохновением для создания F6F Hellcat, истребителя авианосного базирования, специально разработанного для того, чтобы превзойти Zero. Hellcat поднимался быстрее и выше, летал и пикировал стремительнее, маневрировал проворнее и нес более тяжелое вооружение, чем его японский противник. К 1943 году «Хеллкэты» в изобилии выходили с американских авиазаводов и помогли установить господство США в воздухе над Тихим океаном.

Истребитель Hellcat был лишь одним из примеров того, что теперь была подготовлена сцена для самого страшного кошмара Ямамото. Его надежды на короткую войну исчезли при Мидуэе, и на смену им пришла затяжная агония производственной битвы между огромной американской экономикой и гораздо более крошечным японским промышленным предприятием. Другие примеры множатся. За два года после Мидуэя японским верфям удалось построить всего шесть дополнительных авианосцев. Соединенные Штаты за тот же период добавили семнадцать, а также десять средних авианосцев и восемьдесят шесть эскортных авианосцев. Подобные цифры, повторяющиеся в огромном количестве категорий военной техники, предвещали Японии верную гибель, хотя эта гибель была ещё очень далека и томительна в будущем.[892]

БИТВА ЗА МИДУЭЙ подтолкнула и Японию, и Соединенные Штаты к стратегическим изменениям, хотя ни одна из сторон в полной мере не осознавала этого в тот момент. После череды первых побед Япония переходила к обороне, почти дословно исполнив пророчество Ямамото о том, что она будет в бешенстве в течение шести месяцев. Соединенные Штаты, со своей стороны, начали искать место для начала наступления. В конце концов американцы остановились на отдалённом, практически не встречающемся в южной части Тихого океана острове Гуадалканал в Соломоновом архипелаге.

Мидуэй резко повернул вспять японское продвижение в центральной части Тихого океана, но Япония продолжала продвигаться вперёд в южной части Тихого океана. Битва за Коралловое море не смогла предотвратить высадку японского десанта на Тулаги в Соломоновых островах. 8 июня, всего через несколько часов после столкновения у Мидуэя, первые элементы японских строительных батальонов переплыли через Саво-Саунд с Тулаги, высадились на равнине Лунга острова Гуадалканал и начали строить взлетно-посадочную полосу. Благодаря перехватам «Мэджик» и сообщениям австралийских береговых наблюдателей (тайных наблюдателей, рассеянных по атоллам южной части Тихого океана с мощными радиоприемниками) Нимиц и его вашингтонский начальник, главнокомандующий флотом США (COMINCH) Эрнест Дж. Кинг, узнали, что японцы высадились на Гуадалканале. Кинг был полон решимости выдворить их.

Кинг, которому в 1942 году исполнилось шестьдесят три года, был таким же суровым человеком, как Нимиц — безмятежным. Крепко пьющий и легендарно вспыльчивый, он однажды признался, что на самом деле не произносил описательного эпитета «когда у них возникают проблемы, они посылают за сукиными детьми», но если бы ему пришло в голову, он бы это сделал.[893] Однако за холерической манерой поведения Кинга скрывался проницательный стратегический ум, обладавший качествами, которые идеально подходили ему для высшего командования: способность к предвидению, способность к проницательному анализу затруднительного положения противника, безошибочное понимание возможностей и пределов своих собственных сил, а также решимость питбуля захватить инициативу и атаковать, атаковать, атаковать.

Кинг рос один с отцом в семье из Огайо, откуда его хронически больную мать забрали. Впоследствии он стал одиночкой, грубым человеком, который стал отцом семерых детей, но, похоже, любил только флот. Окончив в 1901 году Аннаполис с лучшим результатом, он был направлен в Азиатскую эскадру и служил морским наблюдателем во время русско-японской войны. Он имел опыт плавания на надводных кораблях и подводных лодках, а в 1927 году, в возрасте сорока восьми лет, получил квалификацию военно-морского летчика. В декабре 1941 года Рузвельт назначил Кинга COMINCHом, а три месяца спустя Кинг также взял на себя функции Гарольда Старка в качестве начальника военно-морских операций (CNO). Отражая свою беззаветную преданность долгу, он поселился на время войны на борту яхты Dauntless, пришвартованной в Вашингтонской военно-морской верфи, чтобы иметь возможность работать в любой час, имея под рукой надежную систему связи.

Кинга давно раздражали ограничения, наложенные на флот «Планом Дог», меморандумом Старка от ноября 1940 года, в котором рекомендовались наступательные операции в Атлантике и оборонительная позиция на Тихом океане. По мнению Кинга, «План Дог» и АВС–1 бесславно низвели Тихоокеанский регион, главную арену военно-морского флота, до статуса подчинённого театра. Более того, будучи верным учеником Мэхэна, Кинг не одобрял идею оборонительной морской войны. «Нация, которая будет править на море, — проповедовал Мэхэн, — должна атаковать».[894]

Рузвельт находил воинственный настрой Кинга привлекательным, хотя его непримиримое настаивание на увеличении ресурсов на Тихом океане иногда грозило сыграть на руку грандиозной стратегии «Гитлер превыше всего», от которой зависели все американские военные усилия. В самом деле, даже когда Кинг добивался лицензии на использование преимуществ флота в Тихом океане после Мидвея, летом 1942 года шла подготовка к совместной британоамериканской высадке в Северной Африке осенью — операции, которая, согласно большой стратегии, должна была иметь приоритет. И все же Кинг, ссылаясь на наступательную логику почтенного «Оранжевого плана», умело вырвал у своего президента, ориентированного на военно-морской флот, уступку. Североафриканская кампания по-прежнему будет претендовать на все американские ресурсы, но любимому флоту Рузвельта, если он сможет собрать средства, будет позволено предпринять собственное, менее масштабное наступление в Тихом океане.

Как Соломоны не фигурировали в японском предвоенном планировании, так и они не были частью традиционной военной схемы Оранжевого плана. ВМС США даже не располагали адекватными картами этого региона. Но известие о том, что Япония строит взлетно-посадочную полосу на Гуадалканале, предопределило судьбу этого острова как объекта американской инициативы. Базируясь на Гуадалканале, японцы могли контролировать воздушное пространство над важнейшими морскими путями в Австралию и поддерживать дальнейшее военное продвижение на юго-восток. Однако в руках американцев Гуадалканал и его драгоценная взлетно-посадочная полоса могли стать необходимой опорой для поэтапного продвижения к Рабаулу, сильно укрепленному центру всех японских операций в юго-западной части Тихого океана.

Исходя из этих соображений, Кинг начал Соломонскую кампанию на скудных средствах и в спешке. В ней не было ничего из того тщательного планирования и скрупулезно проанализированных игровых упражнений, которые лежали в основе Оранжевого плана и были основным занятием военно-морского флота мирного времени. С самого начала она характеризовалась временным и нестандартным подходом, даже на уровне командной структуры, которая уже была искажена театральным присутствием Дугласа МакАртура на Тихом океане.

По любым меркам МакАртур был личностью, с которой приходилось считаться. Родившись в 1880 году в знатной военной семье, он пошёл по стопам отца и даже дальше. Окончив Вест-Пойнт первым в своём классе, он был направлен на Филиппины, где его отец командовал американскими вооруженными силами. Позже он служил военным помощником президента Теодора Рузвельта, суперинтендантом Вест-Пойнта и начальником штаба армии при Герберте Гувере, чей приказ он перевыполнил, когда очистил вашингтонскую Анакостию от «Бонусной армии». В 1936 году президент Мануэль Кесон назначил его фельдмаршалом филиппинской армии. В 1937 году он ушёл в отставку из армии США, но в 1941 году, когда приближалась война, был отозван на действительную службу. По возрасту и опыту он к тому времени был старше практически всех американских офицеров во всех службах. Кроме того, он был военным, наиболее известным американской публике, и это положение он тщательно культивировал, даже обратив в свою пользу сомнительное поведение на Филиппинах в конце 1941 и начале 1942 года. Его мятая шляпа, очки-авиаторы, аквилонский профиль и трубка из кукурузного початка — все это создавало образ джентльменского генерала, оруженосца на войне, ученого солдата, возможно, солдата как политического спасителя.

Театральными жестами и наглой ромонтадой МакАртур, пишет Рональд Спектор, к этому времени создал в обществе образ «героя огромного роста, человека, который должен быть занят каким-то делом, соизмеримым с его предполагаемым величием».[895] Чтобы умилостивить тщеславного МакАртура и успокоить легионы его поклонников, Рузвельт назначил его главнокомандующим в юго-западной части Тихого океана, включающей Австралию, Филиппины, Новую Гвинею и Папуа. Как верховный главнокомандующий союзных войск в юго-западной части Тихого океана, МакАртур также контролировал австралийские силы в этом районе, к их частому беспокойству. Нимиц из военно-морского флота был назначен командующим голубыми просторами Тихого океана, простирающимися от Соломонов в тропическом юго-западном океане до Алеутских островов на фригидном северо-востоке и разделенными на Северный, Центральный и Южный тихоокеанские сектора. Нимиц на Гавайях сохранил за собой непосредственное командование двумя первыми и поручил третий, самый южный сектор — а также Гуадалканальскую кампанию — адмиралу Роберту Ф. Гормли, размещенному в Нумеа в Новой Каледонии.

Напряжение, присущее этому причудливому командному аппарату, разделенному как по географическому признаку, так и по роду службы, и лишённому общего командующего театром военных действий, который бы вел войну против Японии, ярко проявилось при планировании Соломоновой кампании. Сначала МакАртур предложил прямое нападение на Рабаул, но флот отказался передать генералу армии — особенно этому генералу — оперативную группу из двух авианосцев, которую МакАртур требовал для поддержки своих десантных операций. Поскольку после Мидуэя на Тихом океане оставалось всего четыре авианосца (Wasp теперь входил в состав Тихоокеанского флота), флот, по понятным причинам, был намерен использовать их как можно более бережно, а это означало держать их подальше от замкнутых вод Соломонова моря, в пределах досягаемости японских аэродромов. Гораздо лучше, убеждали военно-морские силы, действовать методично и последовательно, сначала обеспечив аэродромы для американского использования, а затем нанести завершающий удар по Рабаулу.

В соответствии с окончательным решением американское наступление в южной части Тихого океана под кодовым названием «Сторожевая башня» предусматривало три этапа: первый — захват Гуадалканала и самых южных Соломонов; второй — изгнание японцев из Папуа и продвижение вверх по Соломоновой цепи к Рабаулу; третий — высадка амфибий из Папуа и северных Соломонов на Новую Британию и окончательное уничтожение Рабаула. Первая задача была возложена на флот. За вторую и третью задачи должен был отвечать МакАртур. Как и многие другие военные планы, этот имел лишь слабое отношение к реальности.

Японцы уже вытеснили, захватили или рассеяли в заплесневелых джунглях около пятисот европейцев, управлявших немногочисленными ветхими кокосовыми плантациями Соломоновых островов, которые туземные рабочие кропотливо вырубали из заросшего виноградом тропического леса. На Соломоновых островах ежегодно выпадают одни из самых сильных дождей на планете. Затхлая атмосфера гудела от насекомых. Влажный пол джунглей кишел грызунами и рептилиями. Над ними возвышались гигантские лиственные деревья с сорокафутовыми в диаметре стволами, выходящими из разветвленных, похожих на плавники оснований на 150 футов в практически непрозрачный полог. Около ста тысяч меланезийцев, населявших острова с незапамятных времен, уже успели познакомиться с западными традициями, когда в 1893 году они перешли под власть британского протектората Соломоновых островов с его деревенской и сонной колониальной столицей Тулаги. Теперь их зеленеющие острова и голубые лагуны должны были содрогнуться от зрелища настолько невероятного, настолько убийственно фантастического, что их ужас и удивление можно было понять, лишь представив себе, как жители Лос-Анджелеса, проснувшись однажды утром, обнаруживают флотилии эскимосов и майя, вооруженных каким-то немыслимым оружием, массово обрушивающиеся на побережье Калифорнии, чтобы развязать там колоссальную битву.

Импровизированный характер Соломоновой кампании омрачил её с самого начала, когда в середине июня 1942 года части Первой дивизии морской пехоты под командованием генерал-майора Арчера Вандегрифта вошли в Веллингтон, Новая Зеландия. Вандегрифт был отправлен в южную часть Тихого океана, что флот считал «административным» шагом, упреждающим переброску части его дивизии в ожидании дальнейших событий. В основном это были молодые новобранцы, поступившие на службу в период после Перл-Харбора, и морские пехотинцы Вандегрифта были малочисленны, недостаточно обучены и плохо экипированы (винтовки первого поколения с болтовым затвором). Когда Вандегрифт отплыл из Норфолка в конце мая, он не предполагал, что его полные энтузиазма, но ещё не окрепшие войска примут участие в боевых действиях до 1943 года. Соответственно, их вспомогательные корабли прибыли в Веллингтон без «боевой загрузки», то есть без грузов, подготовленных для быстрой разгрузки в порядке, необходимом для поддержки высадки десанта. Поэтому, когда в конце июня они получили боевые приказы в Новой Зеландии, а местные профсоюзы моряков отказались отступить от своих правил, чтобы ускорить работу, первым заданием морских пехотинцев было служить стивидорами в доках Веллингтона, перегружая свои собственные корабли. Чтобы ускорить выполнение задания, они сократили все штаты. Они сократили запасы провизии с положенных девяноста дней до шестидесяти и свели личные вещи к минимуму. Боеприпасы сократили до десятидневного запаса.

Сопровождаемые тремя авианосными группами под командованием Фрэнка Джека Флетчера, транспорты, на которых находились эти плохо оснащенные, не прошедшие проверку силы, вошли в Саво Саунд перед рассветом 7 августа. Под прикрытием огня морских орудий морские пехотинцы с первыми лучами солнца хлынули на пляжи. Несмотря на неописуемые проблемы с разгрузкой припасов, десантные группы с Гуадалканала, столкнувшись с легким сопротивлением строительных войск, быстро создали свой плацдарм и захватили почти построенную японскую взлетно-посадочную полосу, которую впоследствии окрестили Хендерсон Филд в честь летчика-морпеха, погибшего при Мидуэе. Однако через Саво-Саунд на острове Тулаги, где основные японские силы хорошо окопались, морские пехотинцы впервые столкнулись с упорной оборонительной тактикой японской армии. К изумлению американцев, японские защитники в пещерах и блиндажах отказывались сдаваться, даже когда видели, как их кричащих товарищей сжигают бочки с бензином, опущенные в устья пещер на веревках и подожженные. Из 350 японских защитников Тулаги в живых остались только трое. На близлежащих островках Гавуту и Танамбого погибло ещё пять японцев, и только двадцать сдались в плен. Сто пятнадцать американцев погибли во время этой высадки, что явилось убедительным преддверием соотношения потерь почти десять к одному, японцев и американцев, которое будет характерно для всей войны на Тихом океане.

Предупрежденный гарнизоном в Тулаги, вице-адмирал Гуничи Микава вышел из Рабаула с группой из пяти тяжелых и двух легких крейсеров, а также одного эсминца. Он намеревался пройти по «щели» Соломоновой цепи, атаковать американские транспорты в Саво-Саунд и тем самым сорвать высадку. Учитывая присутствие американских авианосцев, план Микавы атаковать всего лишь горсткой надводных кораблей демонстрировал смелость, граничащую с отвагой. Как вскоре показали события, он также выиграл от американской неумелости, граничащей с трусостью.

Адмирал Флетчер, командовавший эскортным соединением в составе «Энтерпрайза», «Осы» и «Саратоги», ещё во время планирования операции на Гуадалканале заявил, что будет держать свои корабли на месте для прикрытия высадки всего три дня. Вандегрифт возразил, что потребуется пять дней, чтобы высадить всех морских пехотинцев на берег и завершить разгрузку и так уже сильно сократившихся запасов. Флетчер остался непреклонен. Три дня и не больше; 9 августа он отступит. Это была плохая новость для Вандегрифта, но дальше было ещё хуже. Во второй половине дня 8 августа, когда разгрузка транспортов продолжалась лишь с небольшим замешательством, Флетчер получил сообщение о японских самолетах-торпедоносцах в этом районе. Он решительно объявил, что немедленно уезжает, на день раньше, чем обещал, и на три дня раньше, чем хотел Вандегрифт. В 6:30 того же вечера три авианосца Флетчера начали отход на юго-восток, чтобы выйти из-под удара.

Флетчер по понятным причинам был настороже. Лексингтон был потерян под его командованием в битве в Коралловом море тремя месяцами ранее, а Йорктаун был практически снесен из-под его носа у Мидуэя всего за два месяца до этого. Три авианосца, которые он сейчас удерживал у Соломонов, составляли 75 процентов Тихоокеанского авианосного флота. Рискнуть потерять их означало бы свести на нет все достижения Мидуэя, не говоря уже о том, что за Флетчером закрепилась репутация человека, который не может удержать на плаву свои капитальные корабли. Но какие бы поблажки ему ни делали, факт остается фактом: Флетчер проявил весьма сомнительную рассудительность и явную нехватку мужества. Полагая, что сохранение авианосцев важнее защиты высадки, он снял воздушное прикрытие морской пехоты и оставил контр-адмирала Ричмонда Келли Тернера с несколькими надводными кораблями охранять уязвимый плацдарм.

Тернер счел уход Флетчера равносильным дезертирству. Это вынудило его принять непростое решение. Поздно вечером 8 августа Тернер созвал совещание на своём флагманском корабле, чтобы обсудить, не придётся ли из-за ухода Флетчера выводить транспорты той же ночью, поскольку их воздушное прикрытие исчезло. Контр-адмирал Виктор Кратчли, британский офицер на австралийской службе, командовавший силами, охранявшими северные входы в Саво-Саунд, вывел свой тяжелый крейсер «Австралия» из пикетной линии патрульных кораблей и отплыл на двадцать миль к югу, чтобы встретиться с Тернером. Командование отрядом заслона Кратчли оставил за своим американским коллегой капитаном Говардом Д. Боде, находившимся на борту тяжелого крейсера «Чикаго». Его корабли продолжали неторопливое патрулирование в двух каналах, огибающих тусклый силуэт конуса острова Саво. Ниже по течению, у Тулаги и Лунга-Пойнт, американские транспорты стояли на якоре, их трюмы по-прежнему были забиты припасами для морской пехоты на берегу.

Микава тем временем находился всего в нескольких милях от них, яростно несясь на юг по гладкому морю в сторону острова Саво. Безлунное пасмурное небо было идеальным прикрытием для ночного боя, в котором его моряки преуспели. Почти в тот же момент, когда Кратчли поднялся на борт флагманского корабля Тернера, Микава поднял в воздух четыре поплавковых самолета для разведки и осветительных ракет, когда начнётся сражение. Несколько минут спустя он изменил курс и немного снизил скорость, чтобы погасить волнение, которое могло бы насторожить крайний американский корабль-пикет, эсминец «Блю», замеченный его зоркими наблюдателями, когда он беспечно продвигался по самому пути следования его встречных кораблей.

Гуадалканал и Соломоны, 1942–1945 гг.

Оставив «Блю» в тылу, Микава возобновил скорость атаки, обогнул остров Саво и устремился к первой группе крейсеров союзников, безмятежно плывущих по западному каналу. Сигнализируя своим кораблям мигалками с капюшонами, видимыми только в его собственной колонне, он начал атаку в 1:30, выпустив залп торпед Long Lance по все ещё ничего не подозревающим кораблям союзников. Когда торпеды с шипением устремились к цели, Микава открыл огонь по своим артиллеристам. Демонстрируя своё мастерство, его моряки, стрелявшие с пяти разных кораблей, в течение одной минуты выпустили двадцать четыре снаряда по австралийскому крейсеру «Канберра». Оставаясь нетронутыми, силы Микавы разделились на две части и повернули влево, ко второй группе крейсеров в восточном канале.

Море к югу от Саво внезапно озарилось вспышками, прожекторами, взрывами и пламенем с обреченной «Канберры». На борту союзных кораблей царил бедлам. Торпеда, вонзившаяся в «Чикаго», разбудила капитана Боде, офицера, командовавшего тактикой в отсутствие Кратчли. Боде был настолько потрясен молниеносной атакой, что не предупредил свои корабли в дальнем канале о том, что они вот-вот подвергнутся нападению. Он бросился в бесполезное преследование одинокого эсминца Микавы, оставив невредимым гораздо более разрушительный японский крейсер, который совершил скоростной разворот и устремился на оставшиеся американские корабли.

Крейсера Микавы, преследуемые, но не отражаемые нащупывающим огнём американских эсминцев, в 1:50 направили свои прожекторы на тяжелые крейсера Quincy, Astoria и Vincennes и начали обстрел. Хотя бой длился уже почти четверть часа, все три американских капитана спали и были застигнуты врасплох. Японские торпедные и артиллерийские команды мастерски поливали американские корабли залпом за залпом по своим световым лучам. Первым сдался «Куинси». Содрогаясь от бесчисленных попаданий, он перевернулся и затонул через несколько минут, унеся с собой почти четыреста моряков на дно того места, которое вскоре стало известно как Айронботтом-Саунд. Астория пошла ко дну несколькими минутами позже, потеряв более трехсот человек. Vincennes пережил ночь, но вскоре после полудня следующего дня скрылся под водой.

Спустя всего тридцать минут после запуска первых торпед Микава завершил свой U-образный вираж вокруг острова Саво, всадил полдюжины снарядов в стоящий в стороне американский эсминец и ушёл вверх по Слоту. Он нанес то, что официальный военно-морской историк называет самым тяжелым поражением, когда-либо понесенным американским флотом в открытом море.[896] Его собственные корабли получили лишь незначительные повреждения, в то время как он уничтожил один австралийский и три американских крейсера. Против его собственного списка потерь, насчитывавшего около двухсот человек, можно было насчитать почти две тысячи убитых и раненых американцев, что в корне меняло соотношение потерь, понесенных во время высадки примерно за сорок восемь часов до этого. В то время как «Микава» стремительно возвращался в Рабаул, огромные человеческие плоты с ошеломленными американскими моряками, ожидавшими рассвета и спасения, болтались среди пылающих обломков и хищных акул к югу от острова Саво.

Вскоре последовали обвинения. Много критики обрушилось на Флетчера, чей уход ускорил конференцию Тернера, отстранив Кратчли от командования, а его тяжелый крейсер — от боевой линии в решающий момент. Более того, Флетчер, бежавший ночью на юг в безопасное место, оказался вне зоны досягаемости для преследования сил Микавы в Слоте на следующий день. Флетчеру предстояло ещё одно сражение, но его неоднозначный уход вечером 8 августа наложил тень на его репутацию, и к концу месяца он был отстранен от командования. Что касается капитана Боде, то его отчаяние по поводу своей жалкой роли в ту разрушительную ночь, возможно, способствовало тому, что он впоследствии решил покончить с собой.

Однако, несмотря на все разрушения, которые торнадо Микавы обрушил на американский флот, он фактически не достиг своей цели: все ещё не загруженных транспортов, лежащих у Гуадалканала и Тулаги. Подобно Нагумо в Перл-Харборе, его особый случай болезни победы склонил его к тому, чтобы ухватиться за приз своего легкого триумфа, не собрав окончательных плодов победы, разбив корабли снабжения и тем самым сломив хребет американскому вторжению.

На траурном рассвете 9 августа, когда спасательные суда бороздили Саво-Саунд, собирая тела и травмированных выживших, адмирал Тернер оценил своё положение. Он решил продолжить разгрузку транспортов ещё на один день. Но на закате, не желая больше задерживаться без воздушного прикрытия, он отплыл на южнотихоокеанскую базу Гормли в Нумеа, расположенную почти в тысяче миль к югу от Гуадалканала. Он взял с собой около восемнадцати сотен морских пехотинцев, которым не удалось сойти на берег, и оставил шесть тысяч морских пехотинцев на Тулаги и одиннадцать тысяч на Гуадалканале на произвол судьбы. Он также забрал с собой почти половину их запасов, уже сокращенных в результате спешной операции по перезарядке в Веллингтоне.

При этих не слишком благоприятных обстоятельствах началась осада Гуадаль-канала. Она станет одной из самых продолжительных и сложных американских кампаний войны, включающей шесть отдельных морских сражений и три крупных столкновения на самом острове Гуадалканал. От её исхода зависел не только военный баланс на Тихом океане, но и военная мораль американской общественности. Это была решающая битва, насколько это вообще возможно. Однако в анналах войны на Тихом океане оно было во многом странным и нетипичным. В странной инверсии многого из того, что должно было произойти, американцы защищали остров, а японцы пытались их вытеснить. Американцы также не имели, по крайней мере в начале, тех подавляющих материальнотехнических преимуществ, которые преобладали на протяжении большей части последующей войны. Когда конвой Тернера скрылся за горизонтом, морские пехотинцы на Гуадалканале перешли на двухразовое питание и имели только четырехдневный запас боеприпасов. Вскоре они стали расхищать скудные запасы продовольствия и снаряжения, оставленные бежавшими японскими строительными бригадами, и разрывать изгороди для скота, чтобы построить оборонительный периметр вокруг поля Хендерсон.

Аэродром был не только их целью, но и главным тактическим преимуществом. Уже через две недели после высадки он был готов принять первые самолеты — горстку пикирующих бомбардировщиков Dauntless и истребителей Wildcat. За ними последовали новые самолеты, и американцы медленно создавали «Кактусовые ВВС», названные так в честь кодового названия Гуадалканала.

Японцы, тем временем, не поняли намерений американцев на Гуадалканале. Даже после унижения на Мидуэе они считали американцев неспособными на крупную военную инициативу до 1943 года. Они не считались с нетерпеливой воинственностью Кинга. Они также не оценили правильно американские силы на острове. Неправильно оценив последствия битвы при Саво и поспешного отхода американских транспортов, японцы пришли к выводу, что на остров было высажено не более десяти тысяч американцев, а возможно, и того меньше, и что они в любом случае деморализованы, недоснабжены и брошены — примерно так же, как недавно побежденный филиппинский гарнизон.

Основываясь на этих ошибочных оценках, полковник Киёано Ичики безрассудно высадился на Гуадалканале с 917 бойцами в ночь с 18 на 19 августа и начал пробираться через несколько водотоков, отделявших его от американского периметра. В предрассветной темноте 21 августа он столкнулся с гораздо более многочисленными, чем предполагалось, силами морской пехоты, оснащенными пулеметами и несколькими легкими танками, в устье Аллигатор-Крик, которое стало ареной ужасающей бойни. Волны японских войск, предпринимавших безрассудные лобовые атаки, падали под пулями и минометами морской пехоты или погибали под протекторами танков. На рассвете Ичики совершил ритуальное самоубийство, а морские пехотинцы расстреляли оставшихся солдат, когда те поплыли прочь из окрашенной кровью лагуны. Когда несколько раненых японцев попытались убить приближающихся американских санитаров, морские пехотинцы планомерно расправились со всеми оставшимися в живых японцами. Погибло почти восемьсот японцев. Один сдался в плен. Остальные исчезли в джунглях или в море.

В этот момент ни американское, ни японское высшее командование, похоже, не имело четкого представления ни о военной ценности Гуадалканала, ни даже о конечной цели Соломоновой кампании, которая только начиналась. Постоянная неспособность как американцев, так и японцев определить точную стоимость Гуадалканала порождала колебания и постоянное смещение приоритетов на всех уровнях командования войсками обеих стран.

С американской стороны эта схема была смутно видна в поспешности и небрежности подготовки Вандегрифта к высадке и мрачно предвещала отступление Флетчера в ночь на 8 августа. Адмирал Гормли, осуществлявший общее командование в южной части Тихого океана, запертый в сырой изоляции на борту своего командного корабля в Нумеа, редко выходя на берег и не принимая участия в отдыхе, колебался между оборонительной и наступательной концепциями своего назначения в Соломонах. Была ли его миссия в защите морских путей в Австралию, и в этом случае он должен был просто запретить японцам использовать Гуадалканал и его аэродром? Или же ему предстояло подготовить Гуадалканал как базу, с которой можно будет перенести войну на север, в Рабаул, что было гораздо более сложной задачей? Гормли, похоже, был не в состоянии разобраться в этих вопросах и все глубже погружался в уныние и отчаяние. А над всей операцией нависала тень одновременного и гораздо более масштабного предприятия в Северной Африке, которое сильно ограничивало возможности адмирала Кинга по укреплению Гуадалканала, особенно с помощью критически важных воздушных сил.

Аналогичные двусмысленности и противоречивые претензии мучили японцев. Стремительность катастрофического рейда Ичика свидетельствовала о том, что Гуадалканал на данном этапе был лишь мазком на палитре японской стратегической доски. Главной целью Японии в юго-восточной части Тихого океана оставалось продвижение к Порт-Морсби в Папуа. Кроме того, Императорская армия Японии активно укрепляла свои позиции в оккупированных Малайе, Индокитае, Ост-Индии и на Филиппинах. Япония также осуществляла крупную инициативу в Бирме, не говоря уже об огромных обязательствах в Китае, который всегда был главным объектом японской стратегии. Что касается Императорского флота, то он все ещё кровоточил после Мидуэя, но ни в коем случае не отказывался от доктрины решающего сражения. Ямамото, в частности, не мог избавиться от искушения рассматривать Соломоны не как самостоятельную цель, а просто как место, где эта битва может наконец произойти.

Такая перспектива заманчиво открылась в битве за Восточные Соломоны 24 августа, третьем великом сражении авианосцев войны. В нём один легкий и два тяжелых японских авианосца под командованием незабвенного Нагумо противостояли трио кораблей Флетчера — Enterprise, Wasp и Saratoga. В ироничном повторении ситуации, в которую попал Флетчер двумя неделями ранее, Нагумо, якобы обеспечивая воздушное прикрытие конвоя с войсками, перевозившего подкрепления незадачливого Ичики, фактически бросил транспорты, чтобы дать бой американским авианосцам. И снова решающая кульминация решающего сражения ускользнула от него. Нагумо потерял свой легкий авианосец, повредив «Энтерпрайз» настолько, что отправил его обратно в Перл-Харбор на ремонт. Его неэкранированные транспорты, тем временем, так и не достигли своей цели.

Медленно, постепенно, неуверенно, обе стороны начали многомесячный процесс повышения своих ставок на Гуадалканале. Высокоскоростные конвои японских эсминцев, прозванные морскими пехотинцами «Токийским экспрессом», ежевечерне перебрасывали контингенты войск вниз по Слоту, высаживая их на берег на дальних окраинах Гуадалканала, в милях от крошечного плацдарма морской пехоты в Лунга-Пойнт. К началу сентября в джунглях шумело около шести тысяч японских солдат. Вандегрифт тем временем перебросил части с Тулаги в ожидании нового японского наземного наступления, на этот раз более мощного. Его морские пехотинцы, измученные жарой, насекомыми, плохим питанием, желтухой, дерматитом и грызущими опасениями, напрягались в ожидании действий. Многие из них уже были на грани нервного срыва из-за войны в джунглях. Некоторые начали проявлять признаки «азиатчины» — так морские пехотинцы называли симптомы боевого психоза. Японцы «полны хитростей», — сказал один из морских пехотинцев военному корреспонденту Джону Херси. «Они прячутся на деревьях, как дикие кошки. Иногда, когда они атакуют, они кричат, как куча перепуганного скота на бойне. В других случаях они наступают так тихо, что не испугают и змею. Один из их любимых трюков — стрелять из пулеметов в сторону. Тогда начинается стрельба. Затем они начинают свой основной огонь под шум вашей стрельбы. Иногда они используют петарды для отвлечения внимания. В других случаях они переговариваются, чтобы перекрыть шум своих людей, прорубающих мачете сквозь заросли. Вы наверняка слышали о том, что они используют белые флаги для сдачи, чтобы заманить нас в ловушки. Сейчас мы занимаемся этим вопросом».[897]

После изнурительного марша по дьявольски запутанным джунглям, в ночь на 13 сентября японские войска подползли к основанию невысокого бугристого хребта, ограничивающего сток реки Лунга к югу от Хендерсон-Филд. На вершине хребта их ждали элитные рейдерский и парашютный батальоны морской пехоты под командованием подполковника Мерритта Эдсона. Опираясь на харизматичного и бесстрашного Эдсона, который расхаживал по огневому рубежу, выкрикивая нецензурные слова, морские пехотинцы отразили несколько атак кричащих японских солдат. В перерывах между вражескими выпадами они бросали гранаты вниз по травянистому склону. С рассветом на обочине хребта обнаружилось жуткое месиво из пятисот японских трупов. Морские пехотинцы были потрясены и сильно обескровлены, но все ещё удерживали то, что вскоре стало известно как «Кровавый хребет» или «Хребет Эдсона».

Столкновение на Кровавом хребте подтолкнуло обе стороны к ускорению подкреплений. Ещё четыре тысячи морских пехотинцев прибыли 18 сентября. Четыре недели спустя высадился 164-й пехотный полк, три тысячи бывших национальных гвардейцев из Дакоты, выглядевшие на фоне почти юных морских пехотинцев как старики. Но солдаты 164-го полка имели на вооружении стандартные армейские полуавтоматические винтовки Garrand М–1, которые обеспечивали значительно большую огневую мощь, чем устаревшее оружие морских пехотинцев. К октябрю на Гуадалканал и Тулаги высадилось около двадцати семи тысяч американцев всех служб.

Однако ВВС «Кактус» росли лишь незначительно, поскольку генерал Хэп Арнольд отказался перебрасывать самолеты с североафриканского театра военных действий. В любом случае, американские самолеты, имевшиеся на этом этапе войны, страдали от технологических недостатков по сравнению со своими противниками, что делало их малопригодными. B–17 к этому времени убедительно продемонстрировали свою неспособность наносить ущерб кораблям в море, а истребители Wildcat, обеспечивавшие основную противовоздушную оборону Гуадалканала, могли лишь с трудом подниматься на боевую высоту, если радары и береговые наблюдатели давали им максимальное время предупреждения — тридцать пять или сорок минут — о приближении японских бомбардировщиков. В любом случае, «Зеро», сопровождавшие бомбардировщики, по-прежнему легко превосходили «Уайлдкэты» в скорости и маневренности и регулярно вытесняли из неба морские флаеры.

Американцы также предприняли своего рода психологическое усиление, направленное на укрепление тыла в той же степени, что и на укрепление боевой линии на Гуадалканале. Они привезли на остров таких военных корреспондентов, как Хэнсон Болдуин, Ричард Трегаскис и Джон Херси. Серия статей Болдуина в газете New York Times в конце сентября стала одним из первых фронтовых репортажей с любого театра военных действий, дошедших до широкой общественности. Американцы стали придавать Гуадалканалу, первому сухопутному сражению, в котором Соединенные Штаты имели шанс противостоять Японии, психологическую ценность, не менее весомую, чем его чисто военное значение. «Тени великого конфликта тяжело ложатся на Соломоны», — писала 16 октября газета New York Herald Tribune, отражая растущее чувство американцев, что в этом отдалённом и экзотическом уголке южной части Тихого океана люди и машины собираются для исторического противостояния.[898] Свежее чувство решимости охватило и президента Рузвельта. 24 октября он дал указание Объединенному командованию «убедиться, что все возможное оружие будет доставлено в этот район, чтобы удержать Гуадалканал» — но не за счет готовящегося вторжения в Северную Африку.[899]

Для адмирала Гормли все это было слишком. Растерявшись в Нумеа перед лицом растущих ожиданий, он написал Нимицу 15 октября: «Мои силы [совершенно] неадекватны ситуации». Три дня спустя Нимиц заменил Гормли вице-адмиралом Уильямом Ф. «Буллом» Хэлси, командиром с доказанной агрессивностью, который не страдал от пораженческих настроений, одолевавших растерянного и замкнутого Гормли.

Наращивая собственные наземные силы на Гуадалканале, японцы продолжали ежедневные бомбардировки Хендерсон-Филд, хотя расстояние до авиабазы в Рабауле ограничивало их короткими и предсказуемыми появлениями в полдень. Более угрожающими для американцев и сильно подрывающими моральный дух были почти ночные морские бомбардировки, сопровождавшие рейсы «Токийского экспресса». Одна из самых интенсивных бомбардировок произошла 13 октября, в ночь прибытия 164-й пехоты. Она прикрывала высадку необычайно большого контингента японских войск, готовившегося к крупному японскому наступлению.

Три дня спустя около двадцати тысяч японских солдат начали пробиваться сквозь едва пробиваемую завесу джунглей, чтобы начать третий штурм Хендерсон-филд Императорской армии. Каждый солдат взял с собой двенадцатидневный паек, полный боекомплект и один артиллерийский снаряд для тридцатимильного похода через бездорожье острова к американскому периметру в Лунге. Местность, температура, растительность, насекомые и страх подстерегали их на каждом шагу. Вандегрифт фактически рассчитывал на своего «союзника» в джунглях при организации оборонительной диспозиции. Проницательность его расчетов была доказана, когда первая японская колонна прибыла измотанной и потрепанной на западный американский периметр вдоль реки Матаникау и была практически уничтожена разрушительным огнём морской артиллерии. Вторая японская колонна должна была атаковать одновременно с юга, но её извилистый путь через джунгли привел её к основанию Кровавого хребта в столь же плачевном состоянии и с опозданием на целый день, что позволило морпехам перебросить свои силы с Матаникау. Кровавый хребет в очередной раз подтвердил правильность своего названия. Японские войска, многие из которых были невежественными сельскими новобранцами, задушенными жестокой военной индоктринацией Императорской армии, в этот раз, как и во многих других случаях, были плохо и расточительно использованы своими командирами. Они тратили себя на бесполезные атаки, их крики «банзай» наводили ужас на седьмых морских пехотинцев и 164-ю пехоту на вершине хребта, но, тем не менее, они падали под дисциплинированным огнём американцев. Около тридцати пяти сотен имперских солдат погибли в этом втором сражении на Кровавом хребте, которое также оказалось последним наземным штурмом Японии на Хендерсон-Филд.

Следующие два месяца Вандегрифт занимался расширением периметра обороны и преследованием разрозненных японских отрядов в джунглях, пока в начале декабря его потрепанная Первая дивизия морской пехоты не была освобождена, и он передал командование генерал-лейтенанту армии Александру М. Патчу. За четыре месяца изнурительной осадной войны и бешеных боев в джунглях он потерял 650 человек убитыми и ещё тринадцать сотен ранеными. Джунгли, которые иногда были его военным союзником, но всегда были его медицинским заклятым врагом, не меньше, чем японцы, привели к тому, что почти половина его команды унесла с Гуадалканала ту или иную тропическую болезнь, в основном малярию.

Битва за Гуадалканал превращалась в жестокую демонстрацию ужасной логики американской численности, которой опасался Ямамото. Уверенно и неумолимо американцы наращивали свои наземные и воздушные силы на Гуадалканале. К концу года они насчитали на берегу около шестидесяти тысяч человек. Но японцам удалось высадить лишь несколько тысяч солдат после большого конвоя и катастрофического октябрьского наступления, и вскоре их численность превысила почти два к одному. Растущая американская военно-морская мощь в регионе также препятствовала усилиям по снабжению японских войск, уже сошедших на берег. В итоге Императорский флот был вынужден сбрасывать с быстроходных эсминцев за борт бочки с рисом или ячменем, которые должны были доставлять на пляжи береговые отряды. Американские летчики и артиллеристы катеров ПТ вскоре научились топить бочки ещё до того, как они добирались до берега.

Вскоре фронтовые японские войска стали получать одну шестую часть пайка. Личный состав тылового эшелона довольствовался одной десятой. Из шести тысяч человек в одной японской дивизии к середине декабря только 250 были признаны годными к бою. Один японский офицер вывел мрачную формулу для прогнозирования смертности своих войск:

• Те, кто может стоять — 30 дней

• Те, кто может сидеть — 3 недели

• Те, кто не может сидеть — 1 неделя

• Те, кто мочится лежа — 3 дня

• Те, кто перестал говорить — 2 дня

• Те, кто перестал моргать — завтра.

Вскоре после этого до Ямамото дошел отчет с описанием солдат, настолько опустошенных недоеданием и дизентерией, что у них перестали расти волосы и ногти. Ягодицы у них обветшали до такой степени, что полностью обнажили анус.[900]

Тем не менее, Ямамото не терял надежды, что Гуадалканал ещё может оказаться приманкой, которая привлечет американцев к решающему сражению. Он перевел штаб своего командования в Трук, чтобы быть в курсе всех событий в южной части Тихого океана. Уверенный в том, что последний удар выбьет американцев и даст шанс уничтожить остатки Тихоокеанского флота США, Ямамото решил провести ещё одно крупное наступление в начале ноября, отправив на Гуадалканал большой конвой с подкреплениями и припасами, который должен был прикрывать мощный эскорт из линкоров и крейсеров.

Однако волшебство вновь склонило чашу весов в пользу американцев. Зная о планах японцев заранее, Хэлси выставил в ответ мощные силы линкоров и отдал экстренный приказ «Энтерпрайзу» броситься с ремонтных верфей Пёрл-Харбора к Соломонам. Последующее сражение длилось четыре дня и ночи с 12 по 15 ноября. Несмотря на предупреждение, американские корабли потерпели неудачу в первых столкновениях, потеряв среди прочих кораблей злополучный крейсер «Джуно». Его впечатляющий взрыв унес жизни 683 человек, в том числе пяти братьев Салливан, чья семейная трагедия стала одной из самых ярких историй войны. Пока вокруг бушевала битва, не спасенные моряки «Джуно» несколько дней дрейфовали под тропическим солнцем без еды и воды. Над ними кружила все более агрессивная стая акул, которые отгрызали перепуганных выживших, цеплявшихся за сети по бокам спасательных плотов.

Несмотря на все эти мучения, в конце сражения американцы одержали убедительную победу. Благодаря своевременному прибытию «Энтерпрайза» они уничтожили два японских линкора и множество других кораблей, а также почти полностью перебили транспорты, следовавшие на Гуадалканал, последние из которых в отчаянии сели на мель на пляжах острова. Американские летчики и зенитчики также уничтожили японских летчиков, ещё больше подорвав и без того непрочное превосходство Японии в воздухе.

Эта так называемая морская битва за Гуадалканал стала решающим моментом в решении, которое медленно набирало силу в японском штабе. В ходе одного из немногих отступлений, проведенных Императорской армией за всю войну, она эвакуировала свои войска с Гуадалканала в первые недели 1943 года. Проникнув в японский лагерь в начале февраля, войска Патча обнаружили, что он безлюден. 9 февраля Пэтч передал по радио Хэлси: «Токийский экспресс больше не имеет конечной станции на Гуадалканале».[901]

Если Кинг начал Гуадалканальскую кампанию на широкую ногу и каким-то образом довел её до успеха, то японская операция с самого начала висела на тонкой ниточке, которая в конце концов оборвалась до предела. Безжалостный перекос военного баланса в пользу американцев на Гуадалканале в микрокосме проиллюстрировал центральную логику войны на Тихом океане. При наличии времени и благоприятной возможности вес растущей американской живой силы и боеприпасов неизбежно сокрушал неуклонно истощающиеся японские резервы людей и боевой техники. Конечно, японцы сами способствовали своему поражению на Гуадалканале, нарушив основные военные аксиомы и бросаясь на врага по частям, в то время как единая массированная атака, предпринятая в нужное время и в нужном месте, могла бы принести им победу. Презрение к боевому мастерству противника, незнание американских намерений и путаница в собственном представлении о важности Гуадалканала — все это способствовало раздробленности и, в конечном счете, неэффективности японской кампании. Но более всего Гуадалканал ярко продемонстрировал разрушительные последствия болезни победы. Для Японии Гуадалканал был слишком далёким островом, недосягаемым призом, учитывая конкурирующие претензии многих одновременных операций. Неоднократное отвлечение Японией ресурсов сайта на Гуадалканал от параллельной кампании в Папуа доказывало это — но слишком поздно, чтобы спасти Гуадалканал от американцев.

Со своей стороны, победители на Гуадалканале многое узнали о коварном искусстве боя в джунглях и о трехмерной геометрии морской воздушной войны. Однако, поскольку американцы вели на Гуадалканале тактически оборонительное сражение, им ещё предстояло многое узнать о боевых действиях амфибий, чтобы перейти в наступление в предстоящей войне за сто островов.

С ВОЕННЫМ ОБРАЗОВАНИЕМ американцев, возможно, неизбежно пришло и моральное огрубление. Зверства с обеих сторон становились все более ужасными по мере продвижения войны, но, по крайней мере, для американцев Гуадалканал стал ранним уроком бессмысленного варварства в войне между двумя народами, столь далёкими друг от друга по культуре, религии и расе. «Я бы хотел, чтобы мы сражались против немцев», — сказал один из морских пехотинцев на Гуадалканале. «Они такие же люди, как и мы… Но японцы похожи на животных».[902] Однако американская общественность ещё мало знала о бесчеловечности японоамериканской войны. Новости, доходившие до дома с Гуадалканала, представляли совсем другую картину. «[Вам] было жаль мальчиков», — писал корреспондент Джон Херси. «Униформа, бравада, вид, будто в зубах у них нож, — все это был лишь камуфляж. Правда была написана на их лицах. Это были обычные американские парни. Им не нужна была ни эта долина, ни её джунгли. Это были бывшие бакалейщики, бывшие дорожные рабочие, бывшие банковские служащие, бывшие школьники, мальчики с чистым послужным списком и, может быть, немного лишней неугомонности, но не убийцы… Они шли в морскую пехоту, чтобы увидеть мир, или уйти от чувства вины, или, скорее всего, чтобы избежать призыва, но не для того, чтобы убивать или быть убитым». В этой картине была правда, но также и зачатки мифа.[903]

ПОСЛЕ ТОГО КАК Гуадалканал оказался под надежной защитой, настал черед американцев предпринять наступление в двух направлениях — на Соломонах и на Папуа. К октябрю 1942 года МакАртур собрал достаточное количество войск и самолетов, чтобы прийти на помощь австралийцам, оборонявшим Папуа. Однако он не нашел друзей среди австралийцев, когда назвал более шестисот погибших на тропе Кокода «чрезвычайно легкими потерями», свидетельствующими об «отсутствии серьёзных усилий».[904] МакАртур был не менее жестоким по отношению к своим подчинённым. Когда его войска застопорились перед сильно укрепленным японским бастионом Буна на северном побережье Папуа, МакАртур отправил двух старших офицеров, Роберта Эйхельбергера и Кловиса Байерса, принять командование перед Буной. Он напутствовал Эйхельбергера: «Если вы не возьмете Буну, я хочу услышать, что вы и Байерс будете похоронены там».[905] В результате таких упреков и безрассудной траты своих войск, брошенных против сильной японской обороны без надлежащей поддержки с воздуха, артиллерии и бронетехники, объединенные американские и австралийские силы МакАртура взяли Буну и близлежащий японский опорный пункт Гона к декабрю 1942 года, положив конец угрозе для Австралии.

Обе стороны теперь ненадолго засекали время, готовясь к следующему раунду. Японцы скрытно перебрасывали войска на северо-запад вдоль папуасского «хвоста» новогвинейской «птицы», чтобы укрепить свои позиции в Лаэ и Саламауа. Они также поспешили со строительством новых аэродромов вдоль Соломоновой цепи, в Буине и других местах на Бугенвиле и в группе Новой Георгии в Мунде. Там японские инженеры хитро, но безуспешно пытались скрыть свою работу под пологом джунглей, удерживаемым тросами, когда под ним валили гигантские деревья. Американцы тем временем подтвердили основные цели операции «Сторожевая башня». Они согласились с тем, что МакАртур должен продолжить продвижение к папуасскому побережью, взять Лаэ и Саламауа, а затем совершить рывок к Новой Британии. Хэлси тем временем поднимется по Соломоновой лестнице до Бугенвиля. Затем они должны были нанести последний скоординированный удар по Рабаулу. Они назвали своё совместное предприятие «Операция „Колесо“».

МакАртур продвигался вперёд вдоль северного побережья Новой Гвинеи, чему способствовала новаторская воздушная тактика, разработанная генералом Джорджем Кенни, его новым начальником авиации. Кенни раз и навсегда покончил с бесполезными бомбардировками кораблей с большой высоты самолетами B–17. Вместо этого он обучил своих пилотов низколетящим средним бомбардировщикам, несущим осколочные бомбы. Эти методы оказались впечатляюще успешными в первую неделю марта 1943 года во время налета сотни самолетов в море Бисмарка на японский конвой, направлявшийся в Лаэ. После того как бомбардировщики Кенни потопили все транспорты и четыре эсминца сопровождения, самолеты-штурмовики и катера PT расстреляли из пулеметов выживших японцев, которые боролись в воде.[906] Учитывая триумфальное превосходство Кенни в воздухе, Япония в дальнейшем могла пополнять запасы и подкреплять Лаэ только с огромным трудом. В сентябре Лаэ наконец-то достался МакАртуру.

В это время появились и новые американские самолеты — первые признаки взрыва американского производства, который должен был охватить все фронты боевых действий союзников. Особенно выделялся P–38 Lightning, двуххвостый двухмоторный истребитель; он не мог превзойти Zero в собачьей схватке, но его большая скорость и более высокий потолок позволяли ему прыгать на вражеские воздушные соединения сверху.

Видя, какие потрясающие разрушения наносят бомбардировщики Кенни и новые P–38, Ямамото собрал все имеющиеся в наличии японские самолеты для серии массированных налетов на американские аэродромы, в частности на Хендерсон-Филд, в апреле 1943 года. Чтобы подбодрить своих летчиков, он опрометчиво решил посетить 18 апреля передовую японскую авиабазу под Буином на Бугенвиле. Это было роковое решение. Криптографы Нимица перехватили сообщение о прибытии легендарного адмирала и решили схватить его. Сидя в засаде, можно было бы рискнуть раскрыть секрет Магии, но Ямамото был слишком заманчивой целью. Когда утром восемнадцатого числа его самолет и эскорт «Зеро» приблизились к посадочному полю, эскадрилья P–38, словно ангелы-мстители, обрушилась на них с высоты, расстреливая из 20-мм пушек. Ямамото, выживший на Цусиме, не желающий враждовать с Америкой, послушный архитектор Перл-Харбора, разочарованный вдохновитель Мидуэя, величайший морской стратег Императорского флота, пал смертью воина, когда пылающие обломки его самолета врезались в джунгли. Возможно, боги войны все же были добры к Ямамото, ведь смерть избавила его от мучений наблюдать за неумолимым, унизительным поражением своей нации.

Уход Ямамото стал лишь кратким аккордом в нарастающем наступлении американцев на Рабаул. Пока МакАртур продвигался к Лаэ, Хэлси наступал на Мунду, где японцы оказывали ожесточенное сопротивление. Месяц изнурительных боев позволил в начале августа освободить Мунду от японских защитников, но американцы понесли чудовищные потери, особенно в плохо подготовленной Сорок третьей пехотной дивизии, состоявшей в основном из национальных гвардейцев Новой Англии. (Именно во время этого боя японский эсминец, мчавшийся по проливу Блэкетт в ночь на 1 августа, перерезал PT 109 лейтенанта Джона Ф. Кеннеди). Отрезвленный зрелищем уничтоженных войск, Хэлси решил, что постоянное продвижение к Рабаулу от острова к острову обойдется непростительно дорого и, кроме того, потребуются годы — возможно, десятилетия, — чтобы достичь самой Японии. Поэтому Хэлси решил обойти следующий укрепленный остров в цепи Соломоновых островов, Коломбангара, и нанести следующий удар по легко обороняемому Велла Лавелла, расположенному дальше по Соломоновой лестнице. Спасительная цель этой стратегии «прыжков по островам» заключалась в том, чтобы по возможности избегать японских опорных пунктов и оставлять изолированные японские гарнизоны чахнуть на лозе, отрезанные от коммуникаций и снабжения. Это мышление вскоре изменит цели операции Cartwheel и, более того, наложит глубокий отпечаток на тактику войны на всем Тихом океане.

В августе Велла Лавелла легко досталась американцам и их новозеландским союзникам, и Хэлси начал готовить её в качестве передовой базы для нападения на последний и самый большой из Соломонов, Бугенвиль. В бухте Императрицы Августы 1 ноября силы вторжения Хэлси быстро создали плацдарм на Бугенвиле, а его корабли отбили попытку японцев нанести десанту ещё одно унижение, подобное Саво. Высадка на Бугенвиле также привела к ожесточенным воздушным боям, которые ещё больше сократили постоянно ухудшающийся состав первоклассных японских пилотов. В следующем месяце МакАртур наконец совершил переход из Новой Гвинеи на мыс Глостер, расположенный на западной оконечности Новой Британии. После ожесточенных боев сопротивление японцев на Бугенвиле было преодолено в марте 1944 года. С надежных аэродромов на обоих концах американских клещей самолеты теперь регулярно бомбили Рабаул. Однако призовой плод Рабаула, цель «Сторожевой башни» и «Картвейла», теперь находившийся в руках Хэлси и МакАртура, не должен был быть собран. Как Коломбангара была обойдена стороной, так и Рабаул был оставлен чахнуть на виноградной лозе, ежедневно подвергаясь бомбардировкам, но так и не захваченный. Тем временем, в начале 1944 года, затопленные мечты «оранжевых» планировщиков всплыли на поверхность и привлекли внимание американцев к безбрежным просторам центральной части Тихого океана.

17. Неподготовленный союзник, Непростой союз

Британцы пытаются устроить дело так, чтобы англичане и американцы держали ногу за ногу, чтобы Сталин убил оленя, и я думаю, что это будет опасным делом для нас в конце войны. У Сталина не будет особого мнения о людях, которые это сделали, и мы не сможем разделить с ним большую часть послевоенного мира.

— Военный секретарь Генри Стимсон, 17 мая 1943 г.

Война Америки против Германии, как и война против Японии, началась на море. Битва за Атлантику, которая длилась уже два года, когда Соединенные Штаты вступили в войну, была соревнованием за господство на океанской магистрали, по которой все американские грузы и войска должны были поступать в Европу. Все зависело от того, будет ли открыта эта магистраль. Дуайт Д. Эйзенхауэр, недавно получивший звание бригадного генерала и только что назначенный начальником отдела военных планов армии, 28 февраля 1942 года представил Джорджу Маршаллу проницательную оценку важности морских путей в Северной Атлантике. «Максимальная безопасность этих путей сообщения является „обязательным условием“ наших военных усилий, независимо от того, что ещё мы пытаемся сделать», — подчеркнул Эйзенхауэр. Судоходство, прозорливо добавил он, «будет оставаться узким местом наших эффективных усилий», и это заявление повторяло неоднократные заявления Черчилля и Рузвельта о том, что борьба с Гитлером будет выиграна или проиграна на море.[907]

Поначалу казалось, что он скорее всего будет потерян. Объявив войну Соединенным Штатам вскоре после нападения на Перл-Харбор, Гитлер освободил немецкую службу подводных лодок от ограничений, против которых она долгое время боролась. Теперь Карл Дёниц мог пустить свои подводные лодки на запад до атлантического побережья Америки, перерезать линии снабжения союзников в их источнике и отомстить за оскорбления, нанесенные сделкой о базах эсминцев и законом о ленд-лизе. Он решил «нанести удар по американскому побережью с помощью Paukenschlag» — слова, которое обычно переводят как «барабанный бой», но которое в немецком языке также означает «громовой удар».[908] Сами немецкие подводники называли кампанию против американского прибрежного судоходства «Счастливым временем» или даже «американским индюшачьим выстрелом». Под любым названием военно-морской блицкриг, который Дёниц начал в начале 1942 года, угрожал остановить войну Америки против Гитлера почти до того, как она могла начаться.

Уже в середине января 1942 года Дёниц направил в восточные прибрежные воды Соединенных Штатов пять подводных лодок, каждая из которых была оснащена от четырнадцати до двадцати двух торпед. Вскоре за ними последовали ещё до дюжины лодок, оперативный радиус действия которых и способность оставаться на боевом посту были увеличены благодаря подводным танкерам, или «мильчкухенам», которые заправляли U-boat в море. Всего за две недели подводные рейдеры Дёница потопили тридцать пять судов в водах между Ньюфаундлендом и Бермудами, потеряв более двухсот тысяч тонн. Призовыми целями были танкеры, следовавшие из нефтяных портов Карибского бассейна и побережья Персидского залива на северо-восточные нефтеперерабатывающие заводы и склады. «Атакуя снабжение, особенно нефть в американской зоне, — злорадствовал Дёниц, — я наношу удар в корень зла, поскольку здесь потопление каждого судна не только наносит ущерб противнику, но и наносит удар по источнику его судостроения и военного производства. Без судоходства [английский] салли-порт не может быть использован для нападения на Европу».[909]

По-прежнему считая, что война ещё далеко, и опасаясь помешать туристическому бизнесу, приморские города, такие как Нью-Йорк, Атлантик-Сити и Майами, отказались от отключения света. На фоне их ярких огней, видимых на расстоянии до десяти миль от берега, образовался неоновый тир, в котором подлодки по ночам подстерегали на морской стороне судоходных путей и по своему усмотрению отстреливали резко выделяющиеся силуэты жертв. В январе одна подлодка, курсировавшая у гавани Нью-Йорка, всего за двенадцать часов потопила восемь судов, включая три танкера. 28 февраля немецкая подводная лодка торпедировала и потопила американский эсминец «Джейкоб Джонс» вблизи побережья Нью-Джерси. Из 136 моряков выжили только 11. Вечером 10 апреля всплывшая подлодка использовала своё палубное орудие, чтобы потопить судно SS Gulfamerica у Джексонвилл-Бич, штат Флорида. Пылающий танкер опустился так близко к берегу, что капитан уходящей подлодки завороженно смотрел в бинокль, как тысячи туристов, чьи лица купались в красном сиянии от огня корабля, высыпали из отелей и ресторанов, чтобы поглазеть на это зрелище. «Все отдыхающие увидели впечатляющее специальное представление за счет Рузвельта», — с ликованием записал в своём журнале командир Рейнхард Хардеген. «Горящий танкер, артиллерийский огонь, силуэт подводной лодки — как часто все это можно было увидеть в Америке?»[910] Средь бела дня 15 июня подлодка U-boat торпедировала два американских грузовых судна на глазах у тысяч охваченных ужасом отдыхающих в Вирджиния-Бич, штат Вирджиния.

В ходе ещё более смелой, но в конечном итоге менее успешной затеи в мае 1942 года одна лодка всплыла у Лонг-Айленда, а другая — у берегов Флориды. Каждая из них отправила на берег партию диверсантов — два отряда по четыре человека, оснащенных взрывчаткой, детонаторами, картами промышленных объектов и тысячами долларов наличными. Одинокий сотрудник береговой охраны наткнулся на первую группу, закапывавшую свою униформу в песчаную дюну на Лонг-Айленде, и взял их под стражу. ФБР быстро схватило остальных. Все восемь лазутчиков были быстро преданы военному трибуналу и приговорены к смертной казни на электрическом стуле — практически единственная на сегодняшний день американская «победа» в морской войне.[911]

Битва за Атлантику, декабрь 1941 — июль 1942 гг.; август 1942 — май 1943 гг.

В течение трех месяцев Паукеншлаг, или операция «Барабанный бой», уничтожил 216 судов, более половины из которых были танкерами. Около 1,25 миллиона тонн судоходных мощностей, не говоря уже о ценных грузах, были навсегда потеряны для союзников. Горящие корпуса судов освещали американские пляжи от Кейп-Кода до Хэмптон-Роудс, от Внешней отмели до Флорида-Кис. В нью-йоркской гавани экипажи торговых судов бунтовали, не желая выходить в море навстречу такой опасности. Прибрежное судоходство почти остановилось, так как флот приказал судам прибрежной зоны принять график плавания «бригады ведер», заставляя их выходить в море только в светлое время суток, а ночью скрываться в безопасных гаванях. Окрыленный успехом, Дёниц весной ускорил темп операции «Барабанный бой», направив свои заправленные U-boat ещё дальше в Карибский бассейн. К июню 1942 года на дно ушло 4,7 миллиона тонн союзных судов, большинство из которых находилось в американских прибрежных водах — операционной зоне, которую флот называл Восточным морским рубежом.

«Потери от подводных лодок у нашего атлантического побережья и в Карибском бассейне теперь угрожают всем нашим военным усилиям», — предупредил Маршалл адмирала Кинга 19 июня 1942 года. Подводные лодки потопили пятую часть бокситового флота, который перевозил драгоценную ямайскую алюминиевую руду, необходимую для производства самолетов, на североамериканские плавильные заводы. Потопление танкеров ежемесячно поглощало 3,5 % имеющихся нефтеперевозящих мощностей — темпы потерь были настолько зловещими, что недавно Кинг на две недели закрыл все танкеры в порту. «Я опасаюсь, — заключил Маршалл, — что ещё один-два месяца такой ситуации настолько искалечат наши транспортные средства, что мы не сможем направить достаточное количество людей и самолетов против врага на критических театрах, чтобы оказать определяющее влияние на ход войны».[912] Чтобы противостоять этой угрозе, Кинг поначалу мало что мог сделать. По причудливому выражению Рузвельта, просто «не хватало военно-морского масла на хлеб».[913] Атлантический флот США и так с трудом справлялся со своей скромной долей нагрузки по сопровождению североатлантических конвоев, а внезапно вспыхнувшая война на Тихом океане поглотила практически все новое военноморское строительство. На момент начала операции «Барабанный бой» все противолодочные силы, имевшиеся в распоряжении командования Восточного морского рубежа, состояли из трех 110-футовых деревянных подводных чейзеров, двух 173-футовых патрульных кораблей, горстки старинных пикировщиков и катеров береговой охраны времен Первой мировой войны и 103 устаревших самолетов малой дальности, почти ни один из которых не был оснащен радаром для поиска подводных лодок. Некоторое время к этому ничтожному флоту добавлялся Береговой пикетный патруль, или «Хулиганский флот», — разношерстная флотилия, организованная частными яхтсменами (в том числе вооруженным пистолетом и гранатами Эрнестом Хемингуэем за штурвалом его рыболовного судна Pilar). Они сформировали шуточную, но явно дилетантскую линию патрулирования на расстоянии около пятидесяти миль от берега, сообщая о бесчисленных ложных обнаружениях подводных лодок, что привело к дальнейшему расходованию отчаянно скудных ресурсов Eastern Sea Frontier.[914]

По иронии судьбы, отменив помощь по ленд-лизу, которую Америка оказала Британии годом ранее, Королевский флот передал американцам десять эскортных кораблей и два десятка противолодочных тральщиков для береговой обороны, а также две эскадрильи самолетов. По иронии судьбы, самолеты изначально были построены в Соединенных Штатах. Но даже когда Восточный морской рубеж начал накапливать зачатки противолодочных сил, Кинг упорно продолжал развертывать их неэффективно. Вопреки всем тяжелым урокам военно-морской войны в Северной Атлантике, Кинг придерживался убеждения, что «плохо сопровождаемые конвои хуже, чем никакие, потому что они представляют собой концентрированные цели, только тонко защищенные».[915] В результате торговые суда продолжали ходить самостоятельно, становясь легкой добычей для одиночных подводных лодок, а те немногие суда, которые Восточная морская граница могла собрать для защиты прибрежного судоходства, отправлялись вместе в тщетную погоню за часто появляющимися фантомами. Упрямство Кинга приводило в ярость его коллег. Кинг был «антитезой сотрудничества, намеренно грубым человеком… ментальным хулиганом», — отметил Эйзенхауэр в своём дневнике. «Одна вещь, которая может помочь выиграть эту войну, — добавил Эйзенхауэр, — это заставить кого-нибудь застрелить Кинга».[916]

Когда Кинг наконец смирился и в мае организовал систему конвоев вдоль атлантического побережья, результаты оказались впечатляющими. За этот месяц на Восточном морском рубеже погибло всего четырнадцать кораблей, что резко снизило уровень потерь по сравнению с катастрофическими показателями зимы. Ещё два месяца лодки Дёница продолжали охотиться за карибскими судами, но к лету 1942 года система взаимосвязанных конвоев защищала каботажные рейсы от Бразилии до Ньюфаундленда. 19 июля Дёниц вывел свои последние две U-boat из североамериканских вод. Паукеншлаг был закончен. Он нанес серьёзный удар по американскому судоходству и заметно замедлил американскую мобилизацию, не говоря уже о том, что ранил гордость американского флота, но его удалось остановить, не допустив катастрофы. Хотя несколько дерзких мародеров продолжали время от времени совершать нападения, восточная морская граница была в безопасности.

Но если Дёниц и отошел от американского побережья, то лишь для того, чтобы сконцентрировать свои силы в срединной океанской зоне, где битва за Атлантику теперь разворачивалась наиболее ожесточенно. После перераспределения последних подводных лодок из операции «Барабанный бой» у Дёница было более двухсот подводных лодок для развертывания в широкой Атлантике. Ежемесячно немецкие верфи пополняли его флот пятнадцатью новыми субмаринами. На фоне этих растущих цифр Дёниц подсчитал свои оценки грузоподъемности союзников и скорости замены. Если ему удастся топить семьсот тысяч тонн торгового флота союзников в месяц, подсчитал он, победа будет за ним: Британии грозила бы голодная смерть, России — поражение, а Америке — постоянная изоляция по ту сторону Атлантики. К середине 1942 года успех, казалось, был близок, так как мировые потери союзных судов превысили восемьсот тысяч тонн в месяц. Несмотря на бешеное, круглосуточное строительство на британских и американских верфях, новое судостроение союзников не могло компенсировать дефицит такого масштаба. В целом за 1942 год чистый тоннаж американских и британских судов сократился более чем на миллион тонн, что в совокупности грозило лишить союзников их военной мощи, если в ближайшее время не обратить ситуацию вспять. «Атака подводных лодок была нашим самым страшным злом, — писал позднее Черчилль, — единственным, что по-настоящему напугало меня во время войны».[917]

Удлинение списочного состава его флота U-boat было не единственным преимуществом Дёница. 1 февраля 1942 года немецкий флот перешел на новый код «Тритон». Одновременно немцы добавили четвертое колесо к своим машинам «Энигма», что в двадцать шесть раз увеличило сложность расшифровки зашифрованных сообщений. Эти шаги мгновенно ослепили шифровальщиков «Ультра» в английском Блетчли-парке, и они оставались слепыми до конца года. Хуже того, всего несколько недель спустя немецкая военно-морская разведка (Beobachtungdienst, «Служба наблюдения», или B-dienst) спасла британскую кодовую книгу с тонущего торгового судна у норвежского побережья, что позволило B-dienst подслушивать радиопереговоры конвоев. Теперь преимущество в разведывательной дуэли перешло к немцам. На протяжении всего 1941 года кропотливый перевод зашифрованных немецких радиопередач в Блетчли выдавал местонахождение «волчьих стай» и позволил вывести многие конвои из-под удара. Но в 1942 году, когда серый плащ Атлантики снова надежно скрыл их, подводники Дёница затаились в выбранных ими самими точках жизненно важной океанской магистрали.

Крейсируя стаями по дюжине и более судов, руководствуясь сигналами B-dienst, которые оставались непрозрачными для союзников, подлодки наносили все более дорогостоящий ущерб по мере того, как разворачивался 1942 год. Конвои союзников обычно состояли из десяти колонн, в которых насчитывалось около шестидесяти судов, в основном американских торговцев, перевозивших в основном американские грузы. Они шли на восток со скоростью восемь-девять узлов, свободно обхватываемые дюжиной военных кораблей, почти все из которых были британскими или канадскими, настороженно плетущимися по флангам. (ВМС США обеспечивали лишь 2 % эскорта в Северной Атлантике.) При помощи воздушной разведки эскорт имел все шансы преследовать U-boat вдали от пути конвоя. Но если подводная «волчья стая» незамеченной подходила на расстояние торпедного выстрела, она могла нанести массовое уничтожение и конвою, и эскорту.

Поэтому подводные лодки, естественно, концентрировались в тех районах океана, которые находились вне зоны действия авиации союзников. Там они могли безнаказанно курсировать по поверхности, погружаясь только для финальной атаки. Они особенно предпочитали два места: Норвежское море, дальний северный проход к русским портам Мурманск и Архангел, и «воздушную брешь» к юго-востоку от Гренландии, через которую должны были проходить все конвои как в Великобританию, так и в Россию. Комбинированная атака надводных, подводных и воздушных сил на направлявшийся в Россию конвой PQ17 в Норвежском море в июле заставила военные корабли сопровождения отделиться от конвоя, а затем рассеяла и потопила двадцать три из тридцати четырех торговых судов, что стало особенно крупной потерей. Только семьдесят тысяч тонн из первоначальных двухсот тысяч тонн груза достигли места назначения. В августе и сентябре подводные лодки атаковали семь конвоев в воздушном промежутке Гренландии и потопили сорок три судна. В ноябре общие потери союзников вновь превысили восемьсот тысяч тонн, из которых 729 000 тонн пришлось на долю подводных лодок.

Природа усугубила беды союзников в пожирающей людей и корабли Северной Атлантике. Зимой 1942–43 годов шквальные ветры, бушующие зелёные моря, снежные шквалы и ледяные бури унесли жизни почти ста кораблей. В марте 1943 года шквальный ветер столкнул два конвоя, хаотично разбросав их парусные колонны и посеяв дикую неразбериху среди их эскорта. Дёниц извлек выгоду из этой неурядицы, направив элементы четырех «волчьих стай», чтобы напитать их хаосом. Всего за одну потерянную лодку U-boat были потоплены двадцать два торговых судна из девяноста, отплывших из Нью-Йорка несколькими днями ранее, вместе с одним из судов сопровождения.

При таких темпах потерь атлантический спасательный круг вскоре мог быть окончательно прерван. Фактически, катастрофа PQ17 способствовала решению западных союзников приостановить все североатлантические конвои для русских на оставшуюся часть 1942 года, что вызвало горькие жалобы со стороны Сталина. (Альтернативный, но гораздо менее пропускной маршрут поставок в Россию, через Персидский залив и по суше из Ирана, оставался открытым). Что касается Британии, то в результате потоплений в Атлантике к концу года её гражданские запасы нефти сократились до трехмесячного запаса, а импорт всех видов сократился до двух третей от довоенного уровня. Казалось, что Большой союз будет задушен в колыбели. Дёниц тем временем постоянно пополнял свой подводный флот, который к началу 1943 года насчитывал почти четыреста лодок.

НАРАСТАЮЩИЕ УСПЕХИ Дёница были достаточно угрожающими. Но в разгар чрезвычайной ситуации с морскими перевозками западные союзники устроили новый кризис. Он ещё больше угрожал североатлантическим путям снабжения и создавал дополнительную нагрузку на отношения с Россией. Он также грозил нарушить все самые смелые планы американских военных по ведению войны с Гитлером. Американская военная доктрина долгое время была дорической своей простотой: нанести подавляющий удар по главной силе противника и решительно уничтожить его потенциал для разжигания войны. Это был «американский способ ведения войны», склонность к быстрой и полной победе, которая была естественной для нации, богатой материальными и людскими ресурсами и исторически не склонной к щепетильным компромиссам дипломатии. Это была традиция, уходящая корнями в кампании Улисса Гранта времен Гражданской войны и вбитая в головы многих поколений курсантов Вест-Пойнта. К обстоятельствам 1942 года она была применима как аксиома: собрать огромную, потрясающе оснащенную армию на Британских островах и бросить её через Ла-Манш в сторону немецкого экономического центра Рура. Вермахт, вынужденный мобилизовать все свои ресурсы на защиту промышленного ядра Германии, будет поглощён этой неотразимо превосходящей силой. В конечном итоге захват Рура вырвал бы сердце из немецкой экономики и навсегда остановил бы гитлеровскую военную машину.

К и без того грозной логике этого подхода положение Советского Союза в 1942 году добавляло срочное подкрепление. С самого начала операции «Барбаросса» Сталин умолял западные державы открыть «второй фронт», который оттянул бы на себя от тридцати до сорока немецких дивизий, противостоящих Красной армии на востоке. Без такой поддержки, мрачно намекал Сталин, СССР может вскоре распасться, что позволит Гитлеру обрушить всю свою ярость на Британию и, в конечном счете, на Америку. Американские аналитики разделяли эту оценку. «Мы не должны забывать, — подчеркивал Эйзенхауэр в июле 1942 года, — что приз, к которому мы стремимся, заключается в том, чтобы удержать в войне 8 000 000 русских».[918] Этот необходимый приз требовал открытия второго фронта в кратчайшие сроки.

В апреле 1942 года Рузвельт отправил Маршалла и Хопкинса в Лондон, чтобы заручиться согласием британцев на реализацию аварийной программы нападения через Ла-Манш. Потребности России занимали важное место в размышлениях Рузвельта. «То, что Гарри и Джео. Маршалл скажут вам, — писал Рузвельт Черчиллю перед их приездом, — в это вложено моё сердце и разум. Ваш и мой народ требует создания фронта, чтобы ослабить давление на русских, и эти народы достаточно мудры, чтобы понять, что русские сегодня убивают больше немцев и уничтожают больше техники, чем мы с вами вместе взятые».[919] Встретившись с Черчиллем на Даунинг-стрит, 10, во второй половине дня 8 апреля, американские посланники представили своё предложение. Оно состояло из трех частей. Первая, прозрачная, под кодовым названием «Болеро», предусматривала неустанное наращивание численности личного состава и боеприпасов в Британии в течение всего 1942 года, а весной 1943 года — крещендо массированного вторжения через Ла-Манш, силами сорока восьми дивизий, которому было дано кодовое название «Раундап». Меньшая высадка под кодовым названием Sledgehammer должна была начаться в 1942 году при одном из двух обстоятельств, первое из которых более вероятно, чем второе: если русские окажутся на грани краха или если немцы будут готовы к капитуляции. По проницательному замыслу Маршалла, у «Кувалды» была и другая цель. Она обеспечивала своего рода страховку, чтобы темп «Болеро» не снижался. Даже если бы «Кувалда» так и не состоялась, подготовка к ней скрепила бы обязательства союзников по продолжению битвы за Атлантику и концентрации войск и снабжения на Британских островах, тем самым защитив график проведения «Раундапа» в 1943 году и гарантировав, что грандиозный стратегический замысел Америки будет реализован. Как показали события, упреждающие усилия Маршалла по защите «Раундапа» от задержки или даже срыва не были напрасными.

Поздно вечером 14 апреля 1942 года, окруженный членами своего военного кабинета и начальниками военных штабов, Черчилль торжественно произнёс свой ответ Гопкинсу и Маршаллу: «Наши две нации полны решимости вместе идти в Европу в благородном братстве по оружию, в великом крестовом походе за освобождение истерзанных народов».[920] Это заявление было столь же неискренним, сколь и мелодраматичным. На самом деле у Черчилля были глубокие сомнения относительно всего плана «Болеро-кувалда-раунд-ап», но в данный момент, по его расчетам, он не мог рисковать открытыми разногласиями с Рузвельтом. «Любые серьёзные разногласия между вами и мной разобьют мне сердце и, несомненно, глубоко ранят обе наши страны в разгар этой ужасной борьбы», — написал он Рузвельту 12 апреля, заявив в том же послании, что «в принципе я полностью согласен со всем, что вы предлагаете, как и начальники штабов».[921] Но едва Маршалл и Хопкинс отбыли из Лондона, как Черчилль показал, насколько мало он и его начальники согласны со стратегией второго фронта, которую он притворно одобрял.

Министр иностранных дел СССР Вайчеслав Молотов прибыл в Лондон 20 мая, сопровождаемый тревожными новостями о возобновлении немецкого наступления, охватившего Крымский полуостров. В британской столице распространилась забавная шутка о том, что угрюмый Молотов говорил по-английски всего четыре слова: «да», «нет» и «второй фронт».[922] Но Черчилль быстро лишил русского дипломата надежды на то, что такой фронт может быть открыт в ближайшее время. В ставшей уже привычной манере уклонения, развенчания и отвлечения внимания Черчилль говорил бесстрастному русскому о нехватке десантных кораблей, необходимых для атаки через Ла-Манш, о титанической борьбе, которую Великобритания вела в Северной Африке (против восьми итальянских и трех немецких дивизий), и о фантастической перспективе десятидневной воздушной войны, которая «приведет к фактическому уничтожению воздушных сил противника на континенте» — но, как ни странно, не о втором фронте, которого хотел Молотов. Американский план создания второго фронта был крайне преждевременным, сказал Черчилль русскому, напомнив своему гостю, что «войны не выигрываются неудачными операциями».[923]

Обескураженный советский министр отправился в Вашингтон. Там его ждал совсем другой приём. Встретившись 30 мая с Рузвельтом, Хопкинсом, Маршаллом и Кингом, Молотов прямо заявил, что не получил в Лондоне положительного ответа на вопрос о втором фронте. Он потребовал от американцев прямого ответа. Получив согласие Маршалла, президент велел Молотову «сообщить господину Сталину, что мы ожидаем формирования второго фронта в этом году». Рузвельт повторил это обещание на следующий день. Он добавил нежелательную новость: чтобы облегчить наращивание сил в Великобритании, необходимое для открытия второго фронта в 1942 году, поставки по ленд-лизу в Россию должны быть сокращены до 60 процентов от первоначально согласованных объемов. Молотов заволновался. Что произойдет, если Россия согласится сократить свои потребности по ленд-лизу, а второго фронта не будет? Советы не могли усидеть на двух стульях одновременно, беспечно ответил Рузвельт и в третий раз пообещал, что второй фронт будет создан в течение текущего года. Два дня спустя русские и американцы согласовали формулировку совместного публичного коммюнике, в котором говорилось, что «достигнуто полное взаимопонимание в отношении неотложных задач по созданию Второго фронта в Европе в 1942 году». В частном порядке Рузвельт написал Черчиллю: «У меня очень сильное чувство, что положение России шаткое и может неуклонно ухудшаться в течение ближайших недель. Поэтому я больше, чем когда-либо, хочу, чтобы BOLERO перешла к определенным действиям, начиная с 1942 года». Выступая через несколько дней в Мэдисон-сквер-гарден, Гарри Хопкинс пламенно заявил, что генерал Маршалл не готовит свои войска «к игре в пятнашки. Второй фронт? Да, — заявил Хопкинс, — а если понадобится, то и третий, и четвертый фронт, чтобы зажать немецкую армию в кольцо нашей наступательной стали».[924]

Все это было слишком тяжело для Черчилля. Почти сразу после получения послания Рузвельта он поспешил в Вашингтон, полный решимости отговорить президента от выполнения обещаний, данных Молотову. Память и тревога грызли Черчилля, пока он летел на запад к американской столице. В Первой мировой войне Великобритания отступила от своей исторической политики избегания крупной сухопутной войны в Европе и высадила на континент значительную часть войск. Результаты оказались ужасающими, в частности, на бойнях на Сомме и в Пашенделе, а также в Галлиполи — неудачной десантной атаке на Турцию, за которую Черчилль нес особенно большую ответственность. Эти кошмары Черчилль был твёрдо намерен никогда не допустить повторения. Лучше подождать, если потребуется, несколько лет, пока немцы не окажутся на грани истощения, прежде чем предпринимать опасное вторжение через Ла-Манш. Тем временем Британия должна была придерживаться своей старой стратегии в отношении Европы: изолировать и ослабить своих континентальных врагов путем блокады (и бомбардировок с воздуха), обеспечить безопасность средиземноморских путей в Азию и нефтяных месторождений Ближнего Востока, подстрекать и поддерживать народные восстания в оккупированной нацистами Европе, укрепить оборонительное кольцо вокруг континента, которое могло бы сдержать дальнейшую экспансию Оси и послужить стартовой площадкой для серии последующих, небольших атак, и быть начеку в поисках возможностей использовать уязвимые места нацистов с помощью проверенных временем инструментов дипломатии.

Эта «периферийная» стратегия была сопряжена с огромными рисками, не в последнюю очередь с возможностью того, что Гитлер выбьет Советы из войны и настолько закрепит свою хватку в Европе, что станет неуязвим для ударов по континентальному побережью. Но это была стратегия, которая соответствовала характеру традиционной морской державы и опытного дипломатического игрока, особенно той, которая была сильно обескровлена в Первой мировой войне и чью армию вермахт трижды изгонял с континента в ходе текущей войны (из Норвегии и Франции в 1940 году и из Греции в 1941 году). В то же время американский способ ведения войны отражал возможности и историю богатой нации, нетерпеливой к затяжным конфликтам, не имеющей опыта дипломатии и стремящейся поскорее выиграть войну и покончить с ней. Можно ли примирить эти несовместимые стратегические взгляды?

19 июня, сидя в Гайд-парке в обнимку с Рузвельтом, Черчилль начал свою кампанию по блокированию наступления через Ла-Манш в 1942 году. Он умело разыграл свою партию, и у него была козырная карта: поскольку Америка была настолько не готова в военном отношении, большинство войск в любой операции 1942 года должны были быть британскими. Черчилль не собирался отправлять их на второй фронт в Европе. Правильным местом для атаки, убеждал он президента, была Северная Африка, ключ к Ближнему Востоку, где британцы уже два года вели бессодержательную борьбу с немцами и итальянцами. Два дня спустя, сидя вместе с Рузвельтом в кабинете президента в Белом доме, премьер-министр получил известие о том, что британская крепость Тобрук в Ливии, ворота в Египет и богатый нефтью регион за его пределами, пала под ударами Оси. Тридцать три тысячи британских солдат сложили оружие перед вдвое меньшим числом противника — тошнотворное повторение капитуляции восьмидесяти пяти тысяч британских солдат перед численно уступающими японскими силами в Сингапуре в феврале. «Я не пытался скрыть от президента полученный мною шок», — вспоминал Черчилль. «Это был горький момент. Поражение — это одно, а позор — совсем другое».[925] Шок от поражения и позор в сочетании удвоили усилия Черчилля, направленные на то, чтобы отвлечь американцев от наступления под Ла-Маншем и высадить десант в Северной Африке, где они могли бы помочь предотвратить поражение Великобритании. Премьер-министр, продемонстрировав впечатляющий политический и психологический трюк, даже попытался убедить Рузвельта, что высадка в Северной Африке изначально была идеей президента. «Это всегда гармонировало с вашими идеями, — сказал он. — Фактически это ваша главная идея. Вот настоящий второй фронт 1942 года».[926]

Американские военачальники с этим категорически не соглашались. По их мнению, Северная Африка была второстепенным, несущественным театром военных действий, далёким от жизненно важных для Германии и вряд ли дающим возможность задействовать более чем символические силы Оси. Более того, материально-технические и людские потребности североафриканской операции неизбежно снизили бы темп «Болеро» и могли бы на неопределенное время отложить атаку через Ла-Манш. Когда вечером после катастрофы в Тобруке Черчилль в присутствии Маршалла поднял вопрос о вводе американских войск в Северную Африку, генерал повернулся к Рузвельту и заявил, что такой план «перечеркнет все, что они планировали». В редких случаях Маршалл терял самообладание, затем вставал и с красным лицом выходил из комнаты, заявляя, что отказывается обсуждать этот вопрос дальше.[927] Но, к ужасу своих военных советников, Рузвельт остался восприимчив к обольстительному обаянию Черчилля. По мере того как Рузвельт все больше склонялся к операции в Северной Африке, его военные начальники все жестче выступали против неё. Маршалл предложил Объединенному комитету начальников штабов, что если британцы будут держаться за Северную Африку и откажутся от операции «Кувалда», то американцам следует переписать основы своей собственной высшей стратегии, отказаться от принципа «Германия превыше всего» и «обратиться к Тихому океану для решительных действий против Японии». Кинг категорически согласился, с отвращением заметив, что британцы никогда не вторгнутся в Европу «разве что за оркестром шотландских волынок», в бесполезном с военной точки зрения церемониальном финале. 14 июля оба американских вождя официально рекомендовали Рузвельту, что в случае, если Британия будет настаивать на «любой другой операции, а не на форсированном, непоколебимом следовании полным планам „Болеро“», то «нам следует обратиться к Тихому океану и нанести решительный удар по Японии; другими словами, занять оборонительную позицию против Германии… и использовать все доступные средства в Тихом океане».[928] Возможно, Маршалл блефовал. Кинг почти наверняка не блефовал; всего через несколько дней он утвердил планы американского нападения на Гуадалканал, что стало резким отходом от прежней концепции ведения только оборонительной войны на Тихом океане. В любом случае, Рузвельт быстро пресек любую мысль о смещении американских приоритетов на Тихий океан. Предложение вождей было «красной селедкой», сказал он им, сродни тому, как если бы они «собрали свою посуду и ушли».[929] Вместо этого он отправил Маршалла и Кинга в сопровождении Хопкинса в Лондон для последней попытки спасти «Следжхаммер». «Я против американских тотальных усилий на Тихом океане», — инструктировал он своих эмиссаров, потому что «поражение Японии не означает поражения Германии», в то время как «поражение Германии означает поражение Японии», добавляя, что любопытно, «возможно, без единого выстрела или потери жизни». Если «Кувалда» будет точно невозможна, сказал Рузвельт, «я хочу, чтобы вы… определили другое место для американских войск, где они будут сражаться в 1942 году… Очень важно, — подчеркнул президент, — чтобы американские сухопутные войска были введены в бой против врага в 1942 году».[930]

Поскольку американское производство и подготовка войск ещё мало что дали, американцы держали слабую руку в Лондоне. Они столкнулись с гранитной стеной противодействия «Кувалде». 22 июля, не имея особого выбора и с благословения Рузвельта, они наконец-то согласились с британским планом вторжения в Северную Африку, получившим кодовое название Torch. Не последнюю роль в принятии решения Рузвельтом сыграли соображения внутренней морали и политики, а также забота президента о защите стратегии «Германия превыше всего». В условиях, когда общественное мнение жаждало мести за японцев, Рузвельт чувствовал необходимость хоть как-то сблизиться с немцами, хотя бы для того, чтобы напомнить американской общественности о стратегических приоритетах Соединенных Штатов. Более того, в ноябре предстояли выборы в Конгресс, и Рузвельт хотел добиться победы или хотя бы драматического противостояния с главным врагом до того, как его партия предстанет перед избирателями. Предварительная дата запуска «Факела» была назначена на 30 октября. «Пожалуйста, — обратился Рузвельт к Маршаллу, молитвенно сложив руки, — сделайте это до дня выборов».[931]

Лишь позднее Маршалл осознал, что сомнительное с военной точки зрения решение Рузвельта о вторжении в Северную Африку имело вполне оправданную политическую логику. «Мы не поняли, — размышлял Маршалл, — что лидер в демократическом государстве должен развлекать народ… Народ требует действий. Мы не могли ждать, пока будем полностью готовы».[932] Однако на данный момент Маршалл, как и другие члены его делегации, был сильно расстроен решением по «Факелу». «Я чувствую себя чертовски подавленным», — заметил Хопкинс, размышляя о развале всего американского стратегического планирования и возможной отмене наступления через Ла-Манш. Эйзенхауэр писал, что североафриканский план был «стратегически несостоятельным» и что он «не окажет никакого влияния на кампанию 1942 года в России». День принятия решения по «Торчу», предсказал Эйзенхауэр, войдёт в историю как «самый чёрный день», особенно, добавил он, если за это время Россия будет разгромлена, что казалось вероятным.[933]

Если подчинённые Рузвельта были расстроены, то Сталин был в ярости. Североатлантические конвои уже были прекращены. Как и опасался Молотов, 40процентное сокращение поставок по ленд-лизу Советам должно было компенсироваться не мощной англо-американской кампанией против жизненно важных органов Германии, а лишь незначительным ударом по преимущественно итальянским силам в пустынных пустошах Северной Африки. Западные союзники, очевидно, не воспринимали вопрос о втором фронте всерьез, и Сталин едко писал Черчиллю. «Я должен самым решительным образом заявить, — сказал советский лидер, — что Советское правительство не может согласиться с отсрочкой второго фронта в Европе до 1943 года».[934]

Стремясь задобрить Сталина, Черчилль в августе отправился в Москву. Он размышлял, «отправляясь с миссией в это угрюмое, зловещее большевистское государство, которое я когда-то так старался задушить при его рождении». Его миссия, по его мнению, была «подобна доставке большой глыбы льда на Северный полюс».[935] Сталин принял Черчилля в своих кремлевских покоях с «прямотой, почти равной оскорблению», по словам одного американского обозревателя. Черчилль подытожил: «Сталин заметил, что из нашего долгого разговора следовало, что все, что мы собираемся делать, — это не применять „Кувалду“, не применять „Раундап“, а расплачиваться бомбардировками Германии», — жалкая компенсация за отмену обещанного второго фронта. «Я решил покончить с худшим, — писал позднее Черчилль, — и поэтому не стал сразу же пытаться развеять мрак».[936]

Вглядываясь в кремлевский мрак в августе 1942 года, некоторые историки разглядели первые тени холодной войны — десятилетнего наследия недоверия и напряженности, ставшего одним из самых горьких и ироничных плодов военного Большого союза. Безусловно, у Советов на тот момент было достаточно оснований сомневаться в своих западных партнерах. Североафриканские дебаты, возможно, и прорвали ткань англо-американского единства, но они грозили открыть зияющую пропасть, отделяющую западных союзников от их русских товарищей по оружию. Рузвельту тем временем оставалось лишь заверить советского лидера, что «мы наступаем так быстро и так мощно, как только можем».[937]

Но западные союзники приходили в Африку, а не в Европу, и приходили они не так мощно и не так быстро. Прежде чем «Торч» мог состояться, необходимо было расчистить густые заросли логистических и политических препятствий. Решение отказаться от «Болеро» и вторгнуться в Северную Африку, писал позже Эйзенхауэр, представляло собой «резкое изменение цели, сроков и обстоятельств нападения, [что] потребовало полного изменения нашего мышления и радикального пересмотра планирования и подготовки».[938] Тщательно продуманная система конвоев в Северной Атлантике должна была быть перепроектирована и перенаправлена в Средиземноморье. Драгоценные резервы, которые Болеро с таким трудом создавал в Британии, включая три дивизии армии США, должны были быть перегружены и переправлены на юг. Войска, готовившиеся к сражению на северо-западе Европы, должны были пройти переподготовку и переоснащение для войны в пустыне. Не в последнюю очередь внезапное смещение акцента союзников с Европы на Африку ввергло Соединенные Штаты в дьявольский клубок совершенно непредвиденных политических проблем.

Стратегическая архитектура «Торча» была достаточно проста. Объединенные англоамериканские силы численностью в шестьдесят пять тысяч человек должны были давить на армии Оси с запада, а британская Восьмая армия Бернарда Монтгомери — с востока. На этом простота закончилась, поскольку военное планирование столкнулось с политической реальностью. Зоны высадки англо-американских войск лежали во Французском Марокко и Алжире, все ещё находившихся под административным контролем коллаборационистского, но номинально независимого французского правительства Виши маршала Анри Филиппа Петена. В отличие от британцев, американцы держали себя в руках и поддерживали дипломатические отношения с режимом Виши. Теперь Рузвельт надеялся нажиться на этой невыгодной политической авантюре, убедив Петена дать указания своим войскам не сопротивляться высадке союзников в Северной Африке. В сложном дипломатическом танце, который последовал за этим, американцы неоднократно спотыкались.

Северная Африка, ноябрь 1942 — май 1943 гг.

Первым шагом было убедить французов, все ещё озлобленных на британцев после стычки в Дюнкерке и атаки Королевского флота в Мерс-эль-Кебире, что «Торч» — это в первую очередь американская операция. Хотя британцы предоставили почти половину войск и практически всю военно-морскую мощь, не говоря уже о том, что именно они заложили саму концепцию североафриканской операции, командующим был назначен американец Эйзенхауэр. Первыми на пляжи должны были выйти американцы, за ними с приличным интервалом должны были последовать британские солдаты, что позволило бы защитить британские войска от мстительных французских репрессий. Несмотря на эти уступки, прямые призывы к надменному Петену подавить сопротивление в марокканском и алжирском районах высадки мало что дали. Тогда Эйзенхауэр стал искать альтернативного французского лидера, который мог бы пользоваться достаточным уважением среди французских североафриканских гарнизонов, чтобы побудить их не выступать против высадки союзников. Он быстро исключил Шарля Де Голля, любимца британцев. Как самопровозглашенный лидер «Свободных французов», Де Голль был заклеймен правительством Виши как предатель и заочно приговорен к смерти, что вряд ли могло порекомендовать его командирам французских североафриканских войск, которые бросили свой жребий Петену. Некоторое время Эйзенхауэр пытался привлечь на свою сторону генерала Анри Жиро, чей недавний побег из нацистской тюрьмы и изумительный отказ полностью порвать с Виши делали его вполне приемлемым кандидатом. Но Жиро настаивал на том, чтобы Эйзенхауэр занял пост верховного главнокомандующего, а это было невыполнимым требованием, и медлил в Виши до тех пор, пока высадка не началась. Когда 8 ноября первые зелёные американские войска сошли на берег и были встречены не французскими букетами, а французскими пулями, Эйзенхауэр отчаянно искал авторитетную фигуру, которая могла бы навязать французским войскам прекращение огня. Им оказался адмирал Жан Франсуа Дарлан, сторонник нацизма, который поддержал капитуляцию Франции в 1940 году и был вознагражден назначением на пост главнокомандующего вооруженными силами Виши и помазанием в качестве назначенного преемника Петена. После сорока восьми часов напряженных переговоров в Алжире, в то время как сотни американских солдат гибли в зонах высадки, Дарлан наконец договорился о всеобщем прекращении огня, которое должно было вступить в силу 10 ноября, в обмен на признание союзниками себя верховным комиссаром Французской Северной Африки.

«Сделка Дарлана» спасла жизни американцев в Северной Африке, но вызвала бурю протестов в Соединенных Штатах. Критики осудили объятия Эйзенхауэра с одиозным Дарланом как «подлые» и «убогие», отвратительное отречение от всего, за что Америка, как утверждалось, боролась. «Если мы заключим сделку с Дарланом на французской территории, то, вероятно, заключим её с Герингом в Германии или с Мацуокой в Японии», — заявила одна из газет. Черчилль опасался, что союзники понесут «серьёзную политическую травму… по всей Европе из-за ощущения, что мы готовы пойти на соглашение с местными квислингами [названными так в честь печально известного нацистского коллаборациониста в Норвегии]».[939] Озлобленный Де Голль так и не простил Рузвельту политическую и личную обиду за то, что его обделили вниманием, в то время как предатель Дарлан был вознесен. Со своей стороны, Рузвельт пришёл к выводу, что распри между Де Голлем, Жиро и Дарланом предвещают хаос, возможно, даже гражданскую войну, в послевоенной Франции, и это восприятие закрепило его решимость не связывать себя с какой-либо французской фракцией до конца войны. Отголоски Дарланской сделки не прекратились и на этом. Не обращая внимания на протесты Петена о том, что Дарлан действовал без разрешения Виши, Гитлер приказал немедленно оккупировать оставшуюся часть Франции. Италия тем временем оккупировала французский средиземноморский остров Корсика. Виши разорвал дипломатические отношения с Соединенными Штатами и, под давлением Гитлера, пригласил немецкие войска в Тунис. Что касается Дарлана, трижды предателя Франции, Петена и своих немецких хозяев, то он пал от пули французского убийцы в канун Рождества 1942 года.

К тысячам немецких войск, стремительно вливавшихся в Тунис, вскоре присоединились сотни тысяч немецких и итальянских солдат, устремившихся на запад через Ливию после знаменательной победы Монтгомери при Эль-Аламейне в начале ноября. Под командованием Эрвина Роммеля силы Оси заняли прочные оборонительные позиции в горных хребтах Туниса и приготовились предложить Дуайту Эйзенхауэру, профессиональному военному, который до Северной Африки ни разу не слышал выстрела в гневе, впервые попробовать себя в бою. Поначалу шаткая двухнациональная командная структура Эйзенхауэра и его не окровавленные, плохо подготовленные американские войска оказались не по зубам опытным штабистам и закаленным в боях ветеранам Роммеля. В серии плохо продуманных дуэлей между танками униженные американцы быстро поняли, что их знаменитые танки «Шерман» легко уступают в вооруженности и мастерстве немецким противникам. Экипажи танков вскоре прозвали уязвимые «Шерманы» «ящиками Пурпурного сердца», по названию медали, которой награждали раненых.[940] Удрученный Эйзенхауэр написал доверенному лицу, что «лучший способ описать наши операции на сегодняшний день — это то, что они нарушают все признанные принципы войны, противоречат всем оперативным и логистическим методам, изложенным в учебниках, и будут осуждаться в полном объеме всеми курсами Ливенворта и Военного колледжа в течение следующих двадцати пяти лет».[941] На Кассеринском перевале в конце февраля неразбериха в штабе генерала Ллойда Фредендалла привела к тому, что американцы были разгромлены под огнём мощной немецкой танковой дивизии. Эйзенхауэр вскоре заменил Фредендалла новым командующим, который уже славился своими агрессивными инстинктами, но ещё не своими военными достижениями, — Джорджем Паттоном.

Постепенно логистика стала склонять ход сражения в пользу союзников. К тому времени, когда в марте больной Роммель был отправлен в Германию, 157 000 немецких и 193 000 итальянских войск в Северной Африке уже не имели превосходства в воздухе. Жгут британской морской блокады препятствовал поставкам боеприпасов и бензина. Вскоре у немцев было всего семьдесят шесть исправных танков, и они были вынуждены использовать для их работы топливо, полученное из вина. 7 марта Паттон предпринял пробную атаку на линии Оси. Она не увенчалась успехом, но отвлекла внимание, и Монтгомери осуществил прорыв, который завершился капитуляцией четверти миллиона войск Оси, 125 000 из которых были немцами, 13 мая. Тем временем в России Красная армия по-прежнему противостояла более чем двумстам дивизиям Оси, даже после того, как уничтожила двадцать немецких дивизий и убила около двухсот тысяч немцев в единственной эпической битве под Сталинградом.

ПОБЕДА СОВЕТСКОГО СОЮЗА под Сталинградом в феврале 1943 года переписала фундаментальное стратегическое уравнение Большого альянса. Теперь выживание России было практически гарантировано. Более того, Красная армия бесповоротно перешла в наступление. Сначала с мучительной медлительностью, но затем с нарастающим, неумолимым импульсом она начала отбрасывать вермахт назад через русские степи. Если в 1942 году западные союзники беспокоились о стойкости России, то в 1943 году они начали беспокоиться о последствиях её боевой мощи. Новое беспокойство закралось в американские оценки политической геометрии треугольника Великого союза. По мере того как приближался момент очередной конференции Черчилля и Рузвельта в полном составе с участием их старших военных и военно-морских советников, это беспокойство становилось все острее. «Побежденная и распростертая Германия, оставляющая сильную и триумфальную Россию доминировать в Европе», — советовал Маршаллу Объединенный комитет стратегических исследований армии США в первую неделю нового года, — не соответствовала исторической внешней политике Великобритании, направленной на поддержание баланса сил на континенте. «Однако в строгом соответствии с этой политикой было бы отложить поражение Германии до тех пор, пока военное истощение и голод среди гражданского населения не приведут к существенному снижению потенциала России в плане доминирования в Европе». Короче говоря, растущая военная мощь России могла бы дать Британии новые причины отложить второй фронт и новые стимулы повременить с дальнейшими периферийными операциями, возможно, в Средиземноморье. Такая стратегия приведет к затягиванию войны между Германией и Советским Союзом и оставит ни одну из держав не в состоянии командовать на континенте. Но политика Британии не должна быть политикой Америки, предупреждали Маршалла армейские планировщики. Соединенные Штаты «должны отказаться от косвенных и эксцентричных концепций и нанести жесткий и прямой удар по Германии».[942]

Эти мысли не давали покоя Маршаллу на совещании в Белом доме 7 января 1943 года, созванном для того, чтобы проконсультировать президента по поводу предстоящей конференции с Черчиллем в марокканском городе Касабланка. На ней должен был быть остро поставлен вопрос: являются ли средиземноморские операции временным развлечением или образом жизни? Маршалл, как обычно, решительно выступил против дальнейшего «засиживания на периферии». Продолжение боевых действий в далёком Средиземноморье, предупреждал он, приведет к распылению англо-американских сил и риску невосполнимых потерь в судоходстве, не достигая при этом никакой важной стратегической цели. Хотя Маршалл признавал, что атака через Ла-Манш повлечет за собой большие человеческие жертвы, он предпочел подчеркнуть то, что все ещё оставалось самым большим ограничением для всех американских действий. «Грубо говоря, — сказал он, — мы можем заменить войска, в то время как тяжелые потери в судоходстве… могут полностью уничтожить любую возможность успешных операций против врага в ближайшем будущем».[943]

Через два дня Рузвельт выехал из Вашингтона поездом во Флориду, где сел на самолет для длительного трансатлантического перелета в Северную Африку — его первого президентского путешествия за пределы Америки. Рузвельт радовался этому событию. Он станет первым президентом со времен Линкольна, который посетит американские войска в полевых условиях. Как и его бывший начальник Вудро Вильсон, он воображал себя отправляющимся за границу, чтобы распоряжаться судьбами наций. В его голове проплывали ещё более грандиозные исторические сравнения. «Я предпочитаю уютный оазис плоту в Тильзите», — размышлял он о предстоящем сеансе под зимним солнцем Касабланки. Это был красноречивый намек на легендарную встречу императора Наполеона и царя Александра I в 1807 году, когда эти два властителя встретились в балтийском речном порту после победы над другим немецким государством (Пруссией) и перекроили карту Европы.[944]

Но Касабланка не была Тильзитом. В Марокко, среди пальм и бугенвиллей, два государственных деятеля, все ещё находящиеся в военной обороне, Черчилль и Рузвельт обладали лишь малой толикой той власти, которой более века назад обладала пара самоуверенных деспотов на плаву на реке Неман. И Рузвельт в этот момент, пожалуй, больше походил на Вудро Вильсона, чем оценивал. Как и незадачливый Вильсон, тщетно убеждавший непримиримых Жоржа Клемансо и Дэвида Ллойд Джорджа в Париже в 1919 году в необходимости либерального мирного урегулирования, Рузвельт все ещё не имел возможности склонить Черчилля к своей воле в продолжавшейся межсоюзнической борьбе за второй фронт. Хотя британский министр иностранных дел Энтони Иден назвал Рузвельта в это время «главой могущественной страны, выходящей на арену», эта характеристика была ещё не совсем подходящей.[945] В начале 1943 года Черчилль оставался старшим партнером в англо-американском союзе. Должно пройти ещё больше времени, прежде чем американская мощь будет накоплена настолько, чтобы Рузвельт мог доминировать в стратегических дебатах с Черчиллем, и ещё больше времени, прежде чем американский лидер сможет претендовать на роль геополитического арбитра имперского масштаба.

Черчилль прибыл в Касабланку в сопровождении огромной свиты, десятков военных и военно-морских советников и их штабов, и все они поддерживались сложным кораблем связи, который поддерживал их связь с ещё более крупными штабами в Лондоне. Американская делегация была небольшой и, как уже не раз замечали британцы, не имела ни хорошей подготовки, ни полного согласия с собственными приоритетами. Маршалл придерживался идеи нападения через Ла-Манш. Кинг продолжал требовать больше ресурсов для Тихого океана. Американские авиационные начальники начали настаивать на том, что только воздушная мощь может поставить Рейх на колени, без необходимости дорогостоящего сухопутного вторжения. Столкнувшись с этими разделенными рядами и уверенно владея львиной долей одноразовых военных ресурсов, британцы легко одержали верх. «Мы потеряли свои рубашки», — жаловался генерал Альберт Уэдемейер, составитель плана американской армии. «Можно сказать, что мы пришли, нас послушали и завоевали».[946]

В совместном коммюнике, опубликованном участниками совещания в Касабланке 23 января, было объявлено о целом ряде решений. Взятые вместе, они отражали некоторые компромиссы между конкурирующими приоритетами двух стран и различных видов вооружений, но также безошибочно свидетельствовали о том, что глубочайшие цели Черчилля в конечном итоге были верно достигнуты. Два союзника вновь взяли на себя обязательство преодолеть угрозу U-boat в Атлантике. Они пообещали выполнить свои обязательства по ленд-лизу перед русскими. И они объявили о комбинированном бомбардировочном наступлении, которое должно было нанести круглосуточное наказание Германии с воздуха. В качестве значительной уступки Кингу они также согласились выделить 30 % своих военных усилий на Тихоокеанском театре, что почти вдвое больше, чем предусматривалось в прежних англо-американских планах, и позволило Кингу продолжать наступление на Японию. Самое важное и самое неприятное для американских военачальников, не говоря уже о русских, — Черчилль и Рузвельт заявили, что по окончании североафриканской кампании они не будут немедленно предпринимать вторжение через Канал, а вместо этого продолжат наступление в Средиземноморье, возможно, с вторжением на Сицилию. Худшие опасения Маршалла сбывались. Он предупреждал, что Средиземноморье превращается в «отсасывающий насос», который приведет к «бесконечному» растрачиванию сил на этом неподходящем театре. Сталин, предсказывал Черчилль, будет «разочарован и взбешен».[947]

Так оно и было. Пока британцы и американцы делали вид, что Северная Африка представляет собой настоящий второй фронт, Германия перебросила на восточный фронт тридцать шесть новых дивизий, шесть из которых были бронетанковыми. Вторжение на Сицилию, — писал Сталин Рузвельту, — «ни в коем случае не может заменить Второй фронт во Франции… Я считаю своим долгом заявить, что скорейшее открытие второго фронта во Франции является самым важным делом… Я должен самым решительным образом предупредить… о той серьёзной опасности, которой чревато дальнейшее промедление с открытием второго фронта».[948]

Именно в свете этих настроений следует понимать самый печально известный плод Касабланской конференции. Перед отъездом из Марокко Рузвельт сделал ещё одно заявление, но не в рамках официально напечатанного совместного коммюнике, а устно, на пресс-конференции 24 января. В явно спонтанном, но почти наверняка хорошо продуманном заявлении президент призвал Германию, Италию и Японию не иначе как к «безоговорочной капитуляции». Якобы декларация воинственной решимости, формула безоговорочной капитуляции на самом деле отражала продолжающуюся американскую военную и политическую слабость. Все ещё неспособный применить значимую силу против Гитлера, неспособный даже убедить британцев присоединиться к выполнению обещания о нападении через Ла-Манш, опасаясь, что дело Дарлана может питать советские подозрения относительно его готовности заключить сделку с Римом или Берлином, все больше беспокоясь о конечных намерениях Сталина в Восточной Европе, Рузвельт к этому моменту имел мало других средств, чтобы успокоить своего многострадального советского союзника. Не имея рычагов воздействия на британцев и русских, чтобы вырвать у них конкретные соглашения о послевоенном мире, Рузвельт также воспользовался доктриной безоговорочной капитуляции как способом отложить жесткий политический торг до конца войны. Когда было объявлено о безоговорочной капитуляции, это была политика неподготовленной в военном отношении страны, у которой было мало возможностей для маневра. Она сохранится в эпоху, когда Америка будет обладать невообразимой мощью и когда податливого Рузвельта уже не будет в живых, чтобы смягчить её применение. К тому времени доктрина безоговорочной капитуляции обрела бы свою собственную жизнь, последствия которой не были бы заметны в январе 1943 года.[949]

ДВА ЗАПАДНЫХ ГОСУДАРСТВА получили впечатляющее напоминание о важности и уязвимости атлантического спасательного круга ещё в тот момент, когда они встречали друг друга в благоухающей Касабланке. Всего несколькими днями ранее U-boat у западноафриканского побережья атаковали специальный конвой, перевозивший драгоценную нефть из Тринидада для поддержки североафриканской кампании. Как раз в момент открытия Касабланской конференции немногие выжившие члены конвоя добрались до Гибралтара, расположенного прямо через устье Средиземного моря от Марокко, и рассказали о сокрушительных потерях, свидетелями которых они стали: семь из девяти потопленных танкеров, пятьдесят пять тысяч тонн груза и более ста тысяч тонн топлива, одна из самых разрушительных атак U-boat за всю войну. Это печальное зрелище, несомненно, укрепило решимость Черчилля и Рузвельта одержать верх в Атлантике.

Но хотя впереди ждали ещё большие потери, на самом деле битва за Атлантику уже разворачивалась в пользу союзников, причём с поразительной быстротой. В декабре 1942 года ученые из Блетчли наконец-то взломали шифр «Тритон» и разобрались с трудностями, которые представляло собой четвертое колесо «Энигмы». Самое главное — появление на американских верфях более многочисленных кораблей сопровождения, в частности новых «эскортных авианосцев», или «малышей-плоскодонок», каждый из которых мог нести до двух десятков самолетов, наконец-то дало союзникам неоспоримое преимущество, которое, вероятно, оказалось более весомым на весах, чем восстановленные электронные глаза и уши Блетчли.

U-boats этой эпохи были на самом деле не настоящими подводными лодками, а подводными торпедными катерами, которые могли погружаться на короткое время до, во время и после атаки. Они не могли долго оставаться под водой и не были рассчитаны на скоростной ход под водой. Чтобы добраться до места атаки, догнать добычу и пополнить запас воздуха, они должны были всплывать на поверхность, где они были особенно уязвимы для наблюдения и нападения с воздуха.[950] Когда в марте 1943 года Рузвельт заставил Кинга перебросить шестьдесят самолетов очень большой дальности B–24 Liberator с Тихого океана в Атлантику, союзники наконец-то закрыли воздушную брешь в середине океана, в которой подводные лодки Дёница нанесли свой самый большой урон.

После многих лет терроризирования моряков союзников в Северной Атлантике настала очередь немецких подводников. С помощью воздушной разведки, а также усовершенствованных корабельных радаров и гидролокаторов морские эскорты начали уничтожать субмарины в море. Только в мае 1943 года погибли 43 хрупкие подводные лодки, что более чем в два раза превышало скорость их замены. Дёниц передавал по радио одному командиру подлодки за другим: «Доложите позицию и обстановку», — и все чаще тщетно ждал ответа, а слушатели в Блетчли подслушивали зловещее молчание. В «счастливое время» 1942 года срок службы подлодки составлял более года. Теперь средняя лодка выдерживала менее трех месяцев. Приказы Дёница отплывать стали фактически смертными приговорами. В общей сложности немецкая подводная служба потеряла более двадцати пяти тысяч членов экипажа погибшими и ещё пять тысяч — пленными, что на 75 процентов превышало потери любого другого вида вооруженных сил любой страны. Столкнувшись с таким неумолимым прореживанием своих рядов, 24 мая 1943 года Дёниц приказал вывести из Северной Атлантики все свои подводные лодки, кроме нескольких. «Мы проиграли битву за Атлантику», — писал он позднее. В течение следующих четырех месяцев шестьдесят два конвоя, состоящие из 3546 торговых судов, пересекли Атлантику, не потеряв ни одного корабля.[951]

У Сталина были все основания ожидать, что победа над подводными лодками в Атлантике будет означать полное возобновление поставок по ленд-лизу в Советский Союз, как было обещано в Касабланке. В первые недели 1943 года четырем конвоям все же удалось добраться до Мурманска, что, по мнению Сталина, было ничтожной компенсацией за военные муки и голод снабжения, которые Советы испытывали в течение предыдущих шести месяцев. «Мы потеряли миллионы людей, а они хотят, чтобы мы ползали на коленях, потому что они посылают нам спам», — ворчал один русский в адрес американцев.[952] Но как в середине 1942 года «Торч» потребовал перенаправить морские перевозки из Северной Атлантики в Северную Африку, так и теперь решение Касабланки о вторжении на Сицилию вновь потребовало отвлечь скудные морские ресурсы от русских путей снабжения. Сталин встретил новость отрывисто: «Я понимаю эту неожиданную акцию как катастрофическое сокращение поставок вооружения и военного сырья», — писал он своим западным соратникам. «Вы, конечно, понимаете, что эти обстоятельства не могут не повлиять на положение советских войск» — заявление, которое можно было воспринять как угрозу заключить сепаратный мир, и Черчилль счел нужным заверить Рузвельта, что это не так. Однако даже Черчилль разделял с Хопкинсом его тревогу по поводу того, «что в апреле, мае и июне ни один американский или британский солдат не убьет ни одного немецкого или итальянского солдата, в то время как русские будут гонять по округе 185 дивизий». Американцы тем временем перебросили на европейский театр военных действий всего восемь дивизий, что намного меньше запланированных Болеро двадцати семи. Только одна из них находилась в Англии, плацдарме для атаки через Ла-Манш.[953]

В феврале 1943 года Сталин выступил с обращением к советским вооруженным силам, в котором не упоминал о британской или американской помощи и не без оснований утверждал, что Красная армия ведет войну в одиночку. В мае Сталин сообщил специальному эмиссару Рузвельта Джозефу Дэвису, что советским вооруженным силам противостоят четыре миллиона солдат Оси на двухтысячемильном фронте. «Красная Армия сражается на своём фронте одна и страдает в условиях оккупации значительной части нашей территории жестоким врагом. Мы ждем настоящего наступления на западе, чтобы снять часть нагрузки с наших плеч. Нам нужно больше боевых самолетов, больше паровозов, больше техники, больше рельсов, больше продовольствия, больше зерна».[954]

НО ВМЕСТО ТОГО, чтобы предпринять «настоящее наступление», которое имел в виду Сталин, — долгожданное вторжение на северо-запад Франции с подавляющей силой, — англо-американцы вместо этого перешли к значительно менее значимому наступлению на итальянский остров-провинцию Сицилия. В своём замечательном обращении накануне высадки из Туниса генерал Джордж С. Паттон-младший попытался приободрить свои войска, играя на всех отголосках американских иммигрантских мифов, а также на почтенных стереотипах об отношении Нового Света к Старому:

Когда мы высадимся на берег, мы встретим немецких и итальянских солдат, атаковать и уничтожать которых — наша честь и привилегия. В жилах многих из вас течет немецкая и итальянская кровь, но помните, что эти ваши предки так любили свободу, что бросили дом и страну, чтобы пересечь океан в поисках свободы. У предков тех, кого мы будем убивать, не хватило мужества пойти на такую жертву, и они остались рабами.[955]

Речь была винтажной для Паттона. Он был внуком полковника Конфедерации, погибшего в бою, и война была у него в крови. Паттон родился в 1885 году и вырос в обеспеченной семье в буколической тогда Пасадене, штат Калифорния. Мальчиком он ездил на лошади по горам Сан-Габриэль и не получал формального образования до двенадцати лет. Он прибыл в Вест-Пойнт после года обучения в Виргинском военном институте и сразу же завоевал репутацию одаренного и целеустремленного спортсмена, хотя и был лишь средним учеником. В 1912 году он участвовал в военном пятиборье на Олимпийских играх в Стокгольме, заняв пятое место в соревнованиях, которые включали в себя бег с препятствиями, стрельбу из пистолета, фехтование, плавание и бег на пять тысяч метров. Будучи помощником Джона Дж. Першинга в Мексике в 1916 году, он убил в перестрелке трех телохранителей Панчо Вильи, а став генералом, носил сдвоенные револьверы с перламутровой рукояткой в знак своего мастерства обращения с шестиствольным оружием. Он возглавлял танковую бригаду в Мёз-Аргонне в 1918 году, а в межвоенные годы стал одним из ведущих сторонников бронетанковой войны. Религиозный и нецензурный, вспыльчивый и сентиментальный, Паттон был одним из самых боевых и колоритных персонажей американской или любой другой армии, человеком, чья развязная, самоуверенная манера поведения и яростная драчливость придавали ему ауру человека, только что сошедшего с покрытой пеной лошади.

10 июля солдаты одной канадской, четырех британских и трех американских дивизий пополнили тысячелетний список армий — от финикийцев и греков до сарацинов и норманнов, — которые пытались завоевать полиглотную Сицилию. Британский командующий Гарольд Александер, недовольный действиями американских войск в Северной Африке, назначил своего соотечественника Бернарда Монтгомери командовать наступательной операцией вдоль восточного побережья Сицилии с целью заблокировать выход с острова через Мессинский пролив на материковую Италию. Паттону отводилась меньшая роль — держать оборону, защищая левый фланг Монтгомери на западе. Заметный сбой в ветхой системе связи союзников привел к тому, что зенитчики флота вторжения открыли огонь по своим транспортным самолетам, которые буксировали планеры с американскими десантниками. Почти половина планеров была сбита или упала в море в результате неразберихи, утопив сотни десантников. Лишь 12 из 147 запущенных планеров смогли приземлиться на отведенные им посадочные площадки.[956]

Однако на пляжах крупнейшая на сегодняшний день амфибийная операция войны разворачивалась довольно гладко. Дикая уловка помогла добиться неожиданности. За три месяца до этого британские агенты подбросили на испанский пляж труп, одетый в форму офицера королевской морской пехоты. Фальсифицированные бумаги в почтовом ящике, прикованном к поясу трупа, должны были убедить страны Оси в том, что следующий удар союзников придётся на Сардинию. Немцы и итальянцы проглотили наживку и сосредоточили большую часть своих оборонительных усилий на большом острове к северу от Сицилии.

Сицилийская кампания, 10 июля — 17 августа 1943 г.

Хотя американцы столкнулись с жестким сопротивлением у Гелы, на южном побережье Сицилии, в других районах высадка прошла практически без сопротивления. Некоторые сицилийцы даже помогали разгружать десантные суда захватчиков. Внутри страны Монтгомери встретил две немецкие дивизии, которые заметно замедлили его продвижение к Мессине. После этого Паттон перехватил инициативу. Заявив, что «если я добьюсь успеха, Аттиле придётся отойти на второй план», он устроил незабываемую демонстрацию мобильности и агрессивности, которые вскоре стали его визитной карточкой. Быстро прорвав слабую итальянскую оппозицию на западе Сицилии, 22 июля он вошёл в Палермо под приветственные крики огромных толп: «Долой Муссолини!» и «Да здравствует Америка!».[957] Едва переведя дух, войска Паттона устремились вдоль северного побережья острова к Мессине. По этому извилистому маршруту Паттон опередил Монтгомери и 17 августа достиг берегов Мессинского пролива. Однако оба генерала прибыли слишком поздно, чтобы предотвратить успешную эвакуацию шестидесяти двух тысяч итальянских и сорока тысяч немецких войск, которые остались в живых, чтобы сражаться ещё один день. Выступление Паттона было характерно ярким и стремительным. Оно также дорого обошлось его неопытным и нерационально развернутым войскам, каждый восьмой из которых был убит.[958] Кампания оказалась дорогостоящей и для самого Паттона. В двух отдельных случаях солдаты под его командованием расправились с семьюдесятью тремя безоружными итальянскими и тремя немецкими военнопленными в районе аэродрома в Бискари. Паттон пытался замять дело — «это вызовет шум в прессе, а также приведет в бешенство гражданских», — сказал он подчинённому, — но факты всплыли, и сержанту и капитану были предъявлены обвинения в убийстве. Оба утверждали, что считали себя выполняющими приказ Паттона, содержавшийся в зажигательной речи перед вторжением, когда он призывал своих людей остерегаться вражеских войск, которые могут притворяться сдавшимися, чтобы заманить их в ловушку. В случае сомнений Паттон сказал: «Убивайте таких». Капитан был оправдан, а сержант приговорен к пожизненному заключению, которое позже было смягчено.

В двух других случаях Паттон словесно оскорблял и физически бил двух солдат, выздоравливающих от «боевой усталости» в полевых госпиталях. Паттон считал, что эти люди были симулянтами. «Ты желторотый сукин сын», — кричал он на одного из них, размахивая одним из своих двойных револьверов с перламутровой рукояткой. «Я не позволю, чтобы эти храбрые люди, получившие ранения, видели, как желтый ублюдок сидит здесь и плачет… Вас надо поставить к стенке и расстрелять. На самом деле, я сам должен застрелить тебя прямо сейчас, черт бы тебя побрал!» Затем Паттон нанес мужчине несколько пощечин. За эти действия Эйзенхауэр приказал Паттону публично извиниться перед своими войсками и временно отстранил Паттона от командования.[959]

В разгар бурной битвы за Сицилию, король Италии Виктор Эммануил III вызвал Бенито Муссолини в королевский дворец, заставил его уйти с поста премьер-министра и приказал арестовать и заключить в тюрьму смирившегося диктатора. Преемником Муссолини стал маршал Пьетро Бадольо, бывший начальник итальянского Верховного генерального штаба и давний фашист. Хотя Бадольо и не был таким неприятным экземпляром, как зловонный Дарлан, он вскоре доказал, что его лояльность сравнительно эластична. В то время как искренне уверял Гитлера, что Италия продолжит сражаться на его стороне, Бадольо начал тайные переговоры с представителями союзников, чтобы договориться о капитуляции. Рузвельт ответил на это своим собственным проявлением дипломатической ловкости. В беседе у камина 28 июля он заявил: «Наши условия для Италии остаются теми же, что и для Германии и Японии — „безоговорочная капитуляция“. Мы не будем иметь никаких дел с фашизмом ни в каком виде, ни в какой форме, ни в какой манере. Мы не допустим, чтобы остались какие-либо остатки фашизма». В то же время он признался Черчиллю, что согласится лишь на «максимально возможное приближение к безоговорочной капитуляции» в Италии, открывая возможность того, что сомнительному Бадольо будет позволено сохранить власть.[960] Отделить Италию от её партнера по Оси было целью британской дипломатии на протяжении почти десятилетия. Как показала печально известная сделка между Хоаром и Лавалем в 1935 году, Лондон уже давно продемонстрировал свою готовность поступиться принципами ради достижения этой цели. После мучительно долгих переговоров с итальянцами Эйзенхауэру в конце концов было приказано принять сложную формулу капитуляции. Она не только позволяла Бадольо остаться на своём посту, но и признавала Италию совоюющей стороной в войне против Гитлера. В своём первом испытании доктрина безоговорочной капитуляции вряд ли оказалась тем страшным стремительным мечом, которым так воинственно размахивали в Касабланке. Да и условия капитуляции Италии, предполагавшие принятие в ряды соратников едва подгулявшего фашиста, не слишком успокаивали Советы. «До сих пор дело обстояло так, — писал Сталин Рузвельту: США и Великобритания договариваются между собой, а СССР информируется о соглашении между двумя державами как третья сторона, пассивно наблюдающая за происходящим. Я должен сказать, что такую ситуацию больше нельзя терпеть».[961]

Перспектива капитуляции Италии открыла ещё один раунд все ещё тлеющих дебатов союзников о стратегии. В Касабланке неохотно согласившиеся американцы согласились только на сицилийское вторжение, надеясь, что это поставит точку в средиземноморской части войны. Но на последующей англоамериканской конференции по планированию в Вашингтоне в мае 1943 года (под кодовым названием «Трайдент») Черчилль призвал настойчиво продвигаться к материковой части Италии. Выбить Италию из войны теперь было «великим призом», который можно было получить в Средиземноморье, заявил Черчилль. Потеря Италии «вызовет холод одиночества у немецкого народа и может стать началом его гибели».[962] Это экстравагантное заявление не произвело особого впечатления американцев, но другой аргумент Черчилля произвел. Неоднократное замедление «Болеро» к настоящему времени вынудило отложить атаку через Ла-Манш до весны 1944 года, к чему американцев нехотя подтолкнули на конференции по «Трайдент». Таким образом, единственной действующей силой, способной предпринять действия на европейском театре в течение следующих двенадцати месяцев, стало средиземноморское командование Эйзенхауэра. Войска Эйзенхауэра «не могут бездействовать» в течение года, настаивал Черчилль. «Столь длительный период бездействия, — говорил он, — серьёзно отразился бы на отношениях с Россией, на которую ложится такой непропорциональный груз».[963] Рузвельт был вынужден согласиться, но с оговорками. Сначала он настоял на том, чтобы британцы обязались назначить 1 мая 1944 года в качестве даты вторжения через Ла-Манш. Это соглашение означало начало возвышения Рузвельта над Черчиллем на весах геополитического влияния и обрадовало советников президента. Наконец-то, полагал Хопкинс, его босс мог «спокойно остаться наедине с премьер-министром».[964] Чтобы Черчилль снова не сорвал «Болеро» ещё большим количеством средиземноморских отвлекающих факторов, Рузвельт далее настоял на том, чтобы Эйзенхауэр отправился на итальянский материк только с «уже имеющимися ресурсами». Все новые войска и новая техника, поступающие из Америки, должны быть направлены на наращивание сил в Британии.[965]

Таким образом, итальянская кампания началась с серьёзными обязательствами. Она не была частью предыдущих мероприятий по планированию, решение было принято в кратчайшие сроки и по конъюнктурным соображениям, и её нужно было продолжать при сильно ограниченных ресурсах. Самое главное, у неё не было убедительной стратегической цели. Её тонкое обоснование, заключающееся в том, чтобы сохранить хотя бы часть западных сил, задействованных против врага до конца 1943 года, казалось правдоподобным до тех пор, пока переговоры о капитуляции Италии сулили легкую победу. Но пока двуличный Бадольо торговался об условиях капитуляции, Гитлер ввел шестнадцать дивизий на полуостров в форме сапога. В одночасье Италия превратилась из союзника Германии в оккупированную Германией страну. Теперь ей предстояло стать полем боя в изнурительной войне на истощение, затраты на которую не оправдывались никакими разумными военными или политическими целями.

Итальянская кампания, 1943–1945 гг.

8 сентября 1943 года три британские и четыре американские дивизии под командованием американского генерала Марка Кларка на десантных кораблях двинулись к берегу по стеклянным предрассветным водам Персидского залива.

Салерно. Пока лодки шли вперёд, сгрудившиеся американские солдаты указывали друг другу на зубчатый силуэт острова Капри к северу от них, в устье Неаполитанской гавани, откуда многие из их предков отплыли в Соединенные Штаты. Они могли видеть мягко покачивающиеся огоньки рыбацких лодок под террасами скал Амальфитанского побережья. Они знали, что всего несколькими днями ранее Монтгомери без сопротивления высадился на носок итальянского сапога. К их самодовольству добавилось то, что с первыми лучами солнца по радио прозвучал голос Эйзенхауэра, объявившего о предварительном перемирии в Италии.

Если десантные войска ожидали, что на пляжах Салерно их ждет туристическая идиллия, то вскоре их постигло разочарование. Игнорируя все уроки, которые преподносила война на Тихом океане о десантных атаках, Кларк, тщеславный профессиональный солдат в третьем поколении и один из немногих американских старших офицеров, побывавших в боях Первой мировой войны, решил отказаться от предварительной бомбардировки в надежде достичь тактической внезапности. Но сюрприз достался именно Кларку. На берегу его ждали те же самые немцы, которые недавно ускользнули от Паттона и Монтгомери на Сицилии. Они контратаковали с такой силой, что Кларк приготовился эвакуировать плацдарм и признать поражение 12 сентября. Его спасла только агрессивная огневая поддержка с близкого расстояния, которую оказывали на берег корабли, проходящие килем в нескольких сантиметрах от песка.

Близкая катастрофа под Салерно стала лишь прелюдией к полуторагодовому испытанию в вытянутом итальянском тупике. Немецкий фельдмаршал Альберт Кессельринг изобретательно воспользовался гористым хребтом итальянского полуострова, изрезанным реками и изрезанным узкими дефиле, чтобы зажать союзников в бутылку без необходимости перебрасывать дополнительные немецкие войска с других фронтов. После организованного отхода с узкой равнины за Салерно Кессельринг укрепил линию («Линия Густава»), которая протянулась от Тирренского моря до Адриатики к северу от Неаполя. Её западный конец был закреплен на аппенинской вершине Монте-Кассино, возвышающейся над слиянием рек Рапидо и Лири и увенчанной великолепным монастырем, основанным Бенедиктом в VI веке, одной из жемчужин европейского благочестия, образования и искусства. Неоднократно разрушенный лангобардами и арабами, восстановленный в XVII веке, Монте-Кассино вновь навлек на себя гнев богов войны, которые мало заботились о христианском боге мира, которому кроткие монахи монастыря воспевали свои ночные вечерни. Монте-Кассино доминировал над входом в долину Лири, одним из немногих водоразделов с севера на юг в Аппенинском хребте, и по этой причине был древним путем в Рим и желанной военной целью.

Неоднократные попытки многонациональных сил союзников пробиться через Кассино в долину Лири разбивались о скалы, реки и немецкую стойкость, чему способствовала ужасная погода, утопавшая в грязи по самые оси и часто закрывавшая небо для самолетов. Тридцать шестая дивизия США, подразделение Национальной гвардии из Техаса, понесла особенно ужасающие потери при неудачной попытке переправиться через разбухшую и холодную реку Рапидо в январе. В одной из самых печальных разрушительных акций войны бомбардировщики союзников разнесли древний монастырь в щепки в феврале 1944 года, лишь узнав, что в нём не было немецких войск, а руины послужили отличными оборонительными укреплениями.

Отчаянно нуждаясь в выходе из тупика, в который завела его зима в Монте-Кассино, Черчилль выступил за смелый шаг — «кошачий коготь» или «бег с конца» — вторую высадку десанта, на этот раз за линией фронта в Анцио, к югу от Рима. Предсказуемо, что американцы не проявили особого интереса к этому предложению о новой инициативе на том, что они с самого начала рассматривали как второстепенный театр военных действий. Уже в конце 1943 года они начали перебрасывать людей и материальные средства в Англию для подготовки к наступлению через Ла-Манш. «Здесь американский четкий, логичный, крупномасштабный, массовый производственный стиль мышления был грозен», — сказал Черчилль, отмечая своё разочарование все более очевидным фактом американского доминирования в советах союзников, доминирования, символизируемого накапливающимися запасами американской экономической продукции.[966] Но наконец, обратившись напрямую к Рузвельту, премьер-министр сумел убедить президента отложить переброску десантных судов в Англию из Средиземноморья, чтобы можно было начать амфибийную атаку на Анцио, получившую кодовое название «Шингл». Маршаллу, как обычно, было не по себе. «Я был в ярости, — сказал он, — что в столь позднее время премьер-министр все ещё хотел продвинуть нас дальше в Средиземноморье».[967] Американский командующий, которому было приказано провести высадку в Анцио, генерал Джон П. Лукас, разделял опасения Маршалла. Лукас дал волю чувствам, которые, возможно, были мыслимы, но наверняка невыразимы в Касабланке годом ранее. Во время бурной встречи со своим британским начальником он сравнил Шингл с провальным детищем Черчилля в Первой мировой войне — Галлиполи, язвительно добавив: «С тем же любителем на тренерской скамейке».[968]

22 января 1944 года грузовики-амфибии, за рулем которых сидели чернокожие военнослужащие, приговоренные к небоевой службе, начали переправлять англоамериканские войска численностью пятьдесят тысяч человек на пляжи Анцио. Штурмовые отряды высадились на берег, встретив, к счастью, легкое сопротивление. Но, в очередной раз нарушив принципы амфибийной войны, Лукас не воспользовался удачей на пляжах, быстро продвинувшись вглубь страны.

Вместо этого он довольствовался тем, что стабилизировал и закрепил свою зону высадки. Вскоре Гитлер отдал приказ о мощной контратаке, решив продемонстрировать, что он все ещё способен сбросить десант в море. Как и в Салерно, он почти преуспел. Однако он запер войска Лукаса в осажденном плацдарме, где они, парализованные и подавленные, просидели следующие четыре месяца. Один солдат запечатлел агонию Анцио в стихах:

Хвала Господу за то, что этот захваченный дерн пропитан кровью; твоей и моей, как у свиней, и ад глубиной в шесть футов. О том, что смерть ждет, спорить не приходится, И триумф мы не пожнем. Кресты растут на Анцио, где ад на шесть футов глубже.[969]

Высадившись для спасения зашедших в тупик сил в Монте-Кассино, бойцы на пляжах Анцио теперь трусили под Альбанскими холмами и ждали своего спасения, пока в мае французские марокканские и польские дивизии наконец не взломали оборону Монте-Кассино и не прорвались в долину Лири. Но даже тогда Кларк упустил возможность настичь отступающие войска Кессельринга. Вместо того чтобы затянуть вокруг них петлю, соединившись с британской армией, идущей на север от Монте-Кассино, он направил свои войска к политическому призу — Риму, и этот жест мало что дал. Немцы быстро оставили город и отступили дальше на север. Проходя через великий город эпохи Возрождения Флоренцию, они взорвали все мосты через реку Арно, кроме знаменитого Понте Веккьо, который посчитали слишком хрупким, чтобы выдержать вес танков, и поэтому не представляющим военной ценности. Чуть севернее Флоренции Кессельринг создал новую оборонительную линию («Готическую линию») вдоль Аппенинского гребня между Пизой и Римини. Его войска продержались на этой линии, не давая себя отбить, практически до последних недель войны.

Итальянская кампания была неоправданно дорогостоящим побочным шоу. В ней бездумно погибло 188 000 американцев и 123 000 британцев, а Кессельринг удерживал полуостров до конца с менее чем двадцатью дивизиями, практически ни одной из которых не было переброшено с восточного фронта. Там, на востоке, даже когда Эйзенхауэр препирался с Бадольо и, а семь дивизий Кларка готовились сойти на берег в Салерно летом 1943 года, Красная Армия окончательно уничтожила наступательный потенциал вермахта в катастрофической Курской битве, колоссальном столкновении четырех тысяч самолетов, шести тысяч танков и двух миллионов человек.

Сталин все больше раздражался на своих медлительных западных партнеров. Рузвельт и Черчилль несколько дней бились над формулировкой послания, в котором советский союзник должен был сообщить о своём решении продолжать наступление в Италии и отложить атаку через Ла-Манш до 1944 года. Сталин ответил с холодной яростью. «Ваше решение создает исключительные трудности для Советского Союза», — писал Сталин Рузвельту. Эта последняя задержка, по его словам, «оставляет Советскую Армию, которая сражается не только за свою страну, но и за своих союзников, делать эту работу в одиночку, почти в одиночку». Когда же, спрашивал он, появится обещанный второй фронт? «Нужно ли говорить о том удручающе негативном впечатлении, которое произведет в Советском Союзе — как среди народа, так и в армии — эта новая отсрочка второго фронта и лишение нашей армии, пожертвовавшей столь многим, ожидаемой существенной поддержки со стороны англо-американских армий?»[970]

СЕВЕРНАЯ АФРИКА не была вторым фронтом, отвечающим потребностям Сталина. Не была второй фронт и короткая экспедиция на Сицилию, и уж точно не намеренно ограниченная кампания, которая привела к столь разочаровывающему тупику в Италии. Но в Касабланке западные союзники также представили себе перспективу другого вида второго фронта — воздушного. На комбинированное бомбардировочное наступление, о котором Черчилль и Рузвельт объявили в Марокко, возлагались экстравагантные надежды. Его архитекторы лелеяли мечту о том, что новая технология летающих машин наконец-то принесла им в руки военный эквивалент Святого Грааля: совершенное оружие, которое не только выиграет эту войну, но и изменит саму природу ведения войны.

Старая пословица гласит: «Генералы всегда сражаются в последней войне», но увлечение воздушной мощью во Второй мировой войне опровергло это мнение. Стремление к крылатой победе проистекало, прежде всего, из сознательного стремления не возобновлять Первую мировую войну, кошмарную, статичную войну на истощение, уничтожавшую людей миллионами. Увлечение воздушной мощью охватило практически все страны, которые были втянуты в тот давний конфликт. Везде оно было вызвано отчаянным поиском средств, способных восстановить мощь наступления и сократить продолжительность войны. Этот же поиск побудил таких новаторов наземного боя, как Гудериан в Германии, Лиддел Харт в Британии, Де Голль во Франции и Паттон в Америке, сделать упор на механизированную, бронированную, мобильную войну, или блицкриг. Но воздушная война особенно подходила к отличительным политическим, стратегическим и экономическим условиям Соединенных Штатов. Народ, не склонный к войне, живущий на большом расстоянии от основных театров конфликтов и обладающий огромным производственным потенциалом, с радостью воспринял идею оружия, которое можно было бы развернуть вдали от американских берегов, подвергнуть опасности относительно небольшое число американцев и максимально использовать американскую промышленную мощь и технологические ноу-хау.

Главным теоретиком войны в воздухе был итальянец Джулио Дуэ. Его трактат 1921 года «Командование в воздухе» стал для зарождающейся науки о воздушных боях тем же, чем поколением ранее были работы Альфреда Тайера Мэхэна для военноморской доктрины. Духэ утверждал, что тупик на итало-австрийском фронте Первой мировой войны можно было бы наиболее эффективно преодолеть, не применяя больше сил в точках соприкосновения двух армий вдоль рек Изонцо и Пьяве, а уничтожив с воздуха источники снабжения противника — оружейные заводы в глубине чешских провинций Австро-Венгрии. Духэ без колебаний поддержал концепцию, согласно которой современная война — это не просто конфликт между бойцами в форме, а тотальная война между целыми народами, в которой «женщина, загружающая снаряды на заводе, фермер, выращивающий пшеницу, ученый, проводящий эксперименты в своей лаборатории» являются такими же законными целями, как и «солдат с автоматом». Духэ полагал, что воздушная война может быть направлена на нечто большее, чем просто физическое уничтожение экономических активов противника. Он утверждал, что с помощью воздушной мощи гораздо легче разрушить моральный дух гражданских лиц дома, чем обученных войск в поле. Таким образом, Доухет способствовал формированию концепции «тыла» — показательного неологизма, свидетельствующего о тотализирующих, всепоглощающих последствиях войны в современную эпоху. «Как может страна продолжать жить и работать, — спрашивал он, — угнетенная кошмаром неминуемого разрушения и смерти?»[971]

В тактической школе авиационного корпуса армии США в годы после Первой мировой войны тексты Доухета были обязательным чтением. Как и труды его американского коллеги, генерала Билли Митчелла, чья книга «Наши воздушные силы» вышла в том же году, что и «Воздушное командование». Американские энтузиасты авиации разработали свою собственную версию доктрины воздушной войны. Как и Доухет, они призывали к созданию независимой воздушной армии и отстаивали идею о том, что только воздушная мощь является ключом к военному успеху. Однако, существенно пересмотрев взгляды Дуэ, они отказались от идеи массовых нападений на гражданское население, сделав вместо этого упор на точные атаки на экономически важные цели, такие как транспортные сети, электростанции, поставки нефти и оружейные заводы. Однако с самого начала мысли Доухета о пугающем воздействии воздушных атак на моральный дух гражданского населения наложили тень на американские представления о воздушной войне. В учебном пособии 1926 года о воздушной мощи говорилось как о «методе навязывания воли путем устрашения всего населения». Руководство 1930 года признавало важность атак «на гражданское население в тыловых районах враждебной страны», хотя и предупреждало, что такие удары должны взвешиваться с «влиянием на общественное мнение», что было важным соображением в свете стремления авиаторов завоевать общественное и политическое одобрение, необходимое для создания независимой армии.[972] Эти два совершенно разных представления о выборе целей воздушной войны — экономические активы или гражданское население — продолжали неуютно соседствовать в AWPD–1, составленном в контексте обсуждения Программы победы в конце 1941 года. AWPD–1, основополагающий документ, которым руководствовалась Америка в воздушной войне, провозглашал, что первой целью воздушного флота является немецкая экономика. Но «когда моральный дух Германии начнёт давать трещину», допускалось, что террористические рейды на гражданское население могут ускорить окончательный крах. В частности, AWPD–1 призывала к тому, что может быть «очень выгодно провести крупномасштабную, тотальную атаку на гражданское население Берлина».[973]

В 1933 году армия США, частью которой в то время являлась и до конца войны будет являться воздушная армия, организовала конкурс на разработку технических средств, с помощью которых можно было бы реализовать большие амбиции авиаторов. Победителем стал Boeing Model 299. К 1937 году самолет Боинга был запущен в производство как B–17, первое оружие Соединенных Штатов, разработанное для выполнения «стратегической» миссии. Известный в народе как «Летающая крепость», B–17 оправдывал своё прозвище. Созданный для самообороны, он был хорошо вооружен и бронирован. Модели, выпускавшиеся к моменту вступления США в войну, оснащались тринадцатью пулеметами. Они предназначались для полетов в плотном строю из ста и более самолетов, чья совокупная огневая мощь могла извергать до тридцати тонн пулеметных пуль 50-го калибра в минуту. Эта смертоносная завеса оборонительного огня считалась достаточной для отражения атак истребителей, а тяжелая стальная обшивка и пуленепробиваемые окна из плексигласа должны были защитить от зенитного огня с земли. Хотя B–17 жертвовали местом для бомбовоза ради оборонительных возможностей, ВВС армии США (USAAF) рассчитывали, что «Форты» проникнут глубоко на вражескую территорию, точно уложат свой разрушительный груз и вернутся домой, чтобы снова бомбить в другой день.

К тому времени, когда американцы вступили в войну, грубый опыт уже научил британцев, что «точное бомбометание» чрезвычайно сложно и невыносимо дорого. Тяжелые потери в начале войны заставили Королевские ВВС бомбить только под покровом темноты, что сильно снижало точность. Исследование, проведенное летом 1941 года, показало, что лишь каждому третьему британскому бомбардировщику удается приблизиться к цели на расстояние до пяти миль, а в сильно обороняемом Руре — лишь каждому десятому. Поэтому в феврале 1942 года Имперский штаб ВВС распорядился, чтобы британское бомбардировочное командование отныне сосредоточилось на уничтожении «морального духа гражданского населения противника и, в частности, промышленных рабочих». Британцы эвфемистически назвали эту новую практику «бомбардировкой по площадям», но истина заключалась в том, что официальной политикой Британии теперь были бомбардировки террора, а не точные прицельные удары.

Когда весной 1942 года первые подразделения USAAF появились в Британии, они отвергли британский подход не столько по моральным, сколько по военным и политическим соображениям. Они считали, что скудные ресурсы лучше всего использовать против дорогостоящих целей и что в любом случае «бомбардировки по площадям» окажут пагубное влияние на американское общественное мнение и подорвут кампанию по признанию авиаторов в качестве независимой службы. Поэтому глава USAAF генерал Хэп Арнольд приветствовал принятое в Касабланке обязательство о «круглосуточных» воздушных атаках, при этом британцы продолжат ночные бомбардировки, а американцы — дневные высокоточные бомбардировки. Касабланка стала «крупной победой», — сказал Арнольд, — «поскольку мы будем бомбить в соответствии с американскими принципами, используя методы, для которых были разработаны наши самолеты».[974]

Организованные как Восьмая воздушная армия под командованием генерала Айры К. Икера, американские тяжелые бомбардировщики совершили свой первый полет в европейской войне в августе 1942 года.[975] Дюжина B–17, прикрытая роем истребителей RAF Spitfire, взлетела из Англии, разбомбила железнодорожные сортировочные станции вблизи Руана во Франции и вернулась на базу, не потеряв ни одной «Крепости». В течение оставшейся части 1942 года горстка американских бомбардировщиков, имевшихся в распоряжении Икера, наносила удары по целям во Франции и Низких странах, редко выходя за пределы 175-мильного боевого радиуса защищавших их «Спитфайров». К моменту Касабланской конференции в январе 1943 года ни один бомбардировщик ВВС США так и не проник в воздушное пространство Германии. Но к тому времени у Икера было пятьсот самолетов в Англии. Ему не терпелось перенести атаку непосредственно на Рейх и продемонстрировать, что «самообороняющиеся» «Летающие крепости» могут выполнять ту работу, на которую они были рассчитаны. 27 января 1943 года, всего через несколько дней после отъезда участников конференции из субтропической теплой Касабланки, девяносто В–17 поднялись со своих аэродромов на юге Англии, чтобы нанести свой первый удар по Германии. Их целью были верфи по строительству подводных лодок в Вегесак, на реке Везер, недалеко от Бремена. Однако плохая погода заставила их переключиться на менее важную цель — североморский порт Вильгельмсхафен. Найти его удалось только пятидесяти пяти самолетам. Три не вернулись. Вряд ли это было благоприятным началом.

Теоретики воздушной войны мало учитывали человеческий фактор в своих стратегических уравнениях. Они также недооценили хитрость своих противников. Люди поднимались в воздух в громоздких летных костюмах, плохо защищавших их от температуры, которая на крейсерских высотах могла опускаться до пятидесяти градусов ниже нуля. Летчики часто страдали от обморожений, теряли сознание от гипоксии, когда влага замерзала в трубках кислородных масок или когда воздушная болезнь или страх вызывали рвоту в мундштук. Экипажи часто возвращались в форме, испачканной после длительных полетов, что исключало возможность помочиться или испражниться. Страх был спутником экипажа с момента взлета. Сложность взлета сотен самолетов в течение нескольких минут друг за другом, а затем сборка их в небе в огромные соединения — высокие, средние и низкие эскадрильи до шестнадцати самолетов в каждой, бесконечные потоки полностью загруженных бомбардировщиков, трудолюбиво круживших в течение почти трех четвертей часа над оперативной высотой, — приводили к частым столкновениям в воздухе ещё до того, как большие небесные колонны направлялись через Ла-Манш. Аварии унесли почти столько же жизней летчиков (около тридцати шести тысяч), сколько и боевые действия (около сорока девяти тысяч).[976]

Несмотря на легендарную оборонительную мощь В–17, «Крепости» оказывались очень уязвимыми, как только выходили за пределы зоны действия истребителей сопровождения. Хотя прочные бомбардировщики могли выдержать до двадцати попаданий из 20-мм пушек и продолжать полет, они не были несокрушимыми. Немецкие перехватчики вскоре поняли, что передние турельные пушки бомбардировщиков не могут быть опущены под углом, достаточным для лобовой атаки. Пилоты Люфтваффе приняли страшную тактику — лететь параллельным курсом с потоком бомбардировщиков, находясь в поле зрения травмированных экипажей в–17, но вне зоны действия их пушек. В точке, расположенной примерно в двух милях впереди головных самолетов, истребители разворачивались на пути бомбардировщиков и открывали огонь со скоростью до шестисот миль в час. Самолеты, пережившие атаки истребителей, в конечном итоге должны были пролететь через заранее установленный «коробчатый барраж» — насыщенный зенитным огнём участок неба перед последним заходом на цель. В 1943 году Восьмая воздушная армия теряла в среднем 5 % своих самолетов за миссию из-за аварии, уничтожения в бою или непоправимых повреждений. Две трети всех американских летчиков в том году не завершили свой обязательный тур из двадцати пяти вылетов.

В марте 1943 года, следуя предписаниям предвоенной стратегической доктрины, ВВС США составили список из шестидесяти конкретных целей. Их уничтожение, утверждали летчики, «нанесет серьёзный ущерб и может парализовать военные усилия Западной оси».[977] Эти «стратегические» цели, предполагаемые доухетинские жизненно важные точки в немецкой производственной машине, явно включали нефтеперерабатывающие и шарикоподшипниковые заводы. Для их уничтожения, по расчетам USAAF, потребовались бы силы из 2702 тяжелых и 800 средних бомбардировщиков. В то время USAAF располагали менее чем половиной такого количества самолетов, но Хэп Арнольд был полон решимости начать. Появилась возможность выполнить обещание о втором фронте и, несомненно, подтвердить победные заявления воздушных баронов.

В недавно захваченной Ливийской пустыне эскадрильи бомбардировщиков B–24 Liberator Девятого авиаполка USAAF, более дальнобойных, более дальнобойных, но более неповоротливых и менее технологически продвинутых товарищей B–17, начали летом 1942 года отрабатывать атаки с малой высоты на макет крупного румынского нефтеперерабатывающего комплекса в Плоешти, который перерабатывал четверть поставок нефти в Германию. 1 августа 1943 года 177 бомбовозов В–24, летать на которых было ещё сложнее, чем обычно, поскольку они были перегружены дополнительными пулеметами и вспомогательными топливными баками, взлетели с ливийских авиабаз, чтобы уничтожить Плоешти. Ни один истребитель не мог сопровождать их на тринадцатисотмильном пути. Внезапность и массовость были бы их лучшей защитой.

Воздушная война в Европе, 1942–1943: Основные атаки США.

Приближаясь к побережью Албании, ведущий самолет потерял управление и разбился. Плотные облака над Балканами окутали оставшиеся самолеты. Получив строгий приказ соблюдать радиомолчание, пять групп гигантской воздушной армады потеряли связь друг с другом. В конце концов над Плоешти сильно потрепанные соединения оказались в адском пекле из путаницы, зенитного огня и истребителей. Пятьдесят четыре В–24 были сбиты, 310 летчиков погибли, а ещё 150 попали в плен на парашютах. Горящие нефтяные установки, которые оставили после себя возвращающиеся бомбардировщики, на несколько месяцев замедлили производство в Плоешти, но, используя резервы и заставляя рабсилу делать срочный ремонт, Германия почти не почувствовала удара.

Не прошло и двух недель, как Восьмая воздушная армия Икера начала двойной налет на ещё две «стратегические» цели: завод по производству истребителей в Регенсбурге и завод шарикоподшипников в Швайнфурте — оба в глубине Германии и далеко за пределами досягаемости истребителей. Триста семьдесят шесть В–17 оторвались от асфальта с различных английских аэродромов утром 17 августа. Двадцать четыре самолета из рейса на Регенсбург не вернулись, как и тридцать шесть из тех, что летели на Швайнфурт, что составляет 16 процентов потерь. Около шестисот американских экипажей погибли или попали в плен. Один летчик описал сцену после того, как эскадрилья страшных «Мессершмиттов–109» совершила свой обычный разворот и сомкнулась с наступающим строем бомбардировщиков:

Самолет сотрясался от грохота наших орудий… Когда другие самолеты были подбиты, нам пришлось пролетать через их обломки. Я инстинктивно пригнулся, когда мы чуть не попали в аварийный люк впереди идущего самолета. Когда самолет взрывался, мы видели его части по всему небу. Мы врезались в некоторые из них. Один самолет врезался в тело, которое вывалилось из самолета впереди. Один из членов экипажа вылетел через передний люк самолета и ударился о хвостовую часть своего собственного самолета. Парашюта не было. Его тело перевернулось, как мешок с фасолью, подброшенный в воздух… Немецкий летчик вышел из своего самолета, сжал ноги в клубок, опустил голову. Из его карманов полетели бумаги. Он сделал тройной кувырок через наш строй. Без парашюта.[978]

Ни один из рейдов не достиг успеха, отдалённо соизмеримого с ценой, заплаченной машинами и людьми. Выжившие экипажи были деморализованы потерями. Когда на утреннем инструктаже 14 октября они узнали, что Икер отправляет их обратно в Швайнфурт, многих охватил ледяной ужас. Подобно войскам Улисса Гранта при Колд-Харборе, которые шли на верную смерть с приколотыми к курткам бумажками с именами и адресами, некоторые летуны вернулись в казармы, чтобы нацарапать последнее письмо и надеть дополнительную одежду, пригодную для выживания в плену или для погребения. Другие набивали на борт столько лишних боеприпасов 50-го калибра, что офицерам приходилось приказывать их выгружать, чтобы не превышать оперативные весовые нормы. В воздух поднялись триста восемьдесят три «Крепости» и несколько «Либераторов». Слишком мало В–24 поднялось в воздух, чтобы составить строй, поэтому оставшиеся совершили отвлекающий полет над Северным морем. Испуг, неразбериха и хаос сократили поток бомбардировщиков до 291 «Крепости» ещё до выхода к Ла-Маншу. Двести двадцать восемь достигли Швайнфурта, где нанесли лишь минимальный ущерб. Там и на обратном пути немцы развязали жестоко эффективную комбинацию зенитного огня и атак истребителей, включая бомбы с часовым механизмом, сброшенные сверху на соединения бомбардировщиков. Самолеты В–17 дико вибрировали от огня тяжелых пулеметов и кренились под огнём вражеских 20-мм пушек. Шестьдесят «Крепостей» так и не вернулись, как и более шестисот летчиков, которые были убиты или взяты в плен. Некоторые бойцы, слишком тяжело раненные, чтобы добраться до дома, были выброшены на парашютах и в отчаянии отданы на милость вражеского медицинского персонала. Несколько подбитых в–17 спустили колеса в знак капитуляции, а их пилоты пытались сесть на землю, где экипажи, если им повезет, могли надеяться на интернирование.

Плоешти, Регенсбург и два рейда на Швайнфурт за несколько недель уничтожили около двухсот тяжелых бомбардировщиков и более тысячи летчиков. Столкнувшись с такими ужасающими потерями, Икер нехотя признал, что его якобы самообороняющиеся бомбардировщики были немногим лучше медленно летящих уток, когда они осмеливались войти в хорошо защищенное воздушное пространство противника без сопровождения истребителей. Он смирился с неизбежным и приостановил дальнейшие рейды с глубоким проникновением. На данный момент американская стратегическая революция в воздухе была приостановлена. А второй фронт, на который она возлагала надежды, все ещё оставался далеко за горизонтом будущего.

ТОЛЬКО НА ТИХОМ ОКЕАНЕ американцы могли найти утешение в конце второго года войны, и утешение это было неслабым. В Касабланке Кингу удалось добиться соглашения о выделении 30 процентов американских военных усилий на борьбу с Японией. В последующие недели он поспешил начать новую наступательную кампанию в центральной части Тихого океана, не в последнюю очередь, как он объяснил Нимицу, «чтобы британцы не отступили от своих соглашений и обязательств. Мы должны быть настолько решительными в центральной части Тихого океана, — сказал он, — чтобы британцы не смогли подстраховаться».[979] Кинг не рассчитывал на многое от кампании в юго-западной части Тихого океана, кроме как блокировать продвижение Японии в ожидании возможности сформировать наступление в соответствии со старыми планами Оранжа. Но к концу 1943 года начали вырисовываться контуры плана по разгрому Японии. Он предусматривал мощный натиск на центральную часть Тихого океана, сначала взломав внешнее кольцо дальнего океанского оборонительного периметра Японии на островах Гилберта и Маршалла, а затем пробив внутреннее кольцо на Каролинах и Марианских островах. Тем временем МакАртур продолжал бы движение вдоль северного побережья Новой Гвинеи к Филиппинам, чтобы выйти к китайскому побережью и Формозе, откуда можно было бы наносить воздушные удары по японским островам.

Первыми целями Центрально-Тихоокеанской кампании стали крошечные атоллы Макин и Тарава в архипелаге Гилберта, необходимые в качестве баз для поддержки дальнейших набегов на Маршалловы острова. Тарава, точка на карте площадью три квадратных мили, размером примерно с Центральный парк Нью-Йорка, оказалась особенно кровавой. Тарава была окружена коралловым рифом, в гарнизоне которого находилось около пяти тысяч японских солдат, и десантные корабли могли преодолеть его только во время прилива. Двадцатиминутный перерыв между неэффективной короткой морской бомбардировкой и первой волной десантных кораблей позволил японским защитникам установить свои орудия как раз в тот момент, когда десантные корабли начали зависать на рифе. По меньшей мере двадцать десантных судов, набитых мертвыми и умирающими морскими пехотинцами, беспомощно сидели на коралловом выступе, а артиллеристы на берегу вели по ним смертоносный точный огонь. Фотографии мертвых морских пехотинцев, плавающих в приливе и наполовину погребенных на пляжах, потрясли американскую общественность. Но ценой примерно тысячи убитых и двух тысяч раненых Тарава была взята, как и Макин. Кинг наконец-то получил возможность продвигаться через островные цепи Тихого океана в сторону Японии: к Кваджелейну и Эниветоку в Маршаллах, к Труку на Каролинах, а затем к великому призу — Марианским островам, всего в двух тысячах миль от Японии.

Успех на Тихом океане, однако, мало утешал Сталина. Он остроумно напомнил Рузвельту, что «на Дальнем Востоке… СССР не находится в состоянии войны».[980] В горькой тираде, адресованной Черчиллю в середине 1943 года, Сталин дал полную волю накопившемуся разочарованию. Даже деревянность советской дипломатической прозы не могла скрыть гнев старого большевика. С самого начала войны, жаловался он, ему не давали ничего, кроме нищенского рациона из невыполненных обещаний. Он подробно пересказал длинный и печальный послужной список: пустые заверения Молотова о втором фронте в 1942 году; неоднократно отмененные североатлантические конвои; несколько диверсий в Северной Африке, затем на Сицилии, затем в Италии; пустое обещание в Касабланке о втором фронте в воздухе; постоянное увлечение англичан Средиземноморьем; неуклонное влечение американцев к их собственной версии Средиземноморья — на Тихом океане. «Главное здесь, — заключил Сталин, — это сохранение [советского] доверия к союзникам, доверия, которое подвергается серьёзному стрессу». Красная Армия понесла миллионные потери, напомнил Сталин Черчиллю, «по сравнению с которыми жертвы англо-американских армий ничтожны». Черчилль счел это послание «очень неприятным» и ответил ему добрым словом.[981] Он беспокоился, что этот язвительный обмен мнениями может привести к разрыву его отношений со Сталиным.

Рузвельт тем временем самостоятельно искал способы сохранить то, что осталось от быстро ослабевающего доверия Сталина. По словам государственного секретаря Корделла Халла, необходимо было найти способ «вывести г-на Сталина, так сказать, из его раковины, избавить его от отчужденности, скрытности и подозрительности».[982] Рузвельт, как правило, стремился к встрече лицом к лицу, к обстановке, в которой он мог бы использовать своё легендарное обаяние, как человек с человеком. В мае 1943 года он доверил своему бывшему послу в Советском Союзе Джозефу Э. Дэвису личное послание, которое должно было быть передано Сталину в Кремль. В нём предлагался «неофициальный и совершенно простой визит на несколько дней между Вами и мной». Рузвельт предлагал не приглашать на встречу никого из персонала; он взял бы с собой только Гарри Хопкинса, уже знакомого Сталину, а также переводчика и одного стенографиста. Где провести встречу? Исландия находилась примерно на равном расстоянии от Москвы и Вашингтона, но Рузвельт хотел встретиться со Сталиным наедине, а встреча в Исландии «откровенно говоря, затруднит то, чтобы не пригласить одновременно премьер-министра Черчилля». Тот или иной берег Берингова пролива представляется наилучшим решением, заключил президент, повторив свою надежду на то, что «мы с вами поговорим очень неформально и добьемся того, что мы называем „встречей умов“».[983]

Черчилль по понятным причинам занервничал, когда узнал о возможной встрече Рузвельта и Сталина на сайте, на которую его не пустят. Рузвельт неловко попытался успокоить его откровенной ложью о том, что такая встреча была идеей «дяди Джо». Сталин тем временем отказался ехать дальше Берингова моря. В конце концов все три лидера договорились встретиться в декабре в Тегеране, иранской столице, расположенной за южной границей Советского Союза. Предварительная октябрьская встреча министров иностранных дел в Москве должна была помочь подготовить повестку дня.

По мере того как в последние недели 1943 года шла подготовка к исторической встрече в Тегеране, напряжение в Большом союзе становилось все более, а не менее выраженным. На очередной полноформатной совместной англоамериканской штабной конференции в Квебеке в августе 1943 года британцы номинально подтвердили своё обещание открыть второй фронт во Франции в 1944 году, но у американцев все ещё были причины сомневаться в твердости намерений Черчилля. Накануне Квебекской конференции Генри Стимсон имел гневную перепалку с Черчиллем, в которой премьер-министр представил себе «Ла-Манш, полный трупов», если планы вторжения осуществятся. Даже после Квебека Гарри Хопкинс вслух беспокоился о стойкости Черчилля перед врачом и доверенным лицом премьер-министра, лордом Мораном: «Я не верю, что он действительно обратился в веру», — высказал своё мнение Хопкинс.[984] Накануне Тегерана, на предварительной британо-американской встрече в Каире, Черчилль оправдал скептицизм Хопкинса, когда вновь предложил провести ещё одну операцию в Средиземноморье, на этот раз с целью вытеснить немцев с острова Родос. «Правительство Его Величества не может позволить своим войскам простаивать», — сказал Черчилль. «Мушкеты должны стрелять». Возмущенный Джордж Маршалл не мог больше терпеть: «Ни один американский солдат не погибнет на этом проклятом пляже», — ответил он с видимой окончательностью. Но, как вскоре показали события, Черчилль ещё не покончил со Средиземноморьем. Ещё большее беспокойство вызывали советские намерения. В середине лета Сталин отозвал своих послов из Лондона и Вашингтона. В сентябре появились слухи о том, что немцы обратились к Москве с предложением о мире через Японию, что вновь вызвало страх перед сепаратным урегулированием в Восточной Европе ещё до открытия второго фронта на западе. Один из наблюдателей обнаружил «атмосферу, тревожно напоминающую ту, что предшествовала пакту Молотова-Риббентропа в августе 1939 года».[985] Затем, на московской встрече министров иностранных дел в октябре, русские озадачили и встревожили американских делегатов своим одобрением возможных дальнейших действий на средиземноморском театре, направленных на более серьёзные инвестиции в Италию, а может быть, и на Балканы. В начале ноября военный атташе США в московском посольстве направил в Военный департамент сообщение, которое Стимсон охарактеризовал как «внесшее смуту в наши ряды, предположив, что русские не так уж сильно заинтересованы в „Оверлорде“ [новое кодовое название для нападения через Канал], как это было раньше».[986] Возможно, Сталин наконец-то достиг той точки, которую предвидели и боялись многие американские аналитики: он больше не нуждался в помощи Запада и фактически предпочитал, чтобы британцы и американцы вообще не лезли в Европу. «Если Германия рухнет до того, как демократические страны смогут внести важный военный вклад на европейском континенте, — предупреждал один из аналитиков Госдепартамента, — народы Европы не без оснований будут считать, что войну выиграли только русские. В таких условиях престиж Советского Союза будет настолько велик, что Великобритании и Соединенным Штатам будет трудно успешно противостоять любой линии политики, которую может избрать Кремль».[987]

Какой может быть эта политика? Не зная о своих намерениях союзникам, Сталин кое-что сообщил югославскому коммунисту Иосипу Броз Тито: «Эта война не такая, как в прошлом», — сказал Сталин. «Тот, кто оккупирует территорию, навязывает и свою социальную систему. Каждый навязывает свой строй, насколько может дотянуться его армия. Иначе и быть не может».[988] Успешная под Сталинградом и победоносная под Курском, на исходе 1943 года сталинская Красная армия собиралась раз и навсегда вытеснить вермахт из Советского Союза и была готова пересечь советскую границу и войти в Европу. За несколько месяцев до этого Уильям Буллит предупредил Рузвельта, что Сталин намерен дойти «до запада, вплоть до Рейна, а возможно, и дальше».[989] Неготовность Америки, медленные темпы мобилизации в Соединенных Штатах, неоднократное подчинение Рузвельта просьбам Черчилля отложить второй фронт, отвлекающие факторы в Средиземноморье и на Тихом океане — все это в конечном итоге могло означать, что большая часть Европы будет потеряна для Советов ещё до того, как у британцев и американцев появится шанс отвоевать её у немцев.

В Тегеране Рузвельту наконец представится шанс помериться силами с человеком, который, казалось, был на грани того, чтобы запереть всю Европу в своих объятиях. Ещё до того, как Америка полностью вступит в войну, американский президент должен будет начать процесс подготовки к послевоенному миру, который уже зарождался.

18. Война машин

Самое важное в этой войне — машины… Соединенные Штаты…это страна машин.

— Иосиф Сталин, Тегеранская конференция, 1943 г.

«Я не вижу большого будущего для американцев», — заявил Адольф Гитлер своим приближенным после нападения на Перл-Харбор. «Это разложившаяся страна. И у них есть расовая проблема, и проблема социального неравенства… Американское общество [наполовину] иудаизировано, а на другую половину — негритянское. Как можно ожидать, что такое государство удержится вместе — страна, где все построено на долларе». Министр иностранных дел Гитлера Иоахим фон Риббентроп более трезво оценивал возможные последствия американской воинственности. В декабре 1941 года он предупредил Гитлера: «У нас есть всего один год, чтобы отрезать Россию от американских поставок… Если нам это не удастся и потенциал боеприпасов Соединенных Штатов соединится с потенциалом живой силы русских, война вступит в фазу, в которой мы сможем выиграть её лишь с трудом». Более чем за год до этого адмирал Ямамото высказал то же самое Фумимаро Коное, когда тот предсказал, что японские силы будут действовать в полную силу в течение шести месяцев, но у него «нет абсолютно никакой уверенности в том, что будет второй или третий год».[990]

Риббентроп и Ямамото осветили три фундаментальных фактора, определяющих исход войны, и намекнули на их сложное взаимодействие: время, люди и материальные средства. Время было самым опасным врагом держав Оси. В то же время время было четвертым и самым мощным партнером в Великом союзе. И Германия, и Япония связывали свои надежды на победу с короткой войной. Обе державы сформулировали свои стратегии и создали свои силовые структуры, исходя из этой предпосылки. Гитлер создал высокомеханизированные, но относительно небольшие танковые войска вермахта для ведения блицкрига — концепции, суть которой заключалась в том, чтобы лишить противника времени, одержать быстрые победы до того, как его противники успеют собрать свои ресурсы, до того, как они смогут наложить на Германию болезненное бремя полной экономической мобилизации и превратить войну в такую затяжную битву на истощение, которая привела к краху кайзеровский режим в 1918 году. Япония, поскольку она была гораздо менее обеспечена экономически, чем Германия, по аналогичным, но ещё более веским причинам в 1930-е годы урезала свои другие службы, чтобы собрать сложную военно-морскую авиацию, на которую она рассчитывала, чтобы нанести нокаутирующий удар одним ударом, как она пыталась сделать в Перл-Харборе. Если бы этот первый удар не свалил американцев в начальном раунде войны, надвигалась катастрофа. Япония была ещё менее подготовлена, чем Германия, к тому, чтобы выдержать продолжительный контрудар противника с практически безграничным промышленным потенциалом.

Отсюда и решающая роль людей — особенно русских, стойких советских солдат, которые остановили вермахт перед Москвой в конце 1941 года и сорвали немецкое наступление в жестоком Сталинграде годом позже. Ошеломляющие человеческие жертвы советских солдат — более трех миллионов человек погибли, умерли или попали в плен только в 1941 году — в свою очередь принесли американцам драгоценное, решающее время, время для накопления оружия и машин, которые могли бы обеспечить победу союзников. Теперь, когда русские были избиты, но все ещё удерживали позиции, надежды союзников, по словам британского лорда Бивербрука, полностью возлагались на «огромные возможности американской промышленности».[991] Однако с началом 1942 года эти возможности ещё не стали реальностью. Смогут ли американцы воспользоваться возможностью, которую им предоставили русские? И смогут ли они сделать это вовремя, чтобы изменить ситуацию?

Даже в ослабленном состоянии депрессии американская экономика была грозным, хотя и дремлющим чудовищем. В 1938 году, последнем полном году мирного времени и году, когда рецессия Рузвельта особенно сильно ослабила американское производство, национальный доход в США, тем не менее, почти вдвое превышал совокупный национальный доход Германии, Японии и Италии. В тот же год депрессии американская сталь по объему производства превзошла немецкую, а американские угольщики подняли из земли почти вдвое больше тонн, чем их немецкие коллеги. Автомобилестроение, характерная для двадцатого века отрасль с высокой массой производства и важнейший фактор военного успеха в эпоху механизированных войн, наглядно проиллюстрировало дикое асимметричное преимущество в экономических ресурсах, которым обладала Америка. В 1937 году американские автопроизводители выпустили 4,8 миллиона автомобилей; в том же году Германия произвела 331 000 машин, а Япония — всего 26 000.[992]

У Америки были и другие преимущества. Как ни парадоксально, одним из них стала сама Великая депрессия, о чём свидетельствует сравнение с Первой мировой войной. В ту войну Соединенные Штаты вступили в 1917 году с полностью занятой гражданской экономикой. Создание армии из числа уже занятых рабочих и перевод фабрик и кузниц с гражданского на военное производство были, соответственно, медленным и мучительным процессом, который так и не был доведен до конца. Соединенные Штаты собрали лишь двухмиллионную Американскую экспедиционную армию и смогли ввести её во Францию только в самом конце 1918 года; британцы и французы тем временем поставляли большую часть кораблей, самолетов и артиллерии. Но в 1940 году, после более чем десятилетней депрессии, ситуация была иной. К моменту падения Франции почти девять миллионов рабочих не имели работы, и даже после нападения на Перл-Харбор три миллиона оставались безработными. Огромные резервуары физического производственного потенциала, включая заводы, тяжелую строительную технику, станки, электростанции, грузовики, локомотивы и железнодорожные вагоны, также оставались неиспользованными. Средняя загрузка заводов составляла около сорока часов в неделю. Только на автомобильных заводах простаивало до 50 процентов мощностей. Теперь, когда военный кризис привлек внимание к падающей американской экономике, все эти бездействующие ресурсы можно было быстро направить на военные нужды с минимальными нарушениями в мирной жизни. В этом смысле война не только спасла американскую экономику от Депрессии; не менее важно и то, что Депрессия, в свою очередь, подготовила экономику к феноменально быстрому переходу на военное производство. Более того, Соединенные Штаты обладали практически самодостаточной континентальной экономикой, а огромный американский промышленный центр находился в безопасном отдалении от угрозы вторжения или бомбардировок. Одинокие среди воюющих государств, Соединенные Штаты были богатым и уникально привилегированным убежищем, где экономическая мобилизация могла проходить без проблем со снабжением, в безопасности от вражеского преследования, а значит, с максимальной эффективностью. Таким образом, страна, где, по мнению Гитлера, все строилось на долларе, была способна, по крайней мере теоретически, продемонстрировать, сколько оружия может создать доллар и как быстро. Смогут ли американцы это сделать?

«Нам и другим Объединенным нациям будет недостаточно производить боеприпасы, незначительно превосходящие немецкие, японские и итальянские», — заявил Рузвельт конгрессу в январе 1942 года. «Превосходство Объединенных Наций в боеприпасах и кораблях должно быть подавляющим… сокрушительное превосходство в технике на любом театре мировой войны». Далее Рузвельт поставил головокружительно амбициозные производственные цели: 60 000 самолетов в 1942 году и ещё 125 000 в 1943 году; 120 000 танков за тот же период; 55 000 зенитных орудий; 16 миллионов тонн торгового флота дедвейтом. В то же время он предупредил, что в какой-то момент гражданское потребление может уступить необходимости военного производства. Этот момент может быть ближе, чем многие думают. «Я был немного потрясен, — сказал он журналистам в день открытия 1942 года, — узнав, что так много нашей продукции все ещё идет на гражданские нужды».[993]

Дональд Нельсон, глава одного из главных мобилизационных агентств, был не единственным человеком, который был «поражен и встревожен», услышав цифры Рузвельта. «Он ошеломил нас», — вспоминает Нельсон. «Никто из наших производственников не думал, что такой объем возможен… Мы думали, что о целях, поставленных президентом, не может быть и речи». Нельсон был особенно обеспокоен угрозой, которую военная программа представляла для уровня жизни гражданского населения. И все же в «потрясающих», по мнению Нельсона, планах Рузвельта по военному производству была глубокая стратегическая логика. Часть этой логики лежала в сфере психологической войны. «Я считаю, что эти цифры покажут нашим врагам, с чем они сталкиваются, — говорил Рузвельт. Немцы и японцы будут запуганы поистине чудовищным видением кошмарной войны экономик, которой они больше всего боялись». Именно поэтому, объяснил президент скептически настроенному Нельсону, «я хочу обнародовать эти цифры».[994]

Призыв президента к «сокрушительному превосходству техники» имел и более глубокое обоснование, которое проистекало из проницательного расчета сравнительных преимуществ Америки в современной войне, а также политических опасностей и экономических возможностей, которые представляла собой американская воинственность на внутреннем фронте. Благодаря благоприятным временным и географическим условиям Соединенные Штаты могли выбрать войну машин, а не людей. Замена материального производства и технологий на рабочую силу была сутью «арсенала демократии» или стратегии короткой войны в период нейтралитета. Эта же стратегическая доктрина продолжала настойчиво звучать в американском планировании и после Перл-Харбора. Расходование моторов и металла, а не плоти и крови было наименее затратным путем, которым американцы могли идти к победе. Это был путь, который потребовал бы наименьшего количества жизней американцев, оставив большую часть боевых действий на поле боя другим, пока американцы трудились на производственных линиях. Это был наименьший риск отвратить общественность от участия в военных действиях. Этот путь естественным образом открывался перед президентом, который годами пытался убедить скептически настроенную общественность в своей роли в международном порядке и который даже сейчас беспокоился, что если он попросит своих соотечественников нести слишком большое бремя жертв, то это может вызвать резкую изоляционистскую реакцию. Стратегия «подавляющего» материального превосходства также открывала дорогу, которая вела за пределы военной победы к другим особенно заманчивым целям: окончанию депрессии, оживлению американской экономики и позиционированию Соединенных Штатов для осуществления беспрецедентной международной экономической мощи по окончании войны. Возможно, такое видение не было полностью сформировано в сознании Рузвельта в начале 1942 года, но оно соответствовало его политике в период нейтралитета, и его возможности были скрыты как в принятой им военной стратегии, так и в намеченной им программе мобилизации. Со временем все последствия этого специфически американского способа ведения войны проявятся гораздо отчетливее. Девятнадцать сорок два года, таким образом, были годом, который распахнулся, как ворота в будущее. Выбор, сделанный в тот момент, окажет глубокое влияние на ход боевых действий, на облик американского общества во время и после войны, а также на судьбу всего послевоенного мира.

КАК «НОВОМУ КУРСУ» пришлось изобретать аппарат современного американского государства в разгар кризиса депрессии, так и Рузвельту пришлось создавать военную администрацию из лоскутного мобилизационного механизма, собранного во время периода американского нейтралитета. Жалкая неприспособленность Управления по управлению производством к организации такой мощной военной экономики, которую представлял себе Рузвельт, была наглядно продемонстрирована 5 января 1942 года, когда глава OPM Уильям Кнудсен собрал полный зал бизнесменов, зачитал список необходимых военных товаров и попросил добровольцев их произвести.[995] Однако даже сейчас пугающие логистические сложности мобилизации многомиллиардной экономики, щекотливые политические трудности примирения всех заинтересованных сторон и склонность Рузвельта к административной расточительности — все это способствовало появлению в значительной степени разрозненного, плохо сформулированного набора мобилизационных агентств с пересекающимися, а иногда и противоречащими друг другу задачами. Подражая административной пролиферации «Нового курса», появилось множество новых военных бюрократий, вызывающих недоумение. В январе 1942 года на смену Национальному совету по военному труду (National War Labor Board, NWLB), обладавшему полномочиями вводить обязательный арбитраж и даже требовать захвата заводов, участвовавших в забастовке, пришёл Национальный совет по оборонной посреднической деятельности. В апреле 1942 года появилась Комиссия по трудовым ресурсам войны — новое агентство, которому было поручено распределять рабочих между гражданскими и военными нуждами, но которое фактически лишилось права голоса в вопросах трудовых отношений, которые были прерогативой NWLB, и в вопросах отсрочек от призыва на военную службу, назначение которых оставалось прерогативой полуавтономной системы избирательной службы. Совет по приоритетам и распределению поставок, а также незадачливый Офис по управлению производством исчезли в составе Совета по военному производству (WPB), созданного в январе 1942 года и возглавленного бывшим руководителем компании Sears, Roebuck Дональдом Нельсоном.

Нельсон был приветлив, медлителен и примирителен. Он проработал в Sears тридцать лет и дослужился до председателя исполнительного комитета гигантской розничной сети. Он любил хвастаться репортерам, что в своё время редактировал самое тиражное издание в Америке — каталог Sears, Roebuck. Он также был преданным государственным служащим и любимцем «новых курсовиков», «единственным ведущим бизнесменом, — говорил журналист И. Ф. Стоун, — готовым отстаивать права трудящихся… торгуясь так же решительно при покупке для своей страны, как и при покупке для своей компании».[996]

Теоретически WPB должен был стать суперведомством, созданным по образцу Военно-промышленного совета Первой мировой войны. Но на практике полномочия Нельсона оказались куда менее грозными, чем на бумаге (как, собственно, и в случае с WIB во время предыдущей войны). Его полномочия не распространялись на вопросы труда и рабочей силы. Управление по управлению ценами (OPA) сохранило полномочия по ценам. Что особенно показательно, старые военные и военно-морские закупочные бюро — армейские силы обслуживания, армейские ВВС, Морская комиссия США (которая заключала контракты на грузовые суда) и несколько военно-морских агентств в составе Управления закупок и материального обеспечения — отказались отказаться от полномочий по размещению контрактов.

Эти нехитрые договоренности имели далеко идущие последствия. Предполагалось, что WPB — гражданское агентство, и Нельсон считал себя защитником гражданских лиц, другом потребителей, которым он долгое время служил в Sears, и покровителем рабочих и малого бизнеса. Но сохранение за армией и флотом права заключать окончательные контракты, естественно, оставляло преобладающую власть в руках военных. Мягкотелый Нельсон оказался не в ладах с единодушными воинами, преданными идее нагнетания обстановки в рамках военной производственной программы. Заместитель министра армии Роберт Паттерсон носил ремень, снятый с тела немецкого солдата, которого он убил в 1918 году. Он проводил свой досуг на ферме площадью семьдесят акров прямо через реку Гудзон от Вест-Пойнта, где был частым и почтительным гостем. Паттерсон был не из тех людей, которые могли бы подчиниться курящему трубку, нажимающему на карандаш, бывшему продавцу почтовых заказов в WPB. Генерал-лейтенант Брехон Б. Сомервелл, бесцеремонный и отточенный профессиональный военный, руководивший Силами обслуживания армии, был выкроен из той же ткани, что и Паттерсон. Орденоносный герой битвы при Мёз-Аргонне в 1918 году, он был человеком, в котором в равной степени сочетались организаторский гений и олимпийское высокомерие. По мнению Сомервелла, все гражданские военные ведомства были не более и не менее чем попыткой «Генри Уоллеса и левых захватить страну».[997]

Военные закупщики по понятным причинам предпочитали иметь дело со знакомыми и надежными крупными производителями. Быстро сформировалась схема, при которой львиную долю военных контрактов получали самые крупные корпорации, включая Ford, U.S. Steel, General Electric и DuPont. Только General Motors поставляла десятую часть всей американской военной продукции. Более двух третей основных военных контрактов достались всего сотне фирм. На тридцать три крупнейшие корпорации приходилась половина всех военных контрактов.[998] В июне 1942 года Конгресс попытался изменить эту тенденцию, создав Корпорацию малых военных заводов (SWPC), которая должна была предоставить оборотный капитал малым предприятиям и иным образом облегчить их усилия по получению военных контрактов. Но SWPC не добилась особых успехов перед лицом непреклонного заявления Сомервелла о том, что «все мелкие заводы страны не смогут обеспечить однодневную потребность в боеприпасах». Таким образом, война сделала крупнейшие корпорации страны ещё крупнее, а также значительно богаче. Система военных заказов усилила тенденцию к олигополии в крупных секторах американской промышленности. В 1939 году на долю фирм, в которых работало менее ста человек, приходилось 26 процентов от общего числа занятых в обрабатывающей промышленности, а к концу войны — только 19 процентов. Прибыль корпораций после уплаты налогов выросла — с 6,4 миллиарда долларов в 1940 году до почти 11 миллиардов долларов в 1944 году. Все это не беспокоило военное руководство. «Если вы собираетесь начать войну или готовиться к ней в капиталистической стране, — размышлял Генри Стимсон, — вы должны позволить бизнесу делать деньги из этого процесса, иначе бизнес не будет работать». Роберт Паттерсон отмахнулся от критики политики военного министерства в пользу крупного бизнеса, заявив, что «мы должны были принять промышленную Америку такой, какой мы её нашли». Историк Ричард Поленберг язвительно замечает, что «он мог бы добавить, что они ни в коем случае не оставили промышленную Америку такой, какой нашли». В конце войны, когда по бросовым ценам были проданы финансируемые правительством заводы и оборудование на сумму около 17 миллиардов долларов, две трети из них оказались в руках всего восьмидесяти семи компаний.[999]

После нескольких месяцев проб и ошибок к концу 1942 года правительство разработало ряд мер, призванных поднять экономику на военные рельсы. В используемых методах были элементы командования и принуждения, а иногда и примеры прямого государственного давления, но по большей части администрация старалась, когда это было возможно, использовать пряник, а не кнут — полагаться на добровольные методы, налоговые льготы, финансовые преференции и рыночные механизмы, а не на голый кулак государственной власти. Если же кулак приходилось пускать в ход, то обычно это делалось как можно дальше «вверх по течению» производственного процесса — например, путем создания стимулов в налоговом кодексе, распределения сырья и транспортных приоритетов, а не путем захвата цехов или железных дорог. Иногда правительство все же прибегало к прямому захвату промышленных и транспортных объектов, но всегда временно и только в случае крайней необходимости. В этом военная мобилизация напоминала сам «Новый курс», который, несмотря на периодические диктаты, предпочитал по возможности действовать косвенно и искусно, изобретательно объединяя частную и государственную сферы, а не грубо смыкая руки государственной власти над свободным рынком.

Однако между экономической политикой «Нового курса» и политикой военной администрации было одно огромное различие. Высшими целями первой были экономическая безопасность и социальное равенство — стабильность, а не экспансия. Главными целями второй были производство и ещё больше производства — расширение, а не стабильность. Результатом стало гораздо более прямое вмешательство государства в рыночные отношения в военное время, чем когда-либо пытался осуществить «Новый курс», но при этом был создан благоприятный для бизнеса экономический климат, немыслимый в конфронтационные дни 1930-х годов. Многим ветеранам «Нового курса», таким как Гарольд Икес, Леон Хендерсон и Элеонора Рузвельт, казалось, что реформаторский дух депрессивного десятилетия стал одной из первых жертв войны.

Например, налоговое законодательство, принятое в 1940 году, начало подпитывать двигатели военной экономики и стало своего рода шаблоном для политики военного времени, поскольку в нём использовались стимулы, а не принуждение, чтобы подтолкнуть промышленность страны к переходу на военные рельсы. Закон был направлен на стимулирование переоснащения промышленности для военного производства, позволяя полностью амортизировать инвестиции в военные заводы и оборудование в течение пяти лет, что давало возможность укрыть прибыль, которая в противном случае облагалась бы налогом. Некоторым наблюдателям этот простой, но мощный механизм показался неоправданно щедрым по отношению к бизнесу. «Это отказ от передовых принципов „Нового курса“», — писал в своём дневнике Гарольд Икес. «Мне кажется недопустимым позволять частным лицам использовать государственный капитал для получения гарантированной прибыли».[1000] Если новое налоговое законодательство оскорбило чувства «Нового курса», то худшее было ещё впереди. Когда частный капитал не мог воспользоваться налоговыми льготами, Финансовая корпорация реконструкции была готова предоставить государственные займы на необходимое расширение производства. В качестве дополнительного поощрения Рузвельт приказал Министерству юстиции ослабить антимонопольное преследование. В рамках, возможно, самой сладкой сделки из всех, агентства по военным закупкам заключали контракты по принципу «затраты плюс», предоставляя железные гарантии прибыли, о которой не мог мечтать даже самый скупой монополист.

Деньги на оборону не были проблемой. Если уж на то пошло, то главной проблемой правительства в военное время было не слишком мало денег, а слишком много. Борьба с инфляцией, а не поиск средств, стала главной задачей. Одним из очевидных способов преодоления так называемого инфляционного разрыва во время Второй мировой войны было нормирование определенных товаров и введение законодательного ограничения на рост зарплат и цен, но это было предсказуемо грязным делом, чреватым политическими и административными трудностями. Другим и гораздо более простым методом, хотя и не лишённым своих политических обязательств, была конфискация избыточных доходов населения путем налогообложения или их стерилизация на время войны с помощью программы принудительного сбережения. Администрация Рузвельта использовала сочетание всех этих методов, но по возможности применяла добровольные средства и старалась в меру своих возможностей смягчить остроту тех неизбежных принудительных мер, которые она была вынуждена принимать, например, более жесткой налоговой политики.

Закон о доходах 1942 года предусматривал введение новых подоходных налогов с физических лиц на сумму около 7 миллиардов долларов, что практически удваивало федеральное налоговое бремя. Закон наполнил хранилища казначейства и впитал, по крайней мере, часть потенциально инфляционной покупательной способности. Кроме того, он навсегда изменил американскую налоговую систему. До начала войны не более четырех миллионов американцев были обязаны подавать налоговые декларации. Все те, чей доход был ниже базового уровня освобождения от налогов в пятнадцать сотен долларов (подавляющее большинство наемных работников, так как средний доход в 1939 году составлял всего 1231 доллар), не платили ничего. В зависимости от брака и семейного положения, люди с доходом до четырех тысяч долларов (около 70 процентов всех домохозяйств в 1930-х годах не достигали этого уровня) облагались федеральным подоходным налогом, но по ставке, не превышающей 4 процентов. Несмотря на предполагаемую фискальную распущенность «Нового курса», для всех американцев, кроме немногих плутократов, довоенная федеральная налоговая система была совершенно неактуальной или, в крайнем случае, незначительной неприятностью. Теперь все изменилось, причём навсегда. Снизив размер личного освобождения от налогов до 624 долларов, закон 1942 года сразу же привлек в систему тринадцать миллионов новых налогоплательщиков. Растущая занятость и увеличивающиеся доходы вскоре привлекли в налоговую сеть ещё миллионы. К концу войны 42,6 миллиона американцев платили личные подоходные налоги по ставкам от 6 до 94 процентов. В совокупности физические лица впервые стали платить больше подоходных налогов, чем корпорации, и эта тенденция сохранилась и даже укрепилась в послевоенные годы. А с 1943 года они платили на работе, благодаря новой системе удержания, в соответствии с которой работодатели становились сборщиками налогов и вычитали их из зарплаты — ещё одна особенность налогового режима военного времени, которая стала постоянной частью удивительно покладистой «культуры налогоплательщика» в Америке.[1001]

Администрация предприняла несколько шагов, чтобы облегчить боль от этих непривычных сборов. Чтобы избежать двойного налогового удара, когда в 1943 году вступит в силу новая система удержаний, она простила большинство налогов, причитающихся за 1942 год.[1002] Она взывала к патриотизму с помощью специально заказанного Ирвингом Берлином джингла «Я сегодня заплатил подоходный налог», который бесконечно транслировался сотнями радиостанций:

Вы видите эти бомбардировщики в небе

Рокфеллер помогал их строить, и я тоже

я заплатил сегодня подоходный налог.[1003]

Несмотря на столь патриотические эмоции и безупречную обоснованность принципа оплаты как можно большей части войны за счет текущих налогов, страна упорно сопротивлялась дальнейшему повышению налогов. Когда в 1943 году Рузвельт потребовал 10,5 миллиардов долларов дополнительных налоговых поступлений, Конгресс представил ему закон, который позволил собрать только 2 миллиарда долларов. Закон о доходах 1943 года также содержал столько льгот, направленных на удовлетворение особых интересов, что Рузвельт наложил на него жесткое вето. Он осудил законопроект, назвав его «не законопроектом о налогах, а законопроектом о налоговых льготах, предоставляющим льготы не нуждающимся, а жадным».[1004] Конгресс принял законопроект, преодолев вето президента — впервые в американской истории закон о доходах был принят без одобрения президента, и это был один из нескольких случаев за время войны, когда Конгресс не подчинился воле президента.

В итоге Соединенные Штаты покрыли около 45 процентов расходов на войну в размере 304 миллиардов долларов за счет текущего налогообложения. Это было намного больше, чем в Гражданской или Первой мировой войне, но заметно меньше, чем в Англии (53 %), Канаде (55 %) или Германии (48 %).[1005] Заемные средства покрыли оставшуюся часть военного счета. Некоторые правительственные чиновники, помня об истерии и запугивании, сопровождавших кампании по продаже облигаций времен Первой мировой войны, выступали за принудительный план сбережений путем обязательной покупки облигаций, но Рузвельт и министр финансов Моргентау, как правило, предпочитали добровольную программу. Моргентау особенно предпочитал облигации малого номинала серии Е, зарегистрированные на имя предъявителя и, следовательно, заменяемые в случае утери (важная особенность в бешено мобильном обществе, которым была Америка военного времени). Как и налоги, продажа облигаций одновременно приносила доход казне и поглощала покупательную способность, помогая сдерживать инфляцию. Моргентау видел в облигациях и другие достоинства. Не должно было быть «никаких квот… никакой истерии… никакой истерии… никакой ненависти или страха», — говорил Моргентау, но, тем не менее, он настаивал на том, что продажа облигаций может быть использована «для продажи войны, а не наоборот». Он представлял себе массовые кампании по продаже облигаций как «острие копья для того, чтобы заинтересовать людей в войне», повод для патриотических демонстраций, которые искоренят изоляционистское безразличие и «сделают страну настроенной на войну». Артисты и звезды эстрады, от концертирующего скрипача Иегуди Менухина до кинозвезды Бетти Грейбл, участвовали в продаже облигаций и в процессе пропаганды войны. С финансовой точки зрения результаты были неоднозначными. Объем государственных займов военного времени составил около 200 миллиардов долларов, но лишь четверть этой суммы была извлечена из карманов индивидуальных покупателей облигаций. Остальная часть поступила в хранилища банков и других финансовых институтов, которые к концу войны держали миллиарды долларов монетизируемых государственных бумаг, создавая основу для взрывного послевоенного роста денежной массы. Только коммерческие банки увеличили свои запасы казначейских облигаций с менее чем 1 миллиарда долларов в 1941 году до более чем 24 миллиардов долларов в 1945 году.[1006]

В ТО ВРЕМЯ КАК деньги начали поступать в казну, из военных закупочных бюро хлынул поток контрактов — более чем на 100 миллиардов долларов за первые шесть месяцев 1942 года, что превышало стоимость всей продукции, произведенной нацией в 1941 году. Стремясь достичь амбициозных целей, поставленных президентом, офицеры по закупкам дали волю своему воображению, отказались от любых остатков управленческой дисциплины и потеряли всякое представление о более широком контексте, в котором они действовали. Заказы на военные закупки превратились в охотничьи лицензии, развязав бешеную конкуренцию за материалы и рабочую силу в джунглях рынка. Подрядчики разбушевались в жестокой борьбе за скудные ресурсы. Производители грузовых судов сжирали запасы стали, срывая строительство военных кораблей. Военно-морские агенты по закупкам грабили заводы по сборке самолетов. Литейные заводы по производству локомотивов перешли на выпуск танков, в то время как локомотивы были гораздо более необходимы. Если строительство не прекращалось совсем, оно могло закончиться бесполезным растрачиванием средств. Например, производитель, заключивший контракт на изготовление ста тысяч грузовиков, мог поставить двадцать пять тысяч готовых машин, но поскольку авиационные и танковые заводы экспроприировали шины и свечи зажигания, оставшиеся семьдесят пять тысяч грузовиков остались недостроенными и непригодными для использования, а тем временем впустую и преступно простаивали миллионы тонн стали, из которой можно было построить десятки грузовых кораблей или сделать миллиарды патронов. В то же время военнослужащие, проходящие обучение, бросали камни в гранатометы и использовали петарды для имитации дефицитных боевых патронов, которые необходимо было тщательно беречь для поля боя.[1007]

Летом 1942 года экономисты, работавшие под руководством Саймона Кузнеца в WPB, трудились над тем, чтобы привнести немного реализма в программу вооружений. 140-страничный отчет Кузнеца, в котором рекомендовалось значительно сократить и замедлить военные закупки, попал на стол генерала Сомервелла поздно вечером в субботу 8 сентября 1942 года, разжег так называемый «спор о целесообразности». Предсказуемый гнев Сомервелла, несомненно, усугубленный часом и днём прибытия отчета, разразился яростью. В рукописном ответе, направленном в WPB, он с усмешкой заявил, что анализ экономистов — не что иное, как «бессвязная масса слов», которую следует «тщательно скрывать от глаз вдумчивых людей». Кузнец ответил, что Сомервелл «занимает страусиную позицию, когда устанавливаются цели, вероятность достижения которых выше». Часть письма Кузнеца стала достоянием общественности, когда обозреватель Дрю Пирсон начал раздувать противостояние как схватку до победного конца между гражданскими и военными чиновниками. Невозможно было отрицать угрозу, которую представляла для уровня жизни гражданских лиц раздутая программа военных закупок. Только армия размещала заказы на четверть миллиарда пар брюк, 250 миллионов пар нижнего белья и полмиллиарда носков. По одной из оценок, выполнение всех заказов армии и флота сократило бы потребление гражданской одежды до 60 процентов от уровня 1932 года, самого мрачного года Депрессии. Вице-президент Генри Уоллес был не одинок, задаваясь вопросом, «можно ли заставить общественность принять такое сокращение».[1008]

Разборки произошли в офисе Нельсона 6 октября 1942 года. Уоллес и глава OPA Леон Хендерсон выступали за гражданских против Паттерсона и Сомервелла за военных. Вспыхнули чувства, полетели горькие слова. «Если мы не можем вести войну на 90 миллиардов, — огрызался Хендерсон, — нам следует избавиться от нынешнего Объединенного командования и найти тех, кто сможет». В конце концов, именно Хендерсона отправили в отставку. Он ушёл в отставку в декабре, к большому огорчению приверженцев «Нового курса», став жертвой как своего столкновения с генералами, так и неизбежной непопулярности, которую он приобрел в качестве директора программы контроля над ценами. И. Ф. Стоун сокрушался, что уход Хендерсона ознаменовал «вторую фазу отступления „Нового курса“, как союз с крупным бизнесом в мае 1940 года ознаменовал первую».[1009] Но если гражданские лица WPB потеряли одного из своих паладинов, они все же одержали своего рода победу. В конце 1942 года Объединенный комитет начальников штабов согласился сократить свою программу закупок на 13 миллиардов долларов и продлить сроки производства многих товаров. Больше всего сокращений пришлось на сухопутные войска. Их прогнозируемая численность была сокращена на триста тысяч человек, а запланированный переход к полноценному обучению с боевыми патронами был отложен.[1010]

Спор о целесообразности стал поворотным пунктом в программе военной мобилизации. В конечном счете, он также способствовал пересмотру американской военной стратегии. Спор заставил признать тот факт, что даже огромная американская экономика не была свободна от законов дефицита и железной необходимости выбора. Разрешение спора способствовало появлению нового механизма распределения дефицитного сырья: Плана контролируемых материалов, объявленного в ноябре 1942 года. Вместо того чтобы позволять каждому отдельному подрядчику по своему усмотрению покупать критически важные материалы, взвинчивая цены и создавая заторы в производстве, новый план наделял основные государственные подрядные организации полномочиями распределять ключевые металлы — медь, алюминий и сталь — между своими поставщиками. Сама WPB должна была рассматривать конкурирующие претензии между этими крупными закупочными агентствами. Эта новая схема внесла определенный порядок в экономическую мобилизацию. Кроме того, она ещё больше укрепила позиции крупнейших подрядчиков, фаворитов военных и военно-морских бюро, сделав более трудным, чем когда-либо, для мелких производителей доступ к необходимым материалам на открытом рынке. План контролируемых материалов также сконцентрировал сложные вопросы о компромиссах на самом высоком политическом уровне, где они могли быть решены более оперативно и эффективно, хотя и не менее срочно, чем в обнимку с рынком. Именно по этой причине WPB оказалась под мучительным давлением в качестве кабины, где разгорались все противоречия между различными службами, между службами и гражданскими лицами, а также между конкурирующими экономическими секторами.

Рузвельт, как обычно, отреагировал на растущее давление на WPB в октябре 1942 года, создав ещё один мобилизационный орган — Управление экономической стабилизации, которое в мае 1943 года официально преобразовалось в Управление военной мобилизации (OWM). Каждый из них в свою очередь возглавил бывший сенатор от Южной Каролины и судья Верховного суда Джеймс Бирнс. В качестве грубой демонстрации порой бессердечных административных методов президента Нельсон узнал о назначении Бирнса из новостной ленты в своём офисе в WPB и предположил, что его увольняют. На самом деле Нельсон проработал в WPB до лета 1944 года, когда он наконец потерпел поражение в очередном противостоянии с генералами, на этот раз по поводу графика перестройки на гражданское производство.

Назначив Бирнса, Рузвельт открыто признал политическое измерение экономической мобилизации. Теперь главным препятствием на пути к эффективному производству признавалась не нехватка критических материалов, а кривая древесина человечества. Бирнс не был бизнесменом. У него не было ни опыта руководства, ни технических знаний. Но он был непревзойденным политическим оператором. Он начал свою долгую вашингтонскую карьеру в качестве протеже Вилы Бена Тиллмана, позорно расистского барона из Южной Каролины, и пользовался щедрым покровительством своего соратника по Южной Каролине Бернарда Баруха, серого знаменитого мультимиллионера Демократической партии. Избранный в Палату представителей в 1910 году и в Сенат в 1930-м, Бирнс к моменту вступления Рузвельта в должность президента полностью освоил столичные порядки и превратился в незаменимого лейтенанта «Нового курса» Рузвельта. Человек небольшого роста и с холодными сероголубыми глазами, он доминировал над другими людьми своим гипнотически пронизывающим взглядом. По-птичьи склоняя голову набок, он почти десять лет работал в коридорах и кабинетах Сената от имени Рузвельта, умело убеждая своих скептически настроенных южных коллег поддержать программу реформ президента. Наградой ему стало назначение в Верховный суд в 1941 году, но после того, как больше года просидел в том, что неугомонный Бирнс считал «мраморным мавзолеем» на Капитолийском холме, он оставил скамью подсудимых и устроился в качестве верховного военного мобилизатора в новом восточном крыле Белого дома. Расположение его кабинета служило, по словам одного из биографов, «мощным напоминанием о том, что он занимался президентским, а не бюрократическим бизнесом». «Ваше решение — это моё решение», — сказал ему Рузвельт. «Апелляции не будет. Для всех практических целей вы будете помощником президента», — так вскоре стали называть Бирнса.[1011] Хотя WPB продолжала существовать, её влияние ослабевало по мере того, как Бирнс превращал свой офис на восточном крыле в реальный командный центр мобилизационных усилий. К середине 1943 года Бирнс надежно держал в своих руках крупные рычаги экономической и политической власти. Спустя почти четыре года после вторжения Германии в Польшу и полтора года после Перл-Харбора американский мобилизационный механизм был наконец-то завершён.

Спор о целесообразности, приведший Бирнса на вершину власти на Потомаке, совпал с двумя другими событиями конца 1942 года: одно — вдоль Сены на севере Франции, другое — на замерзших берегах Волги, в глубине Советского Союза. Вместе эти события изменили саму природу мобилизационной программы, которой теперь руководил «помощник президента» Бирнс. 17 августа 1942 года Восьмая воздушная армия США совершила свой первый налет тяжелых бомбардировщиков на континентальную Европу. Эскадрилья из дюжины В–17 атаковала железнодорожные сортировочные станции близ Руана в низовьях реки Сены. Их бомбы нанесли минимальный ущерб, но само появление американских самолетов в воздухе над подконтрольной нацистам Европой ещё больше подогрело и без того неистовые амбиции сторонников воздушной войны. Вторым событием, имевшим гораздо более непосредственные последствия, стала Сталинградская битва — жестокое четырехмесячное испытание, в котором погибли десятки тысяч немецких и советских войск, прежде чем в феврале 1943 года измученные немцы наконец-то сдались. Сталинград, как и любая другая битва, стал поворотным пунктом гитлеровской войны. Она переломила ход восемнадцатимесячного русского наступления вермахта и позволила Советам перехватить инициативу. Сталинград не развеял все тревоги по поводу конечных военных и политических целей России, но он навсегда развеял сомнения в её способности выжить. В высших эшелонах американского правительства Сталинград также помог принять важнейшее стратегическое решение.

В основе маниакального безумия мобилизационных усилий первого года лежали предположения, заложенные в Программе победы 1941 года. Она предусматривала крах России и, как следствие, необходимость создания огромных американских сухопутных сил, состоящих из 215 дивизий. Практические ограничения на американское производство, которые обнажил спор о целесообразности, в сочетании с хрупким обещанием Руана успешной воздушной войны и убедительной демонстрацией Сталинградом русской стойкости, теперь заставили основательно пересмотреть предпосылки программы победы. В конце 1942 года армейские планировщики начали сокращать свои оценки будущих потребностей в войсках — сначала до ста дивизий, затем до девяноста, т. е. до цифры, которая к лету 1943 года была твёрдо утверждена в качестве верхнего предела потребностей армии. «Стратегической основой для такого вывода, — пишет официальный армейский историк Морис Матлофф, — отчасти была демонстрация советскими армиями своей способности сдержать немецкое наступление. Другим важным фактором, скрашивающим стратегическую картину, была улучшающаяся перспектива завоевания превосходства в воздухе над континентом. Эти события окончательно сделали устаревшими первоначальные оценки Программы Победы 1941 года». Экономической основой для этого вывода стало ощущение экономических ограничений, которые наложил спор о целесообразности. С так называемой «авантюрой с девяноста дивизиями» логика стратегии Рузвельта «арсенал демократии» полностью созрела. Американские военные планировщики теперь безвозвратно приняли концепцию войны машин, а не людей. Как пишет Мэтлофф, «Девяностодивизионная игра» закрепила основной американский стратегический принцип, который до конца 1942 года был надеждой, но все ещё несколько неуверенной: «что самым большим материальным активом, который Соединенные Штаты принесли коалиции во Второй мировой войне, был производственный потенциал их промышленности». Теперь Соединенные Штаты стремились иметь на вооружении не подавляющие по численности сухопутные войска, а относительно небольшие. Эти силы должны были рассчитывать на боевой вес не за счет массы живой силы, а за счет максимально возможной механизации и мобильности. Создание меньшей армии должно было компенсироваться созданием гигантской, тяжелой воздушной армии: бомбардировщики в фантастическом количестве, которые в конечном итоге должны были нести бомбы невообразимой разрушительной силы.[1012]

РЕШЕНИЕ О ДЕСЯТИ РАЗДЕЛЕНИЯХ, хотя и решило ключевой вопрос о размерах военного ведомства, которое создавала нация, принесло лишь частичное решение проблемы кадровой политики. Боги войны требовали людей, но какие именно люди были наиболее нужны, где и когда, в каком количестве и, что самое загадочное, в форме или в комбинезоне, с винтовкой или за станком — эти вопросы не находили простых ответов в первый год войны. Так же, и даже дольше, решался и смежный вопрос о том, в какой степени женская сила может занять место мужской, будь то в вооруженных силах или на производстве. Загадка трудовых ресурсов зеркально отражала недоумения, связанные с распределением материалов, но такое решение, как План контролируемых материалов, было не так легко навязать людям, как это было сделано с критическими металлами. Разделение обязанностей между Военной комиссией по трудовым ресурсам (ВКС) и Системой избирательной службы ещё больше усложняло ситуацию.

Согласно первоначальному Закону об избирательной службе 1940 года, было зарегистрировано около шестнадцати миллионов мужчин в возрасте от двадцати одного до тридцати шести лет. Поправки, внесенные в последующие два года, расширили возрастные рамки с восемнадцати до шестидесяти пяти лет, в результате чего к концу 1942 года было зарегистрировано около сорока трех миллионов человек. По любым меркам это был огромный кадровый резерв, с которым среди основных воюющих сторон могли соперничать только русские. Но военным не нужны были мужчины старше сорока пяти лет, и они предпочитали брать только тех, кому не исполнилось двадцати шести. Эти соображения мгновенно сократили число годных к военной службе до менее чем тридцати миллионов человек, и это число ещё больше уменьшилось, когда были учтены потребности гражданской рабочей силы, семейное положение, физические, умственные и образовательные отклонения. В первые месяцы войны все попытки разобраться в этих противоречивых требованиях приводили к путанице и компромиссам. Программам по призыву в армию и трудоустройству в промышленности явно не хватало координации, эффективности и, что особенно важно, справедливости.

Система избирательной службы установила правила классификации призывников: I категория — для тех, кто признан годным к военной службе, II — для тех, кто освобожден от службы по причине критического рода занятий, III — для тех, кто получил отсрочку по причине наличия иждивенцев, и IV — для мужчин, признанных физически или психически не годными. Право принимать решения о классификации и отсрочке от призыва принадлежало 6443 местным призывным комиссиям. Как и в Первую мировую войну, эта система была специально разработана для поддержания иллюзии местного контроля и демократического участия и, что не менее важно, для рассеивания ответственности. В случае возникновения разногласий, объяснял директор Избирательной службы Льюис Б. Херши, «6443 местных центра поглощают удар».[1013]

Споров было много. В состав советов входили местные добровольцы, видные и авторитетные мужчины, часто ветераны Первой мировой войны, которые должны были воплощать стандарты уважения и иерархии, принятые в их сообществе, и тем самым узаконивать власть советов. Они также могли отражать предрассудки своей общины: например, только в трех южных штатах (Вирджиния, Северная Каролина и Кентукки) чернокожим разрешалось входить в местные советы, и только 250 чернокожих работали во всей стране.[1014]

Самой важной и щекотливой функцией местного совета было предоставление отсрочек от военной службы. Вопреки позднейшим мифам, ни до, ни после Перл-Харбора молодые люди страны не шагали в унисон, чтобы ответить на призыв трубы. Отсрочки были желанными, и их распределение прослеживает примерный профиль моделей политической власти, расовых предрассудков и культурных ценностей в Америке военного времени.

Никакие отсрочки не вызывали больше споров, чем те, на которые претендовали отказники по соображениям совести. В Первую мировую войну только члены традиционных церквей мира (квакеры, братья и меннониты) освобождались от военной службы по соображениям совести. Закон об избирательной службе 1940 года определил значительно более широкие основания для освобождения; он освобождал от обязанности служить любого человека, «который в силу религиозной подготовки и убеждений по совести выступает против участия в войне в любой форме». Херши, который происходил из меннонитской семьи, но не был практикующим прихожанином, определил разрешительные правила для отказа от военной службы по соображениям совести: заявитель не должен доказывать принадлежность к традиционной мирной церкви, а только то, что его отказ основан на «религиозной подготовке и убеждениях». Так заявили о себе более семидесяти тысяч молодых людей. Система избирательной службы удовлетворила более половины этих заявлений и направила около двадцати пяти тысяч на нестроевую военную службу, а ещё двенадцать тысяч — на «альтернативную службу» в лагерях общественного обслуживания, подобных ССС, где они работали без оплаты на лесных работах, на строительстве дорог и в психиатрических больницах. Свидетели Иеговы, чье богословие заставляло их выступать против этой конкретной войны, но не против насилия в целом, создавали особенно острые проблемы для советов Херши, и около пяти тысяч Свидетелей оказались в тюрьме.[1015]

Конгресс ввел самую вопиющую отсрочку от призыва, когда поддался давлению все ещё сильного Фермерского блока и принял поправку Тайдингса в ноябре 1942 года, фактически освободив всех сельскохозяйственных рабочих от призыва. Таким образом, почти два миллиона фермерских рабочих работали мотыгами и лопатами за пределами досягаемости генерала Херши. Они составляли в три раза большую долю среди молодых людей в возрасте до двадцати шести лет, получивших отсрочку от призыва на промышленную работу, хотя по мере того, как становилась очевидной сила освобождения от работы, более четырех миллионов мужчин всех возрастов попросили и получили отсрочку от призыва на промышленную работу. «Списки основных профессий стали расти, — заключает один из авторитетных специалистов, — только в сфере ремонта и торговли насчитывалось тридцать четыре „основных“ профессии».[1016]

Положение чернокожих американцев ставило сложные проблемы справедливости. По настоянию чернокожих лидеров в Законе об избирательной службе было прописано, что «не должно быть дискриминации в отношении любого человека по признаку расы или цвета кожи». Но поскольку армия оставалась приверженной сегрегированным подразделениям, Херши проводил призыв по расовому принципу, обращаясь к чернокожей общине только тогда, когда требовалось довести до ума полностью чёрное подразделение. Такая практика выходила за рамки закона. Более того, поскольку армия также скептически относилась к отправке чернокожих в бой, было сформировано относительно немного чёрных подразделений. (Морская пехота поначалу отказывалась от всех чернокожих призывников, а флот принял лишь несколько человек в качестве мичманов). В результате, хотя чернокожие составляли 10,6 % населения, в начале 1943 года они составляли менее 6 % вооруженных сил. В то время как около трехсот тысяч одиноких чернокожих мужчин из группы 1–А остались не призванными, многие призывные комиссии южных штатов были вынуждены отправлять на индукцию женатых белых мужчин, и это неравенство вызвало горькое недовольство как в чёрных, так и в белых общинах юга. Сенатор от штата Миссисипи Теодор Бильбо жаловался Херши осенью 1942 года: «При населении, состоящем наполовину из негров и наполовину из белых……система, которую вы сейчас используете, привела к тому, что вы забираете всех белых, чтобы выполнить квоту, и оставляете подавляющее большинство негров дома».[1017] Женатые мужчины пользовались освобождением от первых призывов — по одной из оценок, это положение побудило 40 процентов двадцатиоднолетних, попавших в первую регистрацию в конце 1940 года, жениться в течение шести недель. В феврале 1942 года Херши заявил, что будет действовать, «исходя из предположения, что большинство недавних браков… могли быть заключены с целью уклонения от призыва». Отцы оказались ещё более неприкасаемыми, особенно те, у кого дети родились до Перл-Харбора. До начала 1944 года только 161 000 отцов, родившихся до Перл-Харбора, были призваны в армию. Ходила история о молодой паре, которая назвала своего ребёнка «Weatherstrip», потому что он уберег своего отца от призыва. Только в конце войны Херши окончательно отменил освобождение от службы для отцов, и в 1944 и 1945 годах почти миллион отцов были призваны в армию. К концу войны каждый пятый отец в возрасте от восемнадцати до тридцати семи лет был на действительной службе.[1018]

Многие молодые люди, охваченные патриотическим пылом, движимые юношеской страстью к приключениям или просто движимые желанием «выбрать, пока можешь», как гласил лозунг призыва на флот, действительно становились добровольцами (до конца 1942 года флот и морская пехота полагались исключительно на добровольцев). Но они шли на службу в таком непредсказуемом количестве и в таком бессистемном порядке, что добровольчество вызывало сомнения в концепции эффективного использования рабочей силы. Вербовщики армии и флота привлекали мужчин из всех слоев общества и иногда «припарковывали» их в кадетских учебных программах, как резерв на случай неопределенного будущего. Армейская программа специальной подготовки в период своего расцвета приняла 140 000 молодых людей. Военно-морская программа V–12 набирала семнадцатилетних юношей и отправляла их в колледж на два года, делая их непригодными к призыву по достижении восемнадцатилетнего возраста. В кадетской программе авиационного корпуса к концу войны участвовало около двухсот тысяч молодых людей, которые никогда не покидали дома. Такая практика без разбора истощала промышленный трудовой резерв, усложняла комплектование армии и вызывала вопросы о справедливости. Один из сотрудников Избирательной службы вспоминал о напряженной ситуации в своём районе Новой Англии, «когда отцы в возрасте около тридцати лет призывались из своих магазинов, гаражей и других предприятий. Присутствие в этом районе нескольких сотен трудоспособных студентов в военной форме создавало ситуацию, которую трудно описать».[1019]

Все эти хронические неравенства и несправедливости к концу 1942 года требовали исправления. Вслед за спором о целесообразности и в контексте закрепления решения девяноста отделов Рузвельт приказал прекратить все добровольные призывы и отменил освобождение от брака. 5 декабря он передал Систему избирательной службы под непосредственный контроль Комиссии по трудовым ресурсам войны Пола Макнатта — очевидный шаг к единой, скоординированной военно-гражданской кадровой политике, но встревоживший Херши и военное руководство. Передав в одни руки и пряник отсрочки, и кнут индукции, Рузвельт надеялся, что Макнатт сможет направить рабочую силу туда, где она будет использована наилучшим образом. С этой целью Макнатт в начале 1943 года объявил драконовский приказ «работай или сражайся». Самое удивительное, что он отменил отсрочки от призыва для отцов. Он ссылался на вполне обоснованную причину, согласно которой профессиональный статус должен быть более сильным фактором, определяющим распределение рабочей силы, чем семейное положение.

Но масштабная директива Макнатта определила политическую позицию, выходящую далеко за пределы того, с чем могли бы смириться организованный труд, «Дженерал Херши» или Конгресс. Его приказ «работай или борись» был практически мертв по прибытии. Херши совершил переворот. Приказ Макнатта заложил основу для противостояния между WMC и Системой избирательной службы, которое параллельно столкновению между военными и WPB. Херши, кадровый армейский офицер с манерами деревенского крестьянина, на самом деле был исключительно хитрым политическим бойцом. В Вашингтоне военного времени он впервые проявил свои навыки, которые сохранялись за ним на посту директора Системы избирательной службы в течение трех десятилетий, вплоть до вьетнамской эпохи — срок пребывания на посту высокопоставленного политического назначенца, вероятно, превышающий только сорокавосьмилетнее пребывание Дж. Эдгара Гувера на посту директора ФБР, и который, несомненно, затронул гораздо больше жизней. Теперь Херши напряг свои бюрократические мускулы, чтобы сорвать попытку Макнатта поставить WMC выше системы избирательной службы армии. Он категорически заявил Макнатту, что «я не буду передавать от вас приказ о классификации», тем самым аннулировав объявление WMC о том, что отцы должны сражаться. Хотя он сам ранее предлагал призвать отцов в армию и в конечном итоге забрал бы миллион из них, Херши хитростью поддержал законопроект Конгресса, принятый в декабре 1943 года, прямо защищающий их от военной службы, поскольку законопроект также содержал положения, сохраняющие за Херши первостепенную власть над военным призывом. Херши сражался с Макнаттом вничью. Кадровая политика оставалась разделенной между гражданскими и военными властями.

В 1943 году Херши приступил к призыву людей в соответствии с меньшими уровнями и измененными конфигурациями, намеченными в схеме девяноста дивизий: 7 700 000 для армии, из которых 2 миллиона теперь предназначались для военно-воздушных сил; 3 600 000 для флота, почти 500 000 из них — морская пехота. К концу 1943 года он был почти у цели: 7 500 000 в армии, 2 800 000 в военноморском флоте и морской пехоте. Почти каждая пятая семья — 18,1 процента — отдала в вооруженные силы хотя бы одного своего члена. В целом, по данным, более 16 миллионов мужчин и женщин служили в военной форме во время войны. Пересмотр закона об избирательной службе, принятый через неделю после Перл-Харбора, обязывал их служить «на время войны», и в среднем они служили почти три года. Для многих из них эти военные годы стали поворотным пунктом в их жизни, определяющим моментом, значение которого возраст не мог уменьшить, а воспоминания — затуманить.[1020]

Однако даже при таких уровнях американская армия, особенно как часть американской живой силы, вряд ли была бы могущественной: немного больше японской армии (5,5 миллиона к концу войны), немного меньше вермахта (6,1 миллиона) и меньше половины Красной армии (которую немцы оценивали в более чем 12 миллионов к 1945 году).[1021]

В ТО ВРЕМЯ КАК Херши наводил хоть какой-то порядок в военной части кадрового уравнения, в гражданской части продолжал царить хаос, близкий к хаосу. По мере того как в 1942 году быстро испарялись остатки безработных, рынки труда сильно сузились. Конкурентная борьба за все более дефицитную рабочую силу вытягивала женщин из их домов и фермеров из сельской местности в ревущее горло бурно развивающейся промышленной экономики. Нехватка рабочей силы заставляла рабочих переезжать с завода на завод, из города в город, даже из региона в регион в поисках более высокой зарплаты. Их неугомонная мобильность нарушала производственные графики, а головокружительно левитирующие зарплаты грозили запустить циклоническую инфляционную спираль. В связи с этим администрация искала способы как уменьшить текучесть рабочей силы, так и контролировать зарплаты и цены.

Приказ Макнатта «работай или сражайся», провалившийся в 1943 году, дал кратковременную публичную демонстрацию одной из схем регулирования труда, которая таилась под поверхностью со времен Перл-Харбора: всеобъемлющая политика национальной службы, которая наложила бы руку правительства на всех граждан и заставила бы их выполнять любую работу, которую сочтут необходимой. Другие страны принимали такие принудительные призывы в армию в военное время, и сами Соединенные Штаты экспериментировали со слабой версией такой политики в Первую мировую войну. Но принуждение к труду глубоко противоречило американскому характеру, и в любом случае годы депрессии помогли организованному профсоюзному движению приобрести такое политическое влияние, которое затрудняло навязывание таких радикальных мер. Профсоюзные лидеры и администрация Рузвельта предпочитали менее жесткие методы. План по трудоустройству на Западном побережье, разработанный осенью 1943 года и распространенный на другие регионы, позволил несколько снизить текучесть кадров за счет заключения контрактов только там, где была подтверждена возможность трудоустройства, и регулирования смены рабочих мест через центральную службу по трудоустройству. Но проблемы заработной платы и цен, а также исключительно острые вопросы прерогатив и добросовестности профсоюзов не находили однозначного решения.

В дни после нападения на Перл-Харбор все крупные профсоюзные лидеры послушно объявили об отказе от забастовок, демонстрируя желание играть государственную роль в военном кризисе, а также настороженность по отношению к своим членам и страх перед правительственными репрессиями, если они не наведут порядок в собственном доме. Накануне войны в рядах лейбористов было неспокойно. Как и в 1937 году, когда первый всплеск подлинного экономического подъема вызвал массовые кампании по организации профсоюзов в сталелитейной и автомобильной промышленности, так и в 1941 году процветание, вызванное войной, вызвало кампании по завершению незаконченного дела профсоюзного движения. Около двух миллионов рабочих провели в 1941 году более четырех тысяч забастовок, многие из которых были связаны с организационными вопросами. В апреле Ford наконец-то признал UAW; сталевары объединились в профсоюз Bethlehem Steel; International Harvester, Weyerhauser и Allis-Chalmers капитулировали перед CIO в течение этого последнего мирного года.

Несколько таких забастовок в 1941 году предупреждали о грядущих опасностях. Рабочие покинули завод Allis-Chalmers в Милуоки зимой 1940–41 годов как раз в тот момент, когда компания готовилась к выполнению контракта на 40 миллионов долларов по строительству турбин для военно-морских эсминцев — леденящее душу свидетельство того, что трудовые беспорядки способны сорвать программу перевооружения. Не менее зловещей и даже более драматичной по своим последствиям была июньская забастовка на заводе North American Aviation в Инглвуде, штат Калифорния. Ситуация на North American была запутанной, представляя собой мешанину юрисдикционных споров между организаторами CIO и AFL, пытавшимися примириться с тысячами новых рабочих, хлынувших в авиационную промышленность, с недовольством по поводу заработной платы и рабочих мест, а также с коммунистическими интригами.[1022] Но остановка работы, грозившая прекратить 25 процентов всего производства истребителей, была нетерпима для правительства, какими бы ни были причины. По настоянию секретаря Стимсона администрация взяла пример с североамериканских забастовщиков. Херши отменил их профессиональные отсрочки и пригрозил им немедленным призывом в ряды вооруженных сил. 9 июня 1941 года двадцать пять сотен солдат с примкнутыми штыками захватили североамериканский завод. Покоренные рабочие вскоре вернулись к своим токарным и сверлильным станкам. Но перспектива вновь и вновь подавлять труд под армейским кулаком была не из приятных. Не радовали и новые выходки Джона Л. Льюиса. Он продемонстрировал свою способность к озорству в 1941 году, когда призвал своих «Объединенных шахтеров» к общенациональной забастовке, чтобы обеспечить профсоюзный цех на так называемых шахтах, принадлежащих сталелитейным компаниям и исключенных из угольных соглашений 1930-х годов. После долгого, ожесточенного противостояния, на фоне растущей нехватки угля в зимнее время и горьких обличений Льюиса как предателя и саботажника, шахтеры наконец вернулись к работе — 7 декабря 1941 года.

В военное время у рабочих было два больших страха: что цены будут расти, а возможности рабочих вести переговоры о повышении зарплаты будут ограничены; и что великие промышленные профсоюзы, родившиеся в 1930-х годах, распадутся под тройным бременем давления со стороны руководства, враждебности общества и безразличия рабочих. Изоляционизм многих профсоюзных лидеров, включая, в частности, Льюиса, во многом объяснялся их воспоминаниями о неудачах профсоюзов во время Первой мировой войны, когда инфляция с лихвой поглотила все достижения рабочих в области заработной платы, а настроения гиперпатриотизма помогли руководству подавить мощные кампании AFL по привлечению членов, в частности, в сталелитейной промышленности.

В 1941 году ИТ-директор, в частности, был незрелым и нестабильным учреждением. Сама стремительность её роста привела к тому, что она превратилась в пустотелую организационную оболочку. Её штаб-квартира располагала лишь самым тонким аппаратом для управления далеко разбросанными и теперь очень мобильными членами, а во многих населенных пунктах она имела лишь небольшой штат сотрудников. Как этот молодой, неопытный профсоюз мог справиться с огромным демографическим всплеском, который захлестнул рабочие места страны в военное время? Лидеры CIO справедливо опасались, что миллионам новых рабочих, хлынувших через заводские ворота на пульсирующие военные заводы, не хватит той приверженности профсоюзу, которая сделала возможными исторические успехи 1930-х годов. На заводе North American Aviation в Инглвуде, штат Калифорния, работало так много «зелёных», впервые пришедших на производство, что смена смены, как говорят, напоминала школьный выпускной. Подросткам, женщинам, чернокожим, беженцам из «Пыльного чаша» и другим сельским мигрантам, которые сейчас толпились на своих первых промышленных рабочих местах, были чужды и неактуальны такие понятия, как солидарность рабочих, гарантии заработной платы, правила стажа, разница в оплате труда, коллективные переговоры, юрисдикционные границы, стюарды, процедуры рассмотрения жалоб и профсоюзное сознание — то есть все то, чем живут профсоюзы и что послужило причиной существования профсоюзного движения. В той бурно развивающейся, стабильно работающей и высокооплачиваемой среде, в которой оказались эти новые работники, кому нужен был профсоюз?

На этом фоне в первые месяцы 1942 года администрация предприняла три важных политических шага, затрагивающих труд. Столкнувшись с доказательствами растущей инфляции цен, OPA Леона Хендерсона объявило в апреле о введении общего регулирования максимальных цен, которое вскоре повсеместно, хотя и не всегда с любовью, стали называть «общим максимумом». Оно ограничило цены с марта. В качестве сопутствующей инициативы Национальный совет по военному труду в июле урегулировал спор о заработной плате с менее крупными сталелитейными компаниями — Вифлеемом, Республикой, Янгстауном и Инландом, — наложив соглашение, ограничивающее рост заработной платы ростом стоимости жизни в период с января 1941 по май 1942 года: около 15 процентов, что вскоре было распространено на все соглашения о заработной плате. Предполагаемый эффект этих двух мер — «Генерала Макса» и «Маленькой стальной формулы» — заключался в сохранении уровня жизни рабочих на время конфликта. Вопрос о том, как лучше называть это сохранение — «замораживанием» или «стабилизацией», — был предметом споров. Как бы его ни описывали, политика администрации по контролю за заработной платой и ценами представляла собой значительный отход от мягко перераспределительной направленности «Нового курса», который стремился устранить дисбаланс между различными социальными и экономическими секторами, а не поддерживать их экономические отношения на постоянном уровне.

Вскоре эта ценовая политика столкнулась с обычными трудностями, включая трудно контролируемые уклонения и политическое вмешательство, которые характерны для всех командных экономик. Хотя «Дженерал Макс» довольно эффективно сдерживала цены на некоторые товары, её легко было сорвать во многих продуктовых линейках путем смены моделей или перемаркировки. Конгресс нанес ценовой политике один из первых и наиболее разрушительных ударов, когда в начале 1942 года он снова пошёл на поводу у фермерского блока и законодательно установил предельные цены на сельскохозяйственную продукцию, которые не имели никакого отношения к директиве General Max. Взяв исключительно благополучные для фермеров 1910–14 годы за основу для определения паритетного соотношения между сельскохозяйственными и промышленными ценами, законодатели установили потолок цен на сельскохозяйственную продукцию на уровне 110 процентов от паритета. Только обширные государственные субсидии позволяли хоть как-то сдерживать рост цен на продукты питания на соседних рынках, поскольку администрация закупала урожай по паритетным ценам и продавала его розничным торговцам в убыток. Таким образом, потребители платили меньше в бакалее, но больше в виде налогов, в то время как фермеры жирели. Что касается заработной платы, то для того, чтобы обойти номинальное замораживание зарплат, использовались такие способы, как реклассификация рабочих мест, премиальные за определенные смены и оплата сверхурочных.

Пытаясь сдержать эти различные уклоняющиеся маневры, Рузвельт попытался поставить фермеров под контроль и укрепить хребет своих регуляторов цен и заработной платы, издав в апреле 1943 года приказ о «сдерживании линии» заработной платы и цен. Однако к концу войны цены на фермерские товары выросли почти на 50 процентов. Общий уровень инфляции составил 28 процентов, что гораздо лучше, чем 100-процентный показатель Первой мировой войны, но все же не соответствует амбициям регуляторов. Средний недельный заработок, в большей степени благодаря сверхурочной работе, чем росту заработной платы, вырос на 65 %; с поправкой на инфляцию реальный доход работников обрабатывающей промышленности в 1945 году был примерно на 27 % выше, чем в 1940 году. Прибыль корпораций, тем временем, выросла почти вдвое.[1023]

Взяв на себя обязательство не бастовать, профсоюзы лишили себя своего исторически самого мощного оружия. С помощью формулы Литтл Стил правительство резко ограничило их возможности влиять на заработную плату — предмет, который больше всего интересовал их членов. Глава CIO Филипп Мюррей проклял «Маленькое стальное соглашение» не столько из-за его сугубо экономических ограничений, сколько из-за того, что оно угрожало ослабить профсоюзы, лишив их легитимной роли. Контроль над заработной платой, предупреждал он, представляя себе тревожную перспективу того, что упавшая звезда Джона Л. Льюиса может взойти снова, «снизит престиж тех рабочих лидеров, которые поддерживали президента», и «оставит поле деятельности открытым для изоляционистов в профсоюзном движении и приведет к хаосу в трудовых отношениях».[1024]

Но в июне 1942 года рабочее движение получило заметный утешительный приз за эти изнурительные ограничения. В третьем и самом хитроумном из главных заявлений правительства в области трудовой политики Национальный совет по военному труду обнародовал своё чрезвычайно важное правило «поддержания членства». Это правило предусматривало, что на любом рабочем месте, уже охваченном профсоюзным договором, все новые сотрудники будут автоматически зачисляться в профсоюз, если они не потребуют иного в течение первых пятнадцати дней работы. Постановление о сохранении членства стало невероятным благом для организованного труда. Работодатели давно ненавидели концепцию обязательного членства в профсоюзе — так называемый «закрытый цех». Теперь же NWLB требовало, чтобы работодатели не только смирились с закрытым цехом, но и играли роль принудителей, собирая профсоюзные взносы и увольняя работников, просрочивших платежи. Правило сохранения членства не только обеспечивало мощную защиту от распада профсоюзов, но и позволяло профсоюзам легко захватывать всех новых рабочих, только что набранных для военного производства. В то же время правило сохранения членства стало главным механизмом, с помощью которого трудящихся держали в узде. Что правительство давало, то оно могло и отнять. Страх потерять гарантию сохранения членства сильно сдерживал воинственность рабочих лидеров.

Администрация Рузвельта предложила рабочим впечатляющие доказательства того, что она будет соблюдать правило сохранения членства, когда компания Montgomery Ward попыталась отказаться от его положений. Возглавляя контингент американских солдат в стальных касках, генеральный прокурор Фрэнсис Биддл 27 апреля 1944 года лично вошёл в чикагский офис президента Montgomery Ward Сьюэлла Л. Эйвери. Он приказал солдатам изгнать Эйвери и захватил контроль над компанией от имени правительства. «К черту правительство!» — кричал разъяренный Эйвери, когда его выводили из кабинета. Глядя на Биддла, он подбирал самые презрительные слова, какие только мог придумать: «Вы — „Новый курсовик“!» — выплюнул он. Широко опубликованная фотография маленького пожилого Эйвери, которого уводят люди в форме, обрушила на Биддла шквал оскорблений со стороны консерваторов. Газета Chicago Tribune карикатурно изобразила его в виде палача в чёрном колпаке. Однако пламенное утверждение Биддлом верховенства федеральной власти убедительно продемонстрировало рабочим незаменимость их партнерства с правительством в военное время.[1025] Под благосклонным патронажем WLB членство в профсоюзах резко возросло — с менее чем десяти миллионов до почти пятнадцати миллионов за годы войны.

При всей своей эффективности в успокоении рабочих и стимулировании роста профсоюзов, правило сохранения членства было дьявольской сделкой, и лидеры профсоюзов это знали. Профсоюзы отказывались от эффективной власти в военное время в обмен на растущие списки членов и перспективу усиления влияния в будущем. Как заключает историк Алан Бринкли, «рабочее движение стало, по сути, подопечным государства».[1026] Один из рабочих лидеров, Джон Л. Льюис, не хотел ничего подобного. Объединенные шахтеры Льюиса фактически не извлекли никакой выгоды из этого правила, поскольку они уже пользовались привилегией закрытого магазина. Не сдерживаемый страхом, что лишат правительственной гарантии, Льюис мало что терял. В 1943 году, открыто презирая как «Формулу маленькой стали», так и приказ «держать линию», он потребовал повышения зарплаты на два доллара в день для своих угольщиков. Он стремился как ослабить удушающий контроль NWLB над трудовыми отношениями, так и положить больше денег в карманы шахтеров. Когда угольщики отказались уступить, он бросил им вызов, а заодно и NWLB. Льюис приказал полумиллиону членов UMW покинуть шахты. Правительство захватило шахты и проболталось о призыве шахтеров в армию. По мере того как запасы угля сокращались, сталелитейные заводы закрывали свои домны, а железные дороги сокращали свои графики. Газеты осудили шахтеров как предателей и обрушились с обвинениями на Льюиса. Один пилот ВВС, как сообщается, сказал: «Я бы с таким же успехом сбил одного из этих забастовщиков, как и япошек — они делают столько же, чтобы проиграть войну за нас». Stars and Stripes, официальная армейская газета, написала: «Джон Л. Льюис, будь проклята твоя угольно-черная душа».[1027] Некоторые члены Конгресса требовали обвинить его в государственной измене. Опросы подтвердили, что он был самым непопулярным человеком в Америке. (В июне 1943 года восемьдесят семь процентов респондентов имели о нём «неблагоприятное мнение»).[1028] В конце концов, после тяжелой борьбы, затянувшейся до 1944 года, Льюис добился уступок по зарплате для своих шахтеров. Но это была пиррова победа; потери в общественном доверии и политической поддержке труда были неизмеримы. Когда вызывающий пример Льюиса помог спровоцировать новые рабочие беспорядки, включая железнодорожную забастовку, которая привела к захвату дорог федеральными властями в декабре 1943 года, президент Рузвельт отчаялся в приверженности своих самовлюбленных соотечественников военным усилиям. «Одна из лучших вещей, которая могла бы произойти, — мрачно заметил он своему, вероятно, изумленному кабинету, — это несколько немецких бомб, упавших здесь, чтобы разбудить нас».[1029]

К середине 1943 года страна наелась до отвала Джона Л. Льюиса. Подстегиваемый нарастающей волной общественного гнева из-за угольной забастовки, разгневанный Конгресс в июне принял Закон Смита-Коннелли о трудовых спорах в условиях войны. Якобы военная мера, на самом деле она нанесла рабочему движению удар, который консерваторам не терпелось нанести с момента принятия закона Вагнера в 1935 году. Воспользовавшись падением репутации Льюиса, они отомстили за почти десятилетние достижения в сфере труда. Закон расширил полномочия президента по конфискации забастовавших военных заводов, ввел тридцатидневный период «охлаждения» для забастовок, установил уголовное наказание для лидеров забастовок, требовал одобрения большинства членов профсоюза перед забастовкой и, для пущей убедительности, запретил профсоюзные взносы на политические кампании в военное время. Не в последнюю очередь из-за этого последнего положения — прозрачной попытки нанести Рузвельту пощечину и остановить рост политического влияния профсоюзов, которому способствовал «Новый курс», — президент наложил вето на законопроект. Конгресс быстро принял его, что стало ещё одним напоминанием о потере Рузвельтом контроля над Конгрессом и антирабочих настроениях в обществе со времен расцвета реформ в годы депрессии. «Мне кажется, — хмуро заметил Рузвельт Элеоноре, — страна забыла, что мы вообще пережили 1930-е годы».[1030]

ДЛЯ МНОГИХ АМЕРИКАНЦЕВ, живущих в тылу, годы депрессии казались лишь далёким, хотя и болезненным воспоминанием. Война не просто избавила от десятилетнего бедствия безработицы. Она также обеспечила работой 3,25 миллиона новых соискателей, достигших трудоспособного возраста во время конфликта, а также ещё 7,3 миллиона работников, половина из которых — женщины, которые в обычных условиях не стали бы искать работу даже в условиях полной занятости в мирное время. Благодаря правительственной практике заключения контрактов по принципу «затраты плюс» и повсеместной доступности сверхурочных, работа в военное время оплачивалась очень хорошо, особенно для американцев, переживших тесные годы 1930-х годов. Даже в большей степени, чем целевые программы «Нового курса», эта экономическая перестройка дала беспрецедентное чувство безопасности мужчинам и женщинам, которые долгое время обходились без него. «Когда я шёл работать на военно-морскую верфь, — вспоминал один рабочий с верфи в Портсмуте, штат Вирджиния, — я чувствовал себя так, будто что-то спустилось с небес. Я перешел с сорока центов в час на доллар в час… В конце войны я зарабатывал два семьдесят пять в час… Я не мог поверить в свою удачу… Я смог купить рабочую одежду, купить костюм… Это просто сделало из меня другого человека…… После всех тягот Депрессии война полностью перевернула мою жизнь». Другой мужчина, вспоминая своё военное детство в Портленде, штат Орегон, вспоминал, что «впервые у нас появились деньги… Вы начали думать, что можете что-то делать. Мы время от времени ходили в ресторан, чего никогда не делали до войны. Во время депрессии мы почти не ходили на выставки картин, а теперь я ходил постоянно… Моя мама накопила достаточно денег, чтобы купить скромный дом. Это был первый дом, который мы купили».[1031]

Рационирование ограничило покупку нескольких товаров — в первую очередь мяса, масла, кофе, шин и бензина, — что заставило изменить меню и привычки. Постановления, направленные на экономию дефицитных материалов, также привели к заметным изменениям в моде. Чтобы сэкономить дефицитные ткани, Совет по военному производству запретил двубортные костюмы, жилеты, манжеты брюк и накладные карманы для мужчин; исчезли плиссированные юбки, повысились подолы, а женские купальные костюмы стали более облегающими, что способствовало широкому распространению ранее редкого купального костюма из двух частей. Некоторые вещи исчезли совсем. В 1942 году WPB резко ограничила строительство новых частных домов и запретила производство автомобилей для частного использования. 10 февраля 1942 года работники автозавода устроили небольшие церемонии по случаю схода с конвейера последнего автомобильного шасси, а затем приступили к демонтажу старых штампов и штамповочных прессов и подготовке к производству оружия.

Даже при наличии нескольких таких ограничений война создала блестящий рай для потребителей. Хотя Рузвельт предупреждал, что нация не может позволить себе построить военную экономику поверх потребительской, на самом деле Соединенным Штатам удалось сделать именно это — установить мощно развивающуюся военную производственную машину на неуклонно растущую кривую гражданского производства. Фантастический взрыв производства товаров во время войны был обусловлен тремя факторами: полным использованием ресурсов, включая как безработных рабочих, так и простаивающие заводы; переключением ресурсов, особенно недоиспользуемого сельскохозяйственного труда, с более низкой на более высокую производительность; и заметным ростом производительности труда, подпитываемым растущими инвестициями в более эффективные заводы и оборудование, увеличением использования электроэнергии и технологическими усовершенствованиями. По одной из оценок, американская выработка на один рабочий час вдвое превышала немецкую и в пять раз японскую.

Несмотря на периодически возникавшую ожесточенную напряженность между администраторами, осуществлявшими надзор за ними, и гражданский, и военный секторы извлекли выгоду из этих экономических улучшений, пусть и непропорционально большую. Военные расходы резко возросли с 3,6 миллиарда долларов в 1940 году, что составляло около 2 процентов национального продукта, до пика в 93,4 миллиарда долларов в 1944 году, когда примерно половина производительной энергии нации была направлена на военные нужды. При этом за тот же период времени закупки товаров и услуг для гражданского населения выросли на 12 %.[1032] Большинству американцев ещё никогда не было так хорошо. Они открыли полмиллиона новых предприятий. Они ходили в кино и рестораны с небывалой частотой. Они покупали книги, пластинки, косметику, лекарства, ювелирные изделия и спиртные напитки в рекордных объемах. Любители скачек в 1944 году ставили на лошадей в два с половиной раза больше, чем в 1940-м. Домохозяйки делали покупки в хорошо укомплектованных супермаркетах, одиннадцать тысяч из которых были построены во время войны. Война даже сократила разрыв между уровнем жизни в сельской и городской местности, который увеличивался на протяжении почти полувека. «По мере того как цены на фермы становились все выше и выше, — вспоминала молодая женщина из Айдахо, — фермеры внезапно стали богатством общества… Фермерские времена стали хорошими временами… Мы и большинство других фермеров перешли из лачуг, крытых брезентом, в новые каркасные дома с внутренним водопроводом. Теперь у нас была электрическая плита, а не дровяная, и вода в раковине, где можно было мыть посуду, и водонагреватель, и хороший линолеум… Мы купили и пылесос… В нём было маленькое приспособление с баночкой, которое распыляло воск для пола, и, о боже, это было просто замечательно. Это было так современно, что мы просто не могли этого вынести».[1033] В 1943 году розничные продажи достигли рекордного уровня, а в 1944 году ещё больше возросли. В знаменательную дату, 7 декабря 1944 года, в третью годовщину Перл-Харбора, тысячи кассовых аппаратов сети универмагов Macy’s совершили самый большой объем продаж за всю историю гигантской розничной сети.[1034]

То, что гражданское потребление в Соединенных Штатах вообще выросло, было исключительно американским достижением. В Великобритании личное потребление сократилось на 22 процента. В Советском Союзе, третьем партнере по Большому альянсу, ситуация на фронте была почти противоположной американской — массированное вторжение, за которым последовала программа мобилизации, характеризующаяся жестко регламентированным дефицитом, а не слабо контролируемым американцами изобилием. В то время как американцы вели войну, опираясь на постоянно расширяющуюся экономическую базу, русские были единственным народом, вынужденным вести войну на постоянно сокращающейся экономической базе, и это обстоятельство привело к большим и тяжелым перераспределениям из гражданского сектора в военный. По мере продвижения немецких войск через советский сельскохозяйственный центр производство продовольствия в России сократилось на две трети. Даже в тех районах, куда вермахт не добрался, миллионы русских погрузились в агонию нищеты и лишений; многие умерли от голода.[1035] В Германии и Японии требования военного производства, не говоря уже о бомбардировщиках и подводных лодках союзников, неизбежно накладывались на гражданское производство, резко снижая уровень жизни. К концу войны обе державы Оси направили на военные нужды более половины своего производственного потенциала. За время войны гражданское потребление сократилось почти на 20 % в Германии и на 26 % в Японии.[1036] Только в Америке все было иначе. Соединенные Штаты, единственные среди всех воюющих стран, наслаждались и оружием, и маслом, причём и тем, и другим в непревзойденных количествах.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ЭКОНОМИКИ, как и люди, имеют свои отличительные черты. Особый экономический характер Америки во время Второй мировой войны определялся прежде всего её несравненным изобилием, огромным количеством ресурсов, которыми она могла распоряжаться, и лавиной товаров, которую она могла выплеснуть. Из этого центрального факта вытекала убедительность стратегии Рузвельта по «подавляющему» превосходству в орудиях войны, а также уникальное достижение по расширению как гражданского, так и военного секторов в военное время. Американские ресурсы были настолько изобильны, что то, чего американской экономике не хватало в физических материалах, она просто создавала. Возникли совершенно новые отрасли промышленности, в частности производство синтетического каучука. Когда Япония захватила Малайю и Голландскую Ост-Индию, отрезав Соединенные Штаты практически от всех привычных источников натурального каучука, правительство вложило около 700 миллионов долларов в пятьдесят один новый завод по производству синтетического каучука, которого хватило бы, чтобы заменить ежегодный урожай с миллионов и миллионов каучуковых деревьев. Фермерскому блоку удалось скомпрометировать эффективность программы синтетического каучука, настояв на том, чтобы часть основного ингредиента бутадиена была получена из спирта, а не из более разумной химической основы — нефти. Даже с этим политически навязанным ограничением американские каучуковые компании с лихвой восполнили упущенный импорт. К 1944 году они производили около восьмисот тысяч тонн синтетического материала; только на один разросшийся завод площадью семьдесят семь акров в Западной Вирджинии приходилось более 10 процентов от общего объема производства.

Но американское «производственное чудо» объясняется не только изобилием ресурсов. Имело значение и то, как именно эти ресурсы использовались. Министр вооружений Германии Альберт Шпеер проницательно оценил особенности американской экономики в меморандуме, направленном Гитлеру в 1944 году. Война, по его словам, была «соревнованием между двумя системами организации». Американцы, настаивал он, «умели действовать организационно простыми методами и поэтому достигли больших результатов, в то время как нам мешали устаревшие формы организации, и поэтому мы не могли сравниться с ними по подвигам… Если мы не придём к другой системе организации… для потомков будет очевидно, что наша устаревшая, связанная традициями и артритом организационная система проиграла борьбу».[1037]

Шпеер точно оценил экономическую систему своего противника, равно как и свою собственную. Как объяснил историк экономики Алан Милвард, «было общепризнанно, что выигрыш в объеме производства гораздо больше, чем 10 процентов, если вооружение было произведено не на 100, а на 90 процентов в соответствии с техническими условиями».[1038] В неизбежном компромиссе между качеством и количеством немцы, как правило, выбирали первое, американцы — второе. Вермахт рассчитывал на победу за счет «качественного превосходства», за счет высокоточного, безупречно работающего, стандартного оружия. Он поощрял специальные заказы и индивидуальное проектирование, что не позволяло затягивать производство и тем самым не давало возможности оптимально использовать ресурсы. Пока Шпеер в конце войны не внес толику эффективности в немецкое производство, немцы выпускали 425 различных видов самолетов, 151 вид грузовиков и 150 различных мотоциклов.[1039] Американцы, напротив, сознательно избегали разнообразия и охотно жертвовали качеством ради достижения более высоких показателей производства: «количественное превосходство». Учитывая национальный «стиль» производства, немцы, как правило, преуспевали в улучшении характеристик станков и металлургии. Хотя американцы тоже в конечном итоге оказались способны на эпохальные научнотехнические прорывы, наиболее характерно и показательно их новаторство в планировке заводов, организации производства, экономии на масштабе и технологическом инжиниринге. Если Германия стремилась к совершенству многих вещей, то Америка стремилась к товаризации практически всего.

Отчасти американцы руководствовались необходимостью. Предпочтение, отдаваемое ими в военное время универсальному, крупносерийному производству, а не специально разработанному, высокоэффективному вооружению, в значительной степени вытекало из исторической природы американской рабочей силы, состоявшей в основном из малообразованных иммигрантов со скудными промышленными навыками. С самого начала промышленной революции в Соединенных Штатах характеристики американского рабочего класса делали ставку на организацию производства вокруг простых повторяющихся задач, которые не требовали технических знаний или длительного обучения. Грохочущий конвейер Генри Форда по сборке автомобилей, на котором трудились бригады зачастую неграмотных польских и итальянских иммигрантов, белых из Аппалачей и переехавших на юг чернокожих издольщиков, стал архетипическим примером своеобразного индустриального стиля Америки. С момента своего появления в 1908 году и до 1920-х годов модель T Форда приобрела почти мифологический статус характерного американского продукта. Форд выпустил около пятнадцати миллионов Model T и превратил Соединенные Штаты в самое моторизованное общество в мире, совершенствуя методы конвейерной сборки, неуклонно снижая себестоимость и отпускную цену и делая свой простой автомобиль доступным для среднего рабочего. Фредерик Уинслоу Тейлор и другие «эксперты по эффективности» пытались придать производственным методам Форда систематическое обоснование и облечь их в достоинство теории управления. Фордизм был во многом дегуманизирующим, обезличенным методом производства, который долгое время очерняли в таких книгах, как «Храбрый новый мир» Олдоса Хаксли, карикатурно изображали в таких фильмах, как «Современные времена» Чарли Чаплина, и с которым ожесточенно спорили профсоюзы, входящие в Американскую федерацию труда. Но, к счастью или к худшему, эта система пустила в Америке более глубокие корни, чем в любой другой промышленно развитой стране, и доказала свою способность приносить пользу. Теперь, в разгар войны, отличительный национальный гений такого способа работы, уже ставший американской визитной карточкой, впечатляюще расцвел.

Ни один продукт военного времени не стал лучшим примером американского таланта к массовому производству, чем корабль «Либерти». Дональд Нельсон назвал его «моделью Т для морей». Другие, в том числе поклонник военноморского флота Франклин Рузвельт, называли его «гадким утенком». Как бы его ни называли, Liberty Ship был рабочей лошадкой как британского, так и американского торгового флота: судно длиной 440 футов, которое могло идти на пару со скоростью 10 узлов и в пять трюмов которого опытный мастер мог упаковать 300 товарных вагонов, 2840 джипов, 440 танков, 230 миллионов патронов для винтовки или 3,4 миллиона порций пайка C. Размахивая традиционной бутылкой шампанского, миссис Генри А. Уоллес, жена вицепрезидента, окрестила первый корабль Свободы, получивший соответствующее название «Патрик Генри», на верфи Bethlehem-Fairfield в Балтиморе 30 декабря 1941 года. Это было одно из шестидесяти судов, заказанных Великобританией для восполнения потерь в битве за Атлантику. Чтобы собрать стальной корпус весом 3425 тонн, 2725 тонн пластин и 50 000 отливок, множество мужчин и несколько женщин, создававших «Патрика Генри», трудились 355 дней.

Всего шесть месяцев спустя, в середине 1942 года, бригады верфи смогли провести корабль «Либерти» от закладки до спуска на воду менее чем за треть этого времени — 105 дней. К 1943 году строительные бригады собирали «Либерти» с нуля за сорок один день. В ноябре 1942 года рабочие огромной верфи Генри Кайзера в Ричмонде, штат Калифорния, собрали один корабль, «Роберт Э. Пири», со спасательными жилетами и вешалками для одежды на борту, ровно за четыре дня, пятнадцать часов и двадцать шесть минут. Peary был рекламным трюком, но он предвещал дальнейшее сокращение среднего времени строительства на необычайно продуктивной верфи в Ричмонде до всего лишь семнадцати дней.[1040] Поклонники прозвали Кайзера «сэром Лауншалотом» за его чудеса кораблестроения, и во многих отношениях Кайзер был образцом современного производителя, квинтэссенцией американского крупного предпринимателя, для которого эпоха депрессии и войны — и появление большого правительства — открыла ослепительные возможности. Кайзер стал в военное время символом предпринимательской энергии и славы системы свободного предпринимательства, но он также был созданием правительства, живым воплощением того, что позже стало известно как военно-промышленный комплекс. Задолго до того, как Перл-Харбор вызвал поток правительственных военных заказов, Кайзер построил бизнес-империю на государственных контрактах. Он был одним из знаменитых шести компаний, построивших плотину Боулдер (позже Гувер) — крупнейший проект общественных работ в истории Америки, принёсший Кайзеру около 10 миллионов долларов прибыли после уплаты налогов. В годы «Нового курса» правительство заплатило Кайзеру и «Шести компаниям» ещё больше миллионов за строительство плотин Бонневиль и Гранд-Кули на реке Колумбия, плотины Шаста на реке Сакраменто и огромных мостов через залив Сан-Франциско. Из своего номера в вашингтонском отеле «Шор-Хэм» Кайзер наводил мосты с федеральными чиновниками, подписывавшими крупные контракты. Когда началась война, немногие бизнесмены лучше, чем Кайзер, смогли использовать её богатые возможности для получения прибыли. С поразительной быстротой и на деньги правительства он построил огромные верфи в Портленде и Ванкувере вдоль реки Колумбия и в Ричмонде на берегу залива СанФранциско. Кредит RFC помог ему построить новый гигантский сталелитейный завод в Фонтане, на юге Калифорнии, чтобы обеспечить верфи сталью.

Ричмондская верфь стала памятником всеамериканским технологиям производства Кайзера, а сам Ричмонд — прототипом бурно развивающихся городов, оживших в месяцы после Перл-Харбора. Отказавшись от традиционного метода строительства корабля от киля вверх, ребро за ребром, плита за плитой и заклепка за заклепкой, Кайзер взял на вооружение методы, разработанные в его довоенных предприятиях по строительству плотин, особенно сборную конструкцию. Он выстроил огромный Ричмонд по схеме, характерной для американских городов, особенно западных, с пронумерованными и обозначенными улицами. За несколькими верфями, расположенными у самой кромки воды, улицы и железнодорожные линии тянулись на целую милю от берега к большим сборочным цехам. Там огромные надстройки нескольких кораблей одновременно продвигались вперёд по сборочным линиям, а детали и компоненты поступали в них по подвесным конвейерам с ещё большего количества сборочных заводов. Гигантские краны в конце концов поднимали готовые секции надстроек и переборок, уже оснащенные водопроводом, проводами и отделкой, на корпус, который не склепывался, а сваривался — весьма инновационная техника, достоинства которой горячо оспаривались многими военно-морскими архитекторами. Огромный комплекс в Ричмонде был заполнен десятками тысяч рабочих, многие из которых впервые работали на производстве — мужчины и женщины, молодые и пожилые, чёрные и белые, включая оуки, арки и текси, которые перебрались в Калифорнию в годы депрессии или устремились на побережье в поисках работы в военное время. Женщина, работавшая на верфи из Айовы, описывала Ричмондскую верфь как «такое огромное место, в котором я никогда не была. Люди из всех слоев общества, все приходили и уходили, работали, шумели. Вся атмосфера была для меня ошеломляющей».[1041]

История верфи Кайзера в Ричмонде в сжатые сроки нескольких месяцев войны повторила сагу о массовом промышленном производстве со всеми его возможностями и проблемами, на которую у Форда ушли десятилетия. Сборочная линия разбила древнее искусство кораблестроения на ряд дискретных процессов. Отдельный рабочий выполнял лишь несколько базовых задач, а метод строительства позволял сократить количество профессий, но оптимально использовать начинающих рабочих, которые толпами шли в бюро по трудоустройству на верфи. Например, опытные подмастерья-электрики могли собрать воедино всю систему электропроводки судна. Теперь же неофиты проходили краткий курс обучения электротехнике и получали задание выполнить какую-то одну конкретную работу, например освещение кают или панели управления. Замена клепки на гораздо менее технически сложную технику сварки открыла совершенно новую категорию занятости для женщин, которые составляли 40 % сварщиков на «Ричмонде».

Вполне предсказуемо, что профсоюзы, входящие в Американскую федерацию труда, возмутились тем, что верфи Kaiser начали наступление на традиционные ремесленные специальности, как это сделала Международная ассоциация машинистов (IAM) в North American Aviation. Как и IAM в North American, профсоюз Boilermakers в Kaiser воспользовался правилом сохранения членства и принял в свои ряды тысячи новых рабочих. Но в Ричмонде, как и в Инглвуде, членские организации AFL засунули этих новых членов, особенно если они были женщинами или чернокожими, во вспомогательные организации, где они не имели права голоса в делах профсоюза. Их членские взносы были не более чем платой за право работать. Кайзер, тем временем, пытался сдержать текучесть кадров, предоставляя своим работникам беспрецедентные льготы, особенно медицинское обслуживание — так возникла самая известная в послевоенное время организация по поддержанию здоровья, созданная во время войны, которой суждено было пережить промышленную империю Кайзера, — Kaiser Permanente Health Plan. Совокупный эффект враждебности AFL и патерналистской заботы Кайзера о рабочих, как заключает историк Мэрилинн Джонсон, усилил недоверие рабочих к профсоюзам и побудил многих работников, особенно если они были чернокожими или женщинами, «видеть работодателей, а не профсоюзы, в качестве истинных защитников своих интересов». Такое отношение не сулило ничего хорошего организованному труду в послевоенное время, но оно открыло двери для «революции льгот», новой эры корпоративного благосостояния, в которой такие привилегии, как медицинский план Кайзера, стали стандартной практикой трудоустройства — и чем-то, что было подарено работодателями, а не профсоюзами или правительством.[1042]

Кайзеровские технологии судостроения не всегда делали корабли мореходными: по крайней мере, один из них затонул у пирса ещё до отплытия, а моряки жили в страхе, что сварные корпуса расколются в сильном море, что и произошло с некоторыми из них. Но то, чего им не хватало в плане искусного дизайна и элегантной конструкции, корабли «Либерти» с лихвой компенсировали поэзией чисел. За четыре года после того, как миссис Уоллес намочила нос «Патрика Генри», около двадцати семи сотен кораблей Свободы спустились на воду, причём почти треть из них — с кайзеровских верфей. Они перевозили оружие для морской пехоты на Тихом океане, самолеты и медикаменты для армии в Европе, грузовики для русских, продовольствие и танки для британцев. Некоторые из них использовались в качестве госпитальных судов и установок для перегонки пресной воды. Другие верфи, применяя свои собственные версии технологий, доведенных Кайзером до совершенства, и нанимая почти два миллиона рабочих к концу войны, выпустили ещё три тысячи кораблей всех типов, включая не менее 1556 военно-морских судов.

Чтобы не отстать от начинающего Кайзера, сам Генри Форд, которому на момент начала войны исполнилось семьдесят восемь лет и который был иконой индустриальной Америки, возвел свой собственный гигантский военный объект в тридцати пяти милях к юго-западу от Детройта вдоль меандрирующего ручья под названием Уиллоу-Ран. Как и Ричмонд, «Бег» был мгновенным объектом.

Фундамент его L-образного главного здания площадью шестьдесят семь акров вырос практически за одну ночь из прерий буколического округа Уоштеноу в марте 1941 года. Восемь месяцев спустя с конвейера длиной в милю сошел первый из восьмидесяти пяти сотен бомбардировщиков B–24. Как и Ричмонд, завод был огромен, являясь памятником американской массе, мускулам и ноу-хау. Его сюрреалистические масштабы вдохновляли бесчисленные овации военного времени в адрес американского производственного чуда. Один восхищенный посетитель нашел, что «невозможно передать словами ощущение, запах и напряжение, которые испытывает Willow Run во время полного хода… Рёв машин, особый грохот клепальной пушки, совершенно оглушительный поблизости, пульсирующий треск гигантских металлических прессов… далёкая линия полурожденных небоскребов, отращивающих крылья под стаями рабочих, и беспокойные краны, проносящиеся над головой». Писатель Глендон Суортхаут описал «безбрежность, безумную, всепоглощающую безбрежность» The Run. Известный авиатор Чарльз Линдберг назвал его «своего рода Гранд-Каньоном механизированного мира». «Приведите сюда немцев и япошек, чтобы они увидели его», — хвастался начальник производства компании Ford Чарльз Соренсон. «Черт возьми, они вынесут себе мозг».[1043]

Компания «Run» собрала рабочих из промышленных районов Среднего Запада и из выхолощенных котловин Аппалачей, хотя безразличие Форда к предоставлению таких удобств, как адекватное жилье, усугубило проблемы текучести кадров и не позволило снизить объемы производства до прогнозируемых. Форд заставлял их работать над созданием самолетов так же, как он делал автомобили и как Кайзер делал корабли, разделяя и подразделяя процессы производства и сборки на сотни повторяющихся задач. В пик эксплуатации на «Уиллоу Ран» трудилось более сорока тысяч мужчин и женщин, включая лилипутов, специально набранных для работы в тесных помещениях крыльев. К 1944 году экипажи Willow Run каждые шестьдесят три минуты прокатывали B–24 через зияющий выход главного сборочного цеха и вывозили на аэродром.

Как корабль «Либерти» был для моря, так B–24 был для воздуха. Произведенный в большем количестве, чем любой другой американский самолет, он был главной боевой машиной бомбардировочного флота армейских ВВС. Как и «Корабль Свободы», B–24 обменивал цифры на характеристики. Чарльз Линдберг назвал раннюю серийную модель «худшим образцом металлической конструкции самолета, который я когда-либо видел».[1044] С боевым радиусом действия в три тысячи миль и эксплуатационным потолком выше тридцати пяти тысяч футов, технические характеристики B–24 якобы превосходили характеристики его собрата B–17. Но хотя он мог летать выше и дальше, ему не хватало вооружения и управляемости «Летающей крепости», на которой предпочитали летать большинство американских пилотов.

В общей сложности американские военные заводы поставили около 18 000 B–24, почти половину из них с Willow Run, построив при этом 12 692 B–17 и 3763 B–29, которые поступили в производство только в конце войны. Растущие потребности воздушной войны, особенно после того, как в Касабланке было принято решение о круглосуточном комбинированном наступлении бомбардировщиков, привлекли в авиационную промышленность более двух миллионов рабочих. На заводах в Сиэтле, Сан-Диего и Вичите, а также в Уиллоу-Ран они произвели 299 293 самолета в период с 1940 по 1945 год на сумму около 45 миллиардов долларов, что составляет почти четверть военной суммы в 183 миллиарда долларов. При максимальной производительности в 1944 году 96 318 военных и военно-морских самолетов, выпущенных американскими заводами, превысили совокупный объем производства Германии и Японии, а также Великобритании в том же году.[1045] Летом 1942 года американское производство вооружений превысило британское. К 1944 году он был в шесть раз больше. Соединенные Штаты производили 60 % боеприпасов союзников и 40 % всего мирового вооружения. Более четверти всех орудий войны Британии поступало из США. К концу войны американцы обеспечивали до 10 процентов военных потребностей России, включая 1966 локомотивов, 7669 миль железнодорожных путей, 350 000 грузовиков, 77 900 джипов и 956 000 миль телефонного кабеля.[1046]

К 1943 году Соединенные Штаты завершили создание административного аппарата для управления экономической мобилизацией, пересмотрели свой стратегический план и оценки потребностей в силах, стабилизировали свои кадровые и трудовые проблемы, а также построили заводы и набрали рабочих, необходимых для создания самого большого арсенала оружия, который когда-либо видел мир. К середине 1943 года военно-производственная машина работала на такой высокой скорости, что Дональд Нельсон попытался её замедлить. Он начал планировать «реконверсию», переход к экономике мирного времени. Военные власти энергично сопротивлялись. Брехон Сомервелл презрительно отмахнулся от гражданских лиц, которые, по его мнению, преждевременно мечтали о мире. «Их никогда не бомбили», — точно подметил Сомервелл. «Они плохо представляют себе ужасы войны, и лишь в небольшом проценте случаев им хватает ненависти».[1047] Перед лицом подобных настроений, горячо поддержанных Генри Стимсоном и всеми военными и морскими начальниками, неуверенная попытка Нельсона начать переоборудование потерпела крах. Двигатели военной экономики продолжали работать, выдавая к концу войны фантастическую статистику: 5777 торговых судов, 1556 военно-морских кораблей, 299 293 самолета, 634 569 джипов, 88 410 танков, 11 000 бензопил, 2 383 311 грузовиков, 6,5 млн винтовок, 40 млрд пуль. Для сравнения: Германия произвела 44 857 танков и 111 767 самолетов; Япония — всего несколько танков и 69 910 самолетов; Великобритания за гораздо более длительный период с 1934 по 1945 год — всего 123 819 военных самолетов.[1048]

ВО ВСЕЙ ЭТОЙ ОГРОМНОЙ череде чисел цифра, которая в конце концов оказалась самой весомой на весах войны и до сих пор резко бросается в глаза на страницах исторической книги, — это просто два: две атомные бомбы, которые довели боевые действия до ужасающего крещендо в Хиросиме и Нагасаки в августе 1945 года. Бомбы стали выдающимся достижением эпохи. Не случайно они были сделаны в Америке, и только в Америке. Действительно, рассказ о создании бомб сплетает в единый сюжет столько нитей истории эпохи, что его можно рассматривать как величайшую историю войны из всех, единственное наиболее поучительное краткое изложение того, как и, возможно, даже почему разгорелся конфликт и как американцы его выиграли.[1049]

С открытием в 1890-х годах радиоактивности — самопроизвольного распада ядер некоторых элементов путем испускания частиц — ученые начали рассуждать о мощных силах, запертых в атоме. Они задавались вопросом, может ли человек каким-то образом ускорить график ядерного распада, заставив атом выплеснуть мощными взрывами ту энергию, которую скупой природе потребовались миллионы лет, чтобы высвободить в виде бесконечно малых эманаций. Количество задействованной энергии было явно огромным. Один физик, применив знаменитое уравнение Альберта Эйнштейна, определяющее эквивалентность массы и энергии (Е = mc 2), подсчитал, что превращение атомов водорода в одном стакане воды в гелий «высвободит достаточно энергии, чтобы на полной скорости перевезти „Куин Мэри“ через Атлантику и обратно».[1050] Когда открылся двадцатый век, стремление понять природу атома и воспользоваться атомной электростанцией природы стало одним из самых лихорадочных в истории науки. Возможность военного применения потрясающей силы атома преследовала его с самого начала. Уже в 1904 году британский физик Фредерик Содди предупреждал, что «человек, положивший руку на рычаг, с помощью которого скупость природы так ревностно регулирует выход этого запаса энергии, станет обладателем оружия, с помощью которого он сможет по своему желанию уничтожить Землю».[1051]

Когда в 1932 году Джеймс Чедвик открыл нейтрон, у ученых началась лихорадка знаний. Прорывы в понимании происходили все быстрее, предвещая золотой век для физики. Нейтроны обладали массой, но не имели электрического заряда. Поэтому они могли проходить через электрический барьер ядра и исследовать поразительно сильные силы, которые каким-то образом связывают его частицы вместе. Нейтронная бомбардировка может заставить ядро выдать свои секреты и, возможно, часть своей силы.

Размышляя о нейтронах в ожидании лондонского светофора в конце 1933 года, странствующий физик Лео Сцилард пришёл к ключевому выводу. По мнению Сциларда, проникновение нейтрона может настолько возмутить атомное ядро, что высвободится больше энергии, чем даст сам нейтрон. «Когда свет сменился на зелёный и я переходил улицу, — вспоминал он, — мне вдруг пришло в голову, что если бы мы могли найти элемент, который расщепляется нейтронами и который при поглощении одного нейтрона испускал бы два нейтрона, то такой элемент, будучи собранным в достаточно большую массу, мог бы поддерживать цепную ядерную реакцию… Если [масса] будет больше критического значения, — заключил он, — я смогу произвести взрыв».[1052]

Сцилард был интенсивным, эксцентричным венгром, изучавшим физику у Эйнштейна в 1920-х годах и начавшим академическую карьеру в Берлинском университете. Он также был евреем, поэтому в 1933 году он оказался в Лондоне, а не в Берлине. Когда 7 апреля 1933 года нацисты обнародовали свой первый антиеврейский указ, принуждавший к отставке всех «неарийских» государственных служащих, Сцилард и сотни других еврейских университетских профессоров потеряли работу, включая четверть всех физиков в Германии, одиннадцать из которых уже были или станут лауреатами Нобелевской премии. Как и Сцилард, многие эмигрировали. Сам Эйнштейн, которого долго преследовали за то, что он был одновременно евреем и пацифистом, уже уехал в новый Институт перспективных исследований в Принстоне, штат Нью-Джерси (который показался ему «причудливой и церемониальной деревней тщедушных полубогов на ходулях»). Туда же отправились коллега Эйнштейна по физике и будущий лауреат Нобелевской премии Юджин Вигнер и выдающийся математик Джон фон Нейман.[1053] При содействии философа Колумбийского университета Джона Дьюи десятки других ученых покинули свои немецкие университеты и отправились в Америку. Среди них были Ганс Бете, переехавший из Тюбингена в Корнелл, и Эдвард Теллер, уехавший из Геттингена в Университет Джорджа Вашингтона, которым суждено было стать лауреатами Нобелевской премии. Сам Сцилард в конце концов перебрался в Америку из Англии. Ученые-беженцы прибывали и из Италии, после того как в июле 1938 года Бенито Муссолини заявил, что «евреи не принадлежат к итальянской расе», и в Риме началась собственная антисемитская кампания. Будущий нобелевский лауреат Эмилио Сегре уехал из Палермо в Калифорнийский университет в Беркли. Слушая радио в Риме, Энрико Ферми услышал объявление о присуждении ему Нобелевской премии в том же выпуске новостей 10 ноября 1938 года, в котором сообщалось об ужасах «Хрустальной ночи», погрома, охватившего Германию накануне вечером. Ферми использовал деньги от Нобелевской премии, чтобы эмигрировать в Нью-Йорк, избежав итальянских финансовых ограничений для эмигрантов и укрыв свою жену-еврейку от лап Муссолини. Тридцать еврейских ученых и других исследователей приехали в Америку из Европы в 1933 году, тридцать два — в 1934-м, и почти сто физиков — в течение десятилетия. Они приехали не для того, чтобы воевать, а в поисках убежища. Они приехали по тем же причинам, которые побудили многих их предшественников-иммигрантов пересечь Атлантику. «Америка, — писал Сегре, — выглядела как земля будущего, отделенная океаном от несчастий, глупостей и преступлений Европы», — эти настроения в 1930-е годы широко разделяли американцы-изоляционисты.[1054] Но к тому времени, когда европейская война разразилась и охватила Америку, расистская политика Гитлера и Муссолини наделила Соединенные Штаты бесценным интеллектуальным потенциалом.

Пока другие немцы били стекла в еврейских магазинах и синагогах, двое немецких ученых, Отто Хан и Фриц Штрассман, пытались расщепить атомы в берлинском Химическом институте кайзера Вильгельма. Через месяц после Хрустальной ночи им это удалось: они расщепили уран на два других элемента и выделили удивительную энергию в двести миллионов электрон-вольт. В первую неделю года, который принесёт войну, они опубликовали свои результаты в журнале Die Naturwissenschaften. В научном лексиконе появилось новое слово: деление. Новость об эксперименте Хана-Штрассмана пронеслась по международному физическому сообществу как молния. В течение года ученые из нескольких стран опубликовали более ста работ по делению. Базовое понимание того, что потребуется для создания атомного оружия, быстро и широко распространилось. В своём кабинете с видом на залив Сан-Франциско в Калифорнийском университете в Беркли физик Роберт Оппенгеймер уже через неделю после получения информации о результатах работы Хана-Штрассмана набрасывал на доске грубую схему бомбы. В Германии молодой физик в апреле описал военному министерству «новейшее развитие в ядерной физике, которое… вероятно, позволит создать взрывчатку на много порядков мощнее обычной… Та страна, которая первой воспользуется ею, получит непревзойденное преимущество перед остальными». На секретной конференции в Берлине 29 апреля 1939 года было решено продолжить исследования возможного ядерного оружия. Военное министерство взяло под контроль Институт кайзера Вильгельма. Немецкие агенты поспешили на завод синтетического аммиака в Верморке (Норвегия), чтобы купить его крошечные, но ценные запасы оксида дейтерия («тяжелой воды»), побочного продукта производства аммиака и одного из немногих известных замедлителей нейтронов, которые могли бы сделать возможной цепную реакцию. Весь экспорт урана из шахт Иоахимсталя в контролируемой нацистами Чехословакии, одного из немногих в мире источников нового драгоценного металла, был запрещен. Правительства других стран тоже зашевелились. Летом 1940 года в Великобритании начались исследования в области ядерного оружия. ВВС японской императорской армии санкционировали проект создания атомной бомбы в апреле 1941 года. Годом позже Сталин запустил российскую исследовательскую программу.[1055]

Как ни странно, именно беженцы предупредили американское правительство об угрозе ядерного оружия. Первым попытался сделать это Ферми. 17 марта 1939 года он отправился в Министерство военно-морского флота, чтобы проинформировать офицеров из армейского Бюро вооружений и Военно-морской исследовательской лаборатории о последних достижениях в области атомной физики. С собой у него было рекомендательное письмо от коллеги из Колумбийского университета, который отметил «возможность использования урана в качестве взрывчатки… Моё собственное мнение, — добавил коллега, — что вероятность этого невелика». Принятый с таким скептицизмом, Ферми натолкнулся на стену невежества и сомнений в здании ВМФ. «За дверью какой-то ботан», — услышал Ферми слова секретарши, объявившей о нём, грубо предвещая озадаченное безразличие офицеров, к которым он обратился. Через несколько месяцев ученые-беженцы повторили попытку. Сцилард, Вигнер и Теллер — так называемый Венгерский заговор — посетили Эйнштейна в его доме отдыха на Лонг-Айленде летом 1939 года. Вместе они составили письмо на подпись Эйнштейну. Александр Сакс, экономист, имевший доступ в Белый дом, согласился передать послание Эйнштейна Франклину Рузвельту.

11 октября Сакс наконец-то добился встречи с президентом. Напомнив Рузвельту, что Наполеон упустил шанс использовать величайшее технологическое чудо своего времени, когда по глупости отверг предложение молодого Роберта Фултона построить пароходный флот, Сакс передал письмо Эйнштейна и принялся объяснять военные возможности ядерной энергии. Эйнштейн завершил своё обращение к президенту предупреждением о том, что Рейх прекратил продажу урана из чешских шахт — верный признак того, что немцы уже работают над созданием ядерного оружия. Президент быстро уловил суть. «Алекс, — сказал он, — вы хотите, чтобы нацисты не взорвали нас». Президент вызвал помощника. «Это требует действий», — сказал он. Так родился Консультативный комитет по урану, который впервые собрался в Бюро стандартов 21 октября, чтобы изучить американскую программу создания ядерного оружия. Комитет продолжал периодически собираться в течение более чем двух лет, но научная новизна ядерной физики и сложные инженерные задачи, связанные с изготовлением бомбы, не позволяли выработать твёрдые рекомендации.[1056]

Научные принципы, указывающие на конечную перспективность ядерного оружия, были достаточно ясны. Гораздо менее ясной была техническая возможность создания оружия, способного своевременно принести пользу. Три вопроса затмевали все остальные. Как собрать достаточное количество радиоактивного материала? Какое количество такого материала может составить критическую массу, способную поддержать цепную реакцию? И как собрать материал достаточно быстро, чтобы он взорвался, а не просто сгорел, как куча пороха?

В результате почти маниакального увлечения ядерными исследованиями в 1939 году было установлено, что энергия, высвобожденная Ганом и Штрассманом, была получена из относительно редкого изотопа U^235, который встречается в природном уране, U^238, в соотношении одна часть к 140. Плутоний, искусственный радиоактивный элемент, впервые созданный из урана в экспериментах в Беркли в 1940 году, вскоре стал вторым возможным источником энергии. Но выделение достаточного количества U^235 или изготовление достаточного количества плутония для создания оружия показалось многим ученым практически невозможным. «Чтобы сделать бомбу, потребовались бы все усилия страны», — говорил выдающийся датский физик Нильс Бор. «Этого никогда не удастся сделать, если только не превратить Соединенные Штаты в одну огромную фабрику».[1057] Более того, ранние оценки критической массы, необходимой для поддержания цепной ядерной реакции, достигали многих тонн — слишком большой и громоздкий радиоактивный комок для практического оружия доставки, за исключением возможного, но крайне неправдоподобного устройства, которое можно было бы пронести во вражеский порт на борту корабля.

Урановый комитет Рузвельта разделял эти сомнения. Расходы на разделение изотопов и неуверенность в том, что управляемая цепная реакция вообще возможна, казались непреодолимыми препятствиями. Оценивая эти трудности, комитет легко пришёл к мысли, что был гораздо больше заинтересован в том, чтобы доказать, что никто, в частности немцы, не сможет создать бомбу, чем в том, чтобы обязать Соединенные Штаты принять участие в программе по созданию бомбы. «Этот урановый бизнес — сплошная головная боль!» — писал Ванневар Буш, директор Управления научных исследований и разработок, в середине 1941 года. Буш, инженер, получивший образование в Гарварде и Массачусетском технологическом институте, пользовался репутацией новатора. Он был пионером в зарождающейся области электронных вычислений и помог создать стотонную аналоговую вычислительную машину, способную решать дифференциальные уравнения с восемнадцатью переменными. В 1939 году, когда немецкие ученые достигли расщепления ядерного топлива, Буш, возглавлявший в то время вашингтонский Институт Карнеги, добился создания Национального совета оборонных исследований (NDRC), в который вошли ученые, готовые использовать свой опыт в военных целях. В мае 1941 года администрация Рузвельта включила NDRC в состав вновь созданного Управления научных исследований и разработок (OSRD), главой которого назначила Буша. Под его руководством правительство начало выводить исследования в области вооружений из государственных арсеналов в корпорации и, что особенно важно, в университеты. OSRD создал прочные отношения между финансируемыми правительством научными исследованиями и американским высшим образованием, которые были институционализированы после войны с созданием Национального научного фонда в 1950 году.

Однако на данный момент даже такой склонный к инновациям человек, как Буш, по-прежнему скептически оценивал перспективы создания ядерного оружия.

«Даже если физики получат все, что ожидают, — писал он, — я считаю, что предстоит очень долгий период инженерной работы самого сложного характера, прежде чем из этого получится что-то практическое, если только не будет задействована взрывчатка, в чём я очень сомневаюсь».[1058] Затем, летом 1941 года, британские ученые представили достоверные оценки того, что всего несколько килограммов U^235 может быть достаточно для производства оружия с высокой взрывной силой, — ключевой вывод, который начал вводить перспективу оружия доставки в круг возможных. Этот так называемый доклад Комитета Мод сделал Буша верующим. Факт американской воинственности сделал из Рузвельта азартного игрока. Вооруженный выводами Комитета Мода, Буш рекомендовал Белому дому полномасштабные американские усилия. Это будет серьёзное и дорогостоящее мероприятие, предупредил Буш. Стремясь убедить президента в масштабах необходимых усилий, Буш заявил, что «для выделения U^235 потребуется огромный промышленный завод стоимостью во много раз больше, чем крупный нефтеперерабатывающий завод» — оценка, которая оказалась на порядки скромнее. 19 января 1942 года Рузвельт написал лаконичный ответ: «O.K. — возвращено. Думаю, вам лучше держать это в собственном сейфе».[1059]

Простое «ОК» Рузвельта оказалось гальваническим. В Вашингтоне президент создал Группу высшей политики для надзора за программой создания бомбы. В неё вошли вице-президент Уоллес, военный министр Стимсон, начальник штаба армии Маршалл, Буш и Джеймс Брайант Конант, президент Гарварда и, на время, глава Национального совета по оборонным исследованиям. В Чикаго, куда Ферми переехал после того, как зарыл часть денег в угольном ящике своего дома в Нью-Джерси в качестве меры предосторожности против перспективы конфискации его имущества как «вражеского иностранца», итальянский ученый начал собирать «кучу» радиоактивных материалов. В декабре 1942 года она «стала критической» — в ней началась устойчивая цепная реакция, — что стало решающим прорывом, подтвердившим реальность того, что до этого было лишь теоретической перспективой. Ферми отпраздновал это событие, выпив накрытый соломой фиаско «Кьянти». В Беркли Роберт Оппенгеймер собрал группу физиков для работы над созданием бомбы. По соображениям безопасности они и другие вскоре переехали на отдалённую гору Лос-Аламос в пустыне Нью-Мексико.

В Лос-Аламосе, за высоким стальным забором, обнесенным тройным рядом колючей проволоки, ученые Оппенгеймера решали бесчисленные научные и боеприпасные проблемы, связанные с разработкой бомбы. «Цель проекта, — услышали ученые по прибытии, — создание практического военного оружия в виде бомбы, в которой энергия высвобождается в результате цепной реакции быстрых нейтронов в одном или нескольких материалах, известных как ядерное деление».[1060] Вопрос сборки представлял собой особенно сложную загадку. Разница всего в несколько микросекунд при сближении субкритических количеств расщепляющегося материала до «критической массы» делала разницу между эффектным, но бесполезным в военном отношении радиоактивным всплеском или масштабным взрывом. Механизм пушечного типа, в котором пушка выстреливает подкритическую пулю в подкритическое ядро, в конечном итоге оказался пригодным для создания бомбы из U^235. Но поток нейтронов в плутонии происходил с такой скоростью и в таких количествах, что даже пушечная сборка была слишком медленной. Для бомбы на основе плутония требовалась дьявольски хитрая конструкция сборочного механизма, который бы симметрично имплозировал плутониевую сферу внутрь себя, мгновенно собирая критическую массу.

Над этими вопросами и трудились ученые. В их рядах были как беженцы, так и коренные американцы — собрание научных мозгов и интеллектуальных примадонн, подобных которым ещё не собиралось. Однако среди их замечательных характеристик был тот факт, что при всей своей многочисленности и способностях они представляли лишь малую часть научных талантов Америки военного времени. Сотни других ученых продолжали работать над другими проектами, в том числе над созданием радаров и самолетов. Некоторые предпочли работать в других местах по моральным соображениям. Физик И. И. Раби, например, отклонил приглашение Оппенгеймера стать помощником директора в Лос-Аламосе, потому что не мог смириться с мыслью, что создание оружия массового поражения представляет собой «кульминацию трех веков физики».[1061] Оппенгеймер, худощавый теоретик, обладавший, по общему признанию, сверхъестественно быстрым и впитывающим умом, иногда разделял некоторые из моральных тревог Раби. Впоследствии Оппенгеймер станет символом дилемм эпохи, когда рост научных знаний, казалось, опережал эволюцию моральной мудрости. Американец немецко-еврейского происхождения во втором поколении, он вырос в привилегированных условиях в нью-йоркском Верхнем Вест-Сайде, всего за три года окончил Гарвард с отличием, отправился изучать физику в Европу и вернулся к заметной научной карьере и флирту с левыми политиками в Калифорнии времен депрессии. В юности он совершил пеший поход по долине Иоахимсталь. Будучи аспирантом в Германии в 1920-х годах, он познакомился со многими учеными, которые теперь работали над гитлеровским атомным проектом.

Кроме высшего политического комитета в Вашингтоне и ученых в Лос-Аламосе, мало кто ещё разделял глубокую тайну проекта бомбы. Одним из них был генерал Лесли Гровс. В сентябре 1942 года Гровс возглавил проект бомбы, который теперь находился под контролем Военного министерства и носил кодовое название «Манхэттенский инженерный район». В то время Гровс был сорокашестилетним кадровым армейским офицером во втором поколении. Он вырос в качестве странствующего военного, побывав на Кубе, Филиппинах, и на западе Соединенных Штатов. Пойдя по стопам отца, он поступил в Вест-Пойнт, где занял четвертое место в своём классе. Он получил диплом инженера и поступил на службу в инженерный корпус армии. В 1942 году он только что закончил строительство Пентагона, крупнейшего в то время офисного здания в мире. Он был крупным, блефовым, всеоружием и кандо, полноватым мужчиной с грубым лицом и без извинений. «Я ненавидел его до глубины души, — заметил однажды его главный помощник, — и все остальные тоже». На одной из первых встреч с учеными, которые теперь номинально были его подчинёнными, Гровс заметил неправильно скопированное уравнение и подумал, что ученые профессора пытаются его обмануть. Он указал на ошибку и поставил их в известность, что его инженерная работа стоит двух их докторских степеней. «Они меня не обманули», — размышлял он позже. «Среди них было несколько Нобелевских лауреатов. Но я показал им… Они так и не простили меня за это».[1062]

Легко увидеть профессора Оппенгеймера и генерала Гровса в роли ролей друг для друга — исхудавший, измученный душой ученый, меланхоличное дитя еврейской диаспоры, чувствительный читатель санскритских эпосов и поэзии Т. С. Элиота, задумчивый гений, управляющий всеми экзотическими дикарями, собравшимися в Лос-Аламосе, играющий трагического героя напротив грузного ротарианца Бэббита из Гроува, инженера Вест-Пойнта, кадрового военного, грубого создателя зданий и бомб, человека без угрызений, деликатности или совести. Но если Оппенгеймер и его ученые в Лос-Аламосе представляли собой важнейший американский актив в гонке за создание бомбы, то Гроувз был воплощением своего рода гения — специфически американского гения организации и управления и мышления в терминах ошеломляюще огромных предприятий.

Оппенгеймер управлял математическими формулами и искусством оркестровки зачастую идиосинкразических людей, которые их создавали. Гроувз управлял гораздо более прозаической, но не менее необходимой арифметикой бюджетов и искусством инженера, проявляющего недюжинную изобретательность. Например, столкнувшись с выбором между пятью различными методами разделения изотопов и семью различными методами извлечения плутония, участники Манхэттенского проекта Гровса принялись за работу над всеми ними. «Этот наполеоновский подход, — думал Конант, — потребует, возможно, 500 000 000 долларов и довольно сложного оборудования».[1063] Это оказалось преуменьшением. До завершения Манхэттенского проекта было потрачено более 2 миллиардов долларов, в нём было занято 150 000 человек и потребовалось множество машин, заводов и других ресурсов, которых не было нигде, кроме Америки. В некоторых местах проект бомбы изменил сам облик континента. На участке в пятьдесят девять тысяч акров вблизи Ок-Риджа, штат Теннесси, прямо посреди огромной энергосистемы, которую TVA строила почти десять лет, двадцать тысяч строителей проложили пятьдесят миль железной дороги и триста миль асфальтированных дорог и улиц и построили несколько газодиффузионных и электромагнитных установок для извлечения U^235. Поначалу драгоценный изотоп предлагался в мизерных количествах. Тонны перерабатываемой руды давали настолько низкие результаты, что рабочие выщипывали пинцетом из своих комбинезонов лишь крупинки.

Вдоль берегов реки Колумбия, по девственным водам которой за полтора века до этого плавали Льюис и Кларк, тысячи других рабочих возводили совершенно новый город Хэнфорд — место старой паромной переправы в почти безлюдных внутренних районах штата Вашингтон. Хэнфордский завод использовал воду реки для охлаждения и энергию реки, преобразованную в электричество плотинами Бонневиль и Гранд-Кули в рамках «Нового курса», чтобы приводить в движение три атомные сваи и четыре установки химического разделения. В этих гигантских сооружениях, неправдоподобно возвышающихся над холмистой равниной Колумбийского хребта, рабочие мучительно выжимали плутоний из нерадивой природы, по радиоактивной грануле размером с десятицентовую монету из каждых двух тонн урана.

На обоих заводах запретные технические проблемы неоднократно грозили сорвать или фатально задержать проект. Гроувс властно справлялся с ними. Когда загрязнение бором графитовых стержней управления поставило под угрозу работу урановых куч Ферми, он заставил производителей изготовить графит в соответствии со стандартами чистоты, которые раньше считались невозможными. Строительство газодиффузионной установки в Ок-Ридже само по себе было непосильной задачей даже для человека, построившего Пентагон. По завершении строительства, обошедшегося в 100 миллионов долларов, он представлял собой здание площадью сорок два акра, в котором размещались тысячи диффузионных резервуаров и которое окружали машинный цех площадью 2,9 миллиона квадратных футов и другие здания, занимавшие ещё около пятидесяти акров. Когда нехватка меди грозила сорвать строительство электромагнитного сепаратора в Ок-Ридже, Гровс заказал более тринадцати тысяч тонн серебра из федерального хранилища в Вест-Пойнте, чтобы намотать на него две тысячи гигантских магнитов сепаратора. Когда некоторые магниты оказались бракованными, Гровс приказал компании Allis-Chalmers изготовить их заново. Когда производство в Ок-Ридже оказалось слишком медленным, Гровс поручил инженерной фирме построить дополнительный диффузионный завод на двадцать одну сотню колонн для обогащения руды, подаваемой на электромагнитные сепараторы, и приказал сделать это за девяносто дней или меньше, что и было выполнено.

Под этими ударами инженерного молота природа наконец-то начала давать пригодные для использования количества расщепляющегося материала. К началу 1945 года Ок-Ридж выдавал около семи унций в день 80-процентного обогащенного U^235, что было достаточно для производства одной бомбы к середине года и по бомбе каждые шесть недель после этого. Гигантские кучи в Хэнфорде вышли на надежный критический уровень в декабре 1944 года, что заставило Гровса предсказать Джорджу Маршаллу, что ко второй половине 1945 года у него будет готово около восемнадцати пятикилограммовых плутониевых бомб. За три года Гровс возвел из ничего огромный промышленный комплекс, по масштабам не уступающий всей довоенной автомобильной промышленности. «Видите ли, — сказал Бор во время своего последующего визита в США, — я говорил вам, что это невозможно сделать, не превратив всю страну в фабрику. Вы именно это и сделали».[1064]

Страх перед Германией подстегнул американский атомный проект. «Мы, возможно, участвуем в гонке за реализацией», — советовал Буш Рузвельту в начале 1942 года. В то же время Конант беспокоился, что «в Германии ещё много компетентных ученых. Они могут опередить нас на целый год».[1065] По иронии судьбы, практически в то же самое время, когда американцы выражали эти опасения, немцы, сами того не подозревая, отменили свой собственный проект создания бомбы. Причины этого весьма поучительны. В июне 1942 года министр вооружений Германии Альберт Шпеер вызвал немецких ученых, включая Отто Хана и гениального Вернера Гейзенберга, чтобы они рассказали ему о возможностях ядерного оружия. Гейзенберг ответил туманно. По его словам, это займет не менее двух лет и потребует огромной и неустанной экономической и технологической поддержки. Шпеер тщательно обдумал этот вопрос, обсудил его с Гитлером и принял решение. К осени 1942 года, писал он позднее, «[мы] свернули проект по созданию атомной бомбы…… Возможно, — размышлял Шпеер в своих мемуарах, — оказалось бы возможным иметь атомную бомбу, готовую к применению в 1945 году. Но это означало бы мобилизацию всех наших технических и финансовых ресурсов для этой цели, а также наших научных талантов. Это означало бы отказ от всех других проектов… Это было бы невозможно — учитывая нагрузку на наши экономические ресурсы — обеспечить материалы, приоритеты и технических работников, соответствующих таким инвестициям». Наконец, добавил Шпеер, «наша неспособность использовать возможности атомной войны может быть частично объяснена идеологическими причинами… Своим соратникам по застолью Гитлер иногда называл ядерную физику „еврейской физикой“».[1066]

Точно так же японские чиновники в 1942 году подсчитали, что выделение U^235 потребует десятой части электрических мощностей Японии, а также половины её производства меди и в любом случае потребует десяти лет для получения результатов — перспективный график, исключающий серьёзные намерения по разработке атомного оружия. Японские ученые также рекомендовали своему правительству, что ни немцы, ни американцы не смогут направить достаточно своих производственных ресурсов на проект бомбы, чтобы иметь оружие, пригодное для использования в текущей войне, — и в этом они были правы наполовину. Некоторые атомные работы в Японии военного времени продолжались, но их результаты были крайне скудными. К лету 1944 года Япония произвела всего 170 граммов гексафторида урана, важнейшего элемента в процессе разделения изотопов. Американские заводы к тому времени измеряли производство гексафторида урана в тоннах. Огненный налет на Токио в апреле 1945 года окончательно положил конец слабым атомным усилиям Японии, сжег дотла единственную крошечную лабораторию ядерных исследований. Британия, находящаяся в тени Люфтваффе и неспособная без американской помощи поддерживать даже обычные вооружения, уже давно отказалась от собственного атомного проекта. Большинство британских ученых-ядерщиков перебрались в Соединенные Штаты и были включены в американский проект. Что касается русских, то они продолжали заниматься атомными исследованиями во время войны, периодически получая от настороженного Сталина неполные шпионские отчеты об американских усилиях, но не добиваясь значительного прогресса.[1067]

В мире достаточно и времени, пел поэт, и когда дело дошло до разработки атомного оружия, Соединенные Штаты были единственной страной, которая обладала и тем, и другим. У Соединенных Штатов был целый мир ресурсов, как физических, так и интеллектуальных, такой обширный и глубокий запас вещей и талантов, что американцы могли создавать первые атомные бомбы, одновременно проводя передовые научные исследования других волшебных военных технологий, включая гидролокаторы, радары, бесконтактный взрыватель, базуку, амфибии и постоянные улучшения дальности, скорости и характеристик боевых самолетов, кульминацией которых стали В–29 «Суперфортресс», доставившие в итоге две атомные бомбы. Благодаря упорству британцев в 1940 году и упорству русских с 1941 года Соединенные Штаты получили время, чтобы сделать все это и даже больше. Таким образом, Манхэттенский проект стал лучшей иллюстрацией американского способа ведения войны — не столько из-за технологической новизны бомб или моральных проблем, которые они неизбежно поднимали, сколько потому, что только у американцев было достаточно денег, материалов и рабочей силы, а также свободного пространства и времени, чтобы довести предприятие масштаба Манхэттенского проекта до успешного завершения. Они сделали это, выполнив обещание, что создадут арсенал демократии с сокрушительным превосходством в боеприпасах. И они сделали это, одновременно оснащая своих союзников за рубежом, повышая уровень жизни гражданского населения дома, а также создавая, обучая и оснащая собственные трифибийные силы, которые были лучше всего оснащены и наиболее механизированы в мире.

К концу 1943 года американцы накопили арсенал, который обеспечил им преимущество над противником в соотношении три к одному, когда они наконец-то вышли на поле боя в полном составе. На Тихом океане разрыв был особенно значительным. Каждый американский боец за последние полтора года войны на островах Тихого океана мог использовать четыре тонны припасов; его японский противник — всего два фунта. До сих пор американские войска вели лишь незначительные боевые действия в Средиземноморье, совершили несколько безрассудных вылазок в небо над Европой и одержали несколько смелых, но все ещё неокончательных побед в Тихом океане. Но когда 1943 год подошел к концу, американцы и их подавляющее число машин были почти готовы вступить в бой, и вся энергия бурно развивающейся экономики и все достижения современной науки дышали за ними невообразимой мощью. После долгих лет безразличия, неразберихи и прозябания Соединенные Штаты наконец-то были готовы к войне своего типа. Оставалось только фактически вести её.

19. Борьба за второй фронт

1944 год таит в себе множество опасностей.

— Уинстон Черчилль — Франклину Рузвельту, 27 октября 1943 г.

Поздно вечером в День перемирия, 11 ноября 1943 года, Рузвельт с горсткой помощников покинул Белый дом и поднялся на борт президентской яхты «Потомак». На рассвете маленькое суденышко президента оказалось рядом с массивным линкором «Айова», стоявшим на якоре в Чесапикском заливе. Специальное приспособление подняло главнокомандующего на главную палубу «Айовы». Дредноут снялся с якоря и вышел в открытое море. Восемь дней спустя президентская партия высадилась в Оране, во французской Северной Африке. Рузвельт пересел на специально оборудованный транспортный самолет Douglas C–54 армейского авиационного корпуса, причудливо названный «Священной коровой». Его конечным пунктом назначения был Тегеран и первая в истории встреча со Сталиным. Но сначала «Священная корова» приземлилась в Каире. Это была не та остановка, которую президент хотел изначально, и не та, которую он ожидал с радостью.

Всего за несколько недель до этого Черчилль предупредил Рузвельта, что на новом этапе войны, когда американская мощь наконец-то начнёт весить на чаше весов, между нами могут возникнуть «серьёзные разногласия». Первым таким разногласием стал вопрос о том, должен ли Рузвельт встретиться со Сталиным наедине, как того желал президент. Черчилль ворвался и потребовал себе кресло за столом переговоров в Тегеране. Затем премьер-министр пошёл дальше и настоял на предварительной встрече двух западных союзников в Каире, прежде чем они встретятся с Советами в Тегеране. В ответ Рузвельт предложил, чтобы на подготовительных переговорах присутствовали советские представители, а также китайский генералиссимус Чан Кайши. Но Советский Союз, все ещё находящийся в мире с Японией, отказался от переговоров с Чаном, опасаясь спровоцировать Токио. Таким образом, только Черчилль, Рузвельт и Чан сели за ужин на вилле посла Александра К. Кирка в дельте Нила вечером 22 ноября, чтобы инициировать Каирскую конференцию.[1068]

Возможно, чтобы отплатить Черчиллю за его раздражение, Рузвельт провел большую часть времени в течение следующих четырех дней с Чаном, и президент следил за тем, чтобы все обсуждения, которые велись между всеми тремя лидерами, были в основном посвящены войне в Азии. На этом театре военных действий разногласия между Черчиллем и Рузвельтом были особенно велики и потенциально взрывоопасны. В отличие от конфликта в Европе, война в Азии в немалой степени была войной за колонии. Британия была полна решимости удержать Индию и вернуть себе другие азиатские владения, потерянные Японией в первые недели войны. Франция и Нидерланды, хотя и находились в данный момент под пятой нацистов, вынашивали аналогичные планы по возвращению своих оккупированных Японией азиатских колоний, как только война закончится. С другой стороны, американцы уже давно пообещали предоставить независимость Филиппинам, а Рузвельт часто уговаривал Черчилля сделать то же самое для Индии, Бирмы, Малайи и Гонконга.

По мнению Рузвельта, Китай будет служить противовесом Британии и другим европейским державам в послевоенной Азии, что поможет обеспечить постоянную деколонизацию. Сильный Китай также помог бы защититься от возрождающейся Японии и сдержал бы советские амбиции в регионе. Черчилль считал концепцию Рузвельта о Китае как о будущей великой державе не иначе как смехотворной. «Для президента Китай означает четыреста миллионов человек, которые будут иметь значение в завтрашнем мире», — записал в своём дневнике врач Черчилля. «Но Уинстон думает только о цвете их кожи; когда он говорит об Индии или Китае, вспоминаешь, что он викторианец». В Каире Черчилль тщетно пытался отправить неуместного и надоедливого Чана на экскурсию к пирамидам. Вместо этого, — с горечью вспоминал Черчилль, — «переговоры британского и американского штабов были печально отвлечены китайской историей, которая была длинной, сложной и незначительной».[1069]

Участие Америки в китайской истории началось задолго до Перл-Харбора. Именно упорная приверженность Америки Китаю создала предпосылки для Перл-Харбора. В начале 1941 года отставной полковник USAAF Клэр Ченно начал набирать американских пилотов для полетов под командованием китайцев в Американскую добровольческую группу, которую журналисты вскоре неуместно назвали «Летающими тиграми» из-за акульих зубов, нарисованных на носах их самолетов. Шенно мечтал поставить Японию на колени, летая с китайских авиабаз, чтобы перехватывать японское торговое судоходство и совершать зажигательные рейды на японские города. Все, что ему было нужно для этого, по его словам, — это тридцать средних и двенадцать тяжелых бомбардировщиков!

Мало кто, и в первую очередь Джордж Маршалл, воспринял дикие заявления Ченно всерьез. Вместо этого Маршалл искал способы помочь Чану вести более эффективную наземную войну против миллионного японского войска в Китае и Юго-Восточной Азии. В начале 1942 года он направил в Чанкин генерал-лейтенанта Джозефа У. Стилуэлла. В столице Чанка Стилуэлл носил множество головных уборов: командующий всеми американскими войсками в Китае, Бирме и Индии (так называемый театр КБР); личный военный представитель Рузвельта при Чанке; администратор ленд-лиза для Китая; и, по крайней мере номинально, начальник штаба Чанка. Стилуэлл был бойким и нецензурным ветераном Первой мировой войны и опытным пехотным командиром. В межвоенные годы он четыре раза побывал в Китае и свободно говорил по-китайски. На бумаге он казался идеальным выбором для этого задания.

Но неприятности у Стилуэлла начались сразу же после прибытия в Чанкинг в марте 1942 года. В тот момент японские войска вытесняли остатки британской армии из Бирмы. Стилуэлл принял на себя командование китайскими войсками и помчался в Бирму, чтобы поддержать британцев. Вместо этого британско-китайские линии развалились, и Стилуэллу пришлось совершить 140-мильный отход через труднопроходимые горы в Индию. Победа японцев закрыла последний сухопутный маршрут снабжения Китая — «Бирманскую дорогу», извилистый путь, который шёл от реки Ирравади к северу от бирманского порта Рангун на восток, в китайскую провинцию Юнань. Все поставки по ленд-лизу для Китая теперь приходилось с трудом доставлять по воздуху из Индии через ряд высоченных гималайских хребтов, известных как «Горб». Стилуэлл немедленно приступил к планированию кампании по захвату Бирмы, а тем временем начал строительство «Дороги Ледо» — гигантского инженерного проекта по прокладке нового сухопутного маршрута из Ледо в Индии, через северную Бирму в Мьиткейну, а затем в Китай. Его поражение при вступлении в должность было очень болезненным. «Нас чертовски жестоко избили», — сказал Стилуэлл журналистам. «Нас выгнали из Бирмы, и это чертовски унизительно».[1070]

Театр Китай-Бирма-Индия, 1942–1945 гг.

Это было более чем унизительно. Во время короткой и катастрофической кампании в Бирме Стилуэлл обнаружил, что китайские офицеры, якобы находившиеся под его командованием, на самом деле получали указания от Чана, который часто отменял приказы Стилуэлла. Эпизод в Бирме посеял семена разочарования Стилуэлла в уклончивом и интригующем Чане. Вскоре Стилуэлл пришёл к выводу, что китайский лидер был доволен тем, что оставил задачу разгрома Японии американцам на Тихом океане, в то время как в Китае Чан намеревался переждать войну, накопить запасы американских денег и материальных средств и подготовиться к возможной схватке с коммунистами Мао Цзэтуна, против которых он вел гражданскую войну с 1927 года. Японцы, по словам Чана, были всего лишь «болезнью кожи», в то время как коммунисты — «болезнью сердца». К моменту Каирской конференции Стилуэлл уже почти два года решал несколько сизифовых задач: примирить Чана и Мао, превратить коррумпированную и недисциплинированную китайскую армию в эффективную боевую силу и побудить её к бою. Язвительный характер Стилуэлла принёс ему прозвище «уксусный Джо» ещё до того, как он прибыл в Китай. Попытка справиться с меркантильным Чаном ещё больше испортила его. Его недовольство Чаном переросло в едва скрываемое презрение. Он стал называть Чана, компактного мужчину с чисто выбритой головой, «арахисом».[1071]

Орех теперь сидел за столом напротив Рузвельта, в то время как Уксусный Джо тушился в кулуарах на пригородной каирской вилле посла Кирка. Рузвельт начал оценивать генералиссимуса по достоинству и нашел его хватким, слабым и нерешительным. Тем не менее, желая удержать Китай в войне и сохранить китайскую дружбу, Рузвельт дал Чану несколько заверений: постоянная поддержка авиаторов Ченно; увеличение поставок по ленд-лизу через Горб; ресурсы для одновременного наступления на север Бирмы и десанта на Андаманские острова у бирманского побережья; поддержка недавно созданного межсоюзнического командования Юго-Восточной Азии (SEAC) под командованием британского вице-адмирала лорда Луиса Маунтбэттена. Стилуэлл тщетно возражал, что эти разрозненные усилия расходуют его скудные ресурсы и вообще не представляют собой никакой стратегии. Его сотрудники раскололись, что «SEAC» расшифровывается как «Save England’s Asiatic Colonies». Несколько тысяч человек, в основном воздушные и инженерные войска под командованием Стилуэлла в Ледо, тем временем шутили, что «CBI» слишком хорошо описывает их: «Запутавшиеся ублюдки в Индии».

На самом деле, события конца 1943 и 1944 годов быстро уменьшали военное значение Китая. В конце концов, в августе 1944 года Стилуэлл достиг Мьиткейна и начал продвигать дорогу Ледо на восток в Китай. Но японское наступление Ити-го в это же время захватило все китайские авиабазы, с которых должны были вестись бомбардировки Японии. И даже пока государственные деятели беседовали в Каире, американские морские пехотинцы захватили атолл Тарава на острове Гилберта, открыв тем самым путь для американского продвижения в центральную часть Тихого океана и к ещё более полезным аэродромам Марианских островов, расположенных всего в двух тысячах миль к югу от Японии. В конце концов, Чан вынудил Стилуэлла уйти в октябре 1944 года, хотя у него хватило милости переименовать дорогу Ледо в честь Стилуэлла по её завершении в январе 1945 года. К тому времени Китай превратился в безнадежную неразбериху в результате возобновившейся гражданской войны и, по иронии судьбы, уже не имел никакого значения для поражения Японии.

«КИТАЙСКИЕ ДЕЛА занимали в Каире первое, а не последнее место», — негодовал Черчилль. И ему, и Рузвельту не терпелось поскорее закончить дела в Тегеране — прежде всего, «Оверлорд». 27 ноября 1943 года, когда солнце коснулось вершин пирамид Гизы, «Священная корова» поднялась в воздух из западного аэропорта Каира, неся Рузвельта к долгожданной встрече с Иосифом Сталиным. Самолет президента пролетел над Суэцем, опустился для осмотра Святой земли, пронесся через сирийскую пустыню к зелёным долинам Тигра и Евфрата и, наконец, поднялся на горный склон западного Ирана. Глядя в окно на проплывающий внизу пейзаж, адмирал Уильям Лихи, начальник штаба Рузвельта, размышлял об этом полете «над территорией, богатой историей, восходящей к самым ранним дням нашей цивилизации». Предстоящая в Тегеране встреча «большой тройки», представлявшей то, что Черчилль назвал «величайшей концентрацией мировой власти, которая когда-либо наблюдалась в истории человечества», обещала занять своё видное место в этом древнем гобелене исторического значения.[1072]

Тревога Рузвельта по поводу советских намерений усилилась тремя неделями ранее, когда генерал-майор Джон Р. Дин, глава американской военной миссии в Москве, передал в Вашингтон своё тревожное впечатление, что теперь, когда Красная армия движется к польской границе, русские, возможно, теряют интерес к «Оверлорду». На предстоящих встречах в Тегеране, предупреждал Дин, Советы вполне могут выдвинуть требования усилить давление в Италии и на Балканах, в сочетании с просьбой отложить «Оверлорд». Лежали ли в основе такого образа мыслей русских долгосрочные политические соображения — желание не допустить англо-американцев в европейское сердце или, возможно, даже план заключения сепаратного мира с Германией, — сказать было невозможно. Но перспектива того, что Сталин, по каким бы то ни было причинам, может в Тегеране подкрепить известные оговорки Черчилля относительно «Оверлорда», глубоко беспокоила американских планировщиков. Для них вторжение через Ла-Манш оставалось верховным и ревностно охраняемым фундаментом антигерманской стратегии.

В середине дня двадцать седьмого числа президентский самолет проскочил через перевал в горах и спустился в подковообразную долину, где раскинулся Тегеран — живописный город, окруженный земляными валами и рвом, в исторический центр которого вели двенадцать арочных ворот. Чтобы успокоить Сталина и облегчить их обмен мнениями, Рузвельт согласился остаться в русском комплексе. Сталин предложил ему встретиться с президентом на следующий день.

Человек, ради встречи с которым Рузвельт облетел полмира, оставался загадкой, теневой фигурой даже после почти двух десятилетий пребывания на вершине власти в единственном в мире коммунистическом государстве. Грозная личность, составлявшая его образ на Западе, отражала его собственный задумчивый, скрытный темперамент и свидетельствовала о характере общества, насыщенного подозрениями, которым он руководил. Черчилль с ужасом ожидал своей первой встречи с лидером «угрюмого, зловещего большевистского государства, которое я когда-то так старался задушить при его рождении». Но во время их первой встречи в Москве в августе 1942 года премьер-министр нашел Сталина удивительно проницательным, с поразительной способностью «быстро и полностью овладеть проблемой, которая до сих пор была ему незнакома».[1073] Менее щедро лорд Моран, врач и доверенное лицо Черчилля, назвал Сталина «жестким азиатом».[1074] Аверелл Гарриман, американский посол в Москве с октября 1943 года, считал Сталина «самым непостижимым и противоречивым персонажем, которого я когда-либо знал», озадачивающим человеком «высокого интеллекта [и] фантастического понимания деталей», обладавшим одновременно «проницательностью» и «удивительной человеческой чувствительностью». По мнению Гарримана, Сталин был «более информированным, чем Рузвельт, более реалистичным, чем Черчилль, в некотором роде самым эффективным из военных лидеров. В то же время он, конечно, был убийственным тираном».[1075] Джордж Маршалл считал Сталина просто «грубым парнем, который добился своего путем убийств».[1076] Адмирал Лихи, который внимательно наблюдал за Сталиным на протяжении всех встреч, которые должны были начаться, приехал в Тегеран, ожидая встретить «бандитского лидера, который сам пробился на вершину своего правительства», но позже признался, что «это впечатление было ошибочным…… Мы имели дело с высокоинтеллектуальным человеком, который хорошо говорил… тихо, без жестов».[1077] Хопкинс, личный эмиссар Рузвельта в Москве в 1942 году, сообщал, что в беседах со Сталиным «он ни разу не повторился… Не было ни одного лишнего слова, ни жеста, ни манеры. Это было похоже на разговор с идеально скоординированной машиной, интеллектуальной машиной… То, что он говорит, имеет все необходимые акценты и отзвуки».[1078]

В покои Рузвельта в советском комплексе Сталин уверенно вошёл в 3:15 двадцать восьмого числа. Это был момент, которого Рузвельт так долго ждал, когда его личное обаяние и политические навыки могли быть направлены на молчаливого русского в полную силу. Рузвельт «приехал в Тегеран с решимостью… договориться со Сталиным, — сказал Гарри Хопкинс лорду Морану, — и он не позволит ничему помешать этой цели… В конце концов, — сказал Хопкинс, — он всю жизнь управлял людьми, а Сталин в глубине души не мог так уж сильно отличаться от других людей».[1079]

«Я рад вас видеть, — вкрадчиво начал Рузвельт. — Я долгое время пытался добиться этого». Сталин, его коренастая фигура, затянутая в простой китель цвета хаки, протянул руку. Он взял на себя вину за задержку этой встречи и добавил, что «был очень занят военными делами».[1080]

Увидев открывшуюся возможность, Рузвельт поинтересовался ситуацией на восточном фронте. Сталин ответил, что, хотя его войска удерживают инициативу в районе Киева, немцы все ещё могут подвозить подкрепления с запада и контратакуют. Рузвельт ответил, что он, конечно же, приехал в Тегеран, чтобы обсудить англо-американский план по отвлечению тридцати-сорока немецких дивизий с восточного фронта. Сталин кратко ответил, что это было бы «очень ценно». Затем Рузвельт сделал удивительно щедрое предложение о том, чтобы после войны британские и американские торговые суда были переданы Советам. Это тоже, лаконично сказал Сталин, было бы «очень ценно». Разговор ненадолго перешел к азиатскому театру. Сталин заявил, что «китайцы воевали очень плохо». Далее он с презрением говорил о позорном сотрудничестве французов со своими нацистскими хозяевами и о необходимости наказать Францию после войны, в том числе лишить её колоний в Индокитае. Рузвельт сказал, что он «согласен на 100 %». После сорока пяти минут разговора, большую часть которого занял неловкий перевод, оба лидера удалились, чтобы присоединиться к Черчиллю и старшим военным планировщикам на первом пленарном заседании конференции.[1081] Рузвельт, мастер обаяния, чувствовал себя разочарованным. «Я не мог установить никакой личной связи со Сталиным», — размышлял он позже. «Он был правильным, жестким, торжественным, не улыбался, в нём не было ничего человеческого, за что можно было бы зацепиться… Я приехал туда, чтобы расположить к себе Сталина. Я чувствовал себя довольно удрученным, потому что мне казалось, что я не добился никаких личных успехов… Мне пришлось пробиваться через эту ледяную поверхность».[1082]

В большом конференц-зале советского посольства, сидя за круглым столом с зелёным байковым покрытием, «большая тройка» открыла первое официальное заседание Тегеранской конференции. Рузвельт и Черчилль начали со вступительных слов. Сталин молча выслушал эти торжественные предварительные речи, а затем просто объявил: «Теперь перейдем к делу».[1083]

Дел было много. В течение четырех дней главы государств и их военные советники обсуждали вопросы, охватывающие весь земной шар и направленные на неопределенное будущее следующих этапов войны и ещё более неопределенные контуры послевоенного мира. Три лидера затронули деликатный вопрос о послевоенных границах Польши. Они затронули взрывоопасную тему о том, что делать с побежденной Германией. Они говорили о войне в Азии. Они набросали предварительное соглашение об организации-преемнице Лиги Наций, не определив при этом её точную структуру. И самое главное — они говорили об «Оверлорде».

Что касается Польши, то Рузвельт согласился с предложением Сталина перенести все польское государство на запад, установив восточную границу Польши на «линии Керзона» времен Первой мировой войны, а западную — на реке Одер. В замечательной беседе один на один со Сталиным Рузвельт говорил откровенно, как один политик с другим. Он объяснил, «что в Соединенных Штатах проживает от шести до семи миллионов американцев польского происхождения, и, как практичный человек, он не хотел бы потерять их голоса». (Здесь Рузвельт предвосхитил своё намерение баллотироваться на четвертый срок в 1944 г.) Поэтому он надеялся, что Сталин поймет, что «в настоящее время он не может публично принять участие в любом подобном соглашении [о пересмотре границ Польши]». В то же время Рузвельт «продолжал говорить, что в Соединенных Штатах есть несколько человек литовского, латышского и эстонского происхождения». Он пошутил, что «когда советские войска вновь займут эти районы, он не намерен вступать в войну с Советским Союзом по этому поводу», но указал Сталину, что ему не помешало бы политическое прикрытие перед американским электоратом. «Для него лично, — умолял президент, — было бы полезно сделать какое-нибудь публичное заявление в отношении… будущих выборов [в Восточной Европе]».[1084] Таким образом, Сталин покинет Тегеран, уверенный в том, что западные союзники не собираются вмешиваться в его намерение сомкнуть руки советской власти над Восточной Европой. Рузвельт признал это ещё до отъезда в Тегеран.

Американскому католическому прелату, архиепископу Нью-Йорка Фрэнсису Спеллману, он признался, что восточная Польша, страны Балтии, Бессарабия и Финляндия уже потеряны для Советов. «Так что лучше отдать их по милости», — сказал он Спеллману. «Что мы можем с этим поделать?» риторически вопрошал Рузвельт польского посла в Вашингтоне: «[Вы] ожидаете, что мы и Великобритания объявим войну Джо Сталину, если они пересекут вашу прежнюю границу? Даже если бы мы захотели, Россия все равно может выставить армию, вдвое превосходящую нашу по численности, и у нас просто не будет права голоса в этом вопросе».[1085]

Хотя Рузвельт не решался публично признать столь неприятные реалии, они были неизбежным следствием военной химии войны. Советская власть будет верховодить на востоке, на всех территориях, захваченных Красной армией. Западные союзники будут доминировать в тех областях, которые им удастся освободить из-под контроля Оси — например, в Италии и в других зонах, куда им позволит проникнуть второй фронт. Сам Сталин говорил югославскому коммунисту Иосифу Тито, что «тот, кто оккупирует территорию, навязывает свою собственную социальную систему. Каждый навязывает свою систему настолько, насколько может дотянуться его армия. Иначе и быть не может». Здесь было мрачное предвестие разделения Европы в полувековой холодной войне.[1086]

Что касается Германии, то Сталин ясно дал понять, что намерен жестко, даже жестоко, расправиться со своими нацистскими врагами. Он с горечью говорил о политической покорности и безропотности немецкого народа. Он вспоминал старую историю о группе из нескольких сотен немецких рабочих, которым не удалось попасть на политический митинг в Лейпциге, потому что они покорно отказались покинуть железнодорожную станцию, на которой не было контролера, чтобы пробить их билеты. Он снова и снова настаивал на том, что Германия должна быть уменьшена до нескольких небольших государств, иначе она восстановится в течение одного поколения и снова ввергнет мир в водоворот. За ужином двадцать девятого числа Сталин предложил «физически ликвидировать» пятьдесят тысяч немецких офицеров. Это заявление вызвало возмущение Черчилля, который сказал: «Я не буду участником хладнокровной расправы… Я скорее буду выведен на улицу и расстрелян, чем так опозорю свою страну». Рузвельт, всегда стремившийся играть роль примирителя, вмешался: «Я хочу предложить компромисс. Не пятьдесят тысяч, а только сорок девять тысяч должны быть расстреляны».[1087] Дискуссия закончилась общим, но неконкретным согласием по поводу послевоенного расчленения Германии, которая, как заметил Рузвельт, «была менее опасна для цивилизации, когда состояла из 107 провинций» до времен Бисмарка.[1088]

И все же президент, как всегда помня о нерешительности и ненадежности своих соотечественников в вопросах международного участия, не принял предложение Сталина об участии американских сухопутных войск в долгосрочной оккупации раздробленной Германии. Объясняя Черчиллю и Сталину стойкость американского изоляционизма, Рузвельт заметил, что «если бы японцы не напали на Соединенные Штаты, он очень сомневается, что было бы возможно направить какие-либо американские войска в Европу».[1089]

Неоднократные ссылки Рузвельта на непрочность американского интернационализма не могли не произвести глубокого впечатления на расчеты Сталина относительно соотношения сил, которые будут определять послевоенный международный порядок. Американцы, имел все основания заключить Сталин, по всей вероятности, уйдут с международной арены по окончании войны, как они это сделали после Первой мировой войны. Каковы бы ни были амбиции американских лидеров, включая явно интернационалистского Рузвельта, общественное мнение заставит вернуться к исторической американской политике изоляции. Черчилль, действительно, никогда не упускал возможности проповедовать американской аудитории об опасностях такого регресса, как это было сделано в его речи в Гарварде в сентябре предыдущего года. («Бесполезно было говорить… „наши предки покинули Европу, чтобы избежать этих ссор; мы основали новый мир, который не имеет никаких контактов со старым“», — проповедовал Черчилль. «Цена величия — ответственность… Народ Соединенных Штатов не может избежать мировой ответственности».)[1090] Но кошмар Черчилля оказался мечтой Сталина. С разбитой Германией, ослабленной Британией и уведенной за море Америкой Европа в конце войны лежала бы распростертая и беспомощная перед советской властью.

Даже когда эти контрастные видения послевоенного мира проплывали в головах Черчилля, Рузвельта и Сталина в Тегеране, более насущные вопросы требовали ответов. Ни один из них не был более срочным, чем «Оверлорд». «Решение о втором фронте, — писал адмирал Лихи, — затмило все остальные достижения Тегеранской встречи».[1091] На первом пленарном заседании Рузвельт откровенно открыл тему. Сталин сидел непостижимый и молчаливый, опустив глаза. Он механически курил и рисовал красным карандашом волчьи головы. Больше года, объяснил Рузвельт, британские и американские военные штабы решали вопрос об ослаблении давления Германии на советский фронт. В августе предыдущего года в Квебеке было принято решение о скорейшем начале наступления через Ла-Манш на французское побережье. Поскольку Ла-Манш был таким «неприятным водоемом», продолжал Рузвельт, вторжение не могло начаться раньше мая 1944 года. (Британцы, — вмешался Черчилль, — имеют много причин быть благодарными за неприятность Ла-Манша).

Затем, к изумлению всего своего окружения, Рузвельт вообще отошел от темы Ла-Манша. Прежде чем «Оверлорд» будет начат весной 1944 года, размышлял он, что можно сделать с британскими и американскими силами, уже развернутыми в Средиземноморье? Рискнув задержать «Оверлорд» на целых три месяца, он сказал, что эти силы могут быть использованы для активизации наступления в Италии или, возможно, для новых наступательных операций в Адриатическом или Эгейском морях. А что думал Сталин?

Это был напряженный момент. Рузвельт знал, что эти различные средиземноморские планы были анафемой для его собственных военных начальников. Позднее Маршалл отмечал, что он «всегда опасался, что Рузвельт может легкомысленно посвятить их в операции на Балканах». «Когда президент Рузвельт начинал размахивать своим портсигаром, — сказал Маршалл одному из интервьюеров, — вы никогда не знали, куда попадете».[1092] Однако эти же средиземноморские стратегии были дороги Черчиллю, а генерал Дин всего несколькими днями ранее предупредил, что Сталин, похоже, отдает им предпочтение. Так каково же, спрашивал теперь Рузвельт, было мнение Сталина? Сталин ответил на едва слышном русском языке. Ни намека на оживление или акцент не давали англоязычным слушателям ни малейшего представления о сути его высказываний. Рузвельт, Черчилль и их военные начальники нетерпеливо ждали переводчика. Наконец они услышали, что Сталин подтверждает готовность Советского Союза вступить в войну против Японии после того, как Германия будет окончательно разгромлена. Это был немаловажный вопрос. Война в Азии на данный момент не предвещала скорой и легкой победы. Китайские войска, коррумпированные, раздробленные и неэффективные, оказались безнадежно неспособны нанести серьёзный урон Императорской армии Японии на материке. В широкой части Тихого океана американские сухопутные войска все ещё только продвигались вперёд против жесткого японского сопротивления в Соломонах и Новой Гвинее. Центрально-Тихоокеанское наступление военно-морского флота только начинало взламывать внешнюю оболочку многослойного оборонительного периметра Японии на островах Гилберта. Чтобы добраться до Японии с Гилбертов, американцам предстояло преодолеть более четырех тысяч миль океана, усеянного укрепленными островами. На этом этапе войны и в течение долгого времени после неё казалось аксиомой, что для того, чтобы избежать затяжной кровавой бани в борьбе с Японией, помощь России была крайне необходима. Обязательство русских объявить войну Японии имело и другие стратегические последствия: оно резко снизило значение Китая как базы для нападения на Японию и уменьшило угрозу того, что Советы выйдут за согласованные линии перемирия по окончании боевых действий в Европе, пока британцы и американцы были заняты завершением войны в Азии.

После этого краткого, но важного заявления об Азии Сталин обратился непосредственно к вопросу Рузвельта о Европе. Он напомнил своим союзникам, что 210 немецких и пятьдесят сателлитных дивизий сейчас сражаются с советскими войсками в выжженном и опустошенном русском сердце. Италия, фактически отрезанная от остальной Европы Альпами, сказал он, вряд ли была подходящим местом для нападения на немцев. Точно так же, продолжал он, Балканы были далеки от сердца Германии. Северная Франция, однозначно заявил он, по-прежнему является лучшим местом для открытия второго фронта.

Черчилль признал, что наступательные операции в Северной Африке и Италии так и не стали тем вторым фронтом, который был обещан Советам с 1942 года. По его словам, «Оверлорд» по-прежнему предъявлял самые высокие требования к британским и американским ресурсам. Но затем он погрузился в изложение преимуществ, которые могли быть получены в результате продолжения операций на Средиземноморском театре.

Рузвельт, возможно, намереваясь задобрить Черчилля, которого он обхаживал со времен Каира, вмешался в разговор, предложив двинуться из Италии через Адриатику на Балканы. Остальные присутствующие американцы были поражены. «Кто продвигает это дело с Адриатикой?» — нацарапал изумленный Гарри Хопкинс адмиралу Кингу, который был так же озадачен и встревожен, как и Хопкинс.[1093] Сталин, однако, решительно отверг заверения Черчилля, что продолжение итальянских операций не поставит под угрозу наращивание сил для «Оверлорда». Он заявил, что распылять силы союзников в нескоординированных атаках неразумно. Оверлорд должен быть приоритетом, повторил Сталин. Вместе с тесно скоординированной атакой с юга Франции «Оверлорд» заключит немецкие армии на западе в объятия гигантского клещевого движения.

Черчилль, расстроенный тем, что «президент поддерживал частные контакты с маршалом Сталиным и обитал в советском посольстве и что он избегал встреч со мной наедине с тех пор, как мы покинули Каир», вернулся к этой теме на пленарном заседании на следующий день.[1094] Размышления Рузвельта в предыдущий день, казалось, открыли ему дорогу. Теперь премьер-министр, по словам биографа Хопкинса, «применил все искусство дебатов, блестящие обороты и иносказания, в которых он был мастером».[1095] Он снова долго говорил об Италии, Югославии, Турции, острове Родос. Наконец Сталин, пресытившись «всеми уловками и финтами своего практичного противника», сказал, что хотел бы задать «нескромный вопрос»: «Действительно ли англичане верят в „Оверлорд“ или они говорят об этом только для того, чтобы успокоить русских?»[1096]

В ответ Черчилль предложил продолжить изучение политических последствий его средиземноморских предложений. «Зачем это делать?» взорвался Сталин в редком порыве оживления. «Мы — руководители правительства. Мы знаем, что мы хотим сделать. Зачем же передавать этот вопрос на откуп каким-то подчинённым, чтобы они нас консультировали?»[1097] Средиземноморские предложения были не более чем «диверсиями», сказал Сталин. Они его не интересовали. «Кто будет командовать „Оверлордом“?» — потребовал он. Ответив, что вопрос о командовании ещё не решен, он прорычал: «Тогда из этих операций ничего не выйдет». Он настаивал на том, чтобы знать точную дату вторжения. «Если мы собрались здесь, чтобы обсуждать военные вопросы, — резюмировал Сталин, — то Россию интересует только „Оверлорд“».[1098]

Теперь Рузвельт окончательно и твёрдо заявил, что целевой датой («Днём Д») для «Оверлорда» является 1 мая 1944 года. И ничто, добавил он категорически, не позволит изменить эту дату. «Не осталось никаких альтернатив, черт возьми», — злорадствовал позже Хопкинс в разговоре с лордом Мораном. По словам Хопкинса, Сталин триумфально посмотрел на Черчилля, как бы говоря: «Ну, а как насчёт этого?»[1099] Затем, в своей примирительной манере, президент заметил, «что через час нас будет ждать очень хороший ужин», и заседание закрылось.[1100]

На следующий день все три лидера официально утвердили план «Оверлорд». Он предусматривал массированное наступление через Ла-Манш в мае 1944 года, поддержанное высадкой на юге Франции и скоординированное с русским наступлением на востоке. Далее они договорились реализовать «план прикрытия», чтобы мистифицировать и обмануть противника относительно места и времени вторжения. «Правда», — сказал Черчилль в одном из своих неподражаемых приёмов, — «заслуживает телохранителя из лжи».[1101]

«Я благодарю Господа, что там был Сталин», — сказал Стимсон, услышав отчеты о Тегеранской конференции. «Он спас положение. Он был прямым и сильным и отмахнулся от отвлекающих попыток премьер-министра с энергией, которая радует мою душу».[1102] Премьер-министр тем временем хандрил, охваченный тем, что его врач назвал «чёрной депрессией». Его способность руководить Рузвельтом явно ослабла. Британия больше не была доминирующим партнером в англоамериканском союзе, как это было, по крайней мере, до Касабланской конференции в начале 1943 года. Действительно, упорное настаивание Черчилля на своих предложениях по Средиземноморью, возможно, отчасти объяснялось тем, что британский историк Майкл Говард назвал его «чистым шовинизмом», «досадой на растущий перевес американских сил в европейской войне» и «желанием создать чисто британский театр военных действий, где лавры принадлежали бы только нам».[1103]

«Я мог бы победить Сталина, — размышлял позднее Черчилль, — но президент был подавлен предрассудками своих военных советников и дрейфовал в споре… Я считаю, что неспособность использовать незадействованные в противном случае силы для вступления Турции в войну и доминирования в Эгейском море — это ошибка в ведении войны, которую нельзя оправдать тем, что, несмотря на неё, была одержана победа».[1104] Сталин, — размышлял Черчилль, — «сможет делать все, что ему заблагорассудится. Станет ли он угрозой для свободного мира, ещё одним Гитлером?» По мнению Черчилля, Рузвельт вел себя неумело; ему «задавали много вопросов, а он давал неправильные ответы… „На наших глазах разворачиваются грандиозные события, — сказал Черчилль лорду Морану, с большим энтузиазмом обращаясь к своей теме, — а мы — лишь пылинки, осевшие за ночь на карте мира“… Мы должны что-то сделать с этими чертовыми русскими».[1105]

Переводчик Рузвельта в Тегеране, сотрудник дипломатической службы Чарльз Э. Болен, разделял многие предчувствия Черчилля. «Большая тройка» оставила «все политические вопросы, за исключением британско-советского соглашения о восточной границе Польши… полностью повисшими в воздухе», — размышлял Болен. Германия, по-видимому, должна была быть разделена, Франция лишилась своих колоний, а Польша переместилась на запад, но, как он заметил, «эти идеи были настолько незрелыми и неформальными, что они не представляли собой решений… Оглядываясь назад, можно сказать, что было много предшественников Ялты [второй и бесконечно спорной встречи „Большой тройки“ в феврале 1945 года] в Тегеране». Болену казалось вполне возможным, что в конце войны «Советский Союз будет единственной важной военной и политической силой на европейском континенте. Остальные страны Европы будут сведены к военному и политическому бессилию». Единственным определенным следствием Тегеранской встречи, заключил Болен, было то, что «мы достигли прочного военного соглашения».[1106]

Рузвельт тоже покинул Тегеран, испытывая некоторые сомнения относительно намерений России. Выполнит ли Сталин своё обещание объявить войну Японии? Присоединятся ли русские к послевоенной международной лиге? Эти вопросы волновали президента в частном порядке. На публике же, стремясь отучить своих соотечественников от изоляционистских настроений, он настаивал на том, что Тегеранская конференция заложила основу для сотрудничества великих держав и установила тесные личные отношения между ним и Сталиным. Советский премьер был «реалистом», — сказал он одному журналисту, — «примерно как я». «Я прекрасно лажу с маршалом Сталиным», — сообщил он американскому народу в рождественской беседе у камина. «Я верю, что мы будем очень хорошо ладить с ним и с русским народом — очень хорошо».[1107] В этих словах было некоторое лукавство, хотя, как и во многом другом в предвоенной борьбе Рузвельта с изоляционистским мнением, это было лукавство, порожденное необходимостью и надеждой — необходимостью укреплять советский союз и надеждой на то, что американское влияние может быть использовано в послевоенном мире.

Однако реалист Рузвельт оказался способен на ещё большую хитрость. Несмотря на своё стремление завоевать доверие Сталина, в Тегеране он демонстративно отказался поделиться с советским лидером секретом «Ультра» и бесконечно более значимым секретом Манхэттенского проекта. Что касается политических обязательств, о которых он сигнализировал в Тегеране, то в марте 1944 года Рузвельт изворотливо ответил одному из конгрессменов, задавшему вопрос, что «в Тегеране я не брал на себя никаких секретных обязательств… Это, конечно, не касается военных планов, которые, однако, не имеют никакого отношения к Польше».[1108] Рузвельт умолчал о фактическом согласии с советской сферой влияния в Польше и странах Балтии. Этими умолчаниями президент закладывал проблемы на будущее — проблемы с союзником по войне и проблемы с собственным народом, которому однажды придётся избавиться от идеалистических иллюзий, навеянных расчетливым лидером, и попытаться взглянуть на мир, который создавала война, с той долей реализма, на которую он был способен.

«КТО БУДЕТ КОМАНДОВАТЬ ОВЕРЛОРДОМ?» потребовал ответа Сталин в Тегеране. Вновь остановившись в Северной Африке по пути домой, Рузвельт дал Сталину ответ, хотя он был не из тех, к которым легко прийти. В Квебеке в августе 1943 года Черчилль признал, что командование «Оверлордом» должно перейти к американцу, поскольку американцы предоставят основную часть материальных средств и живой силы. Многие предполагали, что этим американцем будет Джордж Маршалл. В преддверии нового назначения мужа миссис Маршалл даже начала перевозить семейные вещи из резиденции начальника штаба в Форт-Майер, на севере Вирджинии. Считалось, что Маршалл — единственный американец, обладающий достаточным престижем и решимостью, чтобы осуществить «Оверлорд» перед лицом всевозможных уговоров британцев повременить и «разбежаться». «Единственная молитва, которую я возношу к главнокомандующему, — это непоколебимость», — писал Стимсон накануне тегеранских встреч. «Командование Маршаллом операцией „Оверлорд“ крайне важно для её успеха», — продолжал Стимсон. «Присутствие Маршалла в Лондоне будет способствовать предотвращению любого вмешательства в деятельность „Оверлорда“».[1109]

Перспектива назначения Маршалла вызвала споры, которые разгорались всю осень 1943 года и ещё не были разрешены, когда Рузвельт сел за стол переговоров в Тегеране. В своей обычной манере президент прислушивался ко многим мнениям и придерживался собственного мнения. Когда икона Первой мировой войны генерал Джон Дж. Першинг заявил Рузвельту, что ценность Маршалла как председателя Объединенного комитета начальников штабов намного превышает его возможный вклад в качестве полевого командира, президент обезоруживающе ответил ему: «Я думаю, будет справедливо дать Джорджу шанс в полевых условиях… Я хочу, чтобы Джордж стал Першингом Второй мировой войны — и он не сможет им стать, если мы будем держать его здесь».[1110] По пути на встречи в Каире и Тегеране президент развил эту тему в разговоре с генералом Эйзенхауэром — наиболее часто упоминаемой альтернативой Маршаллу в качестве командующего «Оверлордом». «Айк, — сказал Рузвельт, — мы с тобой знаем, кто был начальником штаба в последние годы Гражданской войны [им был генерал-майор Генри У. Халлек, бездарный сплетник, заслуженно проглоченный безвестностью], но практически никто больше не знает, хотя имена полевых генералов — Гранта, конечно, и Ли, и Джексона, Шермана, Шеридана и других — знает каждый школьник. Мне неприятно думать, что через 50 лет практически никто не будет знать, кем был Джордж Маршалл. Это одна из причин, по которой я хочу, чтобы Джордж получил большой командный пост — он имеет право на своё место в истории как великий генерал».[1111] Хопкинс и Стимсон, знал Рузвельт, решительно поддерживали эти доводы. То же самое, как он имел все основания полагать, делали Черчилль и Сталин.

Однако военные советники президента высказали серьёзные сомнения. Адмирал Лихи, а также коллеги Маршалла по Комитету начальников штабов, адмирал Кинг и генерал Арнольд, были согласны с Першингом. Они хотели, чтобы Маршалл остался в Вашингтоне. Там его возвышающийся интеллект и монументальная честность сделали его уникально эффективным лидером в непрекращающемся шуме споров о конкурирующих претензиях различных служб, широко разделенных театров военных действий и раздробленных союзников. Сам Маршалл старался не ставить президента в неловкое положение, высказывая свои предпочтения, хотя, как отмечает его биограф, командование «Оверлордом» было «кульминацией, к которой была направлена вся его карьера».[1112]

В конце концов Рузвельт согласился с доводами своих военных советников. Возможно, на него также повлияло соображение, что, поскольку Сталин решительно выступал за «Оверлорд», теперь не было необходимости в том, чтобы фигура такого масштаба, как Маршалл, противостояла британцам в Лондоне. 5 декабря Рузвельт вызвал Маршалла на свою виллу в Каире и сказал ему: «Я не чувствовал, что смогу спать спокойно, если вы уедете из Вашингтона».[1113] Не подавая признаков разочарования, Маршалл любезно составил на подпись президенту записку, в которой сообщал Сталину, что «принято решение о немедленном назначении генерала Эйзенхауэра командующим операцией „Оверлорд“». Если Сталин и вынашивал какую-то мысль о том, что назначение Эйзенхауэра, а не Маршалла, означало некоторое снижение значимости операции «Оверлорд», то в документах это не отражено.

Затем президент вылетел в Тунис. Эйзенхауэр, лысеющий мужчина средних лет, среднего роста, его открытое лицо озаряла светящаяся ухмылка, теплый, популярный, простодушный офицер, которого соратники ласково называли «Айк», ждал его в аэропорту. Рузвельт «едва сел в автомобиль», — вспоминал позже Эйзенхауэр, — когда он сказал: «Ну что ж, Айк, ты будешь командовать „Оверлордом“». Это было 7 декабря 1943 года, два года спустя после нападения на Перл-Харбор.[1114]

Таким образом, не Маршалл, а Эйзенхауэр, чье имя, как и имя Гранта, будет вписано в школьные учебники как человека, которому принадлежит «большое командование». Как и Грант, ещё один безвестный кадровый военный со Среднего Запада, вырванный из безвестности капризом войны, Эйзенхауэр впоследствии станет президентом — первым профессиональным военным после Гранта, удостоившимся такой чести. Перспектива того, что командование «Оверлордом» может открыть путь в Белый дом, не могла ускользнуть от Рузвельта и, несомненно, способствовала его мучениям по поводу отказа Маршалла от награды.

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр, как и почти все высокопоставленные американские военачальники, был человеком девятнадцатого века. Он родился в Техасе в 1890 году и вырос в Абилине, штат Канзас, и к началу Второй мировой войны его армейский стаж приближался к двадцати пяти годам. До того, как война все изменила, у него было мало надежд на повышение в звании выше полковника, которого он достиг только в марте 1941 года. Как и многие офицеры межвоенной армии, он никогда не участвовал в боевых действиях. Первую мировую войну он провел, обучая танковые войска в лагере на территории штата, а послевоенные годы томился в череде рутинных заданий, включая работу во Франции по написанию путеводителя по американским полям сражений. Хотя в Вест-Пойнте он был лишь средним учеником, в 1926 году он отличился во время учебы в армейской школе командования и генерального штаба в Форт-Ливенворте, заняв первое место в своём классе из 275 офицеров. В 1933 году он служил в штабе Дугласа МакАртура в Вашингтоне, а в 1935 году сопровождал МакАртура на Филиппины. МакАртур называл его «лучшим офицером в армии». «Когда начнётся следующая война, — посоветовал МакАртур, — он должен занять самый верхний пост».[1115]

Он так и сделал. В декабре 1941 года Маршалл вызвал его в Вашингтон, чтобы возглавить Тихоокеанскую и Дальневосточную секции Отдела военных планов Военного министерства. Среди хаоса, царившего в Вашингтоне, Маршаллу требовались помощники, которые могли бы взять на себя тяжелую ответственность и действовать решительно, не обращаясь к нему за консультацией. Эйзенхауэр не разочаровал. Он быстро отличился тщательностью анализа и ясностью отчетов. Буквально через несколько часов после прибытия в Вашингтон Эйзенхауэр разработал план использования Австралии в качестве базы для операций против осажденных Филиппин. Произнеся характерную ноту, он обосновал своё предложение о быстрых и тяжелых военных действиях, обратившись к соображениям морали: «Народ Китая, Филиппин, Голландской Ост-Индии будет наблюдать за нами. Они могут оправдать неудачу, но не оправдают отказ».[1116] Маршалл был впечатлен. В июне 1942 года он выбрал Эйзенхауэра из 366 старших офицеров для командования всеми американскими силами на европейском театре военных действий. В следующем месяце Эйзенхауэр был повышен до генерал-лейтенанта и принял на себя командование армиями союзников, которые очистили Северную Африку и вторглись в Италию.

Тщательно изучая войну, Эйзенхауэр ещё более тщательно изучал психологию человека, особенно те элементы, которые составляют загадочный состав эффективного руководства. «Единственное качество, которое можно развить путем тщательных размышлений и практики, — это руководство людьми», — писал он своему сыну в 1943 году. «Идея заключается в том, чтобы заставить людей работать вместе… потому что они инстинктивно хотят делать это для вас… [По сути,] ты должен быть предан долгу, искренен, справедлив и весел».[1117] В этом списке качеств военного лидера не было ни одного упоминания о необходимости агрессии или бравурного позирования, ассоциирующегося с Дугласом МакАртуром или Джорджем Паттоном. Эйзенхауэр, очевидно, не был обычным солдатом.

Возглавляя объединенные силы союзников в Североафриканской и Итальянской кампаниях, Эйзенхауэр продемонстрировал свою способность к лидерству в уникальных условиях англо-американского военного партнерства. «Семена раздора между нами и нашими британскими союзниками были посеяны, — писал он Маршаллу в апреле 1943 года, — ещё тогда, когда мы читали свои маленькие красные школьные учебники истории. Мой метод заключается в том, чтобы вынести все эти вопросы на всеобщее обозрение, откровенно обсудить их и настаивать на позитивных, а не негативных действиях, направленных на достижение цели союзнического единства».[1118] Единство союзного командования, советовал он лорду Луису Маунтбаттену, «включает в себя человеческое уравнение… Терпение, терпимость, откровенность, абсолютная честность во всех делах, особенно с лицами противоположной национальности, и твердость — абсолютно необходимы».[1119]

Во время средиземноморских кампаний Эйзенхауэр доказал свою способность понимать «человеческое уравнение» и манипулировать им. За ним закрепилась репутация солнечной личности, справедливой и честной в отношениях со всеми, непоколебимой в кризисных ситуациях. Однако даже в приветливости Эйзенхауэра присутствовали элементы целенаправленного артистизма. Независимо от того, насколько тяжелы его обязанности и насколько мрачны военные перспективы, Эйзенхауэр усилием воли «твёрдо решил, что мои манеры и речь на публике всегда будут отражать жизнерадостную уверенность в победе».[1120] Эта уловка сработала, причём с потрясающим эффектом. Даже его порой ожесточенный критик Бернард Монтгомери признал, что «настоящая сила Айка заключается в его человеческих качествах… Он обладает способностью притягивать к себе сердца людей, как магнит притягивает кусочки металла. Ему достаточно улыбнуться, и вы сразу же ему доверяете. Он — само воплощение искренности». Его коллега генерал Омар Брэдли сказал просто, что улыбка Айка стоит двадцати дивизий.[1121] Изумительная гениальность Эйзенхауэра нашла благодарного поклонника в лице Франклина Рузвельта, искусного исследователя человеческой психики и виртуозного практиканта в таинственном ремесле руководства. Теперь, летя из Туниса на Сицилию для инспекционной поездки по американским войскам, Рузвельт, опытный мастер, наставлял Эйзенхауэра, старательного ученика, в тех искусствах, которые тот должен был изучить и отточить в своём новом назначении. Устроившись в кресле рядом с генералом, пока их самолеты кружили над Средиземным морем, президент размышлял о тех трудностях, которые ожидали Эйзенхауэра в Лондоне. Там ему предстояло изо дня в день сталкиваться с величием британского правительства и соблазнительной личностью Уинстона Черчилля. Рузвельт предупреждал, что Черчилль все ещё верит, что неудачная атака через Ла-Манш может стоить союзникам войны, и риск неудачи был велик. Несмотря на заверения в Квебеке и покорность в Тегеране, Черчилль не избавился от грызущих его тревог по поводу «Оверлорда». Рузвельт советовал, что Эйзенхауэру потребуется все его мастерство и решительность, чтобы «Оверлорд» состоялся в срок.

Эйзенхауэр внимательно слушал. Время от времени он задумчиво смотрел на голубые воды внизу, когда самолет приближался к сицилийскому побережью. Теперь на его плечи легла не только задача управления неизбежной напряженностью, которая подстерегала британско-американский альянс. На его плечи легла колоссальная ответственность за организацию огромного командования, охватывающего сухопутные, морские и воздушные вооружения, за оркестровку прихотливых воль бесчисленных адмиралов, генералов, и государственных деятелей, за соединение миллионов и миллионов механизмов, огромного материального тоннажа и драгоценной человеческой плоти, которые должны были составить крупнейшую и самую сложную военную операцию в истории.

ПЛАНИРОВАНИЕ ОВЕРЛОРДА уже началось с обеих сторон. Даже когда шли последние приготовления к Тегеранской конференции, 3 ноября 1943 года Гитлер издал директиву № 51.

Угроза с Востока сохраняется, — провозгласил Гитлер, — но на Западе нависла ещё большая опасность: англо-американская высадка! На Востоке просторы космоса позволят в крайнем случае потерять территорию даже в крупных масштабах, не нанося смертельного удара по шансам Германии на выживание.

Не так на Западе! Если врагу здесь удастся прорвать нашу оборону на широком фронте, последствия ошеломляющих масштабов последуют в течение короткого времени. Все признаки указывают на то, что наступление на Западном фронте Европы начнётся не позднее весны, а возможно, и раньше… Поэтому я решил укрепить оборону на Западе, особенно в тех местах, откуда мы начнём нашу дальнобойную войну против Англии. [Здесь Гитлер имел в виду беспилотные летающие бомбы V–1 и более поздние ракетные бомбы V–2, разрабатывавшиеся в то время в балтийской деревне Пенемюнде]. Ведь именно в этих точках враг должен и будет атаковать; там — если только все признаки не обманчивы — будет происходить решающая битва за вторжение.[1122]

Гитлеру было о чём беспокоиться. Куда в конечном итоге придётся удар? «Запад», как его определяла директива фюрера № 51, простирался от Бискайского залива до Дании и даже до Норвегии, где фюрер настаивал на том, чтобы держать в готовности одиннадцать дивизий для отражения вторжения. Для выполнения неотложной задачи по укреплению этого обширного периметра — задачи, которая неизбежно предполагала угадывание наиболее вероятной зоны высадки, — Гитлер назначил одного из своих самых высокопоставленных командиров, опытного «Лиса пустыни» североафриканских кампаний, фельдмаршала Эрвина Роммеля. Его номинальным начальником, но фактическим сокомандником был фельдмаршал Герд фон Рундштедт, пожилой ветеран-аристократ, отличившийся в Польше, Низких странах и России на ранних этапах войны, а затем достигший пенсионного возраста в конце 1941 года. В июле 1942 года Рундштедт был вновь призван на действительную службу и назначен главнокомандующим на западе, ответственным за подготовку к вторжению. Два фельдмаршала, Роммель и Рундштедт, теперь, по сути, выполняли одно и то же задание, что показательно с точки зрения неэффективности немецкой командной структуры на западе.

После краткой проверки оборонительных приготовлений в Дании Роммель в декабре 1943 года прибыл во Францию. Северное побережье Франции, по его справедливым расчетам, было наиболее вероятным местом предполагаемого вторжения. Но, не зная точно, где враг нанесет удар на этой все ещё обширной территории, Роммель все равно столкнулся с трудной задачей.

В то время как Эйзенхауэр направлялся к своей новой штаб-квартире в Англии, прямо через Ла-Манш Роммель занимал свой собственный командный пункт в верхнем течении реки Сены, в замке Ла-Рош-Гюйон, где когда-то гостил Томас Джефферсон. До прибытия Роммеля Франция была своего рода больницей для выздоравливающих немецких войск, оправлявшихся от ужасающей бойни на востоке. Из своей роскошной штаб-квартиры в парижском отеле «Георг V» Рундштедт безмятежно руководил своим благодатно спокойным сектором. Находясь вдали от сражений, будучи, конечно, членами оккупационной армии, но редко подвергаясь испытаниям со стороны в основном покоренного французского населения, солдаты Рундштедта хорошо ели, много бездельничали, крепко спали, благодарили за приятное размещение и молились, чтобы их удача длилась долго. Роммель все изменил. В течение нескольких недель после его прибытия, работая в одержимом темпе под размашистым фельдмаршальским жезлом, немцы создали «Атлантический вал» вдоль северного побережья Франции, призванный с отчаянной хитростью отразить вторжение союзников ещё до того, как они выйдут на приливную полосу. Они возвели полмиллиона ощетинившихся стальных и бетонных противотанковых препятствий на пляжах от Бреста до Кале, установили и зарегистрировали орудийные батареи, построили и вооружили доты, установили четыре миллиона мин, затопили низины и засеяли бесчисленные внутренние поля «спаржей Роммеля» — жестокими колючками, поднимающимися из земли на восемь-двенадцать футов, обнесенными колючей проволокой и минами-ловушками и предназначенными для ущемления спускающихся парашютистов или подрыва десантных самолетов. К началу мая Роммель с удовлетворением осматривал свою работу. «Если британцы дадут нам ещё две недели, — сказал он 5 мая, — я больше не буду в этом сомневаться».[1123]

Со своей стороны, британцы и американцы привели в движение громоздкий механизм планирования весной 1943 года, ещё до Тегеранской конференции. Англо-американская команда, работавшая в Лондоне под руководством британского генерала Фредерика Моргана, назначенного COSSAC (начальник штаба верховного главнокомандующего союзными войсками, который, разумеется, ещё не был назван), сначала решала тот же вопрос, который поставил в тупик немцев: куда именно следует нанести удар? Поскольку планировщики считали необходимым превосходство в воздухе над зоной высадки, место должно было обязательно находиться в пределах дуги, определяемой 175-мильным радиусом действия британского «Спитфайра» — все ещё, на момент начала планирования в 1943 году, главного истребителя в арсенале союзников. Этот простой расчет сразу же исключил Данию и Норвегию, а также Бретань, сентиментально любимую американцами, которые во время Первой мировой войны высадили Американские экспедиционные силы через бретонские порты Брест и Сен-Назер. Со своих баз на юге Англии «Спитфайры» могли прикрывать зону, простирающуюся от Голландии на севере до французского полуострова Котентентин на юге. Водные низменности Голландии не имели достаточно твёрдых пляжей или твёрдых внутренних равнин, через которые можно было бы перебросить большое количество людей и машин. Полуостров Котентин можно было легко заблокировать у его основания, что привело бы к затоплению сил вторжения.

Таким образом, методом исключения выбор свелся к двум местам: Па-де-Кале, в нескольких минутах ходьбы через Ла-Манш от Дувра, или буколический регион к западу от устья Сены, побережье Кальвадоса в Нормандии, названное так из-за типичного для этого региона напитка на основе яблок. Кале обладал заметными привлекательными сторонами, в частности, краткостью морского путешествия из Дувра и близостью к великому немецкому промышленному узлу Рур — конечной и высшей стратегической цели союзников. Но сама очевидность этих соображений означала, что немцы будут ожидать нападения на этот город и организуют ожесточенную оборону.

Нормандия находилась дальше от Германии, да и от Англии, если уж на то пошло, но у неё были неоспоримые преимущества. Её широкие, твёрдые пляжи могли вместить сотни тысяч солдат и десятки тысяч транспортных средств, которые должны были сойти на берег, пока не будут обеспечены и оборудованы для снабжения экспедиционных сил соответствующие порты — в Шербуре, Бресте и, в конце концов, Антверпене. Тем временем две искусственные гавани, известные как «Малберри», должны были быть отбуксированы через Ла-Манш к берегу Нормандии.

У «Нормандии» было ещё одно неоценимое преимущество, которое усугубляло отдачу от схемы обмана, согласованной в Тегеране. Эта схема, получившая кодовое название Fortitude, заключала секрет из секретов — местоположение высадки «Оверлорда» — глубоко в мошеннические объятия «телохранителя лжи» Черчилля. Fortitude стала, пожалуй, самой экстравагантной демонстрацией чудесной расплаты за неправду во время войны. Ложь, которой «Фортитьюд» кормил немцев, была достаточно проста: что вторжение через канал будет направлено на Кале (или даже, возможно, на Норвегию).[1124] Чтобы придать правдоподобность этой и без того правдоподобной выдумке, реальный генерал Джордж Паттон был назначен командовать полностью вымышленной структурой, Первой группой армий США. Иллюзия существования Первой группы армий США, насчитывающей около пятидесяти фиктивных дивизий, поддерживалась путем создания радиопереговоров, которые наверняка подслушивались на континенте, между фиктивными частями Паттона и путем заполнения сельской местности и водных путей Кента и Сассекса, расположенных напротив Кале, фиктивными самолетами, танками, грузовиками и десантными судами, чтобы обмануть воздушную разведку. Возможно, самым важным было то, что теневой «Комитет двадцати», криптографически взявший своё название от латинского обозначения «двойного креста» (XX), нажился на тщательно разработанном заговоре, с помощью которого он превратил всех немецких информаторов в Англии в агентов союзников. Через эти источники в немецкие штабы поступали сведения о том, что армия Паттона существует и что Кале — это почти наверняка то самое место.

Отвлечение внимания немцев на Кале сулило богатые выгоды. Достижение внезапности, конечно, чрезвычайно облегчило бы первоначальную высадку, но ещё важнее, чем достижение внезапности в начале сражения, было вызвать затянувшуюся нерешительность после вступления в битву. Создание плацдарма было относительно легкой частью «Оверлорда», рассуждали планировщики Моргана. Успех или провал «Оверлорда» в конечном счете определялся ходом наращивания сил и средств, в ходе которого способность союзников к подкреплению противопоставлялась способности противника к контратакам.[1125] Таким образом, немцы могли поначалу счесть высадку в Нормандии проделкой, чего они никогда бы не предположили в случае прямого нападения на Кале, и поэтому не решались направить туда все силы своих мобильных резервов. Кто колеблется, тот проиграл, гласит старая поговорка, и надежда вызвать фатальную нерешительность в немецком ответе на атаку через Ла-Манш была самым большим призом, на который нацелилась Фортитуд.

Как оказалось, путаница, которую пыталась посеять Fortitude, усугубила одну из самых сложных проблем, с которой столкнулись немцы, пытаясь выполнить директиву фюрера № 51: какое сочетание статичных и мобильных сил, развернутых в определенных диспозициях, обеспечит наилучшую возможность отразить вторжение союзников? С момента прибытия Роммеля во Францию между ним и Рундштедтом возникли разногласия по этому вопросу. Рундштедт, не имея возможности должным образом защитить весь свой прибрежный сектор и опасаясь финта, предлагал позволить захватчикам выйти на берег, а затем массированно контратаковать. Как только основные силы противника будут четко определены, он выберет место боя и введет в бой бронетанковые дивизии, находящиеся в резерве далеко за пляжами. С другой стороны, Роммель, как и Ямамото на Тихом океане, опасался «численного и материального превосходства ударных сил противника» и хотел не дать своему врагу возможности высадить на берег Франции даже часть той огромной массы живой силы и огневой мощи, которая, как он знал, накапливалась в Англии. Более того, в отличие от Рундштедта, который никогда не участвовал в крупных сражениях, где противник имел превосходство в воздухе, Роммель в Африке на собственном опыте убедился в том, как трудно перебрасывать даже быстро движущиеся механизированные соединения под гневным оком авиации союзников. «Британское и американское превосходство только в воздухе снова и снова оказывалось настолько эффективным, — писал он, — что любое перемещение крупных соединений становилось совершенно невозможным как на фронте, так и в тылу, как днём, так и ночью». Из этого анализа, по мнению Роммеля, аксиоматично следовало, что вермахт должен быть настроен на то, чтобы «отбить высадку противника на побережье и вести сражение в более или менее сильно укрепленной прибрежной полосе».[1126] Поэтому Роммель предложил заранее расположить панцерные дивизии как можно ближе к пляжам. Как с тревогой говорил его старый противник в пустыне Монтгомери накануне дня «Д»:

Роммель — энергичный и решительный командир; с тех пор как он занял пост командующего, он изменил мир к лучшему. Лучше всего ему удается атака с разрушением; его сильная сторона — дезорганизация; он слишком импульсивен для боя по частям. Он приложит все усилия, чтобы «Дюнкерк» — не для того, чтобы вести бронетанковое сражение на выбранной им местности, а для того, чтобы избежать его и предотвратить высадку наших танков, используя свои собственные танки далеко вперёд.[1127]

Однако при всём том, что он беспокоил Монтгомери, Роммель никогда не мог адекватно ответить на практические возражения Рундштедта против его теоретически обоснованной доктрины: куда продвигаться, к каким пляжам, в Нормандии или в Па-де-Кале? В результате был достигнут компромисс, по которому часть панцерных дивизий была передана Роммелю, а часть — Рундштедту, при этом сам Гитлер усугубил вязкость и без того неловко разделенного командования, сохранив за собой окончательное право распоряжаться выпуском резервных частей. Этот плохо разрешенный спор об оборонительной доктрине, усугубленный плохо сформулированной структурой немецкого командования на западе, Фортитюд помог развить и умело использовал.

Несмотря на проблемы, с которыми столкнулась немецкая оборона, Рундштедт и Роммель по-прежнему имели в своём распоряжении грозную боевую машину. Конечно, основной театр военных действий по-прежнему находился на востоке, где 165 немецких дивизий продолжали истекать кровью перед неумолимым наступлением Красной армии. Но зимой 1944 года Германия развернула во Франции и Низких странах около шестидесяти немецких дивизий, одиннадцать из которых были панцерными, великолепно оснащенными и во многом закаленными в боях. Большая часть этих сил была собрана к северу от реки Луары. Седьмая армия стояла в Нормандии, Пятнадцатая армия — в Кале; резервы панцеров ждали под Парижем. Все знали, что с наступлением весны война придёт на запад. По мере того как тянулись дни, они тренировались и копали, наблюдали и молились.

Тем временем за Ла-Маншем Эйзенхауэр пытался собрать свои силы вторжения. Его структура командования отражала сложности «Оверлорда», связанные с объединением вооруженных сил и союзников. Заместитель верховного главнокомандующего Эйзенхауэра, маршал авиации сэр Артур Теддер, и все три подчинённых ему командующих были британцами: Сэр Траффорд Лей-Мэллори — в воздухе, сэр Бертрам Рэмси — на море и сэр Бернард Монтгомери — на суше. На первом этапе сражения в состав Двадцать первой армейской группы Монтгомери должны были войти как британские, так и американские сухопутные войска, причём последние — под командованием генерала Омара Н. Брэдли. Когда численность американских войск достигнет достаточного уровня — в конечном итоге они будут значительно превосходить британские — Брэдли примет командование двенадцатой группой армий США и будет подчиняться непосредственно Эйзенхауэру. На более поздней стадии сражения Эйзенхауэр сам переместит свой штаб на континент и возьмет на себя непосредственное управление сухопутным сражением.

Эйзенхауэр очень доверял Теддеру и был к нему привязан. Рэмси и Ли-Мэллори, с другой стороны, особенно последнего, он считал «ритуальным» по мировоззрению. А в Монтгомери Эйзенхауэр снова оказался в тесном контакте, как это было в Африке и Италии, с одной из самых ярких и противоречивых личностей войны. Компактный человек, нервный на публике, одиночка и затворник по своей природе, Монтгомери был по поведению и темпераменту противоположностью общительного Эйзенхауэра. В Эль-Аламейне Монтгомери остановил продвижение немцев в Северной Африке, обеспечив Британии первую крупную победу в войне и заслужив для себя лавры героя. Но больше всего он хотел победы не в Африке и даже не в Италии, а во Франции. Монтгомери жаждал отомстить за унижение в Дюнкерке, куда он был эвакуирован вместе с остатками британской армии в 1940 году.

Тяжело раненный и принятый за мертвого во время Первой мировой войны, Монти до конца жизни носил с собой не только боевые шрамы на теле, но и глубокий ужас перед бесполезным, убийственным расточительством войск, свидетелем которого он стал во время окопной войны. Этот ужас разделял Черчилль, как, впрочем, и все британские лидеры. С методичностью Монтгомери посвятил себя поддержанию морального духа войск под его командованием. Он культивировал эксцентричность, включая свой фирменный берет, чтобы облегчить узнавание его людьми и их идентификацию с ним; его берет, как он однажды сказал, стоил двух дивизий в укреплении боевого духа. Монтгомери также кропотливо тренировал свои войска, доводя их до остроты ножа, и приступал к действиям только после самого тщательного обдумывания. Как и в случае с генералом Джорджем Макклелланом во время Гражданской войны в США, эти качества сделали его сказочно популярным среди солдат. Но его пресловутое нежелание двигаться, пока его армия не будет готова до последней пуговицы, также часто вызывало недовольство союзников и даже его собственного начальства. Осторожность Монтгомери на поле боя в Нормандии доставит немало головной боли и Эйзенхауэру, и Черчиллю. Однако в защиту Монтгомери в «Оверлорде» можно добавить, что никто лучше него не знал, что британские войска, которыми он руководил, были бесполезным активом. В отличие от американцев с их огромными потенциальными резервами живой силы, британская армия к 1944 году была сильно прорежена в боях. Армия, которую Британия выставила в Нормандии, была последней, которую она могла бросить на войну. Её потери не могли быть восполнены подкреплениями. Поэтому её нужно было использовать разумно и экономно.

С другой стороны, Омар Брэдли займет в «Оверлорде» командный пост, растущая ответственность которого будет отражать растущий перевес американских сил на земле, в то время как роль Монтгомери будет уменьшаться пропорционально относительной роли британской армии. Уверенный в себе, сдержанный миссуриец, Брэдли был настолько же верным подчинённым, насколько Монтгомери — отягощающим. Как и его однокашник по Вест-Пойнту Эйзенхауэр, Брэдли никогда не участвовал в боевых действиях до прибытия в Северную Африку в 1942 году. Но уже к 1944 году он приобрел репутацию «генерала солдатской армии» (GI’s general), которая отразилась в названии его послевоенных мемуаров «История солдата» (A Soldier’s Story), подпитываемая боготворимыми репортажами военного корреспондента Эрни Пайла.

К КАНУНУ ДНЯ «Д» южная Англия кишела двадцатью американскими дивизиями, четырнадцатью британскими, тремя канадскими, одной польской и одной французской. Эти цифры не соответствовали соотношению три к двум, которое традиционная военная мудрость считала минимально необходимым для успешного наступления, но план союзников надеялся улучшить эту классическую арифметику с помощью обмана, воздушной мощи и времени. Обман должен был разделить и задержать силы противника, уменьшив его эффективную численность в точке атаки. Воздушная мощь изолировала бы поле боя, лишив Роммеля и Рундштедта возможности подкрепления и пополнения запасов. Если бы первоначальная высадка смогла выиграть достаточно времени, то была бы обеспечена зона сосредоточения, в которую в конечном итоге можно было бы влить ещё миллион союзных войск, в основном американских. Тогда вся логика того, что Роммель называл «численным и материальным превосходством» американцев, проявилась бы в неустанной войне на истощение, сталкивая измученных немцев с волной за волной свежей рабочей силы и щедрой продукцией американских заводов. Таков был план «Оверлорд», сведенный к самому главному.

Однако даже у американцев были ограничения на, казалось бы, огромные запасы людей и машин — особенно машин. Впервые ознакомившись с планом COSSAC в октябре 1943 года, ещё до своего назначения на пост главы Верховного штаба экспедиционных сил союзников (SHAEF), Эйзенхауэр сразу же пришёл к выводу, что он предполагает слишком незначительные силы для первоначальной высадки. Одним из первых его решений в качестве верховного главнокомандующего союзными войсками было увеличение численности десанта в День Дня с трех атакующих пехотных дивизий до пяти, а дополнительные дивизии должны были высадиться к концу первого дня. Это решение вновь подняло до безумия знакомую проблему: откуда возьмутся десантные корабли, чтобы переправить дополнительные дивизии через Ла-Манш в День Дня? Дебаты по этому вопросу, мучительно затянувшиеся и чрезвычайно утомившие Эйзенхауэра, ещё раз проиллюстрировали формирующую роль промышленного производства в военной стратегии, а также жесткую конкуренцию между различными театрами за неизбежно ограниченные материальные ресурсы, от которых зависит ведение современной войны.

Эти уроки были усвоены президентом Рузвельтом уже через несколько часов после расставания со Сталиным в Тегеране. По возвращении в Каир после встречи «большой тройки» Рузвельт отказался от данного Чан Кайши обещания поддержать амфибийную операцию в связи с наступлением Стилуэлла в северной Бирме, которое он дал всего неделю назад. Рузвельт объяснил Чану свои доводы, ссылаясь на ограниченность американских ресурсов, но избегая упоминания о снижении стратегического значения Китая теперь, когда Сталин согласился вступить в войну против Японии. По словам Рузвельта, обязательство, взятое на себя Сталиным, начать атаку через Ла-Манш в мае, налагало «столь большую потребность в тяжелых десантных кораблях, что делало невозможным выделение достаточного их количества для амфибийной операции в Бенгальском заливе». Чан получил своеобразный утешительный приз в виде Каирской декларации, в которой повторялась формула безоговорочной капитуляции и применялась, в частности, к Японии.[1128]

Теперь Эйзенхауэр ещё больше усложнил логистическое уравнение, удвоив предполагаемую численность десанта в День Дня. Практический результат этого решения вскоре стал очевиден. Потребовалось 72 LCI, 47 LST и 144 LCT, причём их количество было весьма скромным, но не поддающимся конкретизации.[1129] «Судьбы двух великих империй, — ворчал Черчилль, — похоже, завязаны на каких-то проклятых Богом штуковинах под названием LST».[1130] Эйзенхауэр решил, что половину этого дополнительного «груза», необходимого для расширенного штурма Нормандии, можно будет найти, сократив запланированную одновременную высадку на юге Франции под кодовым названием «Наковальня» и передав часть её кораблей в «Оверлорд». Оставшиеся корабли будут предоставлены за счет переноса дня «Д» на новую намеченную дату — 5 июня, чтобы обеспечить дополнительный месяц заводского производства.

Таким образом, практически с момента принятия командования Эйзенхауэр был вынужден принимать решения, которые откладывали «Оверлорд», сокращали и изменяли конфигурацию операции поддержки «Наковальня». Эти события прямо противоречили заверениям, которые Рузвельт дал Сталину относительно сроков и формы второго фронта. В то же время отсрочка наступления через Ла-Манш и уделение особого внимания южной Франции вполне устраивали британцев.

Вернувшись в Вашингтон, Маршалл с растущим беспокойством наблюдал за развитием событий. На самом деле «Наковальне» суждено было оставаться предметом разногласий между британцами и американцами в течение следующих восьми месяцев. В конце концов, это было не только испытание воли лидеров союзников, но и военно-стратегический вопрос. Британцы никогда не хотели «Анвил». Черчилль неоднократно настаивал на том, что «Анвил» и «Оверлорд» не имеют никакого стратегического отношения друг к другу, учитывая огромное расстояние (около пятисот миль) между ними. Он также, несомненно, возмущался «Анвилом», потому что он ориентировал ресурсы союзников в Средиземноморье на северо-запад, прочь из Италии и востока, регионов его собственной почти навязчивой стратегической озабоченности. С другой стороны, американцы, в частности Маршалл, рассматривали «Анвил» и «Оверлорд» как части одной операции, не конкурирующие друг с другом, а взаимодополняющие. Кроме того, американцы обещали Сталину в Тегеране, что «Анвил» станет неотъемлемой частью плана «Оверлорд».

В основе размышлений Маршалла лежали как военные, так и политические соображения. Солдата Маршалла беспокоило то, что уменьшение численности «Наковальни» не позволит охватить немецкие войска во Франции в ходе клещевого движения, о котором Сталин говорил в Тегеране, потребует от союзников обеспечить безопасность длинного и уязвимого фланга вдоль реки Луара, чтобы помешать немцам перебросить войска с юга Франции на Нормандский фронт, и задержит приобретение союзниками крайне необходимых портовых сооружений в Марселе.

Государственный деятель Маршалл, как и Рузвельт, опасался, что уменьшение размеров «Анвила» приведет к разрыву отношений со Сталиным. Не меньшее беспокойство вызывало и то, что переброска в Италию значительной части войск, ранее предназначавшихся для «Анвила», грозила вновь открыть вечно мучительный средиземноморский вопрос. Для американцев «Анвил» был профилактикой против дальнейших британских «периферийных проколов» в Италии и на востоке. Она должна была вытеснить зашедшую в тупик итальянскую кампанию и в процессе обеспечить, чтобы все усилия союзников в Средиземноморье были направлены на северо-запад, к Германии, подальше от Адриатики и Балкан — региона, к которому американцы относились со смесью невежества и ужаса. Отступление Эйзенхауэра с «Анвила» поставило под угрозу все эти преимущества. Казалось, он вернул англо-американский стратегический диалог к нерешенному состоянию дотегеранских дней. По словам биографа Маршалла, «все церковные пристрастия к общей стратегии обескровливания гитлеровского рейха путем длительного обгладывания окраин, вместо того чтобы рисковать сокращающимися британскими силами в нападении „сейчас или никогда“, которые, казалось, были похоронены в Тегеране, теперь были реанимированы».[1131] Маршалл опасался, что Эйзенхауэр, возможно, проявляет недостаточную твердость духа, поддаваясь на те самые церковные уговоры, о которых Рузвельт предупреждал его во время назначения в SHAEF. В начале февраля Маршалл предостерег Эйзенхауэра: «Убедитесь, что у вас не развивается „локалит“ и что давление на вас не исказило ваши суждения».[1132]

События в Италии усилили тревогу Черчилля и усугубили трудности Эйзенхауэра. Высадка в Анцио, предпринятая в январе 1944 года, застопорилась, когда зима перешла в весну. Чтобы не списать плацдарм в Анцио в разряд неудачных, его, возможно, придётся укреплять второй десантной атакой. Ждет ли подобная или ещё худшая судьба высадки в Нормандии, где враг был подготовлен и бдителен? Итальянский тупик всколыхнул самые мрачные воспоминания Черчилля о Первой мировой войне. «Я не был убежден, — вспоминал позднее Черчилль, — что прямой штурм через Ла-Манш немецкого морского побережья во Франции… был единственным способом выиграть войну, и я знал, что это будет очень тяжелая и опасная авантюра. Страшная цена, которую нам пришлось заплатить человеческими жизнями и кровью за великие наступательные операции Первой мировой войны, была запечатлена в моем сознании. Воспоминания о Сомме и Пашенделе, а также о многих менее значительных фронтальных атаках на немцев не могли быть изглажены временем и размышлениями».[1133]

Трудности в Анцио усилили давние британские опасения и привели к более непосредственным последствиям: Анвил не просто сократили, но и отложили. Десантные корабли, запланированные к отправке из Италии для высадки в Анвил, теперь должны были оставаться в резерве для дальнейших возможных операций по выходу из итальянского тупика. В связи с этим Эйзенхауэр отметил в своём дневнике 7 февраля 1944 г.: «Похоже, что „Анвил“ обречен… Я ненавижу это».[1134] В последующие недели Эйзенхауэр официально согласился отложить «Анвил» — до августа, как в итоге и оказалось. Хотя союзники все же приступили к переброске войск из Италии в Англию, боевые действия на Средиземноморском полуострове продолжались до Дня независимости и после него. Постепенно обещания, данные в Тегеране, оставить Средиземноморье и отдать неоспоримый приоритет «Оверлорду», сходили на нет.

ИТАЛЬЯНСКОЕ ФИАСКО, претендующее на сохранение десантных кораблей в Средиземноморье, угрожало «Анвил-Оверлорду» с моря. Другая, не менее грозная угроза нависла в воздухе. Эйзенхауэр номинально являлся верховным главнокомандующим союзных войск, однако его, казалось бы, широкие полномочия поначалу не распространялись на военно-воздушные силы. Хотя SHAEF и контролировал нечто под названием Экспедиционные ВВС союзников (AEAF), якобы предназначенные для тактической поддержки «Оверлорда», AEAF оставались недокормленной организацией, возглавляемой вызывавшим всеобщее недоверие британским офицером Лей-Мэллори. Огромные «стратегические» воздушные силы — Британское бомбардировочное командование под руководством единомышленника Артура Харриса и Стратегические воздушные силы США в Европе (USSTAF), которыми теперь командовал расчетливый Карл Шпаатц, ставший в январе 1944 года главнокомандующим стратегической авиацией США в Европе, — оставались аномально недосягаемыми для власти Эйзенхауэра. Привлечение их страшной силы к успеху «Оверлорда» оказалось одной из самых сложных задач Эйзенхауэра.

Большие бомбардировщики несли основное бремя военных усилий союзников против Германии на протяжении многих лет — с 1940 года в британском случае и с 1942 года в американском. Каковы бы ни были их национальные разногласия, летчики, как британские, так и американские, питали страстное стремление раз и навсегда доказать истинность доктрины Духэ, согласно которой стратегические бомбардировки — это главное оружие, способное выиграть войну. Они сопротивлялись любой сдаче независимой роли, необходимой для подтверждения их заманчивого и самооправдательного тезиса. С особым упорством они сопротивлялись сейчас, в первые месяцы 1944 года, когда обещание уникальной способности воздушной мощи изменить саму природу войны, казалось, витало в манящих пределах их досягаемости.

После катастрофических налетов на Швайнфурт и Регенсбург в 1943 году американцы были вынуждены свернуть миссии глубокого проникновения, которые обещали уничтожить немецкое промышленное производство и тем самым заставить вермахт подчиниться. Но, прибыв в Европу, чтобы принять командование воздушным флотом в начале 1944 года, Шпаатц верил, что новое оружие наконец-то поставило американские бомбардировочные силы на грань успеха, на захватывающую грань не что иное, как стратегической революции. Событием, вдохновившим Шпаатца, стало появление нового самолета, истребителя P–51 Mustang. Способный находиться в воздухе более семи часов, с дальностью полета восемьсот миль и более, более быстрый, маневренный и с более высоким операционным потолком, чем его немецкие аналоги, P–51 теперь мог защищать потоки бомбардировщиков, летящих в самые отдалённые районы Рейха. Подобно F6F Hellcat на Тихом океане, «Мустанг» кардинально изменил боевое уравнение в небе над Европой. Люфтваффе признало это, когда в начале 1944 года переписало правила ведения боя для своих Me–109 и Focke-Wulf 190. Отныне немецким истребителям предписывалось продолжать атаковать P–38 в любом месте, вступать в бой с P–47 на высоте ниже двадцати тысяч футов, но отрываться и пикировать при столкновении с P–51.[1135]

Ликуя от перспектив нового оружия и предчувствуя скорое подтверждение заветной стратегической доктрины авиаторов, Шпаатц, к которому присоединился Харрис, в феврале 1944 года с жаром вернулся к выполнению одной из приоритетных задач Объединенного бомбардировочного наступления: подавлению Люфтваффе путем уничтожения немецких авиастроительных предприятий. В течение «Большой недели», 19–26 февраля 1944 года, британские и американские бомбардировщики совершили более шести тысяч вылетов и сбросили около восемнадцати тысяч тонн бомб на немецкие заводы по производству планера и шарикоподшипников. Как Мидуэй отомстил за Перл-Харбор, так «Большая неделя» отомстила за швайнфуртские неудачи августа и октября 1943 года. Потери американских бомбардировщиков в ходе «Большой недели» составили менее 6 процентов. Ещё более показательно, что потери истребителей составили всего 1 процент. Люфтваффе же за эту неделю потеряли более трети своих сил. Благодаря рассредоточению и импровизации Германии удалось возобновить и даже увеличить производство самолетов ещё на несколько месяцев, но немецкие пилоты, которые падали с небес во время убийственных налетов «Большой недели», оказались незаменимыми.

Большая неделя стала поворотным пунктом, и авиаторы это знали. В то время как Люфтваффе ослабевало как боевая сила, новые P–51 и свежие, хорошо обученные американские пилоты в огромных количествах прибывали на британские аэродромы. С ещё большей внезапностью, чем поворот в морской битве в Атлантике весной 1943 года, «Большая неделя» решительно обозначила превосходство союзников в воздушной войне в Европе.

Уверенный в своём новом превосходстве, Шпаатц в конце февраля изменил тактику. Новая цель заключалась не просто в том, чтобы сокрушить Люфтваффе на земле, засыпая бомбами аэродромы и заводы, а в том, чтобы воспользоваться техническим и численным превосходством P–51 в воздухе и уничтожить вражеские самолеты в небе. Новая миссия получила наглядное определение, когда глава истребительного командования Восьмой воздушной армии сменил табличку на стене своего кабинета. Ранее она гласила: «Первая обязанность истребителей Восьмой воздушной армии — возвращать бомбардировщики живыми». Теперь она гласила: «Первая обязанность истребителей Восьмой воздушной армии — уничтожать немецкие истребители».[1136] «Маленькие друзья» в своих гладких новых P–51 должны были быть освобождены от формирования бомбардировщиков, поощряться к преследованию вражеских перехватчиков и оставить громоздких «больших друзей» на произвол судьбы. Экипажи бомбардировщиков с ужасом осознали, что дискредитированное представление о B–17 как о самообороняющихся «Летающих крепостях» возрождается — как ни странно, как раз в тот момент, когда появление P–51 обещало новый уровень безопасности для бомбардировочных соединений. Один пилот B–17 с горечью вспоминал, что «моральный дух падал» по мере того, как приходило осознание того, что «мы были расходным материалом… мы были приманкой».[1137]

В первую неделю марта Шпаатц активно внедрял этот новый подход, приманивая немцев к атаке. Стратегия требовала выбрать настолько ценную цель, чтобы немецкие истребители были вынуждены подняться на её защиту целыми стаями. Эти размышления привели прямо в Берлин. Британское бомбардировочное командование с ноября активно нацеливалось на Берлин и умоляло Шпаатца присоединиться к атаке. Теперь Шпаатц согласился. При этом он неловко приблизился к подражанию практике Харриса по бомбардировке «площадных целей».[1138] В директиве, объясняющей, что цели бомбардировок во Франции перед Днём были выбраны с учетом минимизации потерь среди гражданского населения, Шпаатц добавил: «Это соображение не применимо в Германии».[1139] Огромные воздушные флоты «Крепостей» и «Либераторов» начали сбрасывать свой смертоносный тоннаж на Берлин, причём их экипажи теперь не столько заботились о точности сброса бомб, сколько о своей способности привлечь и уничтожить истребители Люфтваффе.

Шпаатц и американские летчики теперь сузили моральные границы, которые, как они с гордостью утверждали, отделяли их от тактики неизбирательного террора британского бомбардировочного командования. Конечно, у Харриса и Шпаатца были разные мотивы: у первого — «обезвредить» рабочих и сломить моральный дух гражданского населения, у второго — заманить Люфтваффе в небо, но для умирающих гражданских лиц на земле внизу это было различие без разницы. Британская пацифистка Вера Бриттейн именно так и высказалась, опубликовав в марте 1944 года в религиозном журнале резкое осуждение бомбардировок территорий. Она вызвала интенсивный, но короткий шквал комментариев в Соединенных Штатах, где разрушение Монте-Кассино в результате бомбардировки уже вызвало аналогичную полемику. Эти разрозненные протесты стали первыми слабыми толчками американской совести по поводу ужасающего хаоса, который технологическая изобретательность янки теперь могла причинить как гражданскому населению, так и солдатам.

Загоревшись новыми амбициями после февральских и мартовских триумфов, Шпаатц и Харрис с новой силой принялись отстаивать классическую догму Дуэтиан. Громче, чем когда-либо, они утверждали, что только воздушная мощь может выиграть войну. Оверлорд, трубили они, с его огромными рисками и неизбежной бойней, был не нужен. Харрис уже утверждал, что если ему позволят продолжать насыщенные бомбардировки немецких городов, то к 1 апреля 1944 года он сможет достичь «состояния опустошения, при котором капитуляция неизбежна».[1140] Наступил апрель, и это утверждение оказалось завышенным, как и многие другие обещания летчиков. И все же в том же месяце Шпаатц мог заявить, что «крайне важно, чтобы комбинированное бомбардировочное наступление продолжалось без перерыва… Если это будет сделано, то крайне опасная операция „Оверлорд“ может быть ликвидирована».[1141]

Черчилль предсказуемо ухватился за этот энтузиазм как за ещё одну возможную альтернативу страшной атаке через Ла-Манш. На встрече с Эйзенхауэром, затянувшейся до ночи 28 февраля, он горячо отказался передать командование бомбардировщиков под контроль верховного главнокомандующего. Огромные «Ланкастеры», по его словам, были подобны историческому британскому «флоту внутренних войск», незаменимым символом британского престижа и независимости. Эйзенхауэр ответил, что без полного контроля над всеми воздушными вооружениями обеих стран ему, возможно, «придётся собрать вещи и отправиться домой».[1142]

На фоне возобновившегося доверия среди летчиков и новой неуступчивости Черчилля Эйзенхауэр созвал 25 марта напряженное совещание в своей штаб-квартире в пригороде Лондона. «Если удовлетворительный ответ не будет достигнут, — записал Эйзенхауэр в своём дневнике накануне совещания, — я попрошу освободить меня от командования».[1143] Речь шла о предложении Шпаатца ускорить динамику недавних успехов в воздушной войне, атаковав немецкие нефтеперерабатывающие заводы, и о конкурирующей схеме использования тяжелых бомбардировщиков против французских транспортных объектов во внутренних районах Нормандии, чтобы изолировать плацдарм вторжения и позволить наращивать силы с минимальными перебоями. У обоих планов были свои сторонники.

Шпаатц утверждал, что нефть — это источник жизненной силы немецкой промышленности, а также, что не случайно, и боязливых панцерных дивизий. Лишите Германию нефти, и её экономика и армия остановятся. В качестве бонуса, добавил Шпаатц, у люфтваффе не останется выбора, кроме как поднять все оставшиеся истребители на защиту нефтеперерабатывающих заводов, что приведет к триумфальной кульминации продолжающегося уничтожения немецкой авиации как эффективной боевой силы. Какими бы ни были обещанные выгоды, «нефтяной план», по признанию Эйзенхауэра, был также схемой сохранения независимости бомбардировочных сил, чтобы они могли продолжать преследовать неуловимую мечту о победе в войне только за счет воздушной мощи. Кроме того, это оставило бы пляжи Нормандии в опасном положении из-за угрозы немецкого контрнаступления.

Заместитель верховного главнокомандующего Эйзенхауэра, главный маршал авиации сэр Артур Теддер, представил альтернативный «транспортный план». Он исходил из предположения, что наземное вторжение в Оверлорд, а не воздушная война, имеет наивысший приоритет. Соответственно, он предусматривал использование воздушной мощи главным образом для изоляции поля боя в Нормандии путем разрушения мостов вдоль реки Сены и создания «железнодорожной пустыни» во внутренних районах Франции посредством согласованных и повторяющихся атак на тщательно отобранные сортировочные станции и пункты переключения. Для достижения этих целей, утверждал Теддер, бомбардировочное командование и USSTAF должны находиться под руководством SHAEF.

Эйзенхауэр тщательно взвесил эти аргументы. Он знал, что у нефтяного плана есть достоинства, но у него был и грозный недостаток: для его реализации потребуется время. «Никто из тех, кому не приходится нести конкретную и непосредственную ответственность за принятие окончательного решения… не может понять всю тяжесть этого бремени», — жаловался он в своём дневнике несколько недель спустя. «Верховный главнокомандующий в гораздо большей степени, чем любой из его подчинённых, — размышлял он, — должен оценивать „политические вопросы“, в особенности, — подчеркивал он, — ожидаемое влияние задержки на русских».[1144] Принятие нефтяного плана почти наверняка означало ещё одну задержку «Оверлорда». Поэтому Эйзенхауэр высказался в пользу транспортного плана. Это должно было уладить ситуацию. Но вопрос ещё не был решен.

Черчилль предпринял ещё одну отсрочку, чтобы избежать выполнения решения от 25 марта. Проявляя заботу о жертвах среди французского гражданского населения, которая не входила в его рассуждения, когда речь шла о немцах, он обратился к Рузвельту в мае с просьбой пересмотреть, является ли план транспортировки «лучшим способом использования наших ВВС», особенно с учетом «французских убийств», которые он повлечет за собой. В очередном напоминании о том, кто теперь старший партнер в альянсе, Рузвельт грубо ответил, что решение было принято Эйзенхауэром и он не будет его пересматривать.[1145]

Шпаатцу удалось сохранить достаточную независимость, чтобы продолжать бомбить хотя бы некоторые из своих нефтяных целей, но Эйзенхауэр выиграл свою собственную «воздушную войну» против энтузиастов стратегических бомбардировок. 14 апреля стратегические авиакрылья перешли под контроль Эйзенхауэра. Они должны были оставаться там до тех пор, пока силы вторжения не окажутся в безопасности на берегу. Теперь начались систематические атаки на переправы через Сену и железные дороги северной Франции — для поддержания обмана «Фортитуды» были намеренно нанесены удары по значительно более обширной территории, чем предполагаемая зона высадки.

Выиграв эти битвы, чтобы защитить «Оверлорд» от угроз с моря и воздуха, Эйзенхауэр весной 1944 года провел последнюю битву за «Оверлорд» на земле — или, скорее, битву за то, кто будет контролировать землю Франции после её освобождения. Эту битву он проиграл. Два соображения двигали верховным главнокомандующим. Во-первых, он хотел сотрудничества со стороны французских сил сопротивления, пусть и скромных по масштабам и влиянию, во время высадки и после неё. Во-вторых, что гораздо важнее, он хотел, чтобы освобожденной Францией управляли гражданские власти, избавив союзников от необходимости развертывать оккупационную армию для административных целей.

Очевидным кандидатом на создание такой гражданской власти был Шарль Де Голль. Его Французский комитет национального освобождения (FCNL) объединился с союзниками в Северной Африке, располагал боевыми дивизиями (особенно Второй бронетанковой дивизией генерала Жака Филлипа ЛеКлерка) и четко позиционировал себя как правительство в изгнании, ожидающее только освобождения, чтобы установить своё законное правление над Францией. Эйзенхауэру все это казалось само собой разумеющимся. На самом деле ещё в декабре 1943 года на встрече в Алжире он заверил Де Голля, что его войска сыграют определенную роль в «Оверлорде», включая освобождение Парижа. Но тут верховный главнокомандующий столкнулся со своим собственным президентом, чье упрямство в вопросе о Де Голле соперничало или превосходило упорство Черчилля во всех вопросах, касающихся Средиземноморья.

Политика Рузвельта в отношении Франции представляла собой запутанный клубок противоречий, пронизанный необоснованным презрением к Де Голлю, чьи конечные источники не так-то просто найти. Вашингтон заключил непростой и нечестивый мир с Виши и заключил противоречивую сделку с адмиралом Дарланом, чтобы облегчить вторжение в Северную Африку. При этом Рузвельт не выразил никакого несогласия с мстительной тирадой Сталина против французов в Тегеране и не проявил ни малейшего интереса к поддержке Де Голля, очевидно, главного претендента на власть Виши и возвышающегося символа французского сопротивления нацистскому правлению. Рузвельт настаивал на том, что поддержка Де Голля будет равносильна навязыванию французам нежелательного правителя силой оружия и, скорее всего, приведет к гражданской войне. По мнению Де Голля, позиция Рузвельта «показалась мне чем-то вроде „Приключений Алисы в Стране чудес“», и с этим суждением, откровенно говоря, трудно не согласиться. Эйзенхауэр терпеливо объяснял своему президенту, что «сегодня во Франции существуют только две основные группы, одна из которых — банда Виши, а другая характеризуется необоснованным восхищением Де Голлем». Но Рузвельт не сдавался. Он отказался признать FCNL законным или даже временным правительством Франции и не протянул руку дружбы Де Голлю. В этих условиях надменный Де Голль наотрез отказался выступить с заявлением в поддержку «Оверлорда». «К черту его, — сказал Эйзенхауэр, — если он не справится, мы будем иметь дело с кем-нибудь другим». Это была пустая угроза, поскольку никакого другого человека не было.[1146] Последнее слово осталось за Де Голлем. Он выступил в эфире в сам День Д, безапелляционно заявив, что FCNL — это «французское правительство». И когда Париж будет освобожден, он и ЛеКлерк будут там.

20. Битва за Северо-Западную Европу

Всемогущий Бог: Наши сыновья, гордость нашей нации, в этот день приступили к могущественному делу… В последнее время эти люди уходят с мирных путей… Они жаждут лишь окончания битвы, возвращения в родной дом.

— Франклин Рузвельт, молитва в день Д, 6 июня 1944 г.

В 1944 году, когда весна расстелила свой зелёный ковер на юге Англии, американские солдаты проводили учения на пологих полях, устраивали шуточные атаки на галечных пляжах и в лиственных рощах, грохотали на грузовиках и танках по вымощенным камнем дорогам, подшучивали над причудливыми манерами пьющих чай и пиво англичан, смазывали и осматривали своё сверкающее новое оружие. Время от времени они разгоняли скуку, поджигая стога сена трассирующими пулями. Кишащие янки, прибывавшие с конца 1943 года со скоростью 150 000 человек в месяц, были «переплачены, перетраханы и находятся здесь», — шутили британцы. (На что янки ответили, что их британские товарищи по оружию недоплачивают, недополучают секса и находятся под началом Эйзенхауэра). И янки, и британцы шутили, что только тысячи аэростатов, привязанных к южной Англии, удерживали остров на плаву под огромным весом боеприпасов, накопленных для вторжения: около пяти миллионов тонн боеприпасов и припасов, включая более ста тысяч автомобилей. На берегу собиралась армада из более чем шести тысяч кораблей, чтобы переправить через Ла-Манш эту орду полных опасений людей и горы оружия, продовольствия и снаряжения.

Около двух миллионов американских сухопутных войск и почти столько же военнослужащих ВВС армии США в Британии составляли основную часть более чем семимиллионной армии США, находившейся тогда под ружьем. Эти огромные силы, массово произведенные в короткие сроки, как и многое другое в американском арсенале, выросли из костяка довоенной регулярной армии, насчитывавшей в 1940 году менее двухсот тысяч человек. За время войны в вооруженных силах США должны были служить почти шестнадцать миллионов мужчин, большинство из которых были призваны в армию, а также полмиллиона женщин, все из которых были добровольцами. Молодые люди начали стекаться в центры призыва Системы избирательной службы для прохождения физического и психологического обследования в последние недели 1940 года. В итоге было обследовано около восемнадцати миллионов человек, и их записи составили замечательный сводный портрет физического и психического развития целого поколения. Большинство из них были признаны годными к службе, хотя почти два миллиона мужчин были отклонены по нервно-психическим причинам (в том числе из-за гомосексуальности, хотя многие гомосексуалисты действительно служили во всех родах войск), а ещё четыре миллиона — из-за различных медицинских и образовательных недостатков, таких как гнилые зубы, плохое зрение и неграмотность. Чтобы удовлетворить свои потребности в кадрах, армия в конечном итоге начала проводить коррекционную работу с призывниками. Около двадцати пяти тысяч армейских стоматологов вырвали пятнадцать миллионов зубов и установили 2,5 миллиона зубных протезов; армейские оптометристы подобрали 2,25 миллиона пар очков; а специальные армейские школы наделили даром грамотности почти миллион новобранцев.

В 1944 году среднестатистическому солдату было почти двадцать шесть лет, он родился в год окончания войны (моряки и морские пехотинцы были несколько моложе). Его рост составлял пять футов восемь дюймов, а вес — 144 фунта, что на дюйм выше и на восемь фунтов тяжелее, чем у типичного призывника Первой мировой войны. Четыре из десяти белых, но менее двух из десяти чернокожих призывников закончили среднюю школу. Почти треть белых и более половины чернокожих призывников не имели образования выше начальной школы. В целом среднестатистический солдат-срочник закончил один год средней школы — на три полных года больше, чем среднестатистический «Doughboy»[1147] 1917 года.[1148]

У тех, кого признали годными к службе в призывном центре, сняли отпечатки пальцев, а затем провели формальное собеседование, в ходе которого они могли указать свой выбор службы. До конца 1942 года, когда было призвано большинство мужчин, а во флот и морскую пехоту брали только добровольцев, у призывников было всего три варианта: сухопутные войска, армейские службы снабжения или военно-воздушные силы. Последний вариант был самым популярным, но индивидуальный выбор зависел от оценки армией собственных потребностей. В военно-воздушные силы отбирали лучших по результатам теста общей классификации армии — сорокаминутного теста способностей из 150 вопросов, который проходил каждый новобранец. (Примерный вопрос: «У Майка было 12 сигар. Он купил ещё 3, а потом выкурил 6. Сколько у него осталось?») Непропорционально большая доля тех, кто получил низкие баллы по AGCT, попала в пехоту. Интересно, что типичный боевой пехотинец также был ниже ростом и весил меньше, чем его коллеги из служб снабжения или военно-воздушных сил. Боевые эшелоны пехоты были почти полностью белыми. Игнорируя результаты негритянских войск в Гражданской войне, армия Второй мировой войны считала негров непригодными к боевой службе и отправляла подавляющее большинство из них в сервисные подразделения.

В течение 1941 и 1942 годов миллионы призывников стекались в наспех сооруженные учебные лагеря, всего их было 242, сконцентрированных на юге, где требования к размещению лагерей были наиболее легко выполнимы. Дивизионному тренировочному лагерю в идеале требовалось не менее сорока тысяч акров разнообразной местности для отработки навыков владения оружием и проведения маневров, надежный источник воды, адекватные дороги, доступ к железнодорожному транспорту, близость к городскому центру для отдыха и снабжения, а также хорошая погода. Форт Льюис в штате Вашингтон был одним из немногих крупных учебных центров за пределами Юга, которые отвечали этим требованиям. Среди крупнейших лагерей были Форт Беннинг, Джорджия, который мог принять почти сто тысяч обучаемых; Форт Шелби, Миссисипи (восемьдесят шесть тысяч); Форт Брэгг, Северная Каролина (семьдесят шесть тысяч); и Форт Джексон, Южная Каролина (шестьдесят пять тысяч).

Боевая тревога разбудила новобранцев в 6:05 утра. Они завтракали, убирали казармы, тренировались с 8:00 до 5:30, принимали вечернюю пищу, возвращались в казармы в 7:00 и отключали свет в 9:45. Сначала они проходили «базовую» или «вневойсковую» подготовку, включающую строевую подготовку, военный протокол и физическую подготовку. Они также проходили семичасовую индоктринацию о военных целях своей страны, большая часть которой была представлена в серии фильмов «Почему мы воюем», снятых известным голливудским режиссером Фрэнком Капрой. Затем они переходили ко второму этапу обучения стрельбе из стрелкового оружия и обслуживанию оружия и переходили к специализированной подготовке по таким навыкам, как радиосвязь и развертывание тяжелого вооружения. Далее следовала общевойсковая подготовка, в ходе которой пехота, бронетехника, артиллерия и тактическая авиация работали вместе, в общей сложности сорок четыре недели, затем восемь недель учений и маневров в составе дивизии, а завершалась подготовка двадцатипятимильным маршем по дорогам с полным тридцатифунтовым ранцем. На всех уровнях подготовки основная техника обучения в армии была одинаковой: демонстрация, объяснение, исполнение.

Горстка дивизий Национальной гвардии сохранила региональную идентичность, а чернокожие были жестко сегрегированы как в лагерях, так и в полевых условиях, но остальные миллионы мужчин армия бросила в мать и отца всех плавильных котлов. Десятки призывных дивизий представляли собой всеамериканскую смесь, набранную с севера, юга, востока и запада. В них смешались парни с ферм и рабочие с заводов, янки старой закалки и новые иммигранты, богатые и бедные, протестанты, католики и евреи. Многие молодые люди, никогда не покидавшие пределов своего сельского округа или городского района, столкнулись в армии с таким социальным, этническим и религиозным разнообразием, с каким они никогда не сталкивались и, возможно, даже не представляли себе. За год, который потребовался для подготовки дивизии, и за месяцы последующей службы — большинство мужчин оставались в форме «на время», обычно срок составлял тридцать три месяца, половина из которых проходила за границей — человеческие барьеры часто разрушались, и между мужчинами возникали долговечные связи. Старые стереотипы увядали, а некогда небезупречные дружеские отношения расцветали. Поскольку после завершения программы девяноста дивизий в конце 1943 года новые дивизии не формировались, в дальнейшем людей обучали в качестве замены в циклах продолжительностью от восьми до семнадцати недель. Они были предназначены для включения в строй по мере необходимости и имели меньше шансов установить тесные связи со своими боевыми товарищами, чем первоначальные курсанты.

Для миллионов мужчин, родившихся во время и сразу после Великой войны 1914–18 годов, опыт участия в ней в качестве солдат определил их поколенческую идентичность так, как ничто другое, даже долгая агония детства во время Великой депрессии. Вторая мировая война увезла их из дома, преподала им уроки, как страшные, так и полезные, сформировала их дружеские отношения и, если не покончила с ними, то определила дальнейший ход их жизни. Для тех, кто выжил, война оставила воспоминания, которые время не смогло изгладить — более того, воспоминания, часто расшитые снисходительной рукой времени. Бенджамин Брэдли, впоследствии редактор газеты Washington Post, говорил от имени многих ветеранов, когда вспоминал войну как «более захватывающую, более значимую, чем все, что я когда-либо делал. Вот почему я так замечательно провел время на войне. Я просто любил её. Любил волнение, даже любил быть немного напуганным. Любил чувство достижения, даже если это было всего лишь перемещение из пункта А в пункт Б; любил товарищество…… ответственность… Первый раз, когда мужчина идет в бой, — добавил Брэдли, — странным образом похож на первый раз, когда мужчина занимается любовью с женщиной. Предвкушение всепоглощающе, незнание мешает, страх позора поглощает, а выживание торжествует». И если война наложила свой отпечаток на этих мужчин, то и они оставили свой след — не только на женщинах, которых они сватали, и в сражениях, которые они вели, но и на каждой ровной поверхности от Форта Беннинг до Нормандии и Окинавы — свою собственную вездесущую надпись, возможно, самую известную фразу войны: «Килрой был здесь».[1149]

Армия повысила уровень жизни многих новобранцев. Они не только получали надлежащую медицинскую помощь, некоторые впервые в жизни, но и при гарнизонном рационе в 4300 калорий в день ели лучше, чем когда-либо прежде.

Даже стандартный полевой паек, С-рацион и К-рацион, содержал около 3400 калорий, а также палочку жевательной резинки и четыре сигареты. Тренировки обычно увеличивали грудную клетку мужчины на дюйм и прибавляли шесть фунтов веса. Рядовые, которых набирали из огромного числа безработных, после середины 1942 года получали пятьдесят долларов в месяц, а на каждого солдата распространялся полис страхования жизни на десять тысяч долларов.

Американские базы в Англии военного времени были оазисами изобилия, вызывавшими удивление и зависть англичан. Корабли Свободы доставляли тонны товаров, которые практически исчезли из британской гражданской жизни. Голодные британцы, чей уровень жизни после начала войны упал более чем на 20 %, считали, что им повезло подружиться с американскими военнослужащими. Тогда они могли полакомиться какао, мясными консервами («Спам»), апельсиновым соком, консервированными и даже свежими фруктами, безалкогольными напитками, шоколадными батончиками, жевательной резинкой и табаком, которые солдаты-срочники услужливо освобождали с переполненных военных складов. У американцев было больше всего: больше людей, больше еды, больше грузовиков, больше оружия — даже больше туалетной бумаги. В туалетах британской армии полагалось 3 листа на человека в день; американский рацион составлял 22,5 листа.[1150]

Соотношение хвостов и зубов в армии США — отношение численности обслуживающего персонала к численности боевого оружия — было самым высоким среди всех армий, участвовавших в войне. В боевом порядке Вермахта на каждых двух фронтовых солдат приходился один небоевой. Американцы перевернули это соотношение: за каждым бойцом в полевых условиях стояли два военнослужащих. Каждый солдат, высадившийся в Европе, получал сорок пять фунтов в день припасов, четверть из которых составляли нефть и нефтепродукты, в отличие от двадцати фунтов для британского солдата и немецкой квоты, которая иногда опускалась до четырех фунтов. Многое из этого сказочного богатства, особенно топливо, было необходимо для войны движения, которую американцы пришли вести. Но некоторые британские наблюдатели ворчали, что нехватки грузов, которая мешала планированию «Оверлорда», можно было бы избежать, если бы американцы меньше стремились содержать войска на тренировках и даже в бою при том уровне жизни, к которому они привыкли в гражданской жизни.[1151]

Армия GIs была разработана Джорджем Маршаллом. Задолго до начала войны Маршалл возглавил усилия по замене старых четырехполковых «квадратных» дивизий, которые сражались во Франции в Первую мировую войну, на новую трехполковую «треугольную» структуру. Треугольное построение стало основой для организации армии сверху донизу. Три отделения по двенадцать человек, возглавляемые унтер-офицерами, составляли взвод. Три взвода, каждый из которых возглавлял лейтенант, составляли роту. Три роты, каждая под командованием капитана, составляли батальон. Три батальона, каждый под командованием майора или подполковника, составляли полк. Три полка, каждый под командованием полковника, составляли дивизию, которой командовал генерал. Батальон был самым маленьким подразделением, имевшим штабную, или штабную, роту. В его состав также входила рота тяжелого вооружения, имевшая на вооружении противотанковые пушки, минометы и пулеметы 50-го калибра. Под командованием дивизии находилось подразделение полевой артиллерии численностью в две тысячи человек, оснащенное 75-мм, 105-мм и 155 мм гаубицами. Дивизия также контролировала медицинский отряд численностью пятьсот человек, а также ещё две тысячи человек в различных обслуживающих и вспомогательных подразделениях, таких как саперы и военная полиция. Маршалл также организовал несколько отдельных танковых батальонов, которые можно было придавать по мере необходимости, а также пять воздушно-десантных и шестнадцать бронетанковых дивизий, последняя состояла из двух танковых полков общей численностью 375 танков, полка пехоты на полугусеничном ходу и приданного самоходного артиллерийского полка. Стандартным оружием пехотинца была винтовка M–1 Gar-rand 30-го калибра, которую можно было разобрать и собрать в полевых условиях, используя в качестве инструмента только носик пули и обойму. Средний стрелок мог сделать сорок выстрелов в минуту, а эксперт — до ста. В целом, треугольная дивизия численностью в пятнадцать тысяч человек обладала вдвое большей огневой мощью, чем квадратная дивизия численностью в двадцать четыре тысячи человек времен Первой мировой войны. После того конфликта армия США модернизировалась и по другим направлениям, хотя в некоторых случаях и с запозданием. Только в 1940 году в Вест-Пойнте отказались от благородного требования, чтобы курсанты посвящали шесть часов в неделю обучению верховой езде, заменив его той же базовой подготовкой, которую проходили миллионы призывников. А вот в армейской школе командования и генерального штаба в Форт-Ливенворте, штат Канзас, старшие офицеры почти два десятилетия до 1941 года проходили сложную учебную программу из 124 задач с картами и упражнений на местности. Программа в Ливенворте делала упор на скорость и умение развертывать мобильные соединения. Именно там будущие генералы учились управлять многодивизионными корпусами, армиями и армейскими группами. Именно там они оценили ценность войны в движении и гениальность треугольной схемы, которая ставила во главу угла быстрое принятие решений на высших уровнях командования.

Треугольное организационное устройство было призвано, прежде всего, обеспечить максимальную мобильность. Движение — это все в американском военном планировании: передвижение на амфибиях на десантные пляжи, передвижение людей и орудий по земле, передвижение на танках, полугусеницах и грузовиках, а также передвижение по воздуху. Все американские дивизии были моторизованы, а полугусеничные машины для перевозки войск и снабжения бронетанковых дивизий не ограничивали их в передвижении по дорогам. По некоторым оценкам, армия GIs могла передвигаться в десять раз быстрее и дальше, чем Американские экспедиционные силы в Первой мировой войне. Мобильность была козырем американцев на поле боя, на всех уровнях боевых действий. Оперативной доктриной трехсторонних сил, независимо от их размера, была «удерживающая атака»: одно подразделение, будь то взвод, батальон или полк, вступало в бой с фронта противника; второе пыталось развернуть его фланг; третье находилось в резерве, готовое быстро переместиться к точке максимального преимущества. Джордж Паттон, возможно, главный тактик мобильной войны, по слухам, резюмировал логику удерживающей атаки как «схватить врага за нос, а затем ударить его по штанам». Конечным применением удерживающей атаки на уровне дивизии и выше было «широкое окружение», при котором противник, удерживаемый в носовой части, был бы окружен молниеносным ударом в его тыл. В битве, в которую предстояло вступить, широкое окружение немецких войск в Нормандии скоростными бронетанковыми дивизиями Паттона стало бы ключом к победе.

Это были люди, и это была армия, чьей задачей теперь было воплотить в жизнь заявления государственных деятелей и диаграммы планировщиков. Одна катастрофа омрачила учения перед вторжением в Британию: 28 апреля 1944 года немецкие торпедные катера настигли десантные корабли с войсками, отрабатывавшие высадку десанта на Слэптон-Сэндс возле девонширской деревни Дартмут, и утопили около семисот американцев. Но, что примечательно, сбор и подготовка сил вторжения «Оверлорда» проходили методично. Постепенно британские парки техники заполнялись рядами джипов, грузовиков Dodge, танков Sherman, полугусеничных машин, гаубиц, самоходных орудий, санитарных машин, бульдозеров, высокими штабелями артиллерийских снарядов, коробками гранат, патронов, базуками, пайками K, пайками C и медицинскими препаратами.

Из 5,4 миллиона американцев, которые в конечном итоге будут участвовать в битве за Северо-Западную Европу, 135 576 солдат и летчиков погибнут. На всех театрах и во всех родах войск 291 557 американцев были убиты в бою, ещё 113 842 погибли от несчастных случаев или болезней, и ещё около миллиона были ранены. Раненым американским военнослужащим помогли значительные достижения медицинской науки, особенно переливание цельной крови и пенициллин, первый эффективный антибиотик, разработанный в Англии в 1941 году и доступный в значительных количествах к концу 1944 года, как раз когда начались основные американские наступательные операции. Только 4,5 процента ранений оказывались смертельными в армии и 3,2 процента — на флоте, где пораженный моряк мог быстро добраться до бортового госпиталя. Шанс американца погибнуть в бою во Второй мировой войне составлял примерно один к ста, что на треть меньше, чем в Первой мировой войне, и на одну десятую меньше, чем в Гражданской войне.[1152]

В последние дни мая бесконечные колонны войск, грузовиков и танков начали пробираться по узким дорогам южной Англии, втискиваясь в «сосиски» — районы сбора, которые на картах планировщиков выделялись за портами погрузки от Корнуолла до Дорсета. После месяцев споров и планирования, политических, психологических и материально-технических мук «могучее воинство, — писал Эйзенхауэр, — было напряжено, как свернутая пружина… свернутая для того момента, когда его энергия должна высвободиться и оно преодолеет Ла-Манш в величайшей амфибийной атаке, когда-либо предпринятой».[1153] В новом передовом штабе SHAEF в Саутвик-Хаусе в Портсмуте Эйзенхауэра мучило последнее испытание: погода. Успех амфибийной атаки зависел от своеобразного созвездия луны, солнца и приливов. Десантным войскам, которые должны были быть высажены перед рассветом в День Дня Победы, требовалась как минимум полумесяц, чтобы осветить зоны высадки. Инженерам требовался отлив с первыми лучами солнца, чтобы обнажить пляжные препятствия Роммеля и дать максимум времени для их разрушения. Необходимое сочетание прилива и света наблюдалось только в три дня в начале июня — пятый, шестой и седьмой. Следующей доступной датой было 19 июня — две недели, которые могли бы стать вечностью, если учесть влияние на моральный дух войск, пересмотр логистики и нетерпение русских.[1154]

К 3 июня все войска были на борту своих кораблей, стоявших вдоль побережья южной Англии. Некоторые части американского флота, стоявшие в более отдалённых портах в Бристольском канале и за его пределами, уже вышли в море, чтобы утром 5 июня прибыть на пляжи Нормандии по расписанию. Затем, рано утром 4 июня, Эйзенхауэр получил от своих метеорологов сообщение о том, что поднимающийся атлантический шторм, направляющийся к Ла-Маншу, сулит катастрофу. Облака, проливные дожди и бушующее море лишат штурмовые силы воздушного прикрытия, поставят под угрозу малые суда и лишат точности стрельбы поддерживающих их морских орудий. Эйзенхауэр отозвал корабли, уже находившиеся в море, и приказал отложить выступление на двадцать четыре часа, до 6 июня.

В 3:30 утра следующего дня, 5 июня, Эйзенхауэр проснулся от того, что прогноз метеорологов подтвердился. Шквальный ветер трепал стальные тросы, крепившие заградительные аэростаты к кораблям в гавани Портсмута. Дождь хлестал по лобовому стеклу машины Эйзенхауэра, когда он пробирался сквозь непроглядную тьму к элегантному белому георгианскому особняку Саутвик-Хаус. Теоретически у него ещё оставалась возможность отложить поездку ещё на один день, до 7 июня. На деле же трудности с дозаправкой уже отозванных конвоев означали, что любая дальнейшая отсрочка должна быть перенесена на 19 июня — перспектива, последствия которой, по воспоминаниям Эйзенхауэра, «были слишком горькими, чтобы думать об этом».[1155] Далеко на востоке, в Москве, генерал Дин испытывал аналогичные муки в американской военной миссии. «Каждый раз, когда я объявлял об отсрочке, — вспоминал он, — мои акции достигали нового минимума. Российский Генеральный штаб никогда не был уверен, что согласованная в Тегеране майская дата не является частью плана обмана, который западные державы используют против своего российского союзника».[1156]

В Саутвик-Хаусе в предрассветном сумраке 5 июня Эйзенхауэр и его военные начальники попивали кофе у камина в конференц-зале с высокими потолками в ожидании последних метеорологических сводок. Прибыл офицер по погоде. «Думаю, мы нашли для вас проблеск надежды, сэр», — сказал он. В штормовом фронте наметился разрыв. Утром 6 июня откроется тридцатишестичасовое окно относительно ясной погоды. Когда на следующий день оно снова закроется, это может нанести ущерб последующим силам, которые должны были высадиться после того, как первые волны сойдут на берег. Но, по крайней мере, это было открытие. Эйзенхауэр спросил мнение собравшихся коллег. «Я бы сказал — вперёд!» ответил Монтгомери. Остальные согласились. Эйзенхауэр молча сел на диван, взвешивая свой выбор. Дождь плакал по окнам. Наконец он поднял голову и сказал: «Что ж, мы пойдём».[1157]

НА ДАЛЬНЕМ НОРМАННСКОМ БЕРЕГУ тот же шторм убедил немцев в том, что высадка неминуема. Роммель воспользовался передышкой, которую дала мерзкая погода, и отправился в свой родной город Ульм, чтобы навестить семью. В ранние часы 6 июня Рундштедт спал в пригороде Парижа. Гитлер в своей баварской горной крепости в Берхтесгадене, приготовившись принять свой ночной снаряд. Его персонал получил строгий приказ не беспокоить его несколько часов беспокойного, вызванного наркотиками отдыха.

День Д и битва за Северо-Западную Европу, 1944 г.

Парашюты тем временем начали падать в ночное небо над Нормандией. Британская 6-я воздушно-десантная дивизия высадилась на восточном фланге района высадки, чтобы закрепить мосты через реку Орн. Американские 82-я и 101я воздушно-десантные дивизии спустились в долины рек Мердере и Дув, чтобы удержать западный фланг и воспрепятствовать укреплению противника на полуострове Котентен. Многие зелёные пилоты транспортных С–47, напуганные зенитным огнём, летели слишком быстро и слишком высоко. Мужчинам приходилось прыгать в темноту на скоростях, которые вырывали снаряжение из их тел, и терять сознание от слишком резкого торможения, когда статические лини отрывали чехол от парашютов. Пилоты разбросали свои «палки» по восемнадцать десантников на самолет по всему побережью Котентена. Многие С–47 вообще обогнули узкий полуостров и выбросили своих тяжело нагруженных десантников на быструю смерть в чёрных водах Ла-Манша. Другие тонули в болотистых долинах Котентина, которые немецкие оборонительные сооружения превратили в огромные мелководные озера. У деревни Сте-Мере-Эглиз десантники упали в окружение немецкого гарнизона, уже разбуженного пожаром на городской площади, и многие из них были застрелены в своих парашютах ещё при спуске. Оказавшись на земле, разрозненные и уничтоженные палки пытались собраться, подавая друг другу сигналы из укрытий двойными щелчками из выданных им для этой цели игрушек «крикет».

По иронии судьбы, хаотичное рассредоточение воздушно-десантных войск, сопровождавшееся сбросом тысяч манекенов, пошло на пользу захватчикам, усилив замешательство среди немецких защитников. Теперь были наглядно продемонстрированы недостатки раздробленной командной структуры немцев и ценность плана обмана «Фортитьюд». Первые разрозненные сообщения о десантниках союзников вызвали у немецких командиров на передовой мольбы об освобождении резервных танковых дивизий, но это решение находилось в руках человека, метавшегося в наркотической дремоте в далёком Берхтесгадене. Гитлеру даже не сообщат о нападении до полудня. Тем временем немецкий генеральный штаб был парализован нерешительностью: это вторжение или просто вторжение, возможно, первый и слабый удар в рамках двухсторонней атаки, подобной той, которую союзники только что успешно провели в Италии? Логика и сила духа по-прежнему диктовали, что главный удар придётся на Па-де-Кале. И вот, течение роковых часов, пока союзники перебрасывали солдат и оружие на берег, резервы панцеров не двигались.

В Ла-Манше, все ещё изборожденном пеной от не утихшего шторма, колоссальная армада из 6483 кораблей двигалась к побережью Нормандии в лучах серого рассвета. Над головой рои самолетов неслись на юг, бомбя и штурмуя немецкие объекты. Воздушная война настолько подавила Люфтваффе, что в день Д немцы смогли совершить лишь 319 неэффективных вылетов против пятнадцати тысяч у союзников. Военные корабли, некоторые из которых подходили к берегу на расстояние до восьмисот ярдов, расстреливали береговую оборону из своих больших орудий. В залитых водой штурмовых лодках сгрудились испуганные люди, замерзшие и укачанные, согнутые своими шестидесятивосьмифунтовыми боевыми ранцами, когда лодки рыскали и кренились по неспокойной воде в сторону пляжей.

В восточных зонах высадки под кодовыми названиями «Меч», «Юнона» и «Золото» одна канадская и две британские дивизии высадились на берег при умеренном сопротивлении и соединились с воздушно-десантными войсками на реке Орн. К позднему вечеру они ждали только прибытия бронетанковых бригад, которые по непонятным причинам задерживались, чтобы продвинуться вглубь страны к своей непосредственной цели — старой норманнской столице Кан, расположенной в восьми милях вглубь реки Орн. Безопасно расположившись на пляжах, они вскоре оказались в чистилище.

На западе 4-я дивизия США, хотя и была отброшена переменчивым течением примерно на две тысячи ярдов к югу от намеченной зоны высадки под кодовым названием «Юта», в остальном испытывала почти невообразимую удачу. Она одолела низкорослую немецкую 709-ю дивизию, ожидавшую в невысоких дюнах за линией воды, быстро обеспечила несколько выходов из пляжной зоны и соединилась с воздушно-десантными частями, которые потихоньку собирались в глубине острова. Понеся потери всего в 197 человек из двадцати трех тысяч, высаженных на берег, 4-я дивизия оказалась самой легкораненой из всех сил вторжения.

Ветеранской 1-й дивизии на пляже Омаха повезло меньше. Она столкнулась с превосходной 352-й немецкой дивизией, хорошо окопавшейся на отвесных скалах, с которых их точно выверенные орудийные батареи обрушивали на берег смертоносный артиллерийский и пулеметный огонь. Планировщики вторжения надеялись, что «плавающие» танки «Шерман», оснащенные винтами с двусторонним приводом и водонепроницаемыми брезентовыми юбками, пробьют себе путь на берег в первой волне, обеспечив заслон для идущей следом пехоты. В Омахе эти надежды рухнули вместе с самими танками, многие из которых затонули в глубокой воде далеко от пляжей. Незащищенные пехотинцы, одежда и снаряжение которых покрылись коркой соли, а горло забилось ужаса и рвоты, выходили ошеломленные и незащищенные из накренившихся десантных судов под страшную завесу огня. Те, кто пережил первые убийственные секунды, укрылись за пляжными препятствиями, мешая саперам уничтожить их. Когда во второй половине дня во время отлива высадилась следующая волна войск 29-й дивизии, они наткнулись на береговую линию, заваленную хаосом плавающих тел, выброшенных на берег кораблей и разбитой техники. Резня была настолько ужасающей, что командование союзных войск на берегу ненадолго задумалось о том, чтобы оставить Омаху и направить все дальнейшие высадки на восток, к британским пляжам. К концу дня на «Омахе» погибло более двух тысяч человек, что было самым высоким показателем среди всех высадочных пляжей, и это число, которое, если бы оно совпадало с другими, подтвердило бы самые страшные кошмары Черчилля о стоимости атаки через Ла-Манш. И все же огромная масса вновь прибывших войск, казалось, выводила солдат, уже находившихся на пляже, из состояния паралича. Этой «тонкой мокрой линии хаки, которая тащилась по берегу», — размышлял Брэдли, — теперь принадлежала битва.[1158]

Одними из первых вглубь страны двинулись специализированные роты рейнджеров, которым было поручено преодолеть мыс Пуэнт-дю-Хок и расстрелять 155-мм орудия, доминирующие на пляже Омаха. Взяв в руки захваты и альпинистские веревки, неся ужасающие потери, рейнджеры вышли на изрезанную бомбами вершину скалы, чтобы обнаружить, что орудийные установки пусты. В день, который, как никакой другой, проверял мужество людей и капризы войны, их поступок был одним из самых храбрых и бесполезных.

К ночи три воздушно-десантные и пять штурмовых пехотных дивизий, а также части 29-й дивизии были высажены на берег — всего более ста тысяч человек. День Д, долгожданная мать сражений и, возможно, самое плодовитое чрево военных историй в истории, был завершён. Но настоящее испытание — битва за наращивание сил и прорыв — было впереди. Катастрофа в Анцио показала, как опасно позволять амфибийной атаке «застыть» или «стабилизироваться» на плацдарме. «Мы должны пробиться на берег и закрепиться там до того, как противник сможет подтянуть достаточные резервы, чтобы выбить нас», — заявил Монтгомери на последнем брифинге перед вторжением. «Бронетанковые колонны должны проникнуть вглубь страны, и быстро, в день Д… Мы должны быстро завоевать пространство и закрепиться в глубине страны».[1159]

Самым важным из этих претензий был город Кан, автодорожный и железнодорожный узел и ворота в открытую местность на юге, в направлении Фалеза. Там можно было подтянуть танки и в полной мере применить американскую тактику мобильной войны. Согласно генеральному плану «Оверлорда», Монтгомери должен был достичь Кана в сам День Д, 6 июня, а Фалеза — всего несколькими днями позже. Затем основная часть британских и американских сил должна была «вырваться» с плацдарма и совершить большой левый бросок на восток к линии реки Сены, где немцы, как можно ожидать, займут сильную оборонительную позицию. Ближе к остову Кан британские армии вырвались бы вперёд, поворачивая внутреннюю ступицу колеса к нижнему течению Сены. Американцы сформировали бы внешний обод колеса — классический широкий охват — пройдя далеко на юг, а затем вверх по реке Луаре до верхней Сены. Тем временем часть американских войск должна была отклониться на запад, чтобы занять жизненно важные порты, необходимые для снабжения сил вторжения: сначала Шербур на острове Котентин, затем порты Бретани — Брест, Лорьян и Сен-Назер.

К полудню 6 июня, когда Роммель мчался на автомобиле из Германии, чтобы принять непосредственное командование битвой, его войска уже разрушали этот аккуратный план союзников. В 16:30 21-я танковая дивизия, немецкая бронетанковая часть, расположенная ближе всего к пляжам, начала дикую контратаку с приказом сбросить британцев в море. Это не удалось, но 21-я танковая дивизия, к которой вскоре присоединилась 12-я танковая дивизия СС, добилась впечатляющего успеха, остановив продвижение британцев на Кан — не только 6 июня, но и в течение всего последующего месяца. Монтгомери неоднократно пытался взять Кан, и неоднократно терпел неудачу. Британский фронт сковывался так же, как плацдарм в Анцио, так же, как штурм Галлиполи, с колоссальными пробками на пляжах и отсутствием пространства для маневра в проливной полосе домика. Черчилль уговаривал Монтгомери действовать. Премьер-министр мрачно шептал Эйзенхауэру о своих опасениях по поводу ещё одного Анцио.[1160] К началу июля, писал позднее Омар Брэдли, «мы столкнулись с реальной опасностью застоя в Нормандии по типу Первой мировой войны».[1161]

На американском участке фронта сражение поначалу шло не лучше. Сильный шторм в Ла-Манше 19 июня разрушил американскую искусственную гавань Малберри на Омаха-Бич, серьёзно ограничив приток снабжения на американский плацдарм и задержав продвижение Брэдли на Шербур, портовые сооружения которого теперь были тем более необходимы. Когда 27 июня американцы наконец вошли в Шербур, они обнаружили, что его гавань так планомерно разрушается немцами, что будет бесполезна ещё как минимум месяц.

К концу июня американцы заняли весь полуостров Котентин к западу от пляжей высадки, но они оказались едва ли способнее британцев в продвижении на юг, через болотистые внутренние районы за Ютой и неожиданно коварную местность бокажей, опоясывающих внутренние районы Нормандии. На протяжении веков методичные нормандские фермеры превратили свои земли в лоскутное одеяло из пастбищ и лугов, границы которых были разграничены густо посаженными бермами, называемыми живыми изгородями. Эти древние барьеры высотой до пяти футов и шириной до десяти футов, густо оплетенные корнями деревьев, высаженных на протяжении многих поколений, были изрезаны и перечеркнуты — бокаж представлял собой местность, столь же непригодную для ведения наступательных войн, сколь и живописную. Каждое поле превратилось в крошечную естественную крепость, ограниченную живыми изгородями, которые служили смертоносными препятствиями для танков и обеспечивали превосходное укрытие для пулеметов, чей огонь пронизывал все линии подхода на уровне земли. Живые изгороди, писал позже Эйзенхауэр, обеспечивали «почти максимальную защиту поля боя и естественный камуфляж». Огромное преимущество, которое давала эта местность для обороны, было одним из пунктов, который ускользнул даже от тщательного планирования COSSAC. «Хотя в Великобритании перед Днём Д, — писал один американский генерал, — велись разговоры о живых изгородях, никто из нас не оценил, насколько сложными они окажутся».[1162]

17 июня Гитлер прибыл в Суассон, расположенный в пятидесяти милях к северо-востоку от Парижа и как никогда близко к полю боя в Нормандии, чтобы посоветоваться с Рундштедтом и Роммелем. Все ещё ожидая, что главная атака ещё предстоит через Дуврский пролив, Гитлер продолжал отвергать все предложения о том, чтобы немецкая Пятнадцатая армия в Кале была освобождена для действий в Нормандии. Гитлер отчасти исходил из того, что в районе Кале находились стартовые площадки для Vergeltungswaffe (оружия возмездия) — беспилотных летающих бомб или V–1. Это был ответ Гитлера на террористические атаки Командования бомбардировщиков, устройства, которые вызывали у него, как пилотируемые бомбардировщики у Артура Харриса, мечту о совершенном оружии для победы в войне. 13 июня первые V–1, оснащенные грубыми реактивными двигателями и несущие тысячефунтовые бомбы, начали обрушиваться на Лондон. Гитлер рассчитывал, что их устрашающий эффект заставит союзников бросить основную массу своих сил вторжения на пусковые площадки, где их ждала Пятнадцатая армия, чтобы разгромить нападающих. В Суассоне фюрер также выслушал и отверг предложение своих генералов провести ограниченный отход в Нормандии и сосредоточить бронетанковые силы для согласованного контрнаступления. «Никакого отхода быть не должно — вы должны оставаться на месте», — приказал Гитлер. Рундштедт не согласился, и вскоре его отстранили от командования, заменив фельдмаршалом Гюнтером Гансом фон Клюге, обветренным ветераном Восточного фронта. «Что нам делать?» — спросили военные начальники уходящего в отставку Рундштедта. «Закончить войну!» — ответил он. «Что ещё вы можете сделать?»[1163]

Отказ Гитлера согласиться на значительное подкрепление или вывод войск — не говоря уже о мире — привел к тому, что Седьмая армия Роммеля вынуждена была вести отложенную битву по частям. В течение следующих нескольких недель Нормандия стала сценой для бессистемной серии столкновений мелких подразделений, диких стычек между людьми, которые становились все более черствыми из-за бесчеловечной бойни лицом к лицу. Однако даже без вмешательства Гитлера Роммелю было бы очень трудно организовать организованную контратаку. Самолеты союзников, тысячами летавшие над северной Францией, уже поставили под угрозу его транспортную систему и преследовали каждое движение его войск и танков в дневное время. Но упрямство дер Фюрера предопределило судьбу Седьмой армии.

Несмотря на трудности, налагаемые жесткостью Гитлера и превосходством союзников в воздухе, войска Роммеля держали удивительно эффективную оборону. К преимуществам местности они добавили поразительную свирепость собственного боевого духа и неоспоримое превосходство своего вооружения, особенно танков. Ничто в арсенале союзников не могло сравниться с прочностью и мощью немецких тяжелых танков, Mark V Panther и ещё более грозного Mark VI Tiger. Пятидесятишеститонной громадине «Тигр» достаточно было просто выехать на поле боя, чтобы вселить ужас в сердца своих противников. Он превосходил американский танк «Шерман» на двадцать три тонны и был оснащен адаптированной для танков версией печально известной 88-мм пушки. Против «Пантер», а особенно против громоздких «Тигров», у уязвимых и плохо вооруженных «Шерманов» было мало шансов. Шерманы были созданы для скорости и мобильности, для поддержки пехоты, преследования и эксплуатации, но не для танковых дуэлей. Прозванные «ронсонами» в честь вездесущих солдатских зажигалок из-за их склонности гореть при попадании — или «завариваться», как говорили танкисты, — «Шерманы» не могли бросить снаряд с любой дистанции, способный пробить лобовую броню «Тигра» толщиной в сто миллиметров. «Тигры», напротив, могли пробить тонкую кожу «Шерманов» на дистанции в четыре тысячи ярдов. Но у «Шерманов», помимо скорости и простоты управления, было ещё и преимущество в численности. К концу 1944 года с американских заводов сошло около восьмидесяти восьми тысяч «Шерманов» против двадцати пяти тысяч танков, произведенных немцами, — ещё один пример сказочного промышленного превосходства, ставшего ключевым элементом американского способа ведения войны. Обилие «Шерманов» в некоторых случаях могло компенсировать их индивидуальные недостатки. При определенных условиях, атакуя стаей с фронта и с боков, «Шерманы» могли противостоять своим немецким противникам. Согласно эмпирическому правилу, для уничтожения одной «Пантеры» требовалось пять «Шерманов». На «Тигры» обычно уходило больше.

Застопорившись перед Каном и в Бокаже, союзные армии оказались под растущим давлением, требующим наступления, и Монтгомери обрушил на них всю тяжесть критики. Американские газеты начали проводить язвительные контрасты между медленным продвижением в Нормандии и впечатляюще успешным русским наступлением, которое началось 22 июня (третья годовщина «Барбароссы»). Выполняя своё обещание, данное в Тегеране, Сталин начал широкое фронтальное наступление на немецкую группу армий «Центр» к северу от Припетских болот. За несколько недель он продвинулся на сотни километров, а 350 000 солдат вермахта были убиты, ранены или взяты в плен. Черчилль, которого тревога по поводу тупика в Нормандии усугублялась падающими на Лондон снарядами V–1, все больше нетерпеливо ждал продвижения. Эйзенхауэр пожаловался Монтгомери, что американские журналисты спрашивают, почему британские потери намного ниже американских. Верховный главнокомандующий обратился с тем же вопросом к Черчиллю, умоляя премьер-министра «убедить Монти сесть на велосипед и начать двигаться».[1164]

Монтгомери ответил на это в начале июля, продвигая свои войска вперёд по «ковру» разрушений, подготовленному тяжелыми бомбардировщиками — одно из первых применений «тяжелых» самолетов для непосредственной тактической поддержки наземных действий. Наконец, 10 июля он взял Кан, более чем на месяц отстав от графика. Но в ходе операции «Гудвуд», последовавшей несколькими днями позже, которой снова предшествовали интенсивные бомбардировки, Монтгомери снова не удалось достичь открытой местности на равнине Фалез. Эйзенхауэр переживал, что Гудвуд продвинулся всего на семь миль, затратив семь тысяч тонн бомб, и задавался вопросом, может ли даже хорошо укомплектованный арсенал союзников позволить себе тысячу тонн бомб на милю продвижения.[1165]

Однако Гудвуд на самом деле послужил важной цели. Он привлек несколько панцерных дивизий на британский фронт как раз в тот момент, когда американцы собирались развернуть своё собственное наступление под кодовым названием «Кобра» в районе Сен-Ло, ключевой деревни на перекрестке дорог, которую они взяли 18 июля. Теперь стратегия союзников изменилась. Британский сектор, вместо того чтобы стать первым поворотным внутренним узлом большого колеса, предусмотренного при планировании «Оверлорда», должен был превратиться в прочную неподвижную наковальню, на которой Монтгомери держал основную часть панцерных дивизий, пока тяжелый американский молот громил западный участок фронта.

Операция «Кобра» открылась в ночь с 24 на 25 июля очередным массированным ковровым бомбометанием по немецким позициям, противостоящим американцам к западу от Сен-Ло. Волны истребителей-бомбардировщиков, по пятьдесят штук за раз, заложили взрывчатку и зажигательные вещества вдоль немецкой линии. Далее последовали четыреста средних бомбардировщиков с пятисотфунтовыми осколочными бомбами, затем пятнадцать сотен тяжелых бомбардировщиков, а затем ещё триста истребителей с большим количеством взрывчатки и зажигательных бомб. В результате бомбардировки была уничтожена половина немецких защитников. «Короткие» бомбы падали и на американские линии, убив сотни солдат, а также генерал-лейтенанта Лесли Дж. Макнейра. (Солдаты прозвали неопытные подразделения тактической авиации США «американским Люфтваффе»). Несмотря на эти трагедии, подавляющая масса американских бомбардировок смогла наконец взломать оборонительное кольцо, которое немцы так отчаянно сжимали вокруг плацдарма в Нормандии. Непредвиденным образом и с непредсказуемыми последствиями прорыв наконец-то состоялся. Вскоре он превратился в практически полностью американское шоу.

Освободившись, американцы продвигались с поразительной скоростью. Через пять дней они были в Авранше, на крайнем юго-западном рубеже Нормандии. Генерал Паттон, мастер мобильной войны и фантом обмана «Фортитуд», прибыл, чтобы принять командование над вполне реальной Третьей армией США. Пехота и бронетехника Паттона пробилась через узкий Авраншский коридор, свернула за угол в Бретань и хлынула к атлантическим портам. Механизированные колонны Паттона с энтузиазмом пронеслись по региону, который был практически лишён немецких войск для обороны Нормандии. В ходе того, что по-разному называли «парадом бронетехники» и «маршем по дорогам», Третья армия практически без сопротивления промчалась через Бретань на западе и к Луаре на юге. К 7 августа они достигли Бреста, хотя он оставался в руках немцев до сентября, а затем был так основательно разрушен, что стал бесполезен. В Лорьяне и Сен-Назере немецкие гарнизоны продержались до конца войны. Этот отказ союзников от французских атлантических портов, а также упорная немецкая оборона портов под Ла-Маншем — Гавра, Булони, Кале и Дюнкерка — со всеми вытекающими отсюда осложнениями для операций союзников по снабжению имели впоследствии в войне показательные последствия.

Задыхаясь от скорости американского прорыва и ошеломленный фантастическим «богатством материальной части», которую англо-американцы принесли на поле боя, Клюге заключил, что «сомнительно, можно ли ещё остановить врага на этом этапе. Превосходство противника в воздухе просто потрясающее, и он подавляет почти каждое наше движение… Потери в людях и технике чрезвычайны». Его начальники в немецком генеральном штабе согласились с этим. Они посоветовали Гитлеру, что вермахт должен осуществить упорядоченный вывод войск из Франции. Эта рекомендация основывалась на здравой военной логике. Но логика оказалась слабым инструментом перед лицом гнева фюрера.[1166]

Ирония войны заключается в том, что весь ужасающий тоннаж бомб, сброшенных в Нормандии, сыграл меньшую роль в формировании следующего этапа битвы, чем один взрыв в Восточной Пруссии 20 июля. Вскоре после полудня того дня полковник Клаус фон Штауффенберг, красивый, дебелый немецкий офицер, походка которого была скована ранениями, полученными в Северной Африке, вошёл в штаб Гитлера и положил бомбу под стол для совещаний. Он протянул руку вниз и разбил крошечный пузырек с кислотой, которая должна была разрушить проволоку, удерживающую стреляющий штифт, после чего удалился. Через десять минут кислота сделала своё дело, выпустив взрывную волну, которая убила четырех человек в комнате. Гитлера, защищенного тяжелой столешницей, на которую он опирался, среди них не было.

Покушение на него придало хронической подозрительности Гитлера по отношению к своим генералам призрачную и дьявольскую ярость. Штауффенберг был расстрелян в Берлине. Других заговорщиков повесили перед кинокамерами, чтобы Гитлер мог посмотреть запись их предсмертных мук. Страх перед новыми кровавыми репрессиями пронесся по немецкому офицерскому корпусу, как арктический ветер, ослабляя слабую волю противостоять все более безумным военным диктовкам фюрера. Беспрекословное повиновение приказам Гитлера, без возражений и комментариев, стало теперь проверкой на верность, а возможно, и ценой самой жизни.

Теперь Гитлер отдал Клюге приказ о контратаке. Удар должен был быть направлен на деревню Мортен в узком месте Авраншского коридора в надежде оторвать американские колонны, которые уже прошли через Авранш, от источников снабжения. Это была безнадежная затея. Дивизии, все ещё остававшиеся у Клюге в Нормандии, были безжалостно уничтожены за два месяца постоянных бомбардировок и изнурительных боев на истощение. Более того, Гитлер решил провести сражение на самом дальнем конце поля боя в Нормандии. Ослабленные силы Клюге должны были растянуться на запад между увеличивающимся плацдармом союзников на севере, опирающимся на надежное британское плечо в Кане, и растущей мощью Третьей армии Паттона на юге, которая уже наращивала силы вдоль Луары в преддверии широкого охвата немецких войск к западу от Сены. Короче говоря, контрнаступление Мортена попало в пасть огромной ловушки. Клюге понимал всю бессмысленность того, что ему предстояло сделать, но после событий 20 июля был бессилен противиться приказу фюрера. «Если, как я предвижу, этот план не удастся осуществить, — смиренно заметил Клюге, — катастрофа неизбежна».[1167]

Ультра помогла расставить ловушку. В ночь на 6 августа Брэдли получил от шифровальщиков сообщение, что немцы нанесут удар утром. Лишённые даже преимущества внезапности, четыре потрепанные панцерные дивизии, которые Клюге удалось собрать воедино, были решительно остановлены под Мортейном. Теперь представилась великолепная возможность. Вместо длинного охвата, к которому Паттон готовил свои войска, можно было осуществить короткий охват, охватив практически все оставшиеся немецкие силы в Нормандии, затянув петлю между Фалезом и Аржентаном на восточном краю вытянутого поля боя в Нормандии. Все, что требовалось, — это больше времени для Паттона, чтобы обойти вражеский фланг. «Такая возможность выпадает полководцу не чаще, чем раз в столетие», — ликовал Брэдли, обращаясь 9 августа к министру финансов Генри Моргентау. «Если этот парень будет продолжать наступление у Мортейна ещё 48 часов, он даст нам время подойти к Арджентану и полностью уничтожить его. А когда он потеряет свою Седьмую армию в этом мешке, — заманчиво предсказывал Брэдли, — у него не останется ничего, что можно было бы противопоставить нам. Мы пройдем весь путь отсюда до немецкой границы».[1168]

Клюге с готовностью продолжал наступление более сорока восьми часов, прежде чем 16 августа отдал приказ о полномасштабном отступлении. Это был последний приказ, который он отдал. Зажатый в канаве самолетами союзников 15 августа, Клюге потерял связь со своими войсками почти на двенадцать часов, что усилило подозрения Гитлера в том, что его командир, не имеющий связи, пытается организовать капитуляцию перед западными союзниками. Семнадцатого числа Клюге был отстранен от командования, и его заменил фельдмаршал Вальтер Модель. Приказав вернуться в Германию для отчета, включая объяснение слухов, связывающих его с покушением 20 июля, Клюге проглотил капсулу с ядом. Эрвин Роммель, находясь под таким же облаком подозрений, покончил жизнь самоубийством вместе с Клюге примерно два месяца спустя.

К вечеру 12 августа первые элементы бронетанковых частей Паттона вошли в Аржентан. Чтобы затянуть петлю вокруг Седьмой армии, оставалось только закрыть «Фалезский разрыв», который отделял американцев, вошедших в Аржентан, от британцев и канадцев, застывших в пятнадцати милях к северу от Фалеза. Стремясь рвануть вперёд, презирая, как всегда, предполагаемую робость Монтгомери, Паттон настойчиво просил Брэдли разрешить ему продвигаться дальше: «Позвольте мне идти к Фалезу, и мы загоним британцев обратно в море, чтобы получить ещё один Дюнкерк», — пробурчал Паттон. Но в этот решающий момент Брэдли, приняв одно из самых противоречивых решений кампании, сдержался. «Ничего не предпринимать», — сказал он Паттону. По мнению Брэдли, девятнадцать немецких дивизий сейчас мчатся на восток, чтобы выбраться из ловушки, расставленной в Мортейне. Их стремительное отступление может легко прорвать тонкую линию, которую Паттону удалось протянуть через Фалезскую брешь. Лучше надавить на немцев в их сужающемся кармане, чем пытаться захлопнуть его совсем, благоразумно заключил Брэдли. Как он сказал позже: «Я предпочел бы крепкое плечо у Аргентана возможности сломать шею у Фалеза».[1169] Союзники колебались достаточно долго, чтобы перспектива короткого охвата у Фалеза сорвала полное достижение длинного охвата у Сены. Но это не имело большого значения. В то время как 12-я танковая дивизия СС упорно сражалась, чтобы удержать узкое горлышко Фалезского кармана, около двадцати тысяч немцев под артиллерийским и авиационным огнём союзников бежали через Сену, захватив с собой тысячи грузовиков, но всего несколько десятков танков и артиллерийских орудий. В адском коридоре вокруг Фалеза остались груды разбитых орудий и обугленных танков, а также пятьдесят тысяч пленных и десять тысяч трупов, гниющих под летним солнцем. Огромная масса американских боеприпасов и огневой мощи просто ошеломила немцев. «Если бы я не видел этого своими глазами, — писал один из немецких командиров об американском наступлении, — я бы сказал, что невозможно оказать такую поддержку фронтовым войскам так далеко от их баз». Американские ресурсы казались неисчерпаемыми. «Я не могу понять этих американцев», — писал другой потрясенный немецкий офицер. «Каждую ночь мы знаем, что разбили их на куски, нанесли им тяжелые потери, уничтожили их транспорты. Но утром мы внезапно сталкиваемся с новыми батальонами, с полной заменой людей, машин, продовольствия, инструментов и оружия. И так происходит изо дня в день».[1170] Эйзенхауэр писал:

Поле боя под Фалезом было, без сомнения, одним из самых больших «мест гибели» среди всех районов боевых действий. Дороги, шоссе и поля были настолько загромождены разрушенной техникой, трупами людей и животных, что проход через этот район был крайне затруднен. Через сорок восемь часов после закрытия бреши меня провели через неё пешком, и я столкнулся со сценами, которые мог описать только Данте. Можно было буквально пройти сотни ярдов за раз, не наступая ни на что, кроме мертвой и разлагающейся плоти.[1171]

Фалез ознаменовал мрачный финал битвы за Нормандию. Тем временем, наконец-то выполнив план «Наковальня» — теперь переименованный в «Драгун» в знак раздражённого признания того, что Черчилль продолжает сопротивляться ему, — 15 августа на юге Франции высадились дополнительные силы союзников. Они практически без сопротивления устремились вверх по долине Роны. К концу августа «тонкая мокрая полоса хаки», высадившаяся на берег 6 июня, разрослась до двадцати американских, двенадцати британских, трех канадских, одной французской и одной польской дивизий и продолжала расти.[1172] В то время как силы союзников во Франции росли, силы Германии рушились. Вермахт пожертвовал в Нормандии почти 450 000 человек, половина из них была убита или ранена, остальные взяты в плен. Пятнадцать сотен танков и более двадцати тысяч других машин были уничтожены. Более сорока немецких дивизий были полностью уничтожены. Вырвавшиеся на свободу люди превратились в разрозненные и беглые остатки, лишённые оружия и самообладания. Отступая, они вышли за Сену, к наспех организованной оборонительной линии вдоль рек Мёз и Шельда на востоке Франции и Бельгии.

Едва переведя дух, союзные войска с бешеной скоростью преследовали немцев на севере Франции. Париж, который Эйзенхауэр первоначально намеревался обойти стороной, чтобы не нагружать и без того напряженную операцию снабжения провизией для двух миллионов парижан, был освобожден 25 августа. Толпы народа, выстроившиеся на Елисейских полях, чтобы приветствовать Шарля Де Голля 26 августа, дали понять, что Рузвельт упорно отказывался признать легитимность руководства Де Голля.

Ещё через неделю британцы промчались мимо Парижа и вошли в долину Соммы. Американцы подкатили к берегам Мёз. Это были старые места сражений Первой мировой войны, когда передвижение измерялось ярдами, а не десятками миль, которые ежедневно преодолевали современные механизированные армии.

Головокружительный темп преследования, возможно, ускоренный свежими воспоминаниями о застое в предыдущей войне, вызвал у преследователей нечто вроде эйфории. Это повлияло и на их начальство дома. Из Объединенного комитета союзной разведки в Лондоне пришло предсказание, что «организованное сопротивление… вряд ли продолжится после 1 декабря 1944 года и… может закончиться даже раньше».[1173] 26 августа сводка разведки SHAEF ликовала: «Два с половиной месяца ожесточенных боев, завершившихся для немцев кровавой баней, достаточно большой даже для их экстравагантных вкусов, привели к тому, что конец войны в Европе оказался в пределах видимости, почти в пределах досягаемости. Мощь германских армий на Западе подорвана, Париж снова принадлежит Франции, а армии союзников устремляются к границам рейха».[1174] Менее чем через три недели Джордж Маршалл уведомил своих старших командиров о том, что передислокация американских войск с европейского на тихоокеанский театр военных действий неизбежна. «Прекращение военных действий в войне против Германии может произойти в любой момент», — объяснил Маршалл, предсказав, что конец наступит «между 1 сентября и 1 ноября 1944 года».[1175]

Эйзенхауэр был более осторожен. 4 сентября он писал Маршаллу: «Мы продвинулись настолько быстро, что дальнейшее продвижение на больших участках фронта даже против очень слабой оппозиции практически невозможно».[1176] Однако даже верховный главнокомандующий не был застрахован от знакомого вируса болезни победы — инфекционного военного недуга, который в минуты триумфа вводит в заблуждение даже благоразумных командиров, заставляя их поверить в то, что все возможно. Хотя многочисленные факты свидетельствовали об обратном, Эйзенхауэр не мог полностью избавиться от иллюзии, что ещё один толчок — и Рейх окончательно рухнет.

Эта заманчивая перспектива вскоре столкнулась с суровыми реалиями, когда азарт погони уступил место рутинной арифметике логистики. Первоначальный план «Оверлорда» предусматривал консолидацию наступления вдоль линии Сены, на приемлемом расстоянии от основных пунктов снабжения союзников в Нормандии, примерно через девяносто дней после 6 июня (D+90). Но в результате наступления на восток к D+90 (4 сентября) англо-американцы продвинулись на сто и более миль за Сену и добавили к бремени материально-технического обеспечения союзников ещё и взятие Парижа. Неделю спустя, D+98, солдаты союзников теснились у границ Германии, защищаемых «Линией Зигфрида» (также известной как «Западный вал»), цепью укреплений, спешно восстановленных, чтобы остановить продвижение союзников. Прогнозисты «Оверлорда» предполагали, что эта линия будет достигнута на D+350. Британцы и американцы превзошли самих себя: они опередили график на восемь месяцев. Эти цифры свидетельствовали о сладких плодах военного успеха. В них также содержались семена логистического кошмара.

Американская дивизия, ведущая активные боевые действия, ежедневно потребляла от шести до семисот тонн припасов. К началу сентября во Франции находилось около сорока дивизий, и еженедельно прибывали новые, поэтому союзникам требовалось, чтобы с пляжей Ла-Манша и из единственного действующего порта Шербур на фронт ежедневно отправлялось не менее двадцати тысяч тонн материальных средств. Трудность заключалась не в наличии товаров. Запасы в Англии были по-прежнему велики, а американские фермы и заводы продолжали поставлять продовольствие, оружие и боеприпасы. Проблема, скорее, заключалась в транспорте. Несмотря на такие памятники инженерной изобретательности, как единственный уцелевший «Малберри» и, в конце концов, гениальный трубопровод для доставки нефти через Ла-Манш (PLUTO-Pipe Line Under the Ocean), многие грузы все ещё приходилось перетаскивать через пляжи. Хуже того, если учесть, что план транспортировки разрушил французскую железнодорожную систему, основную часть этих грузов, включая драгоценный бензин, пришлось перевозить через северную Францию на грузовиках. Экспресс «Красный шар», скроенная из подручных средств автотранспортная система, собранная с огромным трудом и названная так из-за выражения железнодорожников «быстрый груз», начал 25 августа курсировать между побережьем Кальвадоса и фронтом боевых действий. Но по мере того, как дивизии союзников продвигались на восток, редеющий поток грузов, доходивший до них, поднимал старый вопрос, который не давал покоя планировщикам в начале войны. Хотя в течение короткого периода 1944 года казалось, что можно сделать то-то и то-то, теперь Эйзенхауэр оказался перед трудным выбором: то или это.

Дилемма Эйзенхауэра заключалась в том, что «это» требовало от Монтгомери наступления на Рур на северном участке восточного фронта, а «это» требовало от Паттона проникнуть в район Саара — другого крупного промышленного центра Германии — на южном участке. Железные ограничения, связанные с голодом снабжения и бензиновой засухой, охватившими армии союзников в конце августа, не позволяли сделать ни того, ни другого. Эйзенхауэр пошёл на компромисс. Он настаивал на том, что оба союзника должны наступать плечом к плечу на широком фронте, насколько позволяли запасы топлива и других материалов. При этом верховный главнокомандующий, несомненно, руководствовался как политическими соображениями национального престижа, так и логистическими ограничениями и военной логикой. Ни одному из союзников, рассуждал он, нельзя позволить присвоить себе всю славу за окончательное поражение Германии. Более того, Эйзенхауэр знал, что американский народ, не говоря уже о его собственных американских военных подчинённых, никогда не потерпит бездействия американской армии и оставит триумфальную концовку за Монтгомери, как неоднократно требовал британский командующий.

Однако Монтгомери настаивал на том, что его армия должна иметь приоритет, и это было вполне логично. На его фронте, вдоль побережья Ла-Манша, находился великий порт Антверпен, крупнейший в Европе, который был крайне необходим, чтобы разгрузить узкое место в логистике, сократив линии снабжения союзников. Рядом с Антверпеном также находились оставшиеся пункты базирования V-образного оружия, с которых после 8 сентября на Лондон стали падать как V–2, так и V–1.[1177] Северный маршрут был также кратчайшим путем к Руру, промышленному сердцу Германии, которое всегда было главной целью «Оверлорда». По всем этим причинам, хотя Эйзенхауэр продолжал настаивать на продвижении «широким фронтом», он склонялся к Монтгомери и северному маршруту.

4 сентября Монтгомери официально предложил Эйзенхауэру предоставить ему все ресурсы, необходимые для начала «мощного и полного крови наступления на Берлин», которое положит конец войне с Германией.[1178] Паттон тем временем громогласно заявлял: «Если Айк перестанет держать Монти за руку и даст мне припасы, я пройду через линию Зигфрида, как дерьмо через гуся».[1179] Эйзенхауэр снова проявил временную осторожность. 5 сентября он сказал Монтгомери, что Саар и Рур, а также порт Антверпен остаются его главными целями, и напомнил Монтгомери, что «никакое перераспределение наших нынешних ресурсов не будет достаточным для поддержания наступления на Берлин».[1180] Монтгомери взорвался и так безжалостно изводил Эйзенхауэра во время встречи на борту самолета верховного главнокомандующего в аэропорту Брюсселя 10 сентября, что Эйзенхауэр положил руку на колено Монтгомери и сказал: «Спокойно, Монти! Ты не можешь так со мной разговаривать. Я твой босс».[1181]

Но Эйзенхауэр наконец-то сдался, по крайней мере частично. Пока Паттон продолжал пробиваться вперёд, захватывая и выменивая бензин из любого доступного источника, Монтгомери заручился согласием Эйзенхауэра на крупное наступление на северном участке фронта. Этот план, получивший кодовое название «Маркет-Гарден», был нехарактерно смелым для методичного Монтгомери. «Если бы набожный и трезвый Монтгомери пришёл в штаб SHAEF с похмелья, — писал позже Омар Брэдли, — я был бы поражен не больше, чем предложенной им дерзкой авантюрой».[1182]

Едва ли это можно назвать «полнокровным наступлением на Берлин», но, тем не менее, «Маркет-Гарден» должен был быть осуществлен в таких масштабах, чтобы на короткий, но решающий период исключить практически все другие инициативы. Сдерживаемый продолжающимся голодом снабжения, Эйзенхауэр расформировал три только что прибывшие в Нормандию американские дивизии, лишив их всех транспортных средств, чтобы удовлетворить потребности Монтгомери в сорока семи сотнях самолетов, тридцати пяти тысячах воздушнодесантных войск и огромной концентрации бронетехники. План «Маркет-Гарден» предусматривал двухфазное наступление. В рамках «Маркета» три воздушнодесантные дивизии, две американские и одна британская, должны были обеспечить безопасность речных переправ вдоль шестидесятимильного коридора, протянувшегося от бельгийско-голландской границы до Арнема, речного порта на нижнем Рейне и ворот в Рур. «Гарден» должен был отправить британские бронетанковые части вверх по коридору, чтобы закрепить «воздушные головы» десантников и расчистить путь для последующего массированного вторжения в немецкий промышленный центр, где сосредоточена половина производства угля и стали противника. Лишившись этих критически важных материалов, вермахт остался бы практически без оружия, обездвиженным на поле боя и вынужденным просить мира. Мосты были ключом к разгадке. Успех зависел, по словам одного британского офицера, от того, что «одним куском хлопка можно вдеть семь иголок в нитку, и достаточно пропустить одну, чтобы оказаться в беде».[1183]

Market-Garden, стартовавшая 17 сентября 1944 года, была азартной игрой, в которую ввязались люди, опьяненные кровопролитием под Фалезом и стремительным бегом к немецкой границе. В том виде, в каком она разворачивалась на самом деле, она была в некотором смысле антиклимактерической кодой после крещендо победы в Нормандии, в ней участвовали многие из тех же игроков, и она напоминала многие из сценариев предыдущей битвы. Это ознаменовало конец Overlord, но не с грохотом, а с хныканьем.

Ветераны 101-й воздушно-десантной дивизии «Нормандия» не смогли захватить один из назначенных им мостов в Эйндховене. Эта игла с ниткой задержала продвижение сухопутных войск. Бронетанковые части в любом случае были вынуждены двигаться по узким дорогам в одиночку, «фронтом в один танк», через тесные долины, которые легко оборонялись. Дальше по дороге десантники 82-й воздушно-десантной дивизии, помня о гибели своих товарищей, спустившихся на Котентен в ночь с 5 на 6 июня, проскочили над Неймегеном с криками «Помни о Сте-Мере-Эглиз» и с палящими пушками. Но на дальнем конце коридора вторжения британская 1-я воздушно-десантная дивизия разыграла самую ироничную репризу битвы за Нормандию. Британцы обнаружили, что Арнемские мосты защищают части их старых врагов, 9-й и 10-й панцерных дивизий СС, зализывающих раны, полученные в Нормандии, но обладающих достаточной огневой мощью, чтобы сдержать превосходящее по численности и слабо бронированное воздушно-десантное подразделение. После отчаянной и дорогостоящей недели попыток взять «слишком далеко протянутый мост» 1-я воздушно-десантная дивизия получила приказ отступить, и операция «Маркет-Гарден» была признана провальной. С её провалом импульс «Оверлорда» сошел на нет, а мечты о капитуляции Германии в 1944 году начали угасать.

ЦЕНА ЗА МАРКЕТ-ГАРДЕН должна была исчисляться не только потерянными жизнями, но и упущенной возможностью облегчить голод снабжения, быстро обеспечив безопасность огромного порта Антверпен. «Если мы только сможем использовать Антверпен, — сказал Эйзенхауэр Маршаллу, — это будет иметь эффект переливания крови».[1184] Британцы захватили сам порт с его береговыми сооружениями 4 сентября, но нетерпение Монтгомери проникнуть в Рур отвлекло союзников от порта в критический момент. Даже привычный защитник Монтгомери, начальник британского Имперского генерального штаба генерал Алан Брук, считал, что «стратегия Монти в кои-то веки оказалась ошибочной. Вместо того чтобы вести наступление на Арнем, ему следовало бы в первую очередь закрепиться в Антверпене… Айк благородно взял всю вину на себя, поскольку он одобрил предложение Монти о проведении операции на Арнем».[1185] Отвлекающий маневр у Маркет-Гардена позволил немцам закрепиться на подступах к Антверпену на протяжении пятидесяти четырех миль устья реки Шельды, отделявшей город от открытого Северного моря, в частности на острове Вальхерен в устье Шельды. Усилия по вытеснению немцев начались 2 октября и заняли более месяца. Первое судно снабжения наконец-то отправилось вверх по Шельде только 28 ноября. Тем временем первые пехотные части армии США ворвались на территорию Рейха. 21 октября они захватили Ахен, немецкий город к западу от Рейна. Но они оказались не в состоянии прорвать Западный вал, который проходил к югу от города, и тем более пересечь сам Рейн, последнюю линию обороны Германии на западе. Перегруппировавшиеся немцы продемонстрировали свою все ещё грозную способность к разрушению в битве в Хуэртгенском лесу под Ахеном, где они нанесли американцам около двадцати тысяч потерь и удерживали свои позиции более двух месяцев. Гитлер тем временем продолжал набивать «линию Зигфрида» резервами, которые ему удавалось наскрести. Невероятно, но он даже начал разрабатывать планы последнего наступления на западе, через Арденнский лес.

В бравурном жесте, отражающем болезнь победы, которой все ещё были заражены многие мужчины на фронте союзников, некоторые из подчинённых Брэдли 28 сентября отправили ему трофейный бронзовый бюст Гитлера и похвастались: «С семью огневыми единицами [то есть с семидневным запасом боеприпасов] и одной дополнительной дивизией Первая армия США нанесет первоначальный удар за тридцать дней». Но до истечения этого тридцатидневного срока, с горечью вспоминал Брэдли, «Гитлер проинформировал своих старших командиров о планах контрнаступления в Арденнах».[1186]

В последующие недели после Арнема Эйзенхауэр с отчаянием констатировал, что «моральный дух немцев на этом фронте не подает признаков перелома». Он предложил Маршаллу пересмотреть формулу безоговорочной капитуляции, чтобы побудить немцев сложить оружие.[1187] Рузвельт обсудил эту идею с Черчиллем, который воспользовался возможностью напомнить президенту, что «я остаюсь на том же месте, где вы поставили меня в вопросе о безоговорочной капитуляции». Политические соображения имели большое значение для Черчилля. Он объяснил Рузвельту, что «мы, как мне кажется, не можем произнести ни одного слова, в котором русские, которые все ещё удерживают на своём фронте вдвое больше дивизий, чем мы, не были бы участниками». Чтобы доказать свою правоту, Черчилль привел пример из американской истории: «Я не вижу альтернативы, — сказал он, — установке генерала Гранта „Сражаться на этой линии, если на это уйдёт все лето“».[1188]

До лета было ещё далеко, а перед Западной стеной стояла зима жестоких боев. На востоке надвигался ещё более жалкий сезон. Пока западные союзники прорывались через Францию, Красная армия упорно продвигалась в Польшу. В августе она достигла пригородов Варшавы. Разрозненное польское ополчение попыталось сравняться с де Голлем в освобождении столицы страны, подняв восстание, но незадачливые поляки не получили помощи от Сталина. Немецкие оккупанты жестоко подавили варшавское восстание, в то время как Красная Армия бездействовала в пределах слышимости, цинично позволяя своему ненавистному противнику уничтожить любую угрозу советской гегемонии в послевоенной Польше. Здесь со всей очевидностью проявились леденящие душу последствия свободы действий в Восточной Европе, которую Рузвельт уступил Сталину в Тегеране. «Боже правый, — воскликнул Черчилль, — русские распространяются по Европе, как прилив».[1189] Тем не менее англо-американцы все ещё пытались умиротворить своего русского союзника. Когда на западном фронте наступила зима, англичане и американцы продолжали наносить немцам удары, как могли, как по политическим, так и по военным причинам. Любые другие действия, — заметил Брэдли, — «наверняка вызвали бы гневный протест со стороны наших союзников в Кремле».[1190]

Джордж К. Маршалл в сопровождении директора по военной мобилизации Джеймса Бирнса 7 октября приземлился в Вердене, чтобы совершить инспекционную поездку по американскому фронту. Рузвельт одолжил им «Священную корову», тот самый самолет, который почти год назад доставил президента в Каир и Тегеран. Как вспоминал Брэдли, «из вступительных бесед начальника штаба стало ясно, что холодок, заставивший нас пересмотреть наши радужные сентябрьские оценки окончания войны, ещё не дошел до Вашингтона и военного министерства. Хотя мы уже смирились с тем, что кампания закончится с трудом, он говорил с веселым оптимизмом, от которого мы отказались три недели назад».[1191] Но после недели пребывания на фронте Маршалл полностью лишился своих иллюзий. Когда вечером 13 октября «Священная корова» взлетела из Парижа, последние лучи дневного света как раз испарялись с вершины Эйфелевой башни. Заходило солнце и над надеждами на окончание войны в 1944 году.

Гитлер тем временем собирал все силы для последнего отчаянного броска костей. Антверпен, уже подвергавшийся постоянным бомбардировкам V–2, был призом. Когда великий порт снова окажется в руках Германии, голод снабжения союзников приведет к остановке их действий на западе. Тогда можно было бы обрушить на Англию полномасштабный удар V-образного оружия, и англо-американцы, возможно, были бы вынуждены заключить мир путем переговоров, освободив вермахт для последней решительной обороны против неумолимо наступающих русских. Это была безумная затея, но разум к этому времени уже мало что значил в голове Гитлера.

Зима должна была стать плащом и товарищем вермахта. Понижение температуры даст передышку от беспощадных воздушных бомбардировок, которые Харрис и Шпаатц с яростью возобновили после прорыва в Нормандии. Сгущающиеся дни скрыли бы от посторонних глаз панцеры, выдвинувшиеся на ударные позиции в Эйфелевых горах напротив Арденнского леса на бельгийско-германской границе. «Туман, ночь и снег», — сказал Гитлер своим скептически настроенным, но покорным генералам, — дадут им «великую возможность».[1192] В заснеженном Эйфелевом лесу вермахт собрался с силами для последней битвы.

Эйзенхауэр разместил свою постоянно растущую армию в двух больших концентрациях — британцев на севере и американцев на юге, которые пытались пробиться в Рур и Саар. На стыке между британской и американской армиями раскинулся сильно заросший лесом и холмами Арденнский лес, ставший местом начала великой блицкриговской атаки Гитлера на Францию в 1940 году. Словно забыв об этой истории, Эйзенхауэр решил, что Арденны слишком густо заросли и ограничены для массированной атаки союзников или для немецкой контратаки. Поэтому он разместил всего четыре американские дивизии для удержания фронта перед Арденнами.

В 5:30 утра 16 декабря, как и в 1940 году, одна панцергренадерская и восемь танковых дивизий с грохотом вырвались из Арденн, их путь вперёд сквозь холодный утренний воздух освещали лучи прожекторов, отражавшиеся от низко нависших облаков. Они достигли полной тактической неожиданности. Многие американские части, общей численностью около десяти тысяч человек, почти сразу же сдались в плен — за всю историю армии это число превысила только катастрофа на Филиппинах в 1942 году. В рядах союзников поднялась паника, подпитанная слухами о немецких лазутчиках в американской форме и сообщениями о том, что возле бельгийской деревни Мальмеди немецкие войска расправились почти с сотней безоружных американских военнопленных, а также с несколькими мирными жителями. Вскоре острие немецкой атаки приблизилось к берегам Мёза. В южном секторе солончака наступающие окружили американский гарнизон в деревне Бастонь, ключевой для жизненно важной сети дорог. Бригадный генерал Энтони К. МакОлифф, которому было предъявлено требование сдать войска или подвергнуть себя и Бастонь риску уничтожения, дал ответ, который был обречен прославиться в американском фольклоре: «Nuts!». Когда англоговорящий немецкий лейтенант, получивший ответ МакОлиффа, заявил, что не понимает этого термина, помощник МакОлиффа объяснил, что «на простом английском это то же самое, что и „Иди к черту!“».[1193]

Арденнская операция, декабрь 1944 — январь 1945 гг.

Эйзенхауэр тем временем размышлял о стратегических намерениях немцев. Была ли это просто локальная атака? Пробный маневр? Попытка вбить клин между британскими и американскими сухопутными войсками? Стремление захватить Антверпен? По мере того как битва удлинялась, и все больше немецких частей вливалось в набухающий «выступ» на линии союзников — конфигурация, давшая название сражению, — становилось ясно, что немцы каким-то образом собрали силы для крупного контрнаступления и что целью является Антверпен.

Утром 19 декабря Эйзенхауэр поспешил из своего штаба на совещание в Вердене со своими старшими командирами. Характерно, что он объявил, что «за этим столом переговоров будут только радостные лица». Немцы, сказал Айк, оставили свои стационарные оборонительные сооружения, чтобы вести бой на открытой местности, и перед союзниками открылась «возможность», а не «катастрофа». С характерной напыщенностью Паттон предложил «позволить этим сукиным детям пройти весь путь до Парижа. Тогда мы их действительно перережем и пережуем». Более трезвый Эйзенхауэр спросил Паттона, может ли он взять три свои дивизии, стоящие на востоке вдоль Мозеля, и развернуть их на север, чтобы ударить во фланг немецкого выступа. Паттон был готов к этому вопросу. Да, ответил он, и более того, он мог бы сделать это в течение сорока восьми часов — поразительный подвиг логистической и тактической переориентации.[1194]

Паттон оказался верен своему слову. Впечатляюще продемонстрировав собственный военный гений и американскую способность к мобильности на поле боя, он развернул свои колонны на девяносто градусов и освободил гарнизон Бастони. 22 декабря небо прояснилось, и воздушная мощь союзников вновь вступила в игру. Русские тем временем отрядили силы с берегов Вислы и предприняли массированное наступление, которое к концу января привело их к берегам Одера, в нескольких милях от Берлина. Гитлер наконец-то позволил своим потрепанным силам, оставшимся в сокращающемся Арденнском кармане, отступить. Ко второй неделе января Арденнская операция была завершена. В ней погибло более семидесяти тысяч союзников и более ста тысяч немцев. Если судить по количеству убитых и раненых, то это была самая дорогостоящая американская битва за всю войну. Кроме того, в ней были уничтожены последние резервы Гитлера — люди, бронетехника и самолеты.

ПОСЛЕ ТОГО, КАК побережье Нормандии было захвачено, стратегические военновоздушные силы США генерала Карла Шпаатца вместе с британским командованием бомбардировщиков возобновили воздушную войну против Германии, причём всерьез и решительно. Имея в своём распоряжении огромные воздушные флоты, Восьмая и Пятнадцатая воздушные армии США, базирующиеся соответственно в Британии и Средиземноморье, сбросили большую часть бомб за одиннадцать месяцев войны после Дня Д (72 % в случае Восьмой воздушной армии). Большинство из них упало на нефтяные и транспортные объекты, уничтожение которых всегда сулило «стратегическое» сжатие немецкой экономики. К концу 1944 года бомбардировщики нанесли колоссальный ущерб. Производство синтетической нефти в Германии упало до менее чем 7 процентов от уровня, существовавшего до Дня Победы, а производство авиационного бензина — до менее чем 3 процентов. Хотя производство немецких самолетов в июле 1944 года фактически возросло, самолеты Люфтваффе простаивали на земле из-за нехватки топлива для их полетов. Очистив таким образом небо от немецких самолетов, бомбардировщики Шпаатца свободно летали над Рейхом. Они сократили движение по железным и автомобильным дорогам, а также водным транспортным системам Германии более чем на 50 %, фактически расчленив немецкую экономику на несколько изолированных регионов, которые выживали только за счет расходования накопленных запасов продовольствия и топлива. Около 4,5 миллиона рабочих — 20 процентов промышленной рабочей силы — пришлось направить на разбор завалов, производство и укомплектование зенитных орудий. В целом за 1944 год бомбардировки лишили Германию 35 % ожидаемого производства танков и 31 % ожидаемого производства самолетов. Общий объем экономического производства упал на 10 %, а производство боеприпасов — на 15 %. В январе 1945 года, когда армии Эйзенхауэра все ещё стояли в тупике к западу от Рейна, министр боеприпасов Германии Альберт Шпеер уведомил Гитлера, что «в области тяжелой промышленности и вооружений война закончена». 15 марта, когда производство угля и стали, выработка электроэнергии и загрузка грузовых вагонов сократились примерно до 15 % от нормы, Шпеер сообщил, что «немецкая экономика движется к неизбежному краху в течение 4–8 недель».[1195]

Под умопомрачительной логикой «стратегической» воздушной войны в умах некоторых американских авиационных стратегов давно дремала другая идея о роли бомбардировок. В последние недели войны она беспокойно ожила: бомбардировки могут не только нанести физический ущерб, но и сломить дух противника, так запугав гражданское население, что оно вынудит свои правительства молить о мире. Хотя американцы несколько ханжески дистанцировались от «зональных» атак Королевских ВВС на гражданские цели, террористические бомбардировки с самого начала интриговали американских авиационных планировщиков. AWPD/1, первоначальный документ планирования армейских ВВС, разработанный в рамках программы «Победа» в 1941 году, с оговорками признавал эту тактику, но вряд ли отвергал её прямо. «Своевременность атаки наиболее важна при проведении воздушных операций, направленных непосредственно против морального духа гражданского населения», — отмечалось в нём. «Если моральный дух людей и так уже низок из-за постоянных страданий и лишений… то тяжелые и продолжительные бомбардировки городов могут полностью подавить этот дух… Когда моральный дух немцев начнёт давать трещину», — говорилось в заключении документа, — «может оказаться весьма выгодным провести крупномасштабную, тотальную атаку на гражданское население Берлина». На конференции в Касабланке в 1943 году лидеры союзников заявили, что хотя главной целью комбинированного бомбардировочного наступления является «уничтожение и дезорганизация немецкой военной, промышленной и экономической системы», второстепенной задачей является «подрыв морального духа немецкого народа до такой степени, чтобы его способность к вооруженному сопротивлению была фатально ослаблена». Не считая доктрины, многие группы американских бомбардировщиков регулярно поднимались в воздух, когда погодные условия делали «точное» бомбометание практически невозможным. Экипажи называли такие вылеты «женскими и детскими днями».[1196]

Летом 1944 года британцы представили американцам предложение, направленное на то, чтобы разрушить моральный дух немецкого гражданского населения. Под кодовым названием Thunderclap оно предусматривало объединенную англо-американскую атаку на Берлин с превосходящей силой, достаточной для того, чтобы убить или серьёзно ранить около 275 000 человек. Многие американские летчики отшатнулись. Один из старших офицеров назвал его ещё одним из британских «планов убийства детей» и предупредил, что «это будет пятном в истории военно-воздушных сил и США… Это даст полную свободу действий низменным элементам нашего народа». Шпаатц сообщил Эйзенхауэру, что «Thunderclap» — это попытка RAF «запятнать США моральными бомбардировками, последствия которых, как мы считаем, будут ужасающими». Ответ Эйзенхауэра насторожил. По словам верховного главнокомандующего союзников, он всегда выступал за высокоточное бомбометание, но «я всегда готов принять участие во всём, что дает реальную надежду на быстрое окончание войны».[1197]

В результате англо-американской атаки на Берлин 3 февраля погибло двадцать пять тысяч мирных жителей. Вторая совместная атака на Дрезден десять дней спустя вызвала огненный смерч, в результате которого погибли тридцать пять тысяч человек, как от пламени, так и от удушья — ужас, описанный Куртом Воннегутом-младшим, американским военнопленным в Дрездене, в его послевоенном романе «Бойня номер пять». Хотя американцы утверждали, что их роль в этих налетах заключалась только в нанесении ударов по военным целям, обе атаки, особенно дрезденская, мгновенно стали печально известны как подтверждение того, что ВВС США переступили тот же моральный порог, который в 1942 году переступили RAF. Как описала это газета St. Louis Post-Dispatch: «Авиационные боссы союзников приняли долгожданное решение принять преднамеренные террористические бомбардировки крупных немецких населенных пунктов в качестве безжалостной меры для ускорения гибели Гитлера».[1198]

Вслед за вторжением американских сухопутных армий в Германию устремились группы экономистов и психологов, чтобы проанализировать последствия бомбардировок и оценить утверждения авиационных стратегов о том, что воздушная мощь сыграла решающую роль в поражении Германии — уроки, которые затем можно было бы применить в Японии. В ходе 208 отдельных исследований Стратегическая служба бомбардировок США пришла к выводу, что бомбардировки внесли значительный вклад в победу союзников, но сами по себе не были решающими. Несмотря на интенсивные бомбардировки, экономическое производство Германии в период с 1941 по 1944 год фактически утроилось. Только когда воздушные атаки были сосредоточены на нефти и транспорте, они принесли значительные результаты, а поскольку эта схема целеуказания была введена только в конце войны, её эффект было трудно отделить от влияния наземного вторжения. Что касается морального духа, то психологи USSBS пришли к ещё более квалифицированным выводам. Бомбардировки, по их мнению, несомненно, снижали моральный дух, но заметно меньше влияли на поведение. Личные привычки, государственно-полицейская дисциплина и пропаганда удерживали рабочих на рабочих местах и защищали нацистский режим от свержения даже при самых жестоких бомбардировках.

Для авиаторов результаты USSBS в Германии были разочаровывающими. Их утверждение о том, что воздушная мощь — не просто одно из многих оружий, а решающее оружие, способное выиграть войну, осталось недоказанным. У них будет ещё один шанс доказать свою правоту в войне против Японии. «Мне кажется, нас должны расстрелять, если у нас не будет больше [воздушной мощи], чем мы сможем развернуть на Тихом океане», — писал помощник военного министра Роберт Ловетт Шпаатцу в ноябре 1944 года. Война с Японией открывала «возможность оказать на противника такое подавляющее воздействие с воздуха, которое даст нам шанс выяснить, может ли воздушная мощь поставить на колени нацию или нет. Я не понимаю, как мы можем сделать из медведя коврик, пока не убьем медведя».[1199]

Тем временем Эйзенхауэр восстановил свой фронт в середине января и продолжил наступать на Западный вал. Оказавшись под ударами с земли и с воздуха, немцы начали медленно отходить на восток. Они отступали организованно, разрушая мосты через реку Рейн, когда переправлялись по ним в сердце Рейха. Но 7 марта передовые части 9-й бронетанковой дивизии США, прощупывавшие Рейн, обнаружили железнодорожный мост в Ремагене, чудом уцелевший. Брэдли перебросил по нему войска в центральную Германию. Паттон тем временем переправился через верховья реки у Майнца, а Монтгомери перешел нижний Рейн у Дюссельдорфа. К первому апреля союзники преодолели Саар и окружили Рур. 11 апреля первые американские части достигли берегов реки Эльбы, уже согласованной границы между советской и западной зонами оккупации. Там Эйзенхауэр остановился, а Красная армия продолжила брать Берлин в ходе ожесточенных уличных боев, унесших десятки тысяч жизней. Битва за Северо-Западную Европу была практически завершена. Оставалась кульминационная битва с Японией. Битва за преимущество в послевоенном мире только начиналась.

21. Котел тыла

Вторая мировая война изменит все тенденции… Со времен Реконструкции не было больше оснований ожидать фундаментальных изменений в расовых отношениях в Америке, изменений, которые повлекут за собой развитие в сторону американских идеалов.

— Гуннар Мюрдаль, «Американская дилемма», 1944 г.

9 сентября 1942 года, незадолго до того, как солнце выглянуло из-за западного края североамериканского континента и прогнало ночь с моря, японская подводная лодка 1–25 всплыла на поверхность Тихого океана в нескольких милях от побережья штата Орегон. Двигаясь в темноте с практической эффективностью, её команда собрала на палубе хрупкий одномоторный поплавковый самолет, закрепила под его крыльями две 168-фунтовые зажигательные бомбы и запустила его в небо с помощью катапульты. Ориентируясь по лучу маяка на мысе Бланко, уорент-офицер Нобуо Фудзита направил свой маленький самолет над прибрежными скалами в американское воздушное пространство. На рассвете он выпустил две бомбы в густой сосновый и еловый лес возле лесозаготовительного городка Брукингс, снова повернул к океану и встретился со своим кораблем. Подводная лодка, пилот и самолет, быстро уложенные со сложенными крыльями в небольшой грузовой отсек лодки, ушли в безопасное место.

Три недели спустя Фудзита совершил почти такой же вылет, сбросив ещё два зажигательных устройства на прибрежный вечнозеленый лес. Со вторым полетом Фудзиты закончилась бомбардировочная кампания Японии против континентальной части Соединенных Штатов. Его четыре бомбы были единственными, которые когда-либо падали с вражеского самолета на один из сорока восьми американских штатов во время Второй мировой войны. Ни одна из них не нанесла серьёзного ущерба.[1200]

Ничтожный эффект от рейдов Фудзиты, которые, как предполагалось, должны были разжечь обширные лесные пожары и заставить американцев переключить ресурсы с войны на Тихом океане на борьбу с пожарами и оборону побережья, подчеркивал фундаментальный факт уникального положения Америки в войне. Несмотря на постоянные заявления Франклина Рузвельта о том, что океанские барьеры больше не защищают Соединенные Штаты от нападения врага, на самом деле они защищали. Одинокие среди всех воюющих народов, американцы занимались своей повседневной жизнью в военное время на милосердно неповрежденной родине, которая находилась за пределами досягаемости врага.

Но если американцы были избавлены от угрозы нападения, они не избежали потрясений, которые повсеместно вызывало ведение тотальной войны. Действительно, сама удаленность Америки от полей сражений в некотором смысле открывала возможности для более ожесточенных политических столкновений и, возможно, даже для более значительных социальных изменений, чем это происходило в других странах. Большинство других правительств военного времени, включая правительство Уинстона Черчилля, приостановили выборы на время войны, но в Соединенных Штатах конституционно установленные ритмы политического цикла бились без остановки. В 1942 году выборы в Конгресс поставили демократов против республиканцев в соответствии с графиком. Два года спустя президентская кампания, проходящая раз в четыре года, разворачивалась в то время, когда боевые действия в Европе и на Тихом океане достигали крещендо. Эти привычные спорные ритуалы напоминали американцам, что в политической сфере, как в войне, так и в мире, многое в их жизни остается неизменным. Однако в бесчисленных других сферах жизни американцев военного времени все изменилось, причём зачастую кардинально. Ветер войны поднял народ, оцепеневший и инертный после десятилетия парализующе тяжелых времен. Как раскаты грома ионизируют знойный летний воздух, Вторая мировая война придала американскому народу энергии, свежести и бодрости. В Америке времен депрессии царили покорность, страх и оцепенение. Америка, вступившая в войну, воспряла духом, обрела уверенность, надежду и, прежде всего, движение.

Со времен великого пересечения пионерами Аппалачского хребта в первые годы Республики столько американцев не находилось в движении. Пятнадцать миллионов мужчин и несколько сотен тысяч женщин — каждый девятый американец — ушли из дома в военные лагеря. Три четверти из них в итоге оказались за границей, что в шесть раз больше, чем в 1917–18 годах, когда американские экспедиционные силы отправились во Францию. Ещё пятнадцать миллионов человек — каждый восьмой гражданский — сменили округ проживания за три с половиной года после Перл-Харбора. К концу войны каждый пятый американец оказался вовлечен в великую миграцию военного времени. Восемь миллионов из них переехали на постоянное место жительства в разные штаты, половина из них — в разные регионы. Один большой миграционный поток нес людей с юга на север. Второй, более крупный, поток шёл с востока на запад. Как будто весь континент был наклонен на запад, люди хлынули с юга и Великих равнин в прибрежные штаты Тихого океана, особенно в Калифорнию. Население Вашингтона, Орегона и Калифорнии выросло более чем на треть в период с 1941 по 1945 год. Поскольку импульс миграции военного времени сохранился и после окончания войны, в 1950 году в Калифорнии проживало на 72 % больше людей, чем в 1940 году. Нескончаемые реки рабочих хлынули в крупные столичные центры оборонного производства — Детройт, Питтсбург, Чикаго, Сан-Диего, Лос-Анджелес, Окленд, Портленд и Сиэтл. Предвестником послевоенной социальной географии стало то, что они селились в основном не в центральных городах, а в новых бурно развивающихся пригородах, которые росли почти в три раза быстрее, чем традиционные городские ядра. К концу военного десятилетия в давно угнетенных фермерских районах Юга и Среднего Запада проживало меньше людей, чем в 1940 году, а около восьми миллионов американцев перебрались на Тихоокеанское побережье. В долгой истории движения на запад это была самая драматичная глава.[1201]

НЕ ВСЕ ПЕРЕМЕЩЕНИЯ в этом бурлящем демографическом котле были добровольными, особенно в случае с родственниками прапорщика Фудзиты, проживавшими в Соединенных Штатах. В 1941 году на территории Гавайских островов проживало около двухсот тысяч японских иммигрантов и американцев японского происхождения. Ещё 120 000 проживали на американском материке, в основном в штатах Тихоокеанского побережья, в частности в Калифорнии. Для них география была судьбой.

После нападения на Перл-Харбор на Гавайях было введено военное положение, действие закона о хабеас корпус было приостановлено, а военная полиция взяла под стражу несколько сотен подозреваемых шпионов и диверсантов японского происхождения. Однако сама численность японской общины на Гавайях (почти половина населения территории) и её жизненно важное значение для экономики островов не позволяли думать о массовой эвакуации. Материковая община, однако, была гораздо меньше (в Калифорния — едва ли 1 процент населения), более маргинальна в экономическом плане и социально изолирована, и долгое время подвергалась расистскому давлению. Японцы с материка в большинстве своём держались настороженно, многие из них трудились с образцовой эффективностью на своих семейных фермах по выращиванию фруктов и овощей. Уединенные и тихие, они были также внутренне раздираемы возрастом и правовым статусом. Их старшие, сорок тысяч японцев-иммигрантов первого поколения, или иссеев, как правило, были старше пятидесяти лет и не имели права на гражданство в соответствии с Законом об ограничении иммиграции 1924 года — законодательное препятствие, которое, как ни странно, ставило их под удар, обвиняя в том, что, будучи негражданами, они плохо ассимилировались в американском обществе. Большинству их детей, восьмидесяти тысячам нисеев второго поколения, не исполнилось и восемнадцати лет. Родившись в Соединенных Штатах, они также были гражданами. И иностранцы, и граждане, и особенно уязвимая японская община Тихоокеанского побережья вот-вот должна была ощутить на себе весь гнев истерии, вызванной войной.

Любопытно, что сразу после нападения на Перл-Харбор не было слышно никаких призывов к массовым репрессиям против японцев на материке. Газета «Лос-Анджелес таймс» 8 декабря в трезвой редакции писала, что большинство японцев на побережье — «хорошие американцы, родившиеся и воспитанные как таковые», и безмятежно предрекала, что «не будет ни бунтов, ни самосуда». Генерал Джон Л. ДеВитт, глава Западного командования обороны армии, поначалу отверг разговоры о массовой эвакуации как «чертову чушь». Он осуждал любые посягательства на права нисеев, родившихся в Америке. «Американский гражданин, в конце концов, является американским гражданином», — заявил он.[1202] Индивидуальные аресты были другим делом. Правительственная слежка, продолжавшаяся с 1935 года, выявила около двух тысяч потенциально подрывных лиц в японской общине. Вместе с четырнадцатью тысячами немцев и итальянцев, представляющих угрозу безопасности по всей стране, они были тихо собраны в последние дни 1941 года. Но эти индивидуальные задержания не доходили до массовых тюремных заключений. «Я был полон решимости, — писал генеральный прокурор Фрэнсис Биддл, — избежать массового интернирования и преследования иностранцев, характерного для Первой мировой войны».[1203]

На самом деле иммигранты, чья лояльность была поставлена под сомнение во время Первой мировой войны, тогда были только что прибывшими и казались многим наблюдателям бесспорно чужими. Но к 1941 году эти старые европейские группы стали оседлыми общинами, хорошо ассимилированными, их патриотизм, а также политическая лояльность активно культивировались «Новым курсом» Рузвельта. Хотя удивительные шестьсот тысяч итальянцев — более 10 процентов всей итало-американской общины — оставались гражданами Италии и после объявления Муссолини войны были автоматически причислены к «вражеским иностранцам», Рузвельт поручил Биддлу отменить это причисление в радостно принятом объявлении в Карнеги-холле, которое было проницательно сделано в День Колумба 1942 года, всего за несколько недель до выборов в Конгресс.

Японцам не так повезло. В недели после Перл-Харбора военные слухи стали набирать обороты, и трезвость уступила место тревоге, а затем и нарастающему крику о необходимости принятия драконовских мер против японцев на Западном побережье. В прибрежных общинах распространялись подстрекательские и неизменно ложные сообщения о нападении японцев на американский материк.[1204] Самолет Элеоноры Рузвельт, направлявшийся в Лос-Анджелес вечером после нападения на Перл-Харбор, был посажен на Среднем Западе, пока первая леди звонила в Вашингтон, чтобы проверить радиосообщение о том, что Сан-Франциско подвергся бомбардировке. Художники Стэнфордского университета закрасили световой люк в главном читальном зале библиотеки, чтобы он не мог служить маяком для вражеских пилотов. Плотники забивали макеты авиационных заводов в Лос-Анджелесе, чтобы отманить японские бомбардировщики от настоящих заводов. Спортивные чиновники перенесли традиционную футбольную классику на Новый год из Роуз Боул в Пасадене, Калифорния; вместо этого игра была проведена в Северной Каролине, предположительно в безопасности от японского нападения. Удивительная череда побед Японии на Тихом океане ещё больше расстроила американское общественное мнение. Гонконг пал 2 декабря, Манила –2 января, Сингапур — 25 января.

Решающим ударом стало обнародование в конце января правительственного расследования нападения на Перл-Харбор. В докладе, подготовленном судьей Верховного суда Оуэном Дж. Робертсом, бездоказательно утверждалось, что агенты шпионажа на Гавайях, включая американских граждан японского происхождения, пособничали ударным силам Нагумо. Два дня спустя ДеВитт сообщил о «колоссальном общественном мнении, которое сейчас формируется против японцев всех классов, то есть иностранцев и не иностранцев». Сам ДеВитт, которого Биддл назвал «склонным отражать взгляды последнего человека, с которым он разговаривал», вскоре поддался сирене слухов. Он дико заявил недоверчивому сотруднику Министерства юстиции, что все суда, выходящие из Колумбии, подвергались нападению подводных лодок, управляемых подпольными радистами в устье реки. Когда доказательств реальных атак не последовало, ДеВитт сослался на вымученную логику, согласно которой само отсутствие какой-либо диверсионной деятельности на Западном побережье доказывает существование организованного, дисциплинированного заговора в японском сообществе, хитроумно скрывающего свой удар до тех пор, пока он не будет нанесен с летальным эффектом. В феврале авторитетный обозреватель Уолтер Липпманн утверждал, что у военных властей есть доказательства радиосвязи между «врагом на море и вражескими агентами на суше» — обвинение, которое директор ФБР Дж. Эдгар Гувер уже сообщил Биддлу, было абсолютно беспочвенным. Радиотехник из Федеральной комиссии связи проверил «доказательства» электронных сигналов ДеВитта и объявил их чушью. Все 760 подозрительных радиопередач ДеВитта можно было объяснить, и ни одна из них не была связана со шпионажем. «Честно говоря, — заключил техник, — я никогда не видел организации [Западное командование обороны армии США], которая была бы настолько безнадежна, чтобы справиться с требованиями радиоразведки. Персонал неквалифицированный и необученный. Большинство из них — рядовые, умеющие читать всего десять слов в минуту… Это, мягко говоря, жалко».

Но к тому времени факты уже не защищали от нахлынувших страхов и предрассудков. «Ничьи конституционные права, — магически произнёс Липпманн, — не включают в себя право проживать и вести бизнес на поле боя». Несколько дней спустя коллега Липпманна Уэстбрук Пеглер вторил ему менее элегантно: «Японцы в Калифорнии должны быть под вооруженной охраной до последнего мужчины и женщины прямо сейчас, — писал Пеглер в своей широко читаемой колонке, — и к черту хабеас корпус, пока опасность не минует». К этому хору присоединились и откровенно расистские голоса. «Нас обвиняют в том, что мы хотим избавиться от япошек из эгоистических соображений», — заявил один из руководителей калифорнийской Ассоциации производителей и отгрузчиков овощей. «Мы можем быть честными. Так и есть. Вопрос в том, кто будет жить на Тихоокеанском побережье — белый человек или коричневый». Подталкиваемый подобными настроениями, в начале февраля 1942 года ДеВитт официально запросил полномочия на удаление всех японцев с Западного побережья. Он утверждал, что невозможно отличить лояльных от нелояльных в специфически чуждой и непостижимой японской общине. Единственным средством была массовая эвакуация. Тот же самый человек, который месяцем ранее говорил: «Американский гражданин, в конце концов, является американским гражданином», теперь заявил: «Японец есть японец…… Нет никакой разницы, является он американским гражданином или нет… Мне никто из них не нужен».[1205] В Министерстве юстиции несколько чиновников, в том числе Эдвард Дж. Эннис, директор отдела по борьбе с врагами-иностранцами, а также помощник Биддла Джеймс Х. Роу, пытались подавить эту иррационально нарастающую ярость. Роу осудил Липпманна и Пеглера как «стратеги в кресле и младшие люди „Джи“», чьи безрассудные обвинения «близки к тому, чтобы кричать „Пожар!“ в театре; и если произойдут расовые беспорядки, эти писатели понесут тяжелую ответственность». Генеральный прокурор Биддл сообщил военному министру Стимсону, «что Министерство юстиции ни при каких обстоятельствах не будет эвакуировать американских граждан». Но на судьбоносной встрече в гостиной вашингтонского дома генерального прокурора вечером 17 февраля мягкий и ученый Биддл сломался. Столкнувшись с помощником военного министра Джоном Дж. Маклоем и двумя армейскими офицерами, Эннис и Роу горячо доказывали, что просьба ДеВитта об эвакуации должна быть отклонена. Однако, не зная о том, что его подчинённые — новички в кабинете, не уверенные в своих силах в отношениях с Рузвельтом и потрясенные олимпийской фигурой Стимсона, Биддл ранее в тот же день сообщил военному секретарю по телефону, что он не будет возражать против рекомендации ДеВитта. Когда это стало ясно, Роу вспоминал: «Я был в таком бешенстве, что не мог говорить… Эннис чуть не плакал». Даже Стимсон испытывал серьёзные сомнения. «Японцев второго поколения можно эвакуировать, — писал он в своём дневнике, — либо в рамках полной эвакуации, предоставляя доступ в районы только по разрешениям, либо откровенно пытаясь выгнать их на том основании, что их расовые характеристики таковы, что мы не можем понять или даже доверять гражданским японцам. Последнее является фактом, но я боюсь, что его применение проделает огромную брешь в нашей конституционной системе». Несмотря на свои собственные оговорки и на шипящую оппозицию со стороны сотрудников Министерства юстиции, Стимсон посоветовал президенту разрешить ДеВитту действовать. Кабинет министров лишь вскользь обсудил этот вопрос. 19 февраля Рузвельт подписал указ № 9066. В нём Военному министерству предписывалось «определить военные районы… из которых могут быть исключены все лица». Прямой ссылки на японцев не требовалось. Когда Биддл вяло возразил, что приказ «непродуманный, ненужный и неоправданно жестокий», Рузвельт заставил его замолчать, ответив: «Это должно быть военное решение».[1206]

Первоначальный приказ не предписывал, что должно произойти с эвакуированными, и не исключал добровольного ухода. Около пятнадцати тысяч японцев решили покинуть запретную прибрежную зону Тихого океана в феврале и начале марта 1942 года, поселившись у родственников или друзей на Среднем Западе или Востоке. (Японцы, проживавшие за пределами Западного командования обороны, никогда не подлежали задержанию). Чтобы способствовать такому добровольному переселению, Рузвельт создал Управление по переселению военнослужащих и назначил его директором Милтона С. Эйзенхауэра, брата Дуайта Д. Эйзенхауэра. Но многие штаты в глубине страны дали понять, что миграция японцев на восток сулит беду. «Японцы будут висеть на каждой сосне», — предсказывал губернатор Вайоминга, если его штат станет местом их назначения. «Мы хотим, чтобы это была страна белых людей», — заявил генеральный прокурор Айдахо, призывая «поместить всех японцев в концентрационные лагеря».[1207]

27 марта ДеВитт положил конец добровольному уходу. Он издал «приказ о замораживании», запрещающий оставшимся японцам покидать военную зону Тихоокеанского побережья без разрешения. Вскоре последовали дальнейшие приказы явиться в «центры сбора», временные сооружения, включавшие ипподром Санта-Анита в Южной Калифорнии, где задержанные были забиты в наспех переоборудованные стойла для лошадей, пока их не переведут в постоянные «центры переселения». Ямато Итихаси, шестидесятичетырехлетний профессор истории из Стэнфорда японского происхождения, оказавшийся вовлеченным в принудительную эвакуацию, описал Санта-Аниту как «психически и морально депрессивное место», где «тысячи людей размещены в конюшнях, сохранивших запахи животных. В конюшне, где содержалась одна лошадь, теперь живут 5–6 человек… Нет никакого уединения. Короче говоря, общие условия плохи без всякого преувеличения; нас быстро превращают в настоящих оки».[1208]

Как и кочующие оки, японцы вскоре снова отправились в десять лагерей для переселенцев, один из которых находился в Арканзасе, а остальные были разбросаны по засушливым западным районам. Глубоко обеспокоенный таким поворотом событий, Эйзенхауэр подал в отставку с поста директора Управления по переселению военнослужащих. Он посоветовал своему преемнику, Диллону С. Мейеру, соглашаться на эту работу только в том случае, если совесть позволит ему спать по ночам. Его собственная, объяснил Эйзенхауэр, не позволяла. В течение нескольких недель более ста тысяч японцев были выселены из своих домов и лишены средств к существованию. В спешке отъезда практически не было предусмотрено защиты домов, ферм, предприятий и другого имущества. Только имущественные потери эвакуированных в конечном итоге исчислялись миллионами долларов, не говоря уже о духовном застое и потерянной зарплате, когда они томились в лагерях, странных оазисах вынужденного безделья в разгар военного бума.

Лагерь в Манзанаре, расположенный на бесплодных равнинах высохшего дна озера в калифорнийском округе Инио, принял первых эвакуированных в июне 1942 года. Несмотря на то, что Манзанар, как и все другие лагеря, был лучше временных центров сбора, он встретил вновь прибывших суровым напоминанием об их бедственном положении. Ограждение из колючей проволоки опоясывало территорию в шесть тысяч акров. Вторая линия забора ограждала жилой район площадью 560 акров. По периметру комплекса через равные промежутки стояли сторожевые вышки, прожекторы и пулеметные установки. Летняя жара делала неизолированные домики размером двадцать на двадцать футов практически непригодными для жизни, а зимний ветер заносил все песком пустыни. Тем не менее, как сообщал Итихаси, санитарные условия были удовлетворительными, а еда — хорошей, по крайней мере, по сравнению с Санта-Анитой.

Лагеря вскоре превратились в маленькие города, в которых царила напряженность, характерная для настоящих городов. В результате бунта в Манзанаре в конце 1942 года, вызванного гневом по поводу использования правительством «табуреточных голубей» для слежки за диссидентами, двое интернированных погибли, а восемь были тяжело ранены. «Вы не можете себе представить, как близки мы были к тому, чтобы расстрелять их всех из пулеметов», — сказал один из чиновников репортеру из Сан-Франциско. «Единственное, что нас остановило, — это последствия такого расстрела для япошек, державших наших ребят в Маниле и Китае».[1209] Но большинстве своём жители пытались наладить нормальную жизнь, насколько это было возможно. Они организовали газеты, рынки, школы, полицейские и пожарные службы. Фермеры ежедневно проходили через ворота в первом заборе, чтобы ухаживать за своими участками. Заключенные, готовые подвергнуться унизительному процессу допроса, чтобы доказать свою лояльность Соединенным Штатам, могли получить увольнительную для работы за вторым забором.

Когда в начале 1943 года Мейер сделал процесс допроса на лояльность обязательным для всех интернированных, многие из них вздрогнули. На вопрос, готовы ли они отказаться от верности японскому императору и служить в вооруженных силах Соединенных Штатов, несколько тысяч узников лагерей, оскорбленные намеком на то, что их предполагаемая лояльность связана с Японией, и подозревая, что их вербуют для самоубийственных миссий, ответили «нет» на оба вопроса. Восемьдесят пять сотен интернированных из этой группы «нет-нет», в основном молодые люди из числа нисей, были признаны нелояльными и отправлены в лагерь в Туле-Лейк, штат Калифорния. Среди тех, чья лояльность была подтверждена, около трех тысяч человек были набраны в 442-ю полковую боевую группу, полностью японское (сегрегированное) подразделение, отличившееся в боях в Италии. Постепенно стали освобождаться и другие лояльные интернированные. К середине 1944 года лагеря покинули уже двадцать пять тысяч человек.[1210]

Политика сегрегации лояльных и якобы нелояльных японских заключенных высветила некоторые из самых болезненных противоречий во всей схеме переселения и подвергла её особенно мощному юридическому оспариванию. «Когда сегрегация будет осуществлена, — проницательно спросил Итихаси у своего коллеги из Стэнфорда в середине 1943 года, — как американское правительство сможет продолжать оправдывать нынешнюю политику содержания лояльных граждан и иностранцев в центрах переселения? Это противоречит основополагающей причине массовой эвакуации».[1211]

Вопрос Итихаси уже не давал покоя многим в Вашингтоне. Беспокойная совесть Биддла продолжала беспокоить его, и он настаивал на ускоренном освобождении из лагерей. Все остальное, сказал он Рузвельту в конце 1943 года, «опасно и противно принципам нашего правительства». Министр внутренних дел Гарольд Икес в июне 1944 года посоветовал президенту, что «дальнейшее содержание этих невинных людей в центрах переселения станет пятном на истории этой страны». Даже Стимсон высказался за «освобождение тех, кто прошел проверку и был признан лояльным», но с существенной оговоркой добавил, что «сомневается в целесообразности делать это… до президентских выборов 1944 года». Рузвельт согласился. Он опасался шума, который могут поднять возвращающиеся японцы, особенно в Калифорнии, имеющей большой электоральный вес. На данный момент освобождение будет продолжаться только в сознательно контролируемом темпе улитки.[1212]

Представители военного министерства с тревогой наблюдали за тем, как несколько исков, оспаривающих конституционность схемы переселения, проходят через суды. 21 июня 1943 года Верховный суд единогласно вынес решение в пользу правительства по первым двум делам, хотя в обоих случаях дело ограничилось техническими моментами, которые позволили суду уклониться от принятия решения по центральным вопросам принудительной эвакуации и принудительного интернирования. В одном из этих дел, «Хирабаяси против Соединенных Штатов», согласительное заключение судьи Фрэнка Мерфи прозвучало зловещим предупреждением. Он предостерег, что программа переселения опасно приблизилась «к самой грани конституционной власти». Впервые в истории, писал Мерфи, Суд «поддержал существенное ограничение личной свободы граждан Соединенных Штатов на основании расовой принадлежности или происхождения». Политика правительства, мрачно заключил он, «меланхолично напоминает обращение с представителями еврейской расы в Германии и других частях Европы».[1213]

Из оставшихся исков иск Фреда Коремацу представлял наибольшую угрозу конституционности программы переселения. Коремацу был маловероятным образцом своего народа, подвергшегося жестокому обращению. Двадцатитрехлетний нисей американского происхождения жил в районе залива Сан-Франциско весной 1942 года, у него была хорошая работа сварщика и италоамериканская невеста, и он не хотел покидать ни то, ни другое. Когда ДеВитт издал приказ об эвакуации, Коремацу подделал документы, сделал пластическую операцию по изменению внешности и приготовился переждать войну в качестве «испано-гавайца» по имени Клайд Сара. Уловки бесславно закончились днём 30 мая 1942 года, когда полиция по наводке арестовала Коремацу, прогуливавшегося по улице со своей девушкой в Сан-Леандро, штат Калифорния. Юрист Американского союза защиты гражданских свобод прочитал об аресте в газете, посетил Коремацу в тюрьме и спросил, разрешит ли он использовать его дело в качестве проверки указа об эвакуации. К некоторому удивлению, Коремацу согласился.

Пока дело Коремацу начинало свой медленный путь по судебной системе, заместитель ДеВитта полковник Карл Р. Бендетсен готовил на подпись ДеВитту документ под названием «Окончательный отчет, эвакуация японцев с Западного побережья, 1942 год». Документ готовился десять месяцев, его объем составлял 618 страниц, и в нём ДеВитт официально объяснял свой поступок: «военная необходимость». Юристы Министерства юстиции впервые увидели этот отчет в январе 1944 года, когда они готовили свои записки по делу Коремацу. То, что они прочитали, ошеломило их. Заключительный отчет вызвал бурю, которая бушевала восемь месяцев, — перепалку между министерствами юстиции и военным министерством, которая закончилась жалким, но судьбоносным для конституции хныканьем в последней стычке из-за сноски в три предложения.

Чтобы подкрепить доводы о том, что принудительная эвакуация была вызвана военной необходимостью, Бендетсен снабдил Заключительный отчет сотнями примеров подрывной деятельности на Западном побережье зимой и весной 1942 года. Эти доказательства были необходимой основой для утверждения правительства, что его программа переселения не выходит за рамки конституции. Но юристы Министерства юстиции быстро убедились, что Бендетсен подтасовал факты. Например, в его заявлении о том, что в ходе рейда ФБР было обнаружено «более 60 000 патронов и множество винтовок, дробовиков и карт», не упоминалось, что эти предметы были получены из магазина спортивных товаров. Хуже того, когда Биддл попросил ФБР и Федеральную комиссию по связи (ФКС) проверить обвинения, содержащиеся в отчете, ответы были однозначными. Гувер ответил, что «в распоряжении Бюро нет никакой информации», подтверждающей утверждения Бендетсена о шпионаже. Ответ ФКС был ещё более уничтожающим. Ссылаясь на собственное исследование 1942 года, которое показало, что утверждения ДеВитта о якобы незаконных радиопередачах не соответствуют действительности, ФКС выразила своё возмущение тем, что эти утверждения вновь всплыли в докладе. «Не было ни одной нелегальной станции, и ДеВитт знал об этом», — заявил один из технических специалистов FCC.[1214]

Вооруженные этими выводами, адвокаты Министерства юстиции решили дезавуировать Заключительный отчет в своём представлении дела Корематсу. Исключение доказательств из отчета — выражаясь юридическим языком, указание суду не принимать их к сведению — должно было фатально подорвать фактическую основу аргумента о том, что военная необходимость оправдывает нарушение конституционного права Фреда Корематсу жить там, где ему нравится. С этой целью редакционная группа министерства тщательно утрамбовала взрывоопасную сноску в свою записку:

Окончательный отчет генерала ДеВитта используется в данной записке для получения статистических данных и других подробностей, касающихся фактической эвакуации и событий, произошедших после неё. Однако изложение обстоятельств, оправдывающих эвакуацию в качестве военной необходимости, в ряде аспектов, особенно в отношении использования незаконных радиопередатчиков и передачи сигналов с берега на корабль лицами японского происхождения, противоречит информации, имеющейся в распоряжении Министерства юстиции. Ввиду противоречивости отчетов по этому вопросу мы не просим суд принять к сведению изложение этих фактов, содержащееся в отчете.

В частном порядке адвокаты использовали менее сдержанные формулировки. По их словам, содержащиеся в докладе обвинения в шпионаже, саботаже и государственной измене были «ложью». Распространение этой заведомой лжи было «крайне несправедливо по отношению к этому расовому меньшинству». Если доклад не будет исправлен, это будет означать, что «вся историческая история этого вопроса будет такой, какой её изложат военные».[1215]

Сноска взорвалась в руках помощника военного министра Макклоя, когда он читал черновик справки Министерства юстиции в субботу утром, 30 сентября 1944 года. Макклой рефлекторно понял, что её следствием будет взрыв шаткого консенсуса, который суд собрал в деле Хирабаяси, и, возможно, вынесение решения о неконституционности всей программы переселения. Он настаивал на том, чтобы проклятая сноска была изменена. После двух дней бешеных споров высшие должностные лица Министерства юстиции вновь уступили давлению Макклоя и удалили оскорбительную сноску. Не зная об этом споре, судьи Верховного суда приступили к рассмотрению дела Корематсу, не имея основы для оспаривания фактических утверждений Заключительного отчета.

Несмотря на это, суд явно испытывал беспокойство по поводу дела Корематсу. Мнение большинства судей Хьюго Блэка поддержало первоначальный приговор Фреду Коремацу за нарушение указа об эвакуации, но при этом тщательно избежало каких-либо высказываний по поводу законности его последующего интернирования. «Все правовые ограничения, ущемляющие гражданские права одной расовой группы, сразу же вызывают подозрения», — предупредил Блэк, и должны подвергаться самой строгой проверке. Однако военная необходимость, заключил Блэк, дает достаточные основания полагать, что в случае с Корематсу действия правительства прошли проверку на строгость. Судьи Робертс, Мерфи и Джексон выразили несогласие. Джексон возразил, что суд «утвердил принцип расовой дискриминации». Если бы Макклой не добился исключения сноски, ставящей под сомнение итоговый отчет ДеВитта, большинство членов суда, вполне возможно, вынесло бы решение в пользу Корематсу. Как бы то ни было, хотя с тех пор ни один закон, ограничивающий расовую принадлежность, не прошел проверку на строгость, прецедент Корематсу, по выражению Джексона, «лежит наготове, как заряженное оружие, в руках любой власти, которая может выдвинуть правдоподобное утверждение о насущной необходимости».[1216]

Когда суд вынес решение по делу Коремацу 18 декабря 1944 года, вскоре после ноябрьских президентских выборов, лагеря уже начали пустеть. Всего за день до оглашения решения суда правительство объявило, что период «военной необходимости» закончился. Военные власти Западного побережья отменили первоначальный приказ ДеВитта об эвакуации и вернули оставшимся обитателям лагерей «их полное право въезжать и оставаться в военных районах Западного командования обороны».[1217]

Печальная история коряво составленной Коремацу записки осуждает решение суда как судебную пародию. Для японских интернированных весь этот эпизод был жестокой пыткой. По одной из оценок, в результате эвакуации они понесли имущественные потери на сумму около 400 миллионов долларов. Конгресс в 1948 году выделил им в качестве репараций жалкие 37 миллионов долларов. Спустя сорок лет, в очередном порыве совести, Конгресс присудил 20 000 долларов каждому выжившему заключенному. Президент Билл Клинтон ещё больше искупил свою вину в 1998 году, наградив этого неправдоподобного паладина Фреда Коремацу высшей гражданской наградой страны — Президентской медалью свободы.[1218]

И все же для поколения нисей испытания в лагерях принесли, по крайней мере, некоторые нечаянные плоды. Опыт заключения расколол толстый пирог обычаев, которыми была облеплена довоенная японская община. Он подорвал культурный авторитет пожилых иссеев, освободил их детей от сковывающих традиций и культурной изоляции и резко ускорил процесс ассимиляции нисеев в общество. Каким бы болезненным и непреднамеренным ни был этот процесс, интернирование позволило более молодым американцам японского происхождения вырваться из своих оборонительных этнических анклавов во время войны и быстро подняться по лестнице социальной мобильности после неё. В течение трех десятилетий после окончания войны нисеи были одними из самых образованных американцев и имели доход, более чем на треть превышающий средний по стране (занимая второе место среди американских этнических групп, уступая лишь евреям). Их невероятная судьба стала зеркальным отражением опыта миллионов других американцев, чьи жизни затронула война.[1219]

ИНТЕРНИРОВАНИЕ ЯПОНЦЕВ оскорбило американские идеалы справедливости. И все же в каком-то смысле суровое обращение с японцами было не меньшей аномалией, чем два бомбовых налета Фудзиты, а конечная судьба нисеев может быть воспринята как более типичная для влияния войны на многих американцев. Хронический дискомфорт правительственных чиновников по поводу собственной политики, а также очевидная осторожность и даже неприязнь, с которой Верховный суд рассматривал дела об эвакуации, свидетельствуют о необыкновенной неловкости, с которой американская культура пыталась примириться с эпизодом интернирования. То, что произошло с японцами, вызвало особую тревогу в Америке военного времени именно потому, что так громко высмеивало лучший образ нации как толерантно-инклюзивного, справедливо мыслящего общества «плавильного котла» — образ, который долго лелеялся в национальной мифологии и который мощно усилился в результате ярко выраженного расового конфликта, которым была Вторая мировая война.

Умышленное нагнетание этого образа началось задолго до Перл-Харбора. Ссылаясь на контрастный пример гитлеровской кампании против евреев, Франклин Рузвельт на протяжении 1930-х годов намеренно ссылался на религиозную терпимость как на отличительную американскую черту, которая определяет разницу между американцами и их противниками и определяет саму суть американского характера. С особым красноречием он отметил «свободу каждого человека поклоняться Богу по-своему» в качестве одной из «основных свобод человека» в своём знаменитом обращении «Четыре свободы» в январе 1941 года. Он снова и снова развивал эту тему в течение нескольких недель после Перл-Харбора. Помните нацистский приём: «Натравливайте расу на расу, религию на религию, предрассудки на предрассудки. Разделяй и властвуй! Мы не должны позволить этому случиться здесь», — заявил он в январе 1942 года. В своём обращении «О положении дел в стране» в том же месяце он предупредил: «Мы должны быть особенно бдительны против расовой дискриминации в любых её уродливых формах. Гитлер снова попытается посеять недоверие и подозрительность между одним человеком и другим, одной группой и другой, одной расой и другой».[1220]

Эти чувства были не просто ритуальными заклинаниями прагматичного лидера военного времени, возглавляющего народ, пользующийся дурной славой. Бесчисленное множество американцев разделяли их, и многие делали это публично. В военное время возникло несколько межконфессиональных и межрасовых групп. В июне 1940 года более ста видных социологов сформировали Комитет национального морального духа для продвижения идеи, как сказал историк Генри Стил Коммагер, «что американский народ — это нация». Посетители Всемирной выставки в Нью-Йорке в 1940 году стекались к «Американскому общему», павильону, освобожденному Советским Союзом после заключения нацистско-советского пакта и переоборудованному для демонстрации того, что в пресс-релизе называлось «смешанными традициями» американского народа — современная идиома для старой идеи: e pluribus unum. Повсеместное распространение этого чувства накануне войны было проиллюстрировано сагой «Баллада для американцев», сентиментально-патриотической одиннадцатиминутной кантатой, изначально написанной для левацкого ревю Federal Theater Project в 1937 году и в итоге использованной для открытия республиканского президентского съезда в 1940 году.

«Я американец?» — спрашивается в песне.

Я просто ирландец, негр, еврей, итальянец, француз и англичанин, испанец, русский, китаец, поляк, шотландец, венгр, литвак, швед, финн, канадец, грек и турок, а также чех и дважды чех — американец.

И это ещё не все: я был крещен баптистом, методистом, конгрегационалистом, лютеранином, атеистом, римским католиком, ортодоксальным иудеем, пресвитерианином, адвентистом седьмого дня, мормоном, квакером, христианским ученым и многими другими.

Когда великий негритянский бас-баритон Поль Робсон исполнил «Балладу» по радио в 1939 году, аудитория студии CBS почти двадцать минут кричала, кричала и браво кричала. Благодарные абоненты в течение двух часов заклинивали коммутатор телекомпании.

Голливуд, поощряемый Бюро кинофильмов Управления военной информации, создал бесчисленное количество кинопортретов американцев военного времени, представляющих себя как народ одновременно разнообразный и единый, что стало клише в образе легендарного пехотного стрелкового подразделения Второй мировой войны, неизменно изображаемого как веселый питомник товарищеского азарта, в перекличке которого объявляется необычайно разнообразный список экзотических этнических фамилий.[1221]

Ничто лучше не демонстрирует особый накал инклюзивных настроений военного времени, чем публикация замечательной книги в тот самый год, когда было вынесено решение по делу Корематсу: Книга Гуннара Мюрдаля «Американская дилемма: проблема негров и современная демократия» (An American Dilemma: The Negro Problem and Modern Democracy). Мюрдаль был блестящим молодым шведским экономистом, которому корпорация Карнеги поручила провести всестороннее исследование положения американских негров. Он начал свои исследования в 1938 году, проехав по Югу на большом «Бьюике» вместе со своим чернокожим американским коллегой Ральфом Бунче. (Чтобы избежать неприятностей, Бунче выдавал себя за шофера Мюрдаля.) Начало войны замедлило, но не остановило его исследования. Что ещё более впечатляет, ни Мюрдаль, ни корпорация Карнеги не дрогнули от публикации, когда проект был завершён в 1944 году, когда боевые действия ещё продолжались. Выход книги в том же году отражал их уверенность в том, что даже в разгар глобальной войны, а может быть, именно из-за войны, американский народ готов выслушать подробный отчет о самой болезненной социальной проблеме своей страны — расовой. «Книга была опубликована в самые тревожные месяцы войны. Я не знаю другой страны, где такое могло бы произойти», — вспоминал Мюрдаль. Книга «Американская дилемма» быстро стала бестселлером, подтвердив интуицию Мюрдаля и его спонсоров.[1222]

Книга Мюрдаля была, по сути, светской проповедью. В своём двухтомном, пятнадцатисотстраничном описании режима сегрегации, который все ещё держал в своих злобных тисках большинство чернокожих американцев, он не жалел подробностей. Он стремился не только заставить своих белых американских читателей увидеть чудовищность их расовой системы, но и побудить их изменить её, и предполагал, что, выполнив первую задачу, он автоматически реализует и вторую. Несмотря на свою иностранность, Мюрдаль принял стратегию, уходящую корнями в американскую политическую культуру, которая восходит к Аврааму Линкольну и далее: она заключалась в простой вере в то, что фактическое обращение к лучшим ангелам своей натуры побудит американцев поступать правильно.

Все американцы, утверждал Мюрдаль, «даже бедный и необразованный белый человек в каком-нибудь изолированном и отсталом сельском районе на глубоком Юге», несут в себе приверженность тому, что он называл «американским кредо», — набору ценностей, включающему «свободу, равенство, справедливость и честные возможности для всех». Но необоснованные предрассудки, утверждал он, развратили сознание белых, превратив эти идеалы в насмешку. Возникшее в результате этого напряжение между хорошими ценностями и плохим поведением составляет «американскую дилемму». Мюрдаль считал, что такое напряжение по своей природе нестабильно и должно неизбежно разрешиться по мере того, как американцы будут приводить свои взгляды и поступки в соответствие с достойными похвалы постулатами американского кредо. «Американская дилемма» открывала перспективу практически безболезненного выхода из расистской истории нации. Таким образом, книга хвалила и утешала американцев, даже критикуя их. В патриотическом сиянии военного времени и чёрные, и белые встретили послание Мюрдаля экстравагантными хвалебными осаннами, с благодарностью воспеваемыми нацией, скорее польщенной, чем пристыженной его разоблачениями, и явно жаждущей надежды в отношении расы.[1223]

По мнению Мюрдаля, дискриминация со стороны белых была самым мощным фактором, определяющим плачевное состояние американских чернокожих. Механизм угнетения работал в соответствии с тем, что он называл «принципом кумуляции»: дискриминация заставляла чернокожих занимать низкие социальные позиции, что, в свою очередь, подтверждало фанатичную веру в неполноценность чернокожих и тем самым усиливало барьеры на пути к изменениям. Но этот самоподдерживающийся цикл восприятия, поведения и дискриминации может работать в двух направлениях, утверждал он: объективное улучшение социального положения чернокожих уменьшит предрассудки белых, открывая возможности для дальнейшей выгоды. Фокус заключался в том, чтобы найти способ вскрыть древние привычки поведения и убеждений, как чёрных, так и белых. В котле войны принцип кумуляции должен был превратиться в мощный инструмент для продвижения чернокожих.

Один чернокожий лидер уже жадно ухватился за этот инструмент. Аса Филип Рэндольф возглавлял Братство носильщиков спальных вагонов, полностью чёрный профсоюз железнодорожников. Рэндольф был любезным человеком, чья ранняя подготовка как шекспировского актера наделила его глубоким, звонким голосом. Он приехал в Нью-Йорк из родной Флориды в период расцвета Гарлемского ренессанса. Интеллектуальное и социальное брожение города питало его. Он стал искусным уличным оратором, писателем, редактором и соратником чёрного националиста Маркуса Гарви. В 1917 году Рэндольф помог основать газету «Мессенджер», которая открыто выступала против расовой дискриминации, а также против участия Америки в Первой мировой войне. Из-за своей оппозиции этой войне он был арестован, хотя в итоге обвинения с него были сняты. Генеральный прокурор А. Митчелл Палмер назвал его «самым опасным негром в Америке». В 1925 году он принял приглашение группы носильщиков компании Pullman возглавить новое Братство носильщиков спальных вагонов; поскольку сам он не был носильщиком, компания Pullman не могла его уволить. Важно отметить, что Братство было одной из немногих негритянских организаций любого типа, имевших прочную опору в национальной промышленной экономике, а Рэндольф был одним из редких чернокожих лидеров с электоратом и видением, выходящим за пределы Дикси. Он также обладал удивительным талантом формировать общественное мнение и управлять им, которое он называл «самым мощным оружием в Америке».[1224]

В середине сентября 1940 года, когда Конгресс принимал закон Берка-Вадсуорта об избирательной службе, Братство собралось на свой ежегодный съезд в Гарлемском YMCA. По настоянию Рэндольфа делегаты приняли резолюцию, призывающую правительство избегать дискриминации чернокожих в вооруженных силах. Среди приглашённых ораторов на собрании была Элеонора Рузвельт, которая здесь, как и прежде, выступала в качестве посла своего мужа в чёрной Америке. С её помощью Рэндольф организовал встречу, чтобы лично представить резолюцию Братства президенту.

Две недели спустя Рэндольф и делегация афроамериканских лидеров, включая Уолтера Уайта, исполнительного секретаря Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP), прибыли в Белый дом. Рэндольф и Уайт были ветеранами многих подобных встреч в Овальном кабинете, на которых смиренные представители негров разыгрывали сцену из времен рабства, смиренно умоляя босса в Большом доме о тех милостях, которые он сочтет нужным оказать. Рэндольф присутствовал на одной незабываемой встрече в 1925 году, когда Калвин Кулидж стойко выслушал речь Уильяма Монро Троттера о вреде линчевания, а затем бесстрастно пожелал гостям доброго дня, после чего Троттер и другие негры покорно удалились. Франклин Рузвельт был более сердечен, чем печально известный неразговорчивый Кулидж, но на самом деле за первые два срока он мало что сделал, чтобы изменить основной характер этих пустых церемоний, и очень мало, чтобы улучшить положение чернокожих американцев. Хотя Элеонора обратилась к чёрной Америке, а такие видные «новые курсовики», как Гарольд Икес и Гарри Хопкинс, делали жесты в сторону расового равенства, Рузвельт, как и все президенты со времен Реконструкции, не проявлял значительной активности в интересах чернокожих.

Накануне Второй мировой войны жизнь большинства афроамериканцев мало чем отличалась от той, в которую их предки, получившие свободу, были обречены после Гражданской войны. В эпоху урбанизации чернокожие американцы оставались сельским народом. Три из каждых четырех негров по-прежнему проживали на Юге, являясь самыми бедными жителями самого бедного региона страны. Джим Кроу заставлял их с опаской пробираться через дряхлые проплешины южного белого общества, находясь далеко за пределами американского мейнстрима. Три четверти взрослых чернокожих не закончили среднюю школу. Каждый десятый не имел никакого школьного образования, а многие были функционально неграмотны. Чернокожие вели более короткую и нездоровую жизнь, чем белые, и работали на более тяжелых и гораздо менее прибыльных работах. Они зарабатывали в среднем 39 процентов от того, что зарабатывали белые. Почти девять из десяти чернокожих семей прозябали на доходы ниже федерального порога бедности. Большинство работающих чернокожих мужчин были заняты в неквалифицированных профессиях. Треть из них были издольщиками или фермерами-арендаторами. Гораздо больший процент чернокожих женщин, чем белых, работали за зарплату, в большинстве своём в качестве домашней прислуги или батраков. Негры были политически безголосыми на всем Юге; менее 5 % чернокожих, имеющих право голоса, в штатах старой Конфедерации могли воспользоваться самым главным правом демократии — правом голоса.[1225]

Продолжающаяся изоляция чернокожих американцев стала до боли очевидной, когда военная мобилизация начала избавляться от мрака депрессии. Руководство и рабочие объединили свои усилия, чтобы исключить чернокожих работников из числа тех, кто пользовался благами военного бума. «Мы не будем нанимать негров», — категорически заявил президент North American Aviation. «Это противоречит политике компании». Корпорация Standard Steel из Канзас-Сити заявила: «У нас не было ни одного негритянского рабочего в течение двадцати пяти лет, и мы не планируем начинать это делать сейчас». В Сиэтле районный организатор Международной ассоциации машинистов поставил в известность авиастроительную компанию «Боинг», что «от рабочих потребовали многих жертв в этой войне», но «жертва» в виде допуска чернокожих к членству в профсоюзе «слишком велика». Что касается вооруженных сил, то армия сознательно копировала модели гражданского общества, ограничивая чернокожих военнослужащих сегрегированными подразделениями и назначая основную их часть на небоевую службу и строительные работы. В 1940 году в регулярной армии было всего пять чернокожих офицеров, трое из которых были капелланами. Военно-морской флот принимал чернокожих только в качестве подсобных рабочих, поваров и стюардов; ни один чернокожий не учился в белоснежном Аннаполисе. Элитные службы воздушного корпуса и морской пехоты вообще отказывали чернокожим в приёме на службу.[1226]

Когда Рэндольф и его коллеги повторно изложили эти вопросы президенту на встрече 27 сентября, тот подействовал своим обычным обаянием, и маленькая делегация уехала, сияя чувством удовлетворения. Но всего две недели спустя помощник Рузвельта объявил, что «политика Военного министерства не предусматривает смешения цветного и белого рядового состава в одних и тех же полковых организациях».[1227]

Рэндольф был ошеломлен. Именно для того, чтобы положить конец сегрегации в армии, он отправился в Белый дом, и ему казалось, что Рузвельт отнесся к нему с пониманием. Преданный и разгневанный, Рэндольф принял историческое решение. «Приставания к президенту и конференции ни к чему не приведут», — сказал он своему соратнику. Вместо этого пришло время вывести кампанию за права негров на улицы. Целью должна была стать не просто десегрегация в армии, но и, что ещё важнее, рабочие места в оборонной промышленности. «Я думаю, мы должны собрать 10 000 негров для марша протеста на Вашингтон, пройти маршем по Пенсильвания-авеню», — сказал он одному из помощников. Это было зажигательное предложение. Рэндольф предлагал покончить с тактикой уговоров и петиций и навязать правительству массовую публичную демонстрацию силы негров. Его меньше волновали формальные юридические права на Юге — традиционная задача чернокожих лидеров, — чем возможности трудоустройства в возрождающейся промышленной экономике. Более того, Рэндольф представлял себе полностью чёрную демонстрацию. «Мы не будем призывать наших белых друзей маршировать с нами», — объявил он. «Есть вещи, которые негры должны делать в одиночку». Стратегия и цели Рэндольфа предвосхитили и вдохновили движение за гражданские права в послевоенную эпоху, но в 1941 году богатые перспективы этого будущего были ещё завуалированы, а дерзкая новизна идеи Рэндольфа привела в ужас других негритянских лидеров. «Это всех до смерти напугало», — вспоминал один из них. «Питтсбургский курьер», самая тиражная негритянская газета, назвал её «сумасбродным предложением». NAACP Уайта оказала лишь вялую поддержку. Но Рэндольф настаивал, и тысячи чернокожих мужчин и женщин с энтузиазмом откликнулись. По мере того как идея марша разгоралась в чёрном сообществе, Рэндольф расширял свои планы. К концу мая его движение «Марш на Вашингтон» призывало сто тысяч негров прийти в столицу 1 июля. «Я призываю негров повсюду, — провозгласил он, — собраться для эпохального марша».[1228]

Перспектива появления ста тысяч негров на улицах столицы взволновала и Франклина Рузвельта. Он побудил Элеонору написать письмо, в котором предупредил Рэндольфа, что «ваша группа совершает очень серьёзную ошибку». 13 июня президент вызвал к себе главу Национальной молодежной администрации Обри Уильямса, либерального южанина с хорошими связями в чёрной общине, и велел ему «ехать в Нью-Йорк и попытаться отговорить Рэндольфа и Уайта от этого марша. Возьмите миссис, Фиорелло [Ла Гуардиа, мэр Нью-Йорка] и Анну [Розенберг, члена Совета социального обеспечения] и добейтесь его прекращения». Уильямс не справился со своей миссией, но в результате состоялась ещё одна встреча Рэндольфа с президентом в Белом доме 18 июня. Оставалось менее двух недель до того, как участники марша должны были выйти на Пенсильвания-авеню.[1229]

Рузвельт начал заседание со своей обычной настойчивости, неуместно поинтересовавшись, в каком гарвардском классе учится Рэндольф. «Я никогда не учился в Гарварде, господин президент», — невозмутимо ответил Рэндольф. «Ну, Фил, что ты хочешь, чтобы я сделал?» — спросил наконец Рузвельт. Издать указ, запрещающий дискриминацию на оборонных заводах, — ответил Рэндольф. «Вы знаете, что я не могу этого сделать», — сказал Рузвельт. «В любом случае, я не смогу ничего сделать, если вы не отмените этот ваш марш. Такие вопросы нельзя решить с помощью кувалды». Он сожалеет, сказал Рэндольф, но без исполнительного приказа марш состоится, как и было запланировано. Рузвельт заявил, что в политику президента Соединенных Штатов не входит, чтобы им управляли с пистолетом наперевес. «Отмените это», — отрывисто сказал он, — «и мы ещё поговорим». Но Рэндольф не был Троттером и спокойно стоял на своём. Фиорелло Ла Гуардиа наконец вышел из тупика.

«Джентльмены, — сказал он, — очевидно, что мистер Рэндольф не собирается отменять марш, и я предлагаю всем нам начать поиск формулы».[1230]

Формула обрела форму Исполнительного приказа 8802, изданного 25 июня 1941 года. «Не должно быть дискриминации при найме работников оборонной промышленности или правительства по признаку расы, вероисповедания, цвета кожи или национального происхождения», — провозглашалось в нём, а работодатели и профсоюзы были обязаны «обеспечить полное и равноправное участие всех работников в оборонной промышленности». Вновь созданный Комитет по справедливой практике трудоустройства (FEPC) был уполномочен расследовать жалобы и принимать меры по исправлению ситуации. По иронии судьбы, в нём не упоминалось о сегрегации в вооруженных силах — вопросе, который изначально волновал Рэндолфа. Тем не менее приказ стал впечатляющей победой для Рэндольфа и определил важнейший поворот в истории афроамериканцев. Как отмечала одна негритянская газета, он «продемонстрировал сомневающимся Томасам среди нас, что только массовые действия могут открыть двери, воздвигнутые против чёрного меньшинства Америки». В негритянской общине нарастало воинственное настроение. Бывшие «сомневающиеся Томасы» из «Питтсбургского курьера» теперь призывали к кампании «Двойное V» — «победа над нашими врагами дома и победа над нашими врагами на полях сражений за рубежом». Кризис, связанный с войной, представлял прекрасную возможность, утверждал «Курьер», «убедить, смутить, заставить и пристыдить наше правительство и нашу нацию… к более просвещенному отношению к десятой части своего народа». За время войны численность NAACP выросла почти в десять раз и достигла примерно полумиллиона членов. Более воинственный Комитет (позже Конгресс) расового равенства (CORE) начал в 1942 году проводить межрасовые демонстрации, чтобы заставить десегрегацию ресторанов, театров и муниципальных автобусных линий. Показательно, что в 1944 году пикетчики у одного из ресторанов Вашингтона несли плакаты с надписями: «Вы за путь Гитлера или за американский путь?» и «Мы умрем вместе. Давайте есть вместе».[1231]

Было бы слишком много говорить о том, что Исполнительный приказ № 8802 стал второй Прокламацией об эмансипации. Тем не менее, пусть и нехотя, Франклин Рузвельт вернул нацию на дорогу свободы, которую Авраам Линкольн открыл в разгар другой войны три четверти века назад. В течение семи десятилетий эта дорога оставалась нехоженой. Теперь, впервые со времен Реконструкции, федеральное правительство открыто взяло на себя обязательство выполнить хотя бы некоторые обещания американской жизни для чернокожих граждан. Исполнительный приказ № 8802, пришедший в момент, когда открывались возможности для улучшения экономического положения и социальной мобильности, раздул растущее пламя воинственности чернокожих и положил начало цепи событий, которые в конечном итоге раз и навсегда покончат с сегрегацией и откроют новую эру для афроамериканцев.

Приманка рабочих мест в оборонной промышленности и гарантия хотя бы частичной защиты со стороны федеральных властей спровоцировали огромный исход чернокожих с Юга, который по своим масштабам в итоге сравнялся с огромными миграциями европейцев в начале века. За годы войны регион покинуло около семисот тысяч чернокожих граждан. В каждом месяце 1943 года десять тысяч негров, в основном из Техаса и Луизианы, стекались в один только Лос-Анджелес. Ещё миллионы покинули Юг в течение двух послевоенных десятилетий, наконец-то освободившись от удушающей хватки короля Хлопка и желая участвовать в индустриальной экономике. В течение трех десятилетий после Перл-Харбора большинство чернокожих проживало за пределами штатов старой Конфедерации, и они больше не работали в сельском хозяйстве и в сфере бытового обслуживания.[1232]

Война дала принципу кумуляции Мюрдаля новое широкое поле для положительного воздействия. Опыт Сибил Льюис был типичным. Когда оборонное производство стало набирать обороты, Льюис оставила работу горничной в Сапулпе (штат Оклахома) за 3,50 доллара в неделю и отправилась в Лос-Анджелес, где устроилась клепальщицей в Lockheed Aircraft за 48 долларов в неделю. «Когда я получила свою первую зарплату, я никогда раньше не видела столько денег, — вспоминала она, — даже в банке, потому что я никогда не была в банке слишком часто». На сборочном цехе Lockheed она работала в паре с «большой сильной белой девушкой с хлопковой фермы в Арканзасе». Как и для многих белых женщин на заводе, для её коллеги по работе «сказать „ниггер“ было просто образом жизни. Многие из них никогда не были рядом с негром, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к нему». Но совместная работа означала, что «нам обоим пришлось относиться друг к другу так, как мы никогда раньше не относились. Хотя у нас были различия, мы оба научились работать вместе и разговаривать вместе». Повторяясь в тысячах и тысячах рабочих мест военного времени, такие обыденные встречи, как встреча Сибил Льюис с её коллегой из Арканзаса, начали стирать стереотипы, укоренившиеся в условиях сегрегации. «Мы узнали, что, несмотря на вражду и обиды, мы можем открыться друг другу и найти общий язык… Она узнала, что негры тоже люди, а я увидел в ней человека, и мы оба от этого выиграли». Оглядываясь назад много лет спустя, Льюис вспоминала, что в Калифорнии она «увидела, что чернокожие женщины работают на многих работах, которых я никогда не видела на Юге… Я увидела, что чернокожих принимают в школьную систему и принимают на другие виды работ, на которые их раньше не принимали… Если бы не война, я не думаю, что чернокожие были бы в том положении, в котором они находятся сейчас», — заключила она. «Некоторые люди никогда бы не покинули Юг. Им не за чем было бы переезжать». Льюис поступила в колледж, стала государственным служащим и вошла в средний класс. «Война, — сказала она, — изменила мою жизнь».[1233]

Не все истории заканчивались так же счастливо, как у Льюиса. Великая чёрная гегира, смешиваясь с потоком белых мигрантов военного времени, иногда взрывалась в жестокие беспорядки. В грохочущих, переполненных центрах военного производства мелкие трения между людьми, которых объединяло лишь то, что они были кочевниками, приехавшими на войну, могли перерасти в уродливые столкновения. Конкуренция за дефицитное жилье в Детройте в 1942 году привела к тому, что белая толпа, размахивая камнями и дубинками, помешала трем чёрным семьям переехать в дом Соджорнер Трут — напряженная репетиция гораздо более кровавого противостояния в Детройте годом позже. «Забастовки ненависти» были обычным явлением на оборонных предприятиях, как, например, когда белые работницы закрыли завод Western Electric в Балтиморе, чтобы не делить комнату отдыха со своими чернокожими коллегами. В Мобиле, штат Алабама, разбухшем от наплыва сорока пяти тысяч желающих получить военную работу, белые рабочие верфи устроили бунт в 1943 году из-за повышения чернокожих сварщиков, серьёзно ранив одиннадцать негров. В Бомонте, штат Техас, страдавшем от нехватки жилья и школ, белые бесчинствовали в чёрных кварталах, убив двух негров и ранив десятки других. Не все подобные вспышки были направлены против чернокожих. В июне 1943 года банды солдат и моряков бродили по улицам Лос-Анджелеса, нападая на мексикано-американскую молодёжь в огромных костюмах, известных под названием «zoot suits».

К лету 1943 года Детройт гремел военным производством и пульсировал расовой напряженностью. За три предыдущих года в столичный район Детройта переехало более пятидесяти тысяч чернокожих, а также около двухсот тысяч белых, многие из которых были «деревенщинами» из Аппалачей, принесшими с собой неискоренимые расовые предрассудки. В воскресенье, 20 июня, более ста тысяч человек, большинство из которых были чернокожими, пытались укрыться от испепеляющей летней жары в Белль-Айл, муниципальном парке на берегу реки. Между чёрными и белыми подростками вспыхнули потасовки. К позднему вечеру по чёрным кварталам пронесся слух, что белые убили трех негров. Чернокожие высыпали на улицы, вытаскивали белых пассажиров из трамваев и жестоко избивали их. Белые толпы вскоре контратаковали, и открытая расовая война бушевала всю ночь. К тому времени, когда федеральные войска подавили беспорядки в полдень двадцать первого числа, погибли двадцать пять чернокожих и девять белых, в том числе молочник, убитый во время обхода, и врач, забитый до смерти по дороге на вызов. Всего несколько недель спустя нью-йоркский Гарлем также взорвался бунтом, унесшим шесть жизней чернокожих. Бойня в Детройте отозвалась даже в далёкой Англии, став причиной жестокой расовой драки среди американских войск, расквартированных в Бамбер-Бридже, в Ланкашире.[1234]

Самые жестокие расовые столкновения происходили в учебных центрах армии и флота, где даже военная дисциплина не всегда могла удержать подтянутых молодых чернокожих и белых мужчин от взаимных стычек. Расовые драки и даже линчевания происходили в нескольких лагерях, а также за границей; одна из стычек на Гуаме между неграми-моряками и белыми морскими пехотинцами закончилась летальным исходом. По просьбе армии знаменитый режиссер Фрэнк Капра снял чуткий фильм «Негр-солдат», призванный ослабить расовую напряженность в лагерях, рассказав чёрным и белым о военной роли негра, но для преодоления расовых проблем в армии потребовалось бы нечто большее, чем искусство Капры. Северные чернокожие особенно возмущались тем, что впервые столкнулись с формальной сегрегацией на Юге. Все чернокожие страдали от беспричинных унижений, которым их подвергала военная жизнь — от отсутствия доступа к местам отдыха до раздельного снабжения плазмой крови и отвратительного зрелища немецких военнопленных, сидящих за обедом в южных столовых, которые отказывались обслуживать негритянских солдат. Хуже всего то, что армия упорно продолжала помещать негров-новобранцев в гетто в полностью чёрном обмундировании и назначать их почти исключительно на небоевые роли. Негритянские лидеры настойчиво требовали от военного и военно-морского ведомств покончить с сегрегацией и обучить чернокожих боевой подготовке, но военные власти предприняли лишь несколько вялых шагов, чтобы успокоить их. В 1940 году Стимсон назначил Уильяма Хасти, декана юридического факультета Университета Говарда, своим гражданским помощником по делам негров и повысил старшего чернокожего офицера армии, полковника Бенджамина О. Дэвиса, до бригадного генерала. Но когда в конце 1941 года Хасти призвал начать изгнание Джима Кроу из вооруженных сил, генерал Маршалл отказал ему. По словам Маршалла, Хасти предлагал армии США решить «социальную проблему, которая озадачивала американский народ на протяжении всей истории этой нации… Армия — это не социологическая лаборатория».[1235]

Возможно, армия и не была социологической лабораторией, но вскоре в ней появились социологические данные, которые наглядно продемонстрировали жалкое положение чернокожих американцев. Система избирательной службы отклонила 46 % чернокожих как непригодных к службе, в то время как среди белых этот показатель составлял 30,3 %. Почти четверть чернокожих призывников были инфицированы сифилисом — дисквалификацией, которая в конечном итоге была снята после лечения сульфатными препаратами. Менее легко устранимыми были недостатки в образовании. В некоторых подразделениях треть или более чернокожих военнослужащих были неграмотными. Малообразованные южные чернокожие особенно плохо сдавали армейский тест на общую классификацию. AGCT, часто ошибочно принимаемый за общий тест интеллекта, на самом деле был тестом способностей, разработанным для сортировки новобранцев по категориям в зависимости от их пригодности к различным видам службы. Как тщательно объяснил главный армейский психолог, AGCT «очень точно отражает возможности образования, которые были у человека». Новобранцы, получившие I, II и III классы, могли стать летчиками, офицерами, специалистами и техниками. Те, кто набирал баллы в IV или V классах, считались пригодными в основном для службы в пехоте или для обычной работы киркой и лопатой или мытья посуды. Удручающей демонстрацией недостатков сегрегированной системы образования Юга стало то, что 84 % чернокожих получили оценки в двух нижних категориях по сравнению с одной третью белых; почти половина чернокожих попала в самую низкую категорию, V класс, что в шесть раз больше, чем среди белых. Несмотря на решимость Маршалла не превращать армию в агентство по социальным реформам, вскоре армия была вынуждена предложить коррективное обучение. К концу войны она научила читать более 150 000 чернокожих новобранцев и обучила других ценным трудовым навыкам.[1236]

Низкая квалификация многих чернокожих солдат усиливала и без того значительное нежелание армии отправлять их в бой. Только две чернокожие дивизии имели боевой рейтинг, и армия не считала ни одну из них полностью надежной. 93-я дивизия подвергалась вражескому обстрелу на Тихоокеанском театре военных действий, но в основном в арьергарде и в операциях по «зачистке». Злополучная 92-я дивизия, чьи чёрные бизоньи знаки отличия гордо вызывали воспоминания о негритянских «бизоньих солдатах» времен войны с индейцами, была с позором выведена из строя в Первую мировую войну и продолжала страдать от глубокого недоверия между обиженными чёрными солдатами и снисходительными белыми офицерами. В одном из случаев солдаты-срочники забросали камнями машину, в которой ехали белые офицеры. Охваченная подобной напряженностью, 92-я бригада показала ещё одну неоднозначную картину в Италии. В конце концов, его реконфигурировали, включив в него один чёрный и один белый полки, а также японо-американскую 442-ю полковую боевую группу — сомнительная уступка принципу десегрегации, против которой протестовали чернокожие. В боях участвовало и несколько других чернокожих подразделений, в том числе 761-й танковый батальон, отправленный в бой в Нормандии Джорджем Паттоном с напутствием: «Мне все равно, какого вы цвета, лишь бы вы шли туда и убивали этих фрицев».[1237] Только во время острого кризиса с кадрами во время Арденнской операции в конце 1944 года армия сформировала несколько десятков чёрных стрелковых взводов для службы вместе с белыми солдатами в интегрированных ротах. По большей части две тысячи чернокожих военнослужащих, добровольно вызвавшихся на эту передислокацию на боевое дежурство, отлично справлялись со своими обязанностями, заслужив уважение и благодарность своих белых товарищей. В 1948 году президент Трумэн наконец-то отдал приказ о полной десегрегации вооруженных сил.

Армейский авиационный корпус в конце концов согласился принять горстку чернокожих летчиков, включая 99-ю эскадрилью преследователей, прошедших подготовку в знаменитом Институте Таскиги, основанном Букером Т. Вашингтоном и известном в народе как «авиаторы Таскиги». Когда в 1941 году Элеонора Рузвельт посетила курсантов и совершила полет с шефом Альфредом Андерсоном на Piper Cub, фотографии стали сенсацией как в белой, так и в чёрной прессе. 99-я отличилась в Северной Африке и Италии, а затем и над Германией, хотя в 1943 году Хасти подал в отставку в знак протеста против изоляции «Одиноких орлов» в полностью чёрном, сегрегированном подразделении. Корпус морской пехоты начал готовить людей для своего первого полностью негритянского батальона летом 1942 года, но они не должны были служить под началом чернокожих офицеров. Первый негр-лейтенант морской пехоты был назначен только после окончания войны.

Что касается военно-морского флота, то потребность в кадрах заставила его в 1943 году активизировать приём чернокожих на службу. Большинство чернокожих моряков были безразлично обучены и предназначались для негламурной и изнурительной береговой службы. Флот выделил несколько бригад чернокожих стивидоров для погрузки боеприпасов на своём обширном складе боеприпасов в Порт-Чикаго, штат Калифорния. Как и все военно-морские объекты, Порт-Чикаго был жестко сегрегирован. Чернокожие моряки ждали, пока белые моряки закончат есть, прежде чем войти в столовую. Только чернокожие члены экипажа выполняли нервную работу по спусканию обмазанных жиром бомб по доскам в трюмы кораблей «Либерти». Им не давали никаких инструкций по технике безопасности и не обучали обращению с взрывчатыми веществами. «Нам просто показали вагон, полный боеприпасов, проволочные сетки, разложенные в доках и трюме корабля, и сказали грузить», — вспоминал один чернокожий оператор лебедки. Белые офицеры заключали пари на то, какая команда сможет погрузить больше всего груза за смену — эта практика известна как «гонки».

17 июля 1944 года чернокожие матросы работали до полудня и до ночи, чтобы закончить упаковку сорока шести сотен тонн взрывчатки на «Э.А. Брайан» и подготовить его родственное судно, «Победа Квиналта», к началу погрузки на следующий день. В 10:18 вечера страшный взрыв уничтожил оба судна, выбросив обломки на тысячи футов в воздух и разбив окна в Сан-Франциско, расположенном в тридцати пяти милях к западу. Это была самая страшная катастрофа, связанная с войной, в континентальной части Соединенных Штатов. Летающие стекла и металл убили 320 человек и покалечили ещё сотни. Среди погибших 202 человека были чернокожими. Когда через три недели выжившим неграм приказали вернуться на работу, пятьдесят человек отказались; их отдали под трибунал и приговорили к пятнадцати годам каторжных работ и позорному увольнению. Тургуд Маршалл, главный адвокат NAACP, заявил: «Это не 50 человек, которых судят за мятеж. Это суд над военно-морским флотом за всю его порочную политику в отношении негров. Негры на флоте не возражают против загрузки боеприпасов. Они просто хотят знать, почему только они занимаются погрузкой! Они хотят знать, почему их разделяют на группы, почему их не продвигают по службе и почему ВМФ игнорирует официальные предупреждения профсоюзов набережной СанФранциско…что взрыв неизбежен, если они продолжат использовать необученных моряков для погрузки боеприпасов».

Отчасти в результате катастрофы в Порт-Чикаго в августе 1944 года флот на цыпочках пошёл на интеграцию. Он назначил около пятисот чернокожих моряков на двадцать пять вспомогательных судов. Неграм не разрешалось составлять более 10 процентов экипажа корабля — примерно столько же, сколько и в общей массе населения, — и эксперимент прошел без происшествий. В декабре 1945 года флот полностью покончил с сегрегацией, а в 1949 году первый чернокожий офицер окончил Военно-морскую академию в Аннаполисе.[1238]

Франклин Рузвельт старательно отстранялся от всех этих потрясений. Несмотря на явные симпатии его жены, и какими бы ни были его личные пристрастия, политические соображения продолжали удерживать его от смелых расовых инициатив, как и в годы «Нового курса». В 1942 году Юджин «Булл» Коннор, комиссар общественной безопасности Бирмингема, штат Алабама, человек, которому суждено было сыграть жестокую репрессивную роль в борьбе за гражданские права два десятилетия спустя, прозорливо предупредил президента, что дальнейшее федеральное давление на сегрегационный режим Юга приведет к «уничтожению Демократической партии в этой части нации». Когда в 1944 году Верховный суд вынес решение по делу Смит против Олрайта, признав неконституционным проведение Демократической партией полностью белых первичных выборов в Техасе, генеральный прокурор Биддл хотел подать аналогичный иск в Алабаме. Но помощник, выяснявший мнение южан, предупредил президента, что предложение Биддла «переведет бессильный шум против „Нового курса“ в настоящий бунт на избирательных участках. Я уверен, что любое такое действие было бы очень опасной ошибкой». Даже Элеонора Рузвельт разделяла опасения своего мужа по поводу политической неустойчивости расовых вопросов. Отвечая на жалобу молодой чернокожей женщины о том, что Уэнделл Уилки исповедует более прогрессивные расовые взгляды, чем президент, Элеонора написала, что Уилки пользуется роскошью, не имея необходимости управлять страной. «Если бы его избрали президентом, — объясняла Элеонор, — в этот день ему пришлось бы принимать во внимание людей, возглавляющих важные комитеты в Конгрессе… людей, от которых зависит принятие жизненно важных для всей нации законов». Большинство этих людей были южанами, и для них сегрегация все ещё оставалась священным образом жизни.[1239]

Однако, как бы ни был он скован политическими рамками, президент нашел возможность для маневра в расовом вопросе. Когда стало очевидно, что некоторые работодатели нарушают дух Указа № 8802, нанимая чернокожих только на самые рутинные работы и отказывая им в доступе к обучению, необходимому для продвижения по службе, президент значительно укрепил FEPC. В 1943 году он увеличил его бюджет до полумиллиона долларов. Он заменил назначенных на неполный рабочий день сотрудников, работавших во временных помещениях в Вашингтоне, профессиональным персоналом, распределенным по дюжине региональных офисов. Когда он узнал, что профсоюзы вытесняют чернокожих в бесправные «вспомогательные организации», он призвал Национальный совет по трудовым отношениям отменить сертификацию профсоюзов, практикующих дискриминацию. В 1944 году он направил федеральные войска для разгона забастовки в системе транзита Филадельфии, заставив нанять чернокожих водителей троллейбусов. К концу войны чернокожие занимали около 8 процентов рабочих мест в оборонной промышленности, что соответствовало их доле в населении и было значительным прогрессом по сравнению с 3 процентами, которые они занимали в 1942 году. Число гражданских афроамериканцев, занятых в федеральной службе, увеличилось более чем в три раза — до двухсот тысяч человек. Среди белых, тем временем, принцип кумуляции медленно приносил свои плоды. В 1942 году три пятых белых заявили в ходе опроса, что, по их мнению, чернокожие довольны своей участью. Два года спустя только четверть белых считали, что с чернокожими обращаются справедливо.[1240]

Уолтер Уайт, член NAACP, вернулся из поездки по фронтам боевых действий в конце войны и опубликовал пророческую книгу: A Rising Wind. Вторя Мюрдалю, он писал: «Вторая мировая война неизмеримо усилила осознание неграми несоответствия между американской профессией и практикой демократии». Чернокожие солдаты и моряки, предсказывал он, «вернутся домой с убеждением, что любое улучшение их положения должно быть достигнуто в значительной степени благодаря их собственным усилиям. Они вернутся с решимостью использовать эти усилия по максимуму». В 1945 году «Джим Кроу» был ещё далеко не мертв, но он начал слабеть.[1241]

ЕСЛИ ВОЙНА и начала вытеснять Джима Кроу со сцены американской истории, то она вывела на неё другого мифического персонажа: Рози Клепальщица. В отличие от Джима Кроу, родившегося в антебеллумском Дикси и прожившего более века, Рози была ребёнком войны с неопределенным будущим. Своим именем она обязана не спонтанному народному употреблению, а пропагандистским кампаниям Военной комиссии по трудоустройству, призванным привлечь женщин к работе на военных заводах. «У Рози есть парень, Чарли; Чарли, он морской пехотинец», — гласила песенка военного времени:

Рози защищает Чарли,

Работая сверхурочно на клепальном станке.[1242]

Как и Джим Кроу, Рози была вымышленным символом сложной социальной реальности, которая не поддавалась четкому описанию. Рози, одетая в джинсовую одежду, владеющая инструментами и умеющая добиваться своего, должна была олицетворять почти девятнадцать миллионов женщин, которые в то или иное время работали за зарплату во время войны. На самом деле она олицетворяла очень немногих из них. Она, безусловно, была несовершенной эмблемой для 350 000 женщин, которые носили форму в Женском вспомогательном армейском корпусе (WAACs или WACs после того, как «вспомогательный» был исключен в 1943 году), в Женской добровольной чрезвычайной службе военно-морского флота (WAVES), Женская вспомогательная служба пилотов (WASPS) в авиации, SPARS в береговой охране (от латинского девиза службы — Semper Paratus) или безымянное женское отделение морской пехоты. Рози также не стала хорошим плакатом для многих миллионов женщин, которые работали не за зарплату, а в качестве добровольцев в военных программах — упаковывали хирургические повязки Красного Креста, развлекали солдат в приемных пунктах или служили контролерами цен в OPA. Даже для решительного меньшинства американок, получавших зарплату в гражданской экономике военного времени, Рози была вводящим в заблуждение символом, хотя и тем, чья героическая фигура наложила свой отпечаток на воспоминания о войне.

Накануне Перл-Харбора в стране было занято почти двенадцать миллионов женщин, большинство из которых стали жертвами или бенефициарами традиционной профессиональной сегрегации по половому и расовому признакам. Девяносто процентов всех работающих женщин в 1940 году относились всего к десяти категориям занятости. Если они были чернокожими или латиноамериканками, то, скорее всего, являлись домашней прислугой, ведя нищенский образ жизни в свободной задней комнате, зависящей от доброй воли работодателя. Белые женщины, которые работали, скорее всего, занимались преподаванием, медсестринским делом, социальной работой и государственной службой — профессиями, в значительной степени защищенными от депрессии, которые обеспечивали необычную степень гарантии занятости в 1930-х годах. Меньшинство или белые, эти довоенные работницы, как правило, были одиноки. Следуя обычаям, сохранившимся с XIX века, молодые женщины обычно работали несколько лет, а затем уходили с работы, выходя замуж, что в конечном итоге и делало большинство из них. В 1940 году почти половина всех незамужних женщин имела оплачиваемую работу, но только 15 % от гораздо большего числа замужних женщин, и лишь 9 % матерей с детьми до шести лет. Эти цифры отражают некоторые удивительно упрямые представления о сексуальных ролях, которые военный кризис лишь слегка сместил.

Уже в 1942 году стало очевидно, что даже сокращение призыва в рамках мобилизации девяноста дивизий приведет к тому, что промышленная экономика будет испытывать нехватку рабочей силы. Необходимо было найти новых рабочих. Некоторые пришли из-за пределов страны. В июле Соединенные Штаты и Мексика заключили соглашение по образцу аналогичного соглашения времен Первой мировой войны. Своё название оно получило от испанского слова «брасеро», означающего «ручной рабочий». В рамках программы «Брасеро» более двухсот тысяч мексиканцев получили лицензии на временную работу по контракту. Они обслуживали железнодорожные пути на Юго-Западе и собирали картофель в Айдахо, фрукты, сахарную свеклу, помидоры и салат-латук в Калифорнии, яблоки и пшеницу в Вашингтоне. (Кислые воспоминания о плохом обращении с мексиканскими рабочими во время Первой мировой войны породили «Техасское условие», которое на некоторое время исключило Техас из программы «Брасеро»). Но рабочие-иммигранты были лишь частичным решением проблемы. Необходимо было также задействовать незанятые резервы домашней рабочей силы. «В некоторых общинах, — сказал президент в своей беседе у камина в День Колумба в 1942 году, — работодатели не любят нанимать женщин. В других они неохотно нанимают негров… Мы больше не можем позволить себе потакать таким предрассудкам и практике». Он мог бы добавить, что многие женщины, особенно замужние, сами не любят работать по найму. К началу войны три четверти всех женщин трудоспособного возраста находились «дома». Подавляющее большинство из них оставались там и по окончании войны. В Великобритании и Советском Союзе, напротив, эти пропорции были почти полностью противоположными. Там более 70 процентов женщин во время войны трудились вне дома, многие из них были призваны в армию недобровольно.[1243]

Многие, в том числе и журнал Fortune, выступали за то, чтобы призвать американских женщин, сидящих дома, на промышленную службу. Но здесь, как и во многих других областях жизни военного времени, Америка была избавлена от подобных принудительных мер. Вместо этого правительство и промышленность организовали рекламные кампании, используя образ строптивой, но стильной Рози, чтобы убедить женщин добровольно покинуть кухню и швейный стол и отправиться на фабрику. Более шести миллионов женщин откликнулись. К концу войны почти девятнадцать миллионов женщин работали — больше, чем когда-либо в истории США. Однако даже этот всплеск при ближайшем рассмотрении выглядит не столь драматично. Примерно половину из этих шести миллионов новых участниц составили молодые женщины, окончившие школу, которые в любом случае пришли бы на работу. Число тех, кто откликнулся на призыв трубы и вошёл в военную экономику сверх «нормального» увеличения, связанного с ростом населения и взрослением, оценивается в 2,7–3,5 миллиона человек.[1244]

Около двух миллионов женщин — никогда не превышавших 10 процентов работниц в военное время — действительно трудились на оборонных заводах. Почти полмиллиона работали в авиационной промышленности. На некоторых авиазаводах Западного побережья они составляли почти 50 процентов рабочей силы. Ещё 225 000 человек работали в судостроении. Следуя патриотическому примеру знаменитой кинозвезды Вероники Лейк, женщины закалывали волосы, чтобы они не лезли в механизмы, меняли платья на брюки, носили обеды в бумажных пакетах (жестяные ведерки считались неженственными), управляли кранами и тракторами, краснели и корчились от окликов и волчьего свиста своих коллег-мужчин — и помогали строить тысячи кораблей, танков и самолетов. Однако лишь немногие из них сверлили заклепки — относительно высококвалифицированная работа, для которой работодатели не желали обучать работников, которых они считали временными и краткосрочными сотрудниками. Вместо этого руководители оборонных заводов обычно использовали женщин так, как американский менеджмент традиционно использовал неопытных рабочих, — «тейлоризируя» производственные процессы до отдельных и повторяющихся функций, которые не требовали особых навыков и минимального обучения. Эта практика была широко известна на верфях, где низкоквалифицированная сварка стала типичной женской работой. Столкнувшись с такими условиями труда, неудивительно, что большинство женщин в ходе опроса 1943 года заявили, что не согласились бы работать на военном заводе, или что текучесть кадров и прогулы среди женщин-работниц оборонной промышленности были в два раза выше, чем среди мужчин. Женщины занимали всего 4,4 процента военных рабочих мест, классифицируемых как квалифицированные, и гораздо меньший процент руководящих должностей. Одинокая женщина-инженер в компании Lockheed Aircraft вспоминала, как ей было трудно завоевать уважение коллег-мужчин. «Если я говорю, что надо делать так, они меня не слышат». Только «если я говорю „Черт возьми…“, они обращают внимание».[1245]

Поэтому Рози Клепальщицу уместнее было бы назвать Венди Сварщица, или, что ещё более уместно, Салли Секретарь, или даже, как показали события, Молли Мама. Несмотря на резкое увеличение числа женщин в тяжелой промышленности, в соответствии с историческими тенденциями, гораздо большее число новых женщин, поступивших на работу в военное время, занялись канцелярской и обслуживающей деятельностью, и здесь успехи женщин оказались гораздо более прочными. В конце войны число женщин, занятых на производстве, резко сократилось. Судостроение фактически прекратилось, уволив сотни тысяч женщин (а также чернокожих, что жестоко прервало их первый выход на промышленную работу). Женщины массово покидали авиационную и автомобильную промышленность. В военное время каждая четвертая работница автопрома была женщиной, а в 1946 году — только каждая двенадцатая. К 1947 году доля работающих женщин, занятых в «синих воротничках», стала меньше, чем в начале войны — 24,6 % против 26,2 % в 1940 году. Будущее женского труда лежало не в тяжелой промышленности военного времени, которой суждено было утратить своё относительное значение в послевоенной экономике, а в бурно развивающихся профессиях в сфере обслуживания, которые в течение десятилетия после окончания войны затмили фабричную работу в качестве основного источника занятости в стране. Например, в банковской сфере, которая до войны была полностью мужским бастионом, к 1950 году работало больше женщин, чем мужчин, включая большинство кассиров и 15 % менеджеров среднего звена.[1246] Коэффициент участия женщин в рабочей силе, медленно повышавшийся на протяжении столетия и достигший 26 % в 1940 году, резко вырос до 36 % в 1944 году, а затем быстро снизился до 28 % в 1947 году, вернувшись в соответствии с давними историческими тенденциями. Важным предвестником будущего стало то, что к 1944 году замужние женщины впервые составили большинство работающих женщин. Как правило, это были женщины старше тридцати пяти лет, которые уже выполнили свои обязанности по воспитанию детей. Многие женщины хотели продолжать работать по окончании войны, и некоторые так и поступили. Но многие из них были уволены, под давлением работодателей и профсоюзов, чтобы уступить своё место за рабочим столом вернувшимся ветеранам. Поразительно, но гораздо большее число уволилось по собственному желанию, и их причины оказались весьма поучительными для понимания настроений нации в военное и послевоенное время. Среди бывших женщин-военнослужащих, опрошенных Бюро переписи населения в 1951 году, половина назвала «семейные обязанности» основным мотивом ухода с работы. Углубленные интервью с выборкой женщин, родивших в 1946 году, оказались ещё более показательными. Лишь 8 % считали, что уход с военной работы — это жертва; 16 % испытывали смешанные чувства; но подавляющее большинство — 76 % — положительно оценили переход от работы к материнству.

Подобные взгляды проявлялись и в военное время. В объявлениях о приёме на работу подчеркивалось, что женщины нанимаются только «на время». Опросы военного времени неоднократно показывали, что большинство как женщин, так и мужчин не одобряют работающих жен и ещё больше осуждают работающих матерей. Алармисты утверждали, что полчища детей-«подкидышей», оставленных на произвол судьбы работающими матерями, растут психологически отсталыми и даже склонными к преступности. Но разговоры о подростковой преступности военного времени и даже, как выяснилось, о долгосрочном характерологическом ущербе для детей работающих матерей были сильно преувеличены — не в последнюю очередь потому, что относительно небольшое число матерей маленьких детей вообще работали во время войны. Поразительной демонстрацией сохранения традиционных культурных норм стало то, что процент работающих матерей с детьми до шести лет в военное время почти не увеличился — с 9 % в 1940 году до 12 % в 1944 году. Тридцать одна сотня детских садов, построенных правительством для работающих матерей, работали на одну четверть мощности, обслуживая всего 130 000 детей. Что касается долгосрочных психологических последствий для детей Рози, то одно послевоенное исследование пришло к выводу, что «нет никаких доказательств того, что занятость матери повлияла на развитие личности детей неблагоприятным образом».[1247]

«Изменились ли глубинные общественные ценности [во время Второй мировой войны]?» — задается вопросом историк Д’Энн Кэмпбелл. Что касается женщин, то она дает ироничный, но беспристрастный ответ. «Да. Американцы сильнее, чем в предыдущие эпохи, подчеркивали главенство семьи и детей в своей жизни». Как провозгласил журнал Ladies’ Home Journal в 1944 году, «Материнство снова в моде». Уровень брачности, снизившийся в годы депрессии, стремительно вырос в военное десятилетие. В 1942 году он достиг самого высокого уровня с 1920 года. К концу войны доля американских женщин, состоящих в браке, была выше, чем когда-либо в течение столетия, а средний возраст вступления в брак снизился до исторического минимума. Рождаемость также резко возросла. В 1943 году родилось больше детей, чем в любой предыдущий год столетия, что стало самым высоким показателем рождаемости (детей на тысячу женщин детородного возраста) с преддепрессивного 1927 года. В первые послевоенные годы среднее число детей на семью выросло с двух до трех, поскольку Рози и её сестры оставили военные работы, чтобы стать матерями легендарного поколения бэби-бума, чье статистическое происхождение фактически датируется 1940 годом. По иронии судьбы, непосредственным наследием войны для американских женщин стало активное возрождение натализма и того, что Бетти Фридан позже назовет женской мистикой домашнего очага и материнства.[1248]

Дни Джима Кроу были сочтены к 1945 году, потому что война высветила противоречие между исповедуемыми Америкой ценностями и её реальным поведением. В отличие от этого, день Рози в конце войны все ещё оставался в будущем, потому что её поведение во время войны ещё не было санкционировано сдвигом в социальных ценностях, а ценности оказались гораздо менее изменчивыми, чем поведение. Однако Рози породила собственную мистику. Её образ сильной, умелой, орудующей инструментами женщины надолго запечатлелся в коллективной памяти нации. Он вдохновил последующее поколение женщин бросить вызов сексуальным стереотипам и потребовать того, чего у Рози никогда не было: экономической свободы и семейной безопасности, ребёнка и зарплаты, места работы и места, которое можно назвать домом, а не одного или другого. Таким образом, Рози продолжала заниматься своей культурной работой и после того, как положила свой заклепочный пистолет. Отзвуки, которые она вызвала в американской культуре, — лишь один из многих примеров того, как эхо войны будет звучать в течение многих лет после прекращения стрельбы.

В ДЕНЬ ВЫБОРОВ, 3 ноября 1942 года, бои на далёком Гуадалканале зашли в тупик. Транспорты с американскими войсками, направлявшиеся в Северную Африку, все ещё находились в море. Дома царили суета и неразбериха — неизбежные последствия программы мобилизации, которая перевернула миллионы людей, но пока принесла больше раздражения и недовольства, чем танков и пуль. Разочарование и мобильность сговорились, чтобы удержать многих избирателей от участия в выборах. Всего двадцать восемь миллионов человек проголосовали, что на семь миллионов меньше, чем на последних выборах в 1938 году, и на двадцать два миллиона меньше, чем в 1940 году. Демократы потерпели поражение. Республиканцы получили сорок семь мест в Палате представителей и семь мест в Сенате, а также губернаторские посты в нескольких ключевых штатах, включая электоральный колосс Нью-Йорк, где победу одержал молодой Томас Э. Дьюи. Проведенный после выборов анализ объясняет успехи гоп-группы низкой явкой, а также тлеющим недовольством — недовольством разросшейся правительственной бюрократией, особенно назойливым Управлением цен, и особенно горьким недовольством тем, что дядя Сэм по-прежнему не в состоянии наложить перчатку на своих врагов. Если бы «африканская кампания предшествовала выборам, а не следовала за ними», — считает секретарь Демократического национального комитета, — «результаты были бы другими».[1249]

В результате выборов был сформирован самый консервативный Конгресс за последнее десятилетие, наполненный теми, кого журнал Fortune назвал «нормальными людьми». Старые южные демократы объединились с республиканцами и сформировали значительное большинство, которое было настроено против Рузвельта, против «Нового курса» и ненадежно интернационалистично. Из 115 явных изоляционистов все, кроме пяти, были переизбраны. Некоторые южане, как сообщалось, втайне надеялись на поражение демократов в 1944 году, потому что это дало бы им четыре года, чтобы раз и навсегда вычеркнуть «новых курсовиков» из партии. Журнал Time провел параллель с выборами 1918 года, на которых был избран антивилсоновский Конгресс, препятствовавший вступлению Америки в Лигу Наций. «Ни в коем случае нельзя быть уверенным, — писал Economist, — что по окончании войны американцы снова не вернутся к хардингизму».[1250]

«Новый курс» был ходячим трупом по меньшей мере с 1938 года, политической жертвой задолго до того, как он стал жертвой войны. Новый Конгресс семьдесят восьмого созыва стремительно уложил «Новый курс» в могилу, а затем вогнал кол в его сердце. К концу 1943 года консерваторы из Конгресса ликвидировали многие ведомства «Нового курса». Исчезли Гражданский корпус охраны природы, Администрация прогресса в строительстве и Национальная молодежная администрация, которые считались ненужными в условиях полной занятости в экономике военного времени. Совет по планированию национальных ресурсов — орган планирования, который очень любил президент и возглавлял его дядя Фредерик Делано, — был законодательно упразднен в том же году. Администрация безопасности фермерских хозяйств и Администрация электрификации сельских районов, которые так много сделали для изменения облика американской сельской местности, были ликвидированы до уровня скелетных операций. Кроме того, Конгресс прекратил деятельность внутреннего подразделения Управления военной информации, которое обвинили в том, что оно является органом либеральной пропаганды и личным политическим инструментом Рузвельта. Однако, что примечательно, консерваторы не подняли руку против основных достижений «Нового курса»: Социальное обеспечение, поддержка цен на сельскохозяйственную продукцию, законодательство о детском труде и минимальной заработной плате, а также регулирование банковской деятельности и ценных бумаг. Эти реформы уже были прочно закреплены в качестве неприкасаемых столпов нового социального и экономического порядка, который Рузвельт вывел из кризиса депрессии.

Рузвельт, только что вернувшийся из Тегерана и сосредоточившийся на дипломатии, а не на внутренних реформах, на бессвязной пресс-конференции 28 декабря 1943 года произнёс свой собственный неуклюжий реквием по «Новому курсу». «Как появился „Новый курс“?» — спросил он. «Потому что был ужасно больной пациент под названием Соединенные Штаты Америки, и он страдал от серьёзного внутреннего расстройства… И они послали за доктором». «Доктор „Новый курс“ спас банки и спас фермеров, очистил рынки ценных бумаг, вернул бездельников к работе, построил плотины и мосты, назначил страхование по старости и безработице. Но теперь, — сказал президент, — мы почти все это сделали», и настало время «доктора победы в войне» взяться за дело.

Рузвельт вызвал доктора «Победа в войне» отчасти для того, чтобы переориентировать явно ослабевающее внимание нации на великое военное предприятие, которое ещё не достигло своей кульминации. В конце 1943 года основные сражения Америки с Германией и Японией не были завершены, а забастовки продолжали прерывать военное производство. По возвращении из Тегерана, признался Рузвельт, он чувствовал себя «подавленным», видя, как многие его соотечественники «пребывают в заблуждении, что прошло то время, когда мы должны пойти на огромные жертвы, что война уже выиграна и мы можем начать сбавлять обороты». Некоторые голоса уже призывали к «перепрофилированию» военной промышленности для удовлетворения потребительского спроса. В очередной попытке сконцентрировать энергию страны президент вскоре тщетно просил принять закон о национальной службе, чтобы «привлечь к военному производству… каждого трудоспособного взрослого жителя страны». Но если консерваторы полагали, что Рузвельт полностью отказался от «Нового курса», он быстро доказал, что они ошибаются.[1251]

В 1935 году Рузвельт ненадолго успокоил правых обещаниями «передышки», чтобы в следующем году начать исключительно боевую президентскую кампанию. На этот раз Рузвельт едва успел уволить «доктора Нового курса», как менее чем через две недели попытался восстановить его в должности. Поводом послужило его ежегодное обращение «О положении дел в стране». Слишком больной, чтобы лично выступить перед Конгрессом, он передал свою речь в эфир из своего кабинета в Белом доме. Вечером 11 января 1944 года миллионы американцев собрались у своих радиоприемников, чтобы услышать призыв президента «принять второй Билль о правах……экономический билль о правах», который гарантировал бы каждому гражданину работу, прожиточный минимум, достойное жилье, адекватное медицинское обслуживание, образование и «защиту от экономических страхов старости, болезней, несчастных случаев и безработицы». В завершение Рузвельт звонко подтвердил философию «Нового курса». «Все эти права», — сказал он, — «заклятие безопасности». Эту речь назвали самой радикальной в его жизни, и так оно и было, если выступление в поддержку социального обеспечения, финансируемого правительством, было критерием радикализма. Однако в 1944 году большая часть страны была не в настроении её слушать. Высказывания президента, отмечает один из биографов, «с глухим стуком упали в полупустые залы Конгресса США».[1252]

Предложения Рузвельта содержались в двух отчетах, представленных Национальным советом по планированию ресурсов (NRPB) его дяди перед его распадом: «Послевоенное планирование» и «Политика безопасности, работы и помощи». Их происхождение от исчезнувшего агентства давало представление о том, какой политический приём они получили. Более того, столкновение унылых предпосылок отчетов эпохи депрессии с вожделенными реалиями Америки военного времени показало, насколько устарело многое из «Нового курса».

«Потребность в социально обеспеченном доходе, — говорили авторы книги „Политика безопасности, работы и помощи“ таким же безжизненным языком, как и выраженные в ней идеи, — в значительной степени является следствием несовершенства функционирования нашей экономики… Полная занятость всех наших ресурсов, включая труд, — это состояние, которое пока нельзя считать нормальной характеристикой нашей экономики». Эта проблема «возникла ещё до депрессии» и сохранится в неопределенном будущем: «[Это]проблематично, будет ли частный спрос на инвестиции достаточным по окончании войны». Поэтому, заключили планировщики, «даже если расходы на войну поднимут уровень национального дохода до практического максимума… проблема государственной помощи, вероятно, будет оставаться большой и постоянной в течение некоторого времени». В другом месте планировщики указали 100 миллиардов долларов в качестве целевого «практического максимума» национального дохода, которого должна попытаться достичь политика, что всего на 14 миллиардов долларов больше, чем в менее населенной Америке 1929 года. «Наша рекомендация», — заключили они, — «предусматривает возложение на правительство более активной роли в экономической жизни страны».[1253]

Эти предположения, основанные на неадекватности экономики, а не на её перспективах, лежали в основе реформ, которые «новые курсовики» возводили в десятилетие депрессии. Но в 1942 году, когда плановики опубликовали свои отчеты, национальный доход уже достиг 137 миллиардов долларов. В 1944 году, в год «радикальной» речи Рузвельта, он превысил 180 миллиардов долларов. Вопреки ожиданиям плановиков из NRPB, национальный доход не упал по окончании войны, а вырос до 241 миллиарда долларов в 1950 году. В последующие два сказочно процветающих десятилетия он снова увеличился более чем в три раза, до 800 миллиардов долларов в 1970 году.[1254]

Никто не мог представить себе такого экономического роста в 1930-е годы, и лишь немногие даже отдалённо представляли себе его возможность в военное время. Великая депрессия, как казалось многим, продемонстрировала, что американская экономика «созрела», что эпоха экономической экспансии закончилась и безвозвратно наступила «светская стагнация». Это предположение, перекликающееся с трепетной песней Фредерика Джексона Тернера о завершении эпохи фронтира в 1890 году, лежало в основе мышления Франклина Рузвельта со времен его первой президентской кампании в 1932 году. Это был интеллектуальный фундамент, на котором строились великие реформы «Нового курса». Она вдохновила Джона Мейнарда Кейнса на то, что для стабилизации современной экономики на высоком уровне занятости постоянно требуются компенсационные государственные расходы — новое политическое евангелие, принятое подрастающим поколением экономистов в 1930-е годы. Самый влиятельный американский кейнсианец, Элвин Х. Хансен из Гарварда, утверждал в своём трактате 1938 года «Полное восстановление или стагнация», что только массивные государственные дефициты могут поддерживать полную занятость. Однако война разрушила теории экономистов о светской стагнации. Хансен видел последствия военных действий экономики яснее, чем многие другие. Он по-прежнему отдавал предпочтение государственным расходам перед частными, но его не могла не поразить экономическая жизнеспособность, которую стимулировала война. «Теперь мы знаем, — писал он в 1944 году, — что в результате военного опыта мы достигли такого уровня техники и производительности, который ещё несколько лет назад никто не считал возможным. Все мы слишком низко оценивали свои возможности… Мы внезапно осознали этот огромный прогресс в производственном потенциале. В 1940 году мы и не подозревали, что он у нас есть».[1255]

Простые американцы разделяли чувство изумления Хансена. У них никогда не было так хорошо, и они хотели ещё лучше. Корпоративные рекламодатели, которым было нечего продавать в военное время, но которые стремились создать резервуар отложенного спроса, который можно было бы выпустить позже, подпитывали мечты населения о достатке соблазнительными образами рая для потребителей, который ждал их в конце войны. Война, таким образом, открывала окно в будущее, в котором структурные реформы уступят место подпитке двигателей экономического роста, когда политика равенства уступит место политике экспансии. Если «Новый курс» стабилизировал Америку, то война привела её в движение так, как невозможно было представить всего несколькими годами ранее. Целью «Нового курса» было достижение определенной степени безопасности для всех американцев в предположительно статичной экономике. В послевоенные годы целью, даже навязчивой идеей, американцев стало стремление к индивидуальному процветанию в условиях, казалось бы, бесконечного экономического роста.

В этих условиях единственным результатом призыва Рузвельта к созданию универсального билля об экономических правах стал другой билль о правах, гораздо более ограниченный по охвату, но имеющий мощные последствия для тех, чьих жизней он коснулся. По инициативе Американского легиона и отчасти из-за беспокойства о способности послевоенной экономики принять демобилизованных солдат, Конгресс единогласно принял знаменитый Билль о правах ветеранов, а Рузвельт подписал его в июне 1944 года. Законопроект был направлен на регулирование потока возвращающихся на рынок труда ветеранов, предлагая им профессиональную подготовку и высшее образование, а также жилищные и медицинские льготы во время учебы и низкопроцентные кредиты для покупки жилья и открытия бизнеса. Как ни странно, единственная значительная оппозиция законопроекту исходила от педагогов. «Образование — это не средство борьбы с массовой безработицей», — предупредил президент Чикагского университета Роберт Мейнард Хатчинс, презрительно добавив, что «колледжи и университеты превратятся в образовательные бродячие джунгли. А ветераны… …окажутся образовательными бродягами».[1256]

События доказали, что Хатчинс жестоко ошибался. В первые послевоенные годы в университетах страны за счет дяди Сэма обучалось более миллиона жаждущих ветеранов. В течение десяти лет около восьми миллионов воспользовались образовательными программами, предусмотренными законопроектом. Вряд ли это были бродяги. Напротив, это были высокомотивированные студенты, которые помогли превратить американские университеты из сонных цитаделей привилегий в динамичные образовательные центры. В довоенные годы колледж посещали менее 10 процентов молодых людей, в 1948 году — почти 15 процентов, а спустя два десятилетия — вдвое больше, почти треть молодых американцев.[1257] Бенефициары GI Bill изменили лицо высшего образования, резко повысили образовательный уровень и, следовательно, производительность рабочей силы, и в процессе невообразимо изменили свою собственную жизнь. Таким образом, GI Bill стал самым символичным из всех политических достижений времен Второй мировой войны. Он был направлен не на реструктуризацию экономики, а на расширение прав и возможностей отдельных людей. После 1945 года он стал своего рода форсажем для двигателей социальных изменений и восходящей мобильности, которые зажгла война, и продвинул целое поколение по восходящей кривой достижений и достатка, о которых их родители не могли и мечтать.

Обращение Рузвельта «О положении дел в стране» в 1944 году было попыткой выбить последнее «ура» из старой пластинки «Нового курса». Конгресс встретил все его предложения как мертвые по прибытии, как знал Рузвельт, но он рассчитал, что невозможная политика станет хорошей политикой в год выборов. Заглядывая в ноябрь, Рузвельт и в 1944 году добивался голосов солдат, не только горячо одобряя Билль об оплате труда, но и поддерживая так называемое федеральное голосование. Сожалея о низкой явке в 1942 году и помня о решающем перевесе, который солдаты Союза обеспечили Линкольну над Макклелланом в 1864 году, Рузвельт предложил, чтобы федеральное правительство выдало специальные открепительные бюллетени для одиннадцати миллионов военнослужащих и женщин, находящихся в 1944 году вдали от дома. Сторонники традиционных прав штатов, и без того нервничавшие из-за посягательств федерального суда на праймериз белых, были в апоплексическом восторге от перспективы дальнейшего вторжения федеральной власти в политический процесс. «Кто стоит за этим законопроектом?» риторически вопрошал на заседании Палаты представителей представитель штата Миссисипи Джон Рэнкин. Коммунисты, — злобно ответил он и расширил своё обвинение, включив в него радиоведущего Уолтера Уинчелла, «маленького кика… который назвал этот орган „Палатой предосудительных“» (потому что он выступал практически против всех реформ, предложенных Рузвельтом в военное время). В итоге Конгресс настолько ослабил законопроект о солдатском голосовании, что было выдано всего 112 000 федеральных бюллетеней.[1258]

В отличие от 1940 года, Рузвельт не скрывал своего намерения баллотироваться на переизбрание в 1944 году. Главный вопрос заключался в том, кто будет его партнером по выборам — вопрос более чем серьёзный, поскольку Рузвельт не отличался хорошим самочувствием. Один из секретарей заметил, что на вопрос о самочувствии Рузвельт теперь регулярно отвечает «прогнил» или «как черт». Медосмотр в марте 1944 года выявил высокое кровяное давление и серьёзные заболевания сердца. Даже после целого месяца отдыха в поместье Бернарда Баруха в Южной Каролине в апреле его помощники считали, что он выглядит ужасно. Под глазами у него были тёмные пятна, руки заметно дрожали, а воротник рубашки свободно болтался на шее. Один из близких друзей считал, что «он не переживет свой срок». Если бы это произошло, президентом стал бы вицепрезидент Генри Уоллес. Такая перспектива вселяла страх и отвращение в грудь боссов Демократической партии. Рузвельт в 1940 году впихнул в глотку своей партии неапологетичного либерала и непредсказуемого психа Уоллеса, и с тех пор демократические бароны не выпускали из рук его кляп. Что бы ни случилось в 1944 году, они были полны решимости убрать Уоллеса с избирательного билета.[1259] Республиканцы бесцеремонно отреклись от своего кандидата 1940 года Уэнделла Уилки (который, как оказалось, умер от сердечного приступа до дня выборов). Некоторые консерваторы, в том числе Роберт Маккормик из Chicago Tribune, умоляли генерала МакАртура баллотироваться, обещая, что на этот раз они смогут устроить победоносное повторение неудачной попытки генерала Макклеллана бросить вызов Линкольну в разгар Гражданской войны. Но когда публикация невежливых писем генерала к своему стороннику показала, что он тщеславен и, возможно, неподчинен, кандидатура МакАртура бесславно провалилась.

Тем временем звезда Томаса Э. Дьюи неуклонно росла. Бывший жесткий прокурор Манхэттена, сорокалетний Дьюи чувствовал себя обманутым в борьбе за номинацию 1940 года из-за неожиданного бума Уилки. В 1942 году, во время возрождения республиканцев, он был избран губернатором традиционно демократического оплота — Нью-Йорка. Как и Уиллки, он был интернационалистом. В отличие от Уиллки, он был методичен и щеголеват. А ещё он был из тех, кто скажет другу с похмелья: «Я же тебе говорил». Из термоса на своём столе он регулярно наливал себе ледяную воду. Некоторые считали, что она течет у него по венам. Критики высмеивали его как комически чопорную фигуру, способную щеголять в сидячем положении. Один журналист писал, что Дьюи был настолько неподвижен, что когда он выходил на сцену, чтобы выступить, «он выходил как человек, которого поставили на ролики и сильно толкнули сзади». Дьюи пользовался преимуществами сильной политической базы в родном штате Рузвельта, богатом голосами и деньгами. Но ни он, ни любой другой республиканец не мог надеяться бросить серьёзный вызов президенту, выигравшему войну, чья популярность возросла благодаря процветанию, вызванному войной. Дьюи показал себя принципиальным человеком, когда решил умолчать о потенциально взрывоопасной информации, которую ему сообщили конгрессмены-республиканцы и в строжайшей тайне подтвердил Джордж Маршалл, о том, что правительство взломало японские коды перед нападением на Перл-Харбор. Но в конце концов Дьюи был вынужден вести кампанию только по двум вопросам: здоровье Рузвельта и предполагаемое влияние коммунистов в администрации Рузвельта.[1260]

Вся предвыборная драма разворачивалась вокруг кандидатуры вице-президента от демократов. Рузвельт в разное время оказывал поддержку Уоллесу, а также руководителю Управления военной мобилизации Джеймсу Бирнсу, хотя Бирнс вызывал у либералов такие же возражения, как Уоллес у консерваторов. Будучи католиком, дважды состоявшим в браке, Бирнс также имел большие проблемы со многими этническими группами, которые составляли основу коалиции «Нового курса». Попытка выставить на выборы Уоллеса или Бирнса вызвала бы бурный политический доннибрук и даже могла бы разрушить демократическую коалицию, с таким трудом созданную в годы «Нового курса». В поисках приемлемой середины политические оперативники партии надавили на Рузвельта, чтобы тот принял кандидатуру сенатора от Миссури Гарри С. Трумэна.

Трумэн, безусловно, был человеком середины. Он был сыном средней полосы, прямолинейным, простым и гордился своей обыденностью. Ростом в пять футов восемь дюймов, он обладал подтянутым телом жокея и манерами деревенского парня, который добился успеха, но никогда не забывал о своём происхождении. Он был прямолинеен, как предложение без запятых. Его раннее детство прошло на ферме площадью шестьсот акров недалеко от Грандвью в округе Джексон, штат Миссури. Когда Гарри было шесть лет, его семья переехала в город Индепенденс. Там он окончил среднюю школу в 1901 году, и на этом его формальное образование закончилось. Как бы то ни было, «именно на ферме Гарри обрел здравый смысл», — сказала однажды его мать. «В городе он его не получил». Он недолго работал банковским клерком в Канзас-Сити, затем вернулся в Грандвью и некоторое время занимался семейной фермой, но без особого успеха. Первая мировая война предложила ему выход. Он вступил в Национальную гвардию Миссури, и его товарищи, многие из которых были католиками из Канзас-Сити, избрали его первым лейтенантом. Он командовал артиллерийской батареей в битве при Мёз-Аргонне в 1918 году и закончил войну в звании капитана. Многие солдаты относились к своему неглупому, неказистому капитану с уважением и даже симпатией. В конце концов они стали ядром его скромной политической машины.

Капитан Трумэн вернулся домой в 1919 году, открыл магазин мужской одежды в Канзас-Сити и разорился во время рецессии 1921 года. Потерпев неудачу как фермер и провал как галантерейщик, он занялся политикой. Ему помог знакомый по войне, который был племянником Томаса Дж. Пендергаста, босса демократической машины Канзас-Сити. Пендергаст поддержал Трумэна на должность «окружного судьи» — так на местном языке называется окружной контролер. При поддержке Пендергаста и его товарищей-ветеранов он был избран в 1922 году и занимал эту должность в течение следующих двенадцати лет, за исключением того момента, когда он проиграл выборы в 1924 году и провел два года, продавая членские билеты в автомобильном клубе Канзас-Сити. Пендергаст удерживал власть, участвуя во всех известных формах политической коррупции. В конце концов он разжирел на деньгах, выделенных на помощь в рамках «Нового курса», и на строительных проектах, некоторые из которых курировал судья Трумэн. «Босс Том» был осужден в 1939 году за уклонение от уплаты налогов и отбывал срок в федеральной тюрьме. При этом Трумэн сохранил свои руки чистыми. «Похоже, в округе Джексон разбогатели все, кроме меня», — прокомментировал Трумэн своей жене, когда Пендергасту было предъявлено обвинение.[1261]

В 1934 году машина Пендергаста выдвинула судью Трумэна в Сенат США, и он легко победил. Поначалу коллеги называли его «сенатором от Пендергаста», но на самом деле Трумэн не разделял богатства Пендергаста. Его собственное материальное положение было настолько скромным, что сенатор Трумэн ездил на автобусе на работу на Капитолийский холм и лечил зубы у дантиста из государственной поликлиники. В Сенате его стали называть «Гарри, который идет в ногу со временем», любимым и порядочным законодателем, на которого можно было рассчитывать, что он не станет поднимать волну. Он придерживался прямой линии «Нового курса», нарушив её только для того, чтобы преодолеть вето Рузвельта на выплату бонусов его товарищам по Первой мировой войне в 1936 году. В частном порядке он выступал против плана Рузвельта по комплектованию судов, но на публике хранил молчание.[1262]

Трумэн был переизбран в Сенат в 1940 году, несмотря на то, что в результате падения Пендергаста в предыдущем году из избирательных списков Миссури было исключено около пятидесяти тысяч «избирателей-призраков». Во время своего второго срока, возможно, потому, что теперь он был полностью свободен от руководящей роли Пендергаста, Трумэн начал формировать свою собственную политическую идентичность. В феврале 1941 года, посоветовавшись с Рузвельтом, он призвал к созданию специального сенатского комитета по расследованию программы национальной обороны. И Трумэн, и Рузвельт опасались, что Конгресс может повторить Объединенный комитет по ведению войны, который так мешал Аврааму Линкольну. Генерал Брехон Б. Сомервилл, глава Службы снабжения, с усмешкой заявил, что предложение Трумэна было «сформировано в беззаконии для политических целей». Но Рузвельт понимал, что комитет, возглавляемый надежным и безопасным Трумэном, предотвратит создание более хлопотного органа. Поэтому президент дал сенатору, которого он почти не знал, своё благословение.

Комитет Трумэна разоблачил наживу и бесхозяйственность при строительстве армейских лагерей, злоупотребления при заключении контрактов «затраты плюс» и поставку некачественных материалов для вооруженных сил — в частности, дефектное стальное покрытие, из-за которого по крайней мере один корабль Liberty Ship раскололся на две части. В процессе расследования Трумэн укрепил свою репутацию честного и честного человека. По одной из оценок, его расследования позволили сэкономить налогоплательщикам до 15 миллиардов долларов. Умерив критику в адрес администрации и избежав тем самым такого натиска со стороны Конгресса, какой пришлось выдержать Линкольну, он также заслужил благодарность Рузвельта, хотя и не полное его доверие. Как и все законодатели, за исключением немногих, Трумэн оставался неосведомленным о величайшей военной тайне — Манхэттенском проекте.[1263]

За ужином в Белом доме 11 июля Рузвельт, таким образом, согласился взять Трумэна. Сенатор был человеком, который меньше всего навредил бы партии. Трумэн, вспоминал один из них, «просто попал в слот», «Миссурийский компромисс», который, возможно, не добавит многого, но не вызовет возражений у Рузвельта и не причинит политического вреда.

Оставалось убедить Трумэна, который недавно заметил другу, что «вице-президент просто председательствует в Сенате и сидит, надеясь на похороны… У меня нет никаких амбиций, чтобы занимать подобный пост». Сам Трумэн отдавал предпочтение Бирнсу и согласился выдвинуть имя южнокаролинца на съезде в Чикаго. Но 19 июля Рузвельт позвонил Трумэну в его номер в чикагском отеле Blackstone. На звонок ответил помощник. Голос президента был настолько громким, что Трумэн мог расслышать каждое слово. «Вы уже договорились с этим парнем?» спросил Рузвельт. «Нет, — ответил помощник, — это самый непоследовательный чертов мул из Миссури, с которым я когда-либо имел дело». «Тогда скажите сенатору, что если он хочет развалить демократическую партию в разгар войны, то это его обязанность». Верный солдат партии, Трумэн неохотно согласился на выдвижение.

На следующий день, когда съезд официально ратифицировал билет, у Рузвельта случился приступ в Сан-Диего, когда он готовился наблюдать за учениями по высадке морской амфибии в Кэмп-Пендлтоне. Никто из окружения президента не был поставлен в известность. Рузвельт пришёл в себя, произнёс по радио речь о принятии его кандидатуры и поднялся на борт военно-морского судна, чтобы встретиться с МакАртуром и Нимицем на Гавайях для обсуждения стратегии окончания войны на Тихом океане. Когда месяц спустя Трумэн вместе со своим товарищем по выборам обедал на южной лужайке Белого дома, он заметил, что рука Рузвельта дрожит так сильно, что он не может налить сливки в свой кофе. Но в своей зажигательной речи 23 сентября старый мастер предвыборной кампании взбудоражил общенациональную радиоаудиторию энергичной защитой «Нового курса» и добродушным опровержением обвинений республиканцев в том, что он оставил свою собаку Фалу на Алеутском острове и отправил за ней эсминец ВМС. Фала, сказал президент, был скотти, и «его шотландская душа была в ярости» от такой необоснованной клеветы республиканцев. «С тех пор он уже не тот пес», — с насмешливой серьезностью сказал Рузвельт. «Я привык слышать злобную ложь в свой адрес», — сказал он. «Но я думаю, что имею право возмущаться и возражать против клеветнических заявлений о моей собаке». Этим ловким движением Рузвельт пресек большую часть шепотков о том, что он потерял свою физическую и умственную бодрость и политическое чутье.[1264]

В ноябре, в третий раз в истории, американские президентские выборы проходили в военное время. Как и в 1812 и 1864 годах, избиратели переизбрали главнокомандующего, хотя победа Рузвельта была наименьшей в его истории: 25,6 миллиона голосов против 22 миллионов у Дьюи, 432 против 99 в Коллегии выборщиков. Демократы получили всего двадцать мест в Палате представителей и сохранили своё большинство в Сенате со счетом 56–38. К радости Рузвельта, несколько изоляционистов потерпели поражение, включая его собственного конгрессмена Гамильтона Фиша. Однако в ходе кампании доминировали внутренние вопросы. Рузвельт победил, потому что убедительно представил себе процветающее будущее, которого американцы жаждали после войны, — будущее, полное рабочих мест, домов, машин и прочих плодов достатка. «Он обещал то, что демонстрировала реклама военного времени», — пишет историк Джон Мортон Блюм. «Он обещал то, чего, согласно опросам, хотели люди. Он обещал такое общество, в которое хотели вернуться солдаты».

Растянувшись на кровати в номере отеля в Канзас-Сити, Трумэн слушал результаты выборов, думал о будущем и доверился другу. «Он знал, — вспоминал друг, — что станет президентом Соединенных Штатов, и я думаю, что это просто напугало его до смерти».[1265]

КОМПАНИЯ Roosevelt-Truman Ticket явно извлекала выгоду из процветания военного времени. Кроме того, он стал бенефициаром благоприятных новостей с фронтов. Незадолго до дня выборов военно-морской флот разгромил японцев в последней великой морской дуэли войны в заливе Лейте, МакАртур в торжественной обстановке сошел на берег Филиппин, а первые американские войска вошли в Германию. Американцы молились за своих сыновей и возлюбленных и гордились их победами, но расстояние и цензура сговорились оградить американцев, живущих в тылу, от необходимости смотреть в лицо битве. Военно-морской флот ждал целый год, чтобы опубликовать фотографии разрушений в Перл-Харборе, и на них были видны только дымящиеся обломки, а не человеческие жертвы. Только в сентябре 1943 года, обеспокоенное ослаблением боевого духа гражданского населения, военное министерство разрешило самому популярному американскому журналу Life опубликовать первые фотографии погибших военнослужащих. «Здесь лежат три американца», — гласила надпись рядом с поразительным изображением мертвых, распростертых на песке пляжа Буна в Новой Гвинее.[1266] Но по большей части американцы дома видели на фотографиях и в фильмах солдат в образе бойких героев или исхудавших, но не сломленных воинов. Они читали в репортажах военных корреспондентов, таких как Эрни Пайл, Джон Стейнбек или Джон Херси, о молодых людях, которые были здоровыми, всеамериканскими мальчишками, мягкосердечными прислужниками для нуждающихся детей, летними солдатами, которые хотели только одного — вернуться домой, как один из них знаменито сказал Херси, «за куском черничного пирога». Но правда может быть совсем другой. «Именно в том, о чём не говорится, — размышлял позднее Стейнбек, — кроется неправда».[1267] «Какую войну, по мнению мирных жителей, мы вели?» — спросил один корреспондент после войны. «Мы хладнокровно расстреливали пленных, уничтожали госпитали, обстреливали спасательные шлюпки, убивали или плохо обращались с мирными жителями, добивали вражеских раненых, бросали умирающих в яму вместе с мертвыми, а на Тихом океане варили плоть с вражеских черепов, чтобы сделать украшения для стола возлюбленных, или вырезали из их костей открывалки для писем».[1268]

О самом большом ужасе войны — гитлеровской кампании геноцида против евреев Европы — американцы тоже мало что понимали. Они знали некоторые факты, но факты не обязательно означали понимание, особенно для народа, столь милосердно укрытого от самых суровых страданий войны. В августе 1942 года Герхарт Ригнер, представитель Всемирного еврейского конгресса, сообщил американским чиновникам в Швейцарии, что Германия начала массовое уничтожение евреев на территориях, находящихся под контролем нацистов. Американцы отнеслись к этому скептически, помня о зверствах, которые британские пропагандисты фабриковали во время Первой мировой войны. Тем не менее они направили сообщение Ригнера в Вашингтон, отметив, что оно имеет «признаки военного слуха, навеянного страхом». Но вскоре поступили новые доказательства, и 8 декабря 1942 года Рузвельт созвал американских еврейских лидеров в Белый дом и мрачно сообщил им, что у правительства теперь есть «доказательства, подтверждающие ужасы, о которых вы говорили». Никто ещё не понимал, до какой степени систематически происходили убийства в специально построенных лагерях смерти. Но теперь было ясно, что перед Вашингтоном стоит вопрос не о предоставлении убежища беженцам, а о спасении заключенных, запертых в машине смерти. Как осуществить спасение? Для страны, которая ещё не высадила ни одного солдата на европейском континенте, вариантов было немного. Рузвельт все же убедил Черчилля и Сталина присоединиться к нему в заявлении от 17 декабря 1942 года о том, что союзники намерены по окончании войны судить «военных преступников» в официальных судах по закону — это истоки послевоенных трибуналов, созванных в Нюрнберге и Токио.[1269]

Американские еврейские группы публиковали то, что знали, а основная пресса сообщала скудные новости о Холокосте. Правительство тем временем искало эффективную политику. В апреле 1943 года Рузвельт созвал на Бермудских островах Конференцию по делам беженцев, но она провалилась из-за отказа Великобритании даже обсуждать Палестину в качестве места назначения для евреев, которые могли бы каким-то образом вырваться из рук нацистов. Несколько месяцев спустя неспокойный сателлит Германии — Румыния — вновь заговорил о выкупе семидесяти тысяч румынских евреев, но поскольку предполагалось, что местом их назначения будет Палестина, Государственный департамент уступил пожеланиям Великобритании и тихо похоронил румынское предложение. Когда чиновники казначейства узнали, наконец, о явно преднамеренном препятствии со стороны Госдепартамента, они составили доклад для своего шефа, единственного еврея в кабинете Генри Моргентау. Его название кричало о возмущении: «Доклад секретарю о попустительстве этого правительства убийству евреев». Он был датирован 10 января 1944 года. К тому времени миллионы европейских евреев уже погибли.

По настоянию Моргентау 22 января Рузвельт учредил Совет по делам беженцев (War Refugee Board, WRB), получив инструкции делать все, что в его силах, но не надеясь, что он сможет сделать многое. Восемь месяцев спустя Совет доставил 982 беженца, большинство из которых были евреями, сумевшими пробраться в оккупированную Италию, в лагерь беженцев близ Освего, штат Нью-Йорк. Журналист И. Ф. Стоун назвал это «своего рода символической платой за порядочность, выгодным процветанием гуманизма».[1270]

Вскоре появились возможности для ещё большего расцвета. В марте 1944 года Гитлер оккупировал Венгрию — ещё один сателлит, ставший беспокойным из-за того, что ход войны повернулся против его немецкого союзника, и дом для самой большой нетронутой еврейской общины в Европе, около 750 000 душ.

Оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман вскоре прибыл в Будапешт, чтобы применить к венгерским евреям «Окончательное решение». В то время как Эйхман приказал начать массовые депортации в Освенцим, ВРБ отправил в Венгрию Рауля Валленберга под шведским дипломатическим прикрытием. С помощью подкупа и смелости он спас тысячи евреев. WRB также организовала выпуск листовок с угрозой судебного преследования Эйхмана и его сообщников за военные преступления и побудила нью-йоркского кардинала Фрэнсиса Спеллмана записать радиопередачу, напоминающую венграм-католикам, что преследование евреев «прямо противоречит» церковной доктрине. Эйхман предложил прекратить депортации и обменять до ста тысяч евреев на десять тысяч грузовиков, которые, как он обещал, будут использоваться только на восточном фронте. Советы заподозрили, вероятно, правильно, что это была уловка одиннадцатого часа, чтобы расколоть Большой союз и подготовить почву для сепаратного мира на западе. Сделка провалилась, но в целом инициативы ВРБ в Венгрии, возможно, спасли от газовых камер около двухсот тысяч евреев.

В разгар венгерских депортаций двое заключенных чудом спаслись из Освенцима и принесли на Запад одно из первых свидетельств, раскрывающих ошеломляющие масштабы и хладнокровную эффективность Холокоста. Даже с этими свидетельствами в его масштабы невозможно было поверить. Тем не менее WRB представила помощнику военного министра Макклою рекомендацию о том, что лагерь смерти Освенцим должен быть выведен из строя бомбами, даже если бомбы убьют часть еврейских заключенных. Макклой отверг эту идею. Атака на Освенцим, сказал он WRB, «может быть осуществлена только путем отвлечения значительной воздушной поддержки, необходимой для успеха наших сил, участвующих сейчас в решающих операциях в других местах». В более позднем послании Макклой ввел в заблуждение, добавив, что «цель находится за пределами максимальной дальности действия средних бомбардировщиков, пикирующих бомбардировщиков и истребителей, находящихся в Великобритании, Франции или Италии. Использование тяжелой бомбардировки с британских баз потребовало бы пролета без сопровождения около 2000 миль над вражеской территорией».[1271]

На самом деле американские тяжелые бомбардировщики, сопровождаемые дальними P–51 Mustang, уже несколько раз атаковали окрестности Освенцима. Два соображения могут помочь объяснить очевидно бессердечное решение Макклоя. Во-первых, запрос на WRB поступил как раз в тот момент, когда прорыв в Нормандии сулил заманчивую перспективу того, что война закончится через несколько месяцев, возможно, недель. Макклой вполне мог прийти к выводу, что спасение через победу более вероятно, чем спасение через единичные действия в глубине Польши.

Но второй фактор, возможно, сыграл не меньшую роль: Неспособность Макклоя, которую разделяли многие его соотечественники, представить себе всю грандиозность Холокоста. В декабре 1944 года Макклой сказал А. Леону Кобовицки, сотруднику Всемирного еврейского конгресса: «Мы одни. Скажите мне правду. Вы действительно верите, что все эти ужасные вещи произошли?». Даже тогда, вспоминал Кобовицки, «он не мог осознать ужас разрушений».[1272]

Не могли этого сделать и другие. Летом 1943 года судья Верховного суда Феликс Франкфуртер, вероятно, самый выдающийся американский еврей и преданный сионист, отправился в польское посольство в Вашингтоне, чтобы встретиться с польским социалистом Яном Карским, ещё одним беглецом из лагеря смерти. Когда Карский закончил рассказывать о том, что он видел в Белжеце, Франкфуртер в течение десяти минут ходил в мрачном молчании. «Я не могу вам поверить», — сказал он наконец Карскому. «Феликс, вы не можете сказать этому человеку в лицо, что он лжет», — вмешался польский посол. «Я не говорил, что этот молодой человек лжет», — ответил Франкфуртер. «Я сказал, что не могу ему поверить. В этом есть разница». Франкфуртер вытянул обе руки и замахал ладонями. «Нет, нет», — сказал он и вышел.[1273]

Американцам повезло в войне, необычайно повезло в мире, который обрушил невыразимые кары на многие миллионы других людей. Но удача может быть отцом невинности, а мир, который создавала война, не был местом для невинных, независимо от того, какую часть его они, казалось, могли унаследовать.

22. Эндшпиль

Я… пришёл к выводу, что продолжение войны может означать только гибель для нации.

— Японский император Хирохито, 9 августа 1945 г.

Утром 20 января 1945 года Франклин Рузвельт впервые за четыре месяца вставил свои больные ноги в тяжелые стальные скобы. Его на колесах доставили к южному портику Белого дома, он с трудом поднялся с кресла с помощью своего сына Джеймса и ухватился за пюпитр, чтобы произнести свою четвертую инаугурационную речь, самую короткую в американской истории — всего 573 слова. «Мы поняли, что должны жить как люди, а не как страусы», — сказал он. «Мы не сможем добиться прочного мира, если будем подходить к нему с подозрением и недоверием — или со страхом». Перфектная церемония завершилась в считанные минуты. Когда президент удалялся, наблюдатели отмечали его бледность и исхудалость. С предыдущего лета он похудел почти на двадцать пять фунтов. Джеймс откровенно сказал ему, что он выглядит как черт. Когда президентская партия вернулась в Белый дом, Рузвельт усадил сына за стол, чтобы рассказать о своём завещании и о похоронных инструкциях, которые он положил в сейф Белого дома. Он не стал рассказывать, что десятью месяцами ранее кардиолог Говард Г. Бруенн поставил ему диагноз «гипертония, гипертоническая болезнь сердца и недостаточность левого желудочка». Говоря простым языком, Бруенн охарактеризовал здоровье президента как «ужасное». Но, как и в случае с параличом, Рузвельт делал все возможное, чтобы не замечать своего сердечнососудистого заболевания. Хотя Бруенн убеждал его сократить рабочий день до нескольких часов, президент скрывал от окружающих тяжесть своего состояния, не задавал вопросов своему врачу и старался вести себя на публике так, как будто в его жизни ничего не изменилось.[1274]

Через два дня после инаугурации Рузвельт отправился в подвал Бюро гравировки и печати, расположенный всего в нескольких кварталах от Белого дома. На подземной ветке, построенной для того, чтобы бюро могло тайно перевозить только что отпечатанные деньги, его ждал специально оборудованный вагон президента — «Фердинанд Магеллан», 140-тонный бронированный пульмановский вагон, оснащенный трехдюймовыми окнами из пуленепробиваемого стекла, водонепроницаемыми дверями и тремя аварийными люками, приспособленными для подводных лодок. Фердинанд Магеллан с грохотом отчалил, доставив президента в Норфолк, штат Вирджиния. Там он сел на тяжелый крейсер USS Quincy и взял курс на средиземноморский остров Мальта, где 2 февраля встретился с Черчиллем. Двум лидерам предстоял семичасовой перелет в Ялту, в советский Крым, где их ждал Сталин. По словам Рузвельта, во время морского путешествия он спал по десять часов в сутки, но все равно не чувствовал себя отдохнувшим.

Мальта — это не Каир, который был полноценным англо-американским плацдармом для исторической встречи трех держав, последовавшей в Тегеране. Рузвельт пробыл на острове менее двадцати четырех часов, осмотрел несколько достопримечательностей и провел мало времени с Черчиллем. Отсутствие подготовки к предстоящей встрече со Сталиным вызвало беспокойство у министра иностранных дел Великобритании Энтони Идена. «Мы собираемся на решающую конференцию, — жаловался он Гарри Хопкинсу на Мальте, — и до сих пор не договорились ни о том, что будем обсуждать, ни о том, как вести дела с Медведем, который наверняка знает своё мнение».[1275]

2 февраля в сопровождении истребителей та же «священная корова», что везла президента в Тегеран, доставила Рузвельта с Мальты на аэродром в Саках, на черноморском полуострове Крым. Под тремя палатками на краю посадочной площадки русские устроили приветственный обед из горячего чая, копченой осетрины, икры и чёрного хлеба. Рузвельт пересел в автомобиль; через пять часов и восемьдесят миль убогой дороги он наконец добрался до заброшенного царского курорта Ливадийского дворца, расположенного неподалёку от Ялты, где состоялась вторая и последняя в военное время встреча Большой тройки партнеров по Великому союзу. Лорд Моран, врач Черчилля, внимательно наблюдал за Рузвельтом. «На взгляд врача, — отметил Моран, — президент выглядит очень больным человеком…Я даю ему всего несколько месяцев жизни».[1276]

На повестке дня в Ялте доминировали четыре вопроса: порядок голосования и правила членства в Организации Объединенных Наций, новой международной организации, одобренной в общих чертах в Думбартон-Оукс в Вашингтоне осенью 1944 года; судьба Восточной Европы, в частности Польши; отношение к побежденной Германии; участие СССР в войне против Японии. Все эти вопросы «большая тройка» затронула в Тегеране, чуть более года назад. Тогда речь шла в основном о военных вопросах. В Ялте, за частичным исключением вступления СССР в азиатскую войну, обсуждение будет касаться в основном политических вопросов. Если Тегеран во многом был репетицией Ялты, то Ялта, в свою очередь, заложила основу для зарождения международного режима, который стал известен как холодная война.

Рузвельт начал работу в Ялте так же, как и в Тегеране, встретившись со Сталиным для личной беседы перед первым пленарным заседанием конференции 4 февраля. Все ещё надеясь завоевать доверие Сталина и склонить Советский Союз к совместной роли в послевоенном мире, он снова постарался быть вкрадчивым по отношению к советскому диктатору. Как и в предыдущий раз, этот гамбит заставил президента сказать несколько удивительных вещей; однако это оказалось недостаточным мотивом для того, чтобы он заговорил о некоторых других вещах, в частности о Манхэттенском проекте.

Во время перелета с аэродрома в Саках, отметил Рузвельт, он был поражен разрушениями, которые немцы произвели в Крыму. Видя эти разрушения, он стал «более кровожадным по отношению к немцам, чем был год назад», — объявил Рузвельт. Он «надеялся, что маршал Сталин снова поднимет тост за расстрел 50 000 офицеров германской армии».[1277] Сталин ответил, что разруха на Украине ещё хуже. Затем, как и в Тегеране, последовал обмен мнениями о слабости французов и самодовольных заблуждениях Де Голля. Рузвельт незаслуженно добавил несколько колкостей в адрес британцев — «своеобразного народа», как он их назвал. Затем настало время перейти в главный зал заседаний. Рузвельт не упоминал Сталину о проекте атомной бомбы, да и не собирался упоминать.

Сталин сразу же задал тон обсуждениям недели. Он был уверен в себе, напорист, требователен, язвителен. Иногда он нетерпеливо вышагивал за своим креслом, пока говорил. Что касается Рузвельта, то Иден находил его «расплывчатым, свободным и неэффективным».[1278] В военном отношении у Сталина были все козыри. Красная армия захватила Румынию, Болгарию, Венгрию, Польшу и Восточную Пруссию и с боями подошла к Берлину на расстояние нескольких миль. Западные союзники, тем временем, ещё не перешли Рейн. Они едва оправились от Арденнского контрнаступления — и то лишь с помощью, как заметил Сталин, ускоренного советского зимнего наступления, которое не позволило Гитлеру усилить свои войска в «Дуге».

Теперь Сталин стремился воплотить своё с таким трудом завоеванное военное преимущество в постоянные политические успехи. Здесь, как и на протяжении всей войны, отмечал позже Бернард Монтгомери, «Сталин почти не допускал ошибок; у него была четкая политическая стратегия, и он неустанно проводил её в жизнь».[1279] Тема Организации Объединенных Наций была наименее сложной из всех тем, стоявших на столе в Ялте, хотя и не без трудностей. Сталин добивался однодержавного вето в Совете Безопасности ООН, что было вполне разумным требованием, и двух дополнительных советских голосов в Генеральной Ассамблее для советских республик Украины и Белой России, соответственно, — прозрачно неразумная попытка набиваться в Ассамблею в пользу СССР. Стремясь угодить, Рузвельт с готовностью удовлетворил первое советское требование, но лишь с неохотой — второе.

В отношении Польши Сталин был непреклонен. В Тегеране Рузвельт заявил, что не возражает против смещения польского государства на запад, уступив Советскому Союзу большую часть восточной Польши и передвинув западную границу Польши на линию рек Одер и Нейсе. Но теперь Сталин хотел большего — не большей территории, а более жесткого политического контроля над послевоенным польским правительством. Для русских, говорил Сталин, Польша «была вопросом чести и безопасности», даже «вопросом жизни и смерти».

С лета 1944 года русские спонсировали временное польское правительство, в котором преобладали коммунисты и которое временно находилось в восточном польском городе Люблине. «Люблинские поляки» боролись за признание в качестве законного правительства освобожденной Польши с «лондонскими поляками», конкурирующим правительством в изгнании, проживавшим в британской столице и пользовавшимся, пусть и неохотно, поддержкой англичан и американцев. Именно для уничтожения элементов, связанных с лондонскими поляками, Сталин в 1940 году приказал уничтожить тысячи пленных офицеров польской армии в оккупированном советскими войсками Катынском лесу под Смоленском, а затем в 1944 году приказал Красной армии задержаться на берегах Вислы, чтобы немцы могли кроваво подавить Варшавское восстание. Теперь люблинские поляки, говорил Сталин, поддерживали в Польше упорядоченное гражданское правительство, в то время как лондонские поляки разжигали вооруженное сопротивление Красной армии. Партизаны, поддерживаемые лондонскими поляками, по его обвинению, убили более двухсот советских солдат. «Мы хотим спокойствия в нашем тылу», — сказал Сталин. «Мы будем поддерживать то правительство, которое обеспечит нам спокойствие в тылу… Когда я сравниваю то, что сделали агенты люблинского правительства, и то, что сделали агенты лондонского правительства, я вижу, что первые — хорошие, а вторые — плохие».[1280]

Как и в Тегеране, у Рузвельта не было ни желания, ни средств бросить вызов советской гегемонии в Восточной Европе, но ему требовалось политическое прикрытие для молчаливого согласия с советским свершившимся фактом. Соединенные Штаты были «дальше от Польши, чем кто-либо другой здесь», — сказал Рузвельт. Тем не менее, продолжил Рузвельт, поляки были «ссорящимися людьми», где бы они ни находились, и поэтому он «чувствовал, что для него в Соединенных Штатах очень важно, чтобы для шести миллионов поляков был сделан какой-то жест, указывающий на то, что Соединенные Штаты в какой-то мере участвуют в вопросе о свободе выборов» для определения постоянного правительства Польши. Он подчеркнул, однако, «что это лишь вопрос слов и деталей». В личной записке он заверил Сталина, что «Соединенные Штаты никогда не окажут поддержку какому-либо временному правительству в Польше, которое было бы несовместимо с вашими интересами». В результате была принята Декларация об освобожденной Европе. Она обязывала подписавшие её стороны «организовать и провести свободные выборы» в освобожденных странах, стремясь к созданию правительств, «широко представляющих все демократические элементы». Это были пустые слова, как хорошо знал Рузвельт. «Господин президент, эта декларация настолько эластична, что русские могут растянуть её на весь путь от Ялты до Вашингтона, ни разу технически не нарушив её», — сказал начальник штаба Рузвельта адмирал Уильям Лихи, когда увидел проект декларации. «Я знаю, Билл, я знаю это», — сказал Рузвельт. «Но это лучшее, что я могу сделать для Польши в данный момент». И это было так — если только Рузвельт не был готов приказать Эйзенхауэру пройти с боями через всю Германию, взять на себя Красную армию и под дулами автоматов вытеснить её из Польши. На этом этапе войны в Европе политические решения могли не более чем подтвердить военные реалии. В частности, в этом отношении Ялта была лишь постскриптумом к Тегерану.[1281]

Далее «большая тройка» перешла к вопросу о Германии. Сталин хотел знать, «придерживаются ли по-прежнему президент или премьер-министр принципа расчленения», как они заявили в Тегеране. Он также хотел обсудить вопрос о репарациях. Сталину не было известно, что эти вопросы уже несколько месяцев были предметом спорных и неразрешимых дебатов внутри правительства Рузвельта, а также между англичанами и американцами.

В сентябре 1944 года министр финансов Моргентау представил на англоамериканской конференции в Квебеке радикальный план деиндустриализации Рура и Саара и разделения Германии на два или более пасторальных государства. Государственный секретарь Халл был в ужасе от этого «плана слепой мести». Разрушение немецкой экономики, считал Халл, разрушит экономику всей Европы. Он считал план Моргентау «катаклизмом», «трагедией для всех заинтересованных сторон», именно таким карфагенским миром, который разрушил межвоенную международную экономику и породил в Германии жажду мести, которой воспользовался Гитлер. Генри Стимсон предупреждал Рузвельта: «Невозможно представить себе, что от целой нации в семьдесят миллионов человек… можно силой потребовать отказаться от всех прежних методов жизни, свести их к крестьянскому уровню, оставив практически полный контроль над промышленностью и наукой другим народам». Черчилль поначалу согласился с этой оценкой. Когда Моргентау представил свой план в Квебеке, Черчилль выплеснул «весь поток своей риторики, сарказма и насилия». По его словам, экономически неполноценная Германия потянет за собой всю Европу. Черчилль заявил, что он приехал в Квебек не для того, чтобы обсуждать приковывание Англии к телу мертвого немца. Но после упорных возражений Энтони Идена премьер-министр сдался, возможно, успокоенный намеками министра финансов на то, что только согласие Великобритании на план Моргентау обеспечит одобрение казначейством послевоенных кредитов для Британии. 15 сентября, сидя за столом в Цитадели в Квебеке, Рузвельт и Черчилль поставили свои инициалы под соглашением «о ликвидации военной промышленности в Руре и Сааре» и «преобразовании Германии в страну, преимущественно сельскохозяйственную и пасторальную по своему характеру».

Однако, вернувшись в Вашингтон после конференции в Квебеке, Халл и Стимсон отказались принять план Моргентау в качестве окончательной политики. Они завалили Рузвельта меморандумами с несогласием. Вскоре Халл пришёл к выводу, что Рузвельт «не осознал, в какой степени… он взял на себя обязательства в Квебеке». Когда 3 октября за обедом Стимсон внимательно прочитал президенту вслух Квебекское соглашение, Рузвельт «был откровенно ошеломлен этим и сказал, что не понимает, как он мог поставить свои инициалы; очевидно, он сделал это без особых раздумий». После этого президент отказался от плана Моргентау. Он заявил: «Мне не нравится составлять подробные планы для страны, которую мы ещё не оккупировали». Таким образом, он прибыл в Ялту без американского плана.[1282]

Сталин не страдал от такого раздвоения сознания, растерянности или явной рассеянности. Он говорил, что немцы восстановятся, если не будут приняты решительные меры по их сдерживанию. «Дайте им двенадцать-пятнадцать лет, и они снова встанут на ноги», — предсказывал он маршалу Тито. Соответственно, Сталин хотел не только расчленить Германию, но и потребовать от завоеванного рейха больших репараций. Он предложил лишить Германию промышленного оборудования на сумму не менее 10 миллиардов долларов для отправки в Советский Союз, а такую же сумму выделить другим жертвам нацистской агрессии. Западные союзники отказались. Черчилль назвал советские требования нереалистичными. Хотя Рузвельт «считал, что разделение Германии на пять или семь государств — это хорошая идея», он пытался перевести разговор на тему зон оккупации, что гораздо короче постоянного раздела. Временами он пытался отклонить разговор ещё дальше, однажды рассказав бессвязную и недоуменную историю о еврее и итальянце, которые были членами Ку-клукс-клана в маленьком южном городке, но «считались нормальными, поскольку все в общине их знали». В конце концов, эта тактика похоронила тему постоянного раздела. Что касается репараций, то, хотя американцы в принципе согласились с советским предложением о передаче 10 миллиардов долларов, факт оставался фактом: именно британцы и американцы будут контролировать промышленный центр западной Германии и впоследствии смогут предоставлять или отказывать в репарациях по своему усмотрению. Сталин подчеркнул «неудовлетворительный характер вопроса о репарациях на конференции», но на данный момент этот вопрос был исчерпан. Рузвельт все же сказал, что «не верит, что американские войска останутся в Европе более чем на два года», подтолкнув Сталина к мысли, что ему остается только тянуть время, чтобы распорядиться событиями в послевоенной Европе по своему усмотрению.[1283]

Наиболее конкретные — и одни из самых противоречивых — соглашения, достигнутые в Ялте, касались вступления СССР в войну против Японии. Рузвельт сказал Сталину, что он «надеется, что не будет необходимости вторгаться на Японские острова». Чтобы избежать этого кровавого дела, ему нужна была советская помощь. Советское объявление войны Японии шокировало бы японцев, заставив их признать безнадежность своего дела, позволило бы Красной армии сковать крупные японские силы в Маньчжурии, предоставило бы Соединенным Штатам сибирские базы для бомбардировок Японии — и, по частным расчетам Рузвельта, удержало бы русских от новых злоключений в Европе, пока американцы вели бы финишную битву в Азии.

Сталин ответил, что «ему будет трудно… объяснить советскому народу, почему Россия вступает в войну против Японии… страны, с которой у него не было больших проблем». Но, добавил он бесстрастно, если будут выполнены определенные «политические условия, народ поймет… и объяснить решение будет гораздо легче». В частности, он хотел аннексировать Курильские острова, просил гарантий, что послевоенное урегулирование не нарушит статус просоветской Монгольской Народной Республики, и требовал восстановить потери России в войне 1904 года с Японией — южный остров Сахалин, порты Дайрен и Порт-Артур, контроль над Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской железными дорогами, «при том понимании, что Китай должен продолжать обладать полным суверенитетом в Маньчжурии».

Это были значительные требования, и в основном за счет Китая. Рузвельт согласился на все, показав, насколько сильно он стал рассматривать Китай в качестве государства-клиента Америки. В обмен на обещание Сталина объявить войну Японии в течение двух-трех месяцев после капитуляции Германии Рузвельт обязался «проинформировать» Чана об этих договоренностях в соответствующее время. Когда это произойдет, оставалось неясным. Это будет не скоро. Обещанная переброска двадцати пяти советских дивизий в Восточную Сибирь должна быть осуществлена в тайне, а «одна из трудностей в разговоре с китайцами, — сказал Рузвельт Сталину, — заключается в том, что все сказанное им становится известно всему миру через двадцать четыре часа». Рузвельт также не сразу проинформировал Черчилля об условиях этого соглашения.[1284]

Рузвельт покинул Ялту 11 февраля. В качестве постскриптума к безрезультатным препирательствам «большой тройки» и напоминания о глобальных потрясениях, вызванных войной, Рузвельт вернулся на судно «Куинси», пришвартованное у озера Грейт-Биттер в Суэцком канале, для кратких переговоров с тремя королями: Ибн Саудом из Саудовской Аравии, Фаруком из Египта и Хайле Селассие из Эфиопии. Черчилль был потрясен неожиданным заявлением Рузвельта в последний день Ялтинской конференции о том, что он собирается вмешаться в сложный клубок ближневосточных дел, традиционно являвшихся прерогативой Великобритании. В итоге королевские визиты Рузвельта в Суэц оказались не более убедительными, чем переговоры в Крыму. Беседа с ибн Саудом, как записал Гарри Хопкинс, «была короткой и по существу». Спросил Рузвельт, позволит ли ибн Сауд впустить в Палестину больше еврейских беженцев? «Нет», — ответил Ибн Сауд и добавил, что арабы возьмут в руки оружие, чтобы предотвратить дальнейшую еврейскую иммиграцию в Палестину.[1285]

1 марта Рузвельт выступил на совместном заседании Конгресса с докладом о Ялтинской встрече. Весьма необычно упомянув о своей инвалидности, он начал своё выступление с того, что попросил прощения у слушателей за то, что обращается к ним в сидячем положении. «Мне гораздо легче, когда не приходится носить около десяти фунтов стали на ногах», — объяснил президент. Затем он произнёс обрывочную, невнятную речь, изобилующую фразами, которые один из близких соратников назвал «совершенно неуместными, а некоторые из них почти граничили с нелепостью». Временами он произносил слова невнятно, а его руки дрожали. Он много говорил о перспективах свободных выборов в Польше и о Декларации об освобожденной Европе. Он превозносил договоренности об Организации Объединенных Наций, которая должна впервые собраться в СанФранциско 25 апреля. Он не упомянул о своей сделке со Сталиным по поводу вступления СССР в войну против Японии. Он также не упомянул о своём согласии на требование Сталина о двух дополнительных советских голосах в Генеральной Ассамблее ООН. Тем не менее, слухи об этой странной уступке быстро просочились, придав убедительность распространившимся вскоре подозрениям, что Рузвельт привёз из Крыма ящик Пандоры, полный «ялтинских секретов», которые ставили под угрозу интересы Соединенных Штатов.[1286]

Споры вокруг Ялтинской конференции не утихали и в послевоенные годы, когда утверждалось, что Рузвельт, больной и психически неполноценный, возможно, введенный в заблуждение интригами прокоммунистических советников, бездумно поклонился Сталину, заключил закулисные сделки, предал Польшу, отдал Восточную Европу в руки СССР и продал Чан Кайши, открыв дверь для возможного захвата власти коммунистами в Китае. Все эти обвинения были сильно преувеличены. Если Ялта и представляла собой американскую дипломатическую неудачу, то она объяснялась не слабостью ума и тела Франклина Рузвельта в феврале 1945 года, и уж точно не махинациями якобы подрывных помощников, а закономерностью более чем пятилетней войны, которая оставила американскому президенту мало вариантов. «Я не говорил, что результат был хорошим, — признался Рузвельт одному из помощников, — я сказал, что это лучшее, что я мог сделать».[1287]

Президент, несомненно, был болен в Ялте, но он не сделал там ничего такого, чего бы он не заявил о своей готовности сделать в Тегеране, когда он полностью владел своими способностями, и не сделал ничего иного, чем мог бы сделать любой американский лидер на данном этапе. Его сокрытие информации о голосовании в Организации Объединенных Наций было прискорбным, но по-человечески понятным, учитывая его смущение по этому поводу, и в любом случае по существу не имело значения. Возможно, он неверно оценил свою способность откровенно говорить с американским народом о советском господстве в Восточной Европе, но, несомненно, правильно рассудил, что Соединенные Штаты не могут ничего с этим поделать. Что касается Германии, то его уловки позволили избежать официального раздела и отложили вопрос о репарациях для обсуждения в другой, предположительно более благоприятный день. В Китае режим Чана уже настолько прогнил, что его было не спасти. Ничто из обещанного в Ялте не способствовало его окончательному краху.

Что касается вступления СССР в войну против Японии, то Рузвельт преследовал две цели. Он хотел связать русским руки в Европе, отвлекая хотя бы часть их внимания на Азию сразу после капитуляции Германии. Что касается самой Азии, то главнокомандующий следовал лучшим советам своих старших военных советников, стремясь любыми средствами избавить американские войска от дальнейшего кровопролития во все более жестокой войне на Тихом океане. По оценкам Объединенного комитета начальников штабов, объявление войны Советским Союзом может сократить сроки боевых действий на год или более и тем самым предотвратить страшное вторжение в саму Японию. Атомная бомба, все ещё не испытанная, все ещё не изготовленная, её возможные тактические эффекты неизвестны, а её потенциальное стратегическое воздействие все ещё предположительно, почти не фигурировала в этих расчетах.[1288]

20 марта Рузвельт провел свою последнюю пресс-конференцию в Белом доме. Он выглядел бодрым, но для того, чтобы держать руку достаточно уверенно, чтобы зажечь сигарету, ему пришлось засунуть локоть в частично закрытый ящик стола. Посетители в последние дни марта заметили, что он повторяется, невольно рассказывая одни и те же длинные анекдоты одним и тем же слушателям по одному и тому же поводу. Доктор Бруенн посоветовал полный покой. 29 марта судно «Фердинанд Магеллан» доставило Рузвельта в его убежище в Уорм-Спрингс, штат Джорджия. Когда сотрудники Секретной службы пересаживали его в автомобиль на железнодорожной платформе в Уорм-Спрингс, он сильно хромал, а наблюдатели задыхались, когда голова президента странно покачивалась. 12 апреля Рузвельт проснулся с жалобами на головную боль, но продолжил работу за своим импровизированным столом в «Маленьком Белом доме» в Уорм-Спрингс. Вскоре после часа дня он рывком провел рукой по лбу и упал вперёд, потеряв сознание. В 15:35 доктор Бруэнн констатировал его смерть от кровоизлияния в мозг. У его смертного одра лежала Люси Мерсер, возлюбленная, которую он обещал бросить двадцать семь лет назад.

Менее чем через четыре часа, стоя в зале заседаний кабинета министров Белого дома под портретом Вудро Вильсона, Гарри С. Трумэн положил руку на недорогую Библию Гидеона и принёс президентскую присягу. «Во всей истории было мало людей, равных тому, на чье место я ступаю», — сказал он на следующий день. «Молю Бога, чтобы я смог справиться с этой задачей». В Грандвью, штат Миссури, мать Трумэна сказала журналистам: «У Гарри все получится».[1289]

Пока американцы оплакивали своего павшего лидера, итальянские партизаны 28 апреля застрелили Бенито Муссолини и бросили его тело на площади Лорето в Милане. После того как несколько женщин присели на корточки над мертвым дуче и подняли свои юбки, чтобы помочиться ему в лицо, толпа повесила его за пятки. На следующий день немецкие войска в Италии капитулировали после секретных переговоров, в которых Советский Союз не участвовал. Это вызвало горький обмен мнениями между Сталиным и умирающим Рузвельтом. «Немцы на Западном фронте фактически прекратили войну против Великобритании и Америки», — писал Сталин. «В то же время они продолжают войну против России, союзницы Великобритании и США». В свою очередь, в предпоследнем общении со Сталиным Рузвельт ответил, что испытывает «горькую обиду на ваших информаторов, кем бы они ни были, за столь гнусное искажение моих действий» на переговорах о капитуляции Италии, хотя и не предложил убедительного объяснения, почему он исключил Советы. «Это было бы одной из величайших трагедий истории, — заключил Рузвельт, — если бы в самый момент победы… такое недоверие нанесло ущерб всему начинанию после колоссальных потерь жизни, материальных средств и сокровищ».[1290]

Через два дня после смерти Муссолини в своём бункере, расположенном в пятидесяти пяти футах под центром Берлина, Адольф Гитлер прижал пистолет к голове и нажал на спусковой крючок. Войска Красной армии тем временем пробирались через обугленные руины наверху, ведя адскую уличную битву за нацистскую столицу. Всего через неделю после самоубийства фюрера адмирал Карл Дёниц, избранный Гитлером преемник на посту главы тысячелетнего рейха, хитрый моряк, едва не выигравший битву за Атлантику в 1942 году, объявил о безоговорочной капитуляции Германии. 7 мая 1945 года Дёниц приказал всем немецким частям прекратить боевые действия в 23:01 следующего дня. Война в Европе была окончена.

Война на Тихом океане таковой не являлась.

ВОЙНА НА ТИХОМ ОКЕАНЕ была параллельной войной, которая велась одновременно с конфликтом в Европе, но почти никогда не касалась его напрямую. Это было справедливо как для стран Оси, так и для союзников. После 1941 года Германия и Япония не предприняли ни одной совместной дипломатической инициативы, не сделали ни малейшего жеста в сторону экономического сотрудничества, не провели и даже не обсуждали ни одной совместной военной или военно-морской операции. Со стороны союзников война на Тихом океане была почти исключительно американским делом, которое велось из Вашингтона и практически не затрагивало Лондон или Москву. Для Вашингтона война с Японией была «другой войной», которую более искусная дипломатия в 1940–41 годах могла бы отложить или даже избежать, и которая всегда была подчинена главной цели — победе над Гитлером. Довоенное американское планирование предусматривало только оборонительные действия на Тихом океане. Но подстрекательская атака на Перл-Харбор, затем сказочная удача на Мидуэе и с трудом достигнутый успех на Гуадалканале, не говоря уже об огромном потоке пушек и кораблей с американских заводов, в конечном итоге сформировали стержень, на котором адмирал Кинг отказался от предполагаемых удерживающих действий против Японии и перешел в наступление.

В конце 1943 года американцы атакой на Тараву на островах Гилберта взломали внешний оборонительный панцирь Японии. В феврале 1944 года они расширили эту трещину, захватив Кваджелейн и Эниветок на Маршалловых островах и уничтожив воздушной бомбардировкой главную японскую базу Трук на Каролинских островах. По мере того как все больше военных машин сходило с американских конвейеров и все больше людей выходило из тренировочных лагерей, Соединенные Штаты в 1944 году были готовы не только начать «Оверлорд» в Европе, но и одновременно предпринять две различные наступательные операции на огромных пространствах Тихого океана.

Война на Тихом океане была войной расстояний, расстояний, измеряемых как культурно, так и географически. Каждый участник войны, как Япония, так и Соединенные Штаты, видел своего противника через искажающую линзу, сложенную из исторически накопленных слоев невежества, высокомерия, предрассудков и ненависти. Японо-американская война была расовой войной, не имевшей аналогов на западноевропейском театре военных действий, которая по своей жестокости могла сравниться только с дикой схваткой между «арийцами» и славянами на гитлеровском восточном фронте, и именно поэтому, по выражению историка Джона Дауэра, «войной без пощады». Отчаянная авантюра Японии в Перл-Харборе основывалась на насмешливом и фатально ошибочном предположении, что якобы декадентские и самовлюбленные американцы не в состоянии выдержать тяготы войны и будут настолько травмированы нападением, что быстро запросят мира. Как и многие другие стереотипы, японское представление об американцах перевернуло самооценку смотрящего. Японцы гордились тем, что они генетически чисты, «раса Ямато», не загрязненная иммиграцией, более двух тысячелетий укоренившаяся на своём острове, единый народ, связанный кровью и историей. Они были «Сто миллионов», — неоднократно напоминала японская пропаганда, — которые жили, работали и сражались как единое целое. Американцев же они считали презренным полиглотом и разобщенным народом, исторически не связанным, раздираемым этническими и расовыми конфликтами, трудовым насилием и политическими распрями, не способным к самопожертвованию и подчинению общему благу. Японские школьники читали в в своём учебнике «Кардинальные принципы национальной государственности», что они «по своей сути сильно отличаются от так называемых граждан западных стран» и что самое большое отличие заключается в их невосприимчивости к отвратительному западному вирусу индивидуализма.[1291] Американцы в ответ изображали японцев подневольными автоматами, лишёнными индивидуальности. Фрэнк Капра поразительно использовал эти образы в индоктринационном фильме, посвященном войне на Тихом океане, в своей серии «Почему мы сражаемся»: Know Your Enemy-Japan. Зрители видели повторяющиеся удары молотком по стальному брусу, в то время как диктор говорил им, что японцы похожи на «фотографические отпечатки с одного и того же негатива». Этот дегуманизирующий мотив был подкреплен идеями, имевшими давние корни в западной культуре. На карикатурах и плакатах военного времени японцы регулярно изображались дикарями-убийцами, незрелыми детьми, дикими зверями или беззубыми, безглазыми сумасшедшими. Все эти образы были взяты из культурного хранилища, созданного тысячелетиями ранее, когда греки впервые провели различие между собой и «варварами», и в изобилии пополненного за века европейской экспансии в Новый Свет, Африку и Азию. Длинный послужной список западных расистов позволил легко демонизировать японцев. С самого начала войны американские официальные лица и органы массовой культуры сговорились разжигать яростную ненависть к азиатскому противнику. Адмирал Уильям Ф. «Булл» Хэлси печально известен тем, что определил свою миссию как «Убивать япошек, убивать япошек, убивать ещё больше япошек» и поклялся, что в конце войны на японском языке будут говорить только в аду. Голливудские фильмы военного времени, такие как «Пурпурное сердце» о воздушном налете Дулиттла на Токио в 1942 году, показывали, как японские пленники пытают сбитых американских летчиков, и эти сцены вызывали у зрителей холодную ярость. В конце 1943 года, примерно в то время, когда стали поступать сообщения о потерях на Тараве, военное министерство опубликовало дневник японского солдата, в котором описывалось обезглавливание захваченного американского летчика, а в начале 1944 года, когда начались основные американские наступательные операции на Тихом океане, правительство опубликовало жуткие отчеты о Батаанском марше смерти. Все это было рассчитано на то, чтобы усилить и без того сильную враждебность американской общественности к Японии.[1292]

Императорская армия Японии прививала своим солдатам кодекс Бусидо — Путь воина — древний самурайский этический принцип, который подчеркивал верность, аскетизм, самоотречение и безразличие к боли. «Верность тяжелее горы, а наша жизнь легче перышка», — учили японских солдат. Урок вдалбливался с помощью суровой дисциплины. Все начальники, независимо от ранга, регулярно пинали, били и давали пощечины своим подчинённым. Жестокое обращение делало солдат жестокими, а войну — уродливой, причём не только против американцев на Тихом океане, но и против китайцев и других азиатов, что гротескно продемонстрировали Нанкинское изнасилование в 1937 году и Батаанский марш смерти в 1942 году. «Если моя жизнь была неважной, — вспоминал один японский солдат, — то жизнь врага неизбежно становилась гораздо менее важной… Эта философия заставляла нас смотреть на врага свысока».[1293]

Кодекс полевой службы японской армии, обнародованный тогдашним военным министром Хидеки Тодзио в 1941 году, излагал одно из последствий этой суровой военной доктрины: «Никогда не сдавай позиции, а лучше умри». Кодекс полевой службы не содержал никаких инструкций о том, как сдаваться в плен, не давал никаких указаний о том, что делать в случае пленения, не упоминал Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными. Сдаться в плен означало быть опозоренным. Взаимно, враги, сдавшиеся в плен, считались безвольными трусами, лишёнными достоинства и уважения. Те немногие японские солдаты, которые все же попадали в руки американцев, часто называли вымышленные имена (часто это был известный актер театра Кабуки Кадзуо Хасегава) или умоляли не посылать на родину извещение об их пленении, опасаясь репрессий против их семей. Более того, страх перед американцами усиливал нежелание японцев поднимать белый флаг. Восемьдесят четыре процента японских пленных, допрошенных в ходе одного исследования, заявили, что ожидали, что в случае пленения их будут пытать или убьют. Среди японских войск ходили слухи, что молодые американцы поступают в морскую пехоту, убивая своих родителей, и что изнасилование гражданских лиц является стандартной американской военной практикой.

Эти рассказы были причудливыми, но другие — нет. Американские военнослужащие обстреливали спасательные шлюпки, расстреливали пленных, калечили мертвых, вскрывали щёки раненым, чтобы выковырять золотые зубы, делали ожерелья из отрезанных японских ушей, украшали автомобили японскими черепами и мастерили открывалки для писем из японских костей (одна была послана Франклину Рузвельту, который от неё отказался). В 1943 году в газете Baltimore Sun была опубликована история о матери, чей сын отрезал японское ухо, которое она хотела прибить к своей входной двери. «Практически невозможно представить себе, — пишет Дауэр, — что зубы, уши и черепа могли быть собраны с немецких или итальянских погибших на войне и обнародованы в англо-американских странах, не вызвав при этом бурных обсуждений; и в этом мы имеем ещё один намек на расовые аспекты войны».[1294]

Начиная с вероломной засады, в которую попали около двух десятков морских пехотинцев на Гуадалканале, когда японские солдаты якобы сдались в плен, обе стороны стали брать мало пленных, хотя именно перегруженные и ошеломленные японцы чаще всего были вынуждены сражаться насмерть. Страх перед жестоким обращением со стороны противника вдохновлял американские войска на порой сверхчеловеческие усилия по спасению раненых товарищей, как описал Норман Мейлер в одном из самых захватывающих романов о Второй мировой войне «Голые и мертвые». Большинство из двадцати пяти тысяч американцев, попавших в плен на Тихом океане, сдались в плен на Филиппинах в 1942 году. Их похитители обращались с ними не лучше, чем они сами могли бы ожидать в таком падшем состоянии. Японцы часто поручали охрану формозцам или корейцам, которые сами жестоко обращались со своими имперскими хозяевами и были склонны в свою очередь плохо обращаться с пленными. Девяносто процентов американских военнопленных на Тихом океане заявили, что их избивали. Более трети умерли. Те, кто выжил, в среднем провели в плену тридцать восемь месяцев и потеряли шестьдесят один фунт. В Европе, напротив, средний американский военнопленный провел в плену десять месяцев и потерял тридцать восемь фунтов. Практически все американцы, попавшие в руки немцев, — 99 % — выжили.[1295]

Были и другие отличия от Европы. Тихий океан был для американских военнослужащих необычайно чуждым местом, к тому же ужасно одиноким. Большинство боевых действий происходило в тропиках, где обитали такие экзотические болезни, как лихорадка денге и филяриатоз, лимфатическая инфекция. Малярия была настолько эндемична на островах Тихого океана, что военнослужащим на местах в обязательном порядке назначали «Атабрин» — препарат сомнительной эффективности, которому мужчины сопротивлялись, поскольку он вызывал желтуху кожи и, по слухам, приводил к безумию и импотенции. На данный момент импотенция в любом случае была незначительной проблемой, поскольку женщин было мало, о чём свидетельствует тот факт, что среди военнослужащих на Тихом океане уровень венерических заболеваний, традиционного солдатского бича, был заметно ниже, чем в Европе. Уровень самовольных уходов (AWOL — Absent Without Leave) также был ниже на Тихом океане, потому что там некуда было уходить. Также как и частота смертей и ранений, поскольку большинство потерь было нанесено артиллерийскими и минометными обстрелами, для которых японцы не были хорошо оснащены. Стандартная японская пехотная винтовка также была настолько плохой, что вынуждала японских солдат вступать в ближний бой, для чего они постоянно держали штыки наготове. В отличие от своих товарищей в Европе, которые обычно вели длительные кампании против современных, механизированных немецких противников, сражаясь, как правило, на расстоянии винтовочного выстрела и дальше, американские солдаты и морские пехотинцы на Тихом океане пережили войну в изоляции, скуке и болезнях, сменявшуюся длительными океанскими переходами и короткими вспышками боев, в основном в тяжелых рукопашных схватках с плохо экипированными, но яростно мотивированными японскими императорскими солдатами.

ТИХООКЕАНСКИЙ РЕГИОН был также физически огромен. Более трех тысяч миль океана отделяли Сан-Диего от Гонолулу; пять тысяч миль лежали между Гавайями и Филиппинами; двадцать пять сотен — между Таравой и Марианскими островами; две тысячи — между марианским островком Тиниан и Хиросимой. Эти расстояния диктовали Японии план ведения войны, который заключался в стратегической обороне в глубину за серией концентрических линий, определенных дальними островными цепями, окольцевавшими японскую родину: Гилберты и Маршаллы в середине океана в Микронезии; Филиппины, Формоза и Рюкюс в Китайском море; Каролинские и Марианские острова к югу от Японии.

Чтобы добраться до этих широко разбросанных укреплений и проникнуть в них, американский флот создал огромную флотилию, организованную на основе новой технологии военно-морской авиации. Её боевым сердцем стала огромная «оперативная группа», которую несколько смущало название «38-я оперативная группа», или Третий флот, когда ею командовал импульсивный, харизматичный адмирал Хэлси, и «58-я оперативная группа», или Пятый флот, когда ею командовал методичный, сдержанный адмирал Раймонд А. Спрюэнс. Четырнадцать или более авианосцев класса «Эссекс», составляющих основу оперативной группы, — плавучие аэродромы длиной 888 футов с экипажами в три тысячи человек — могли принять на борт до ста самолетов каждый. При поддержке огромных «флотских поездов», состоящих из нефтяных судов, кораблей с боеприпасами, тендеров, ремонтных судов, лихтеров, эскортных авианосцев, морских буксиров, госпитальных судов и целой группы линкоров, крейсеров и эсминцев, Хэлси и Спрюэнс могли держать свои длинноногие авианосцы в море неопределенно долгое время и осуществлять переброску практически через весь Тихий океан. С мостиков своих флагманов в составе TF 38/58 они обладали в несколько раз большей ударной мощью, чем силы Нагумо, атаковавшие Перл-Харбор.

Только в конце 1943 года был согласован план ведения наступательной войны против Японии, и даже тогда он содержал элементы оппортунизма, компромисса и умышленной нерешительности. Желание умиротворить Дугласа МакАртура, политическая необходимость продемонстрировать верность лишённой собственности американской колонии Филиппины, а также инвестиции, уже несколько авантюрно сделанные в юго-западной части Тихого океана, — все это склоняло МакАртура к одобрению его требования продолжить продвижение к северному побережью Новой Гвинеи, освободить Филиппины и подготовиться к дальнейшему наступлению на Формозу и Китайское побережье. В то же время военно-морской флот должен был начать вторую кампанию, проходящую через центральную часть Тихого океана, через Гилберты, Маршаллы, Каролинские и Марианские острова, чтобы в конечном итоге сойтись с ожидаемым наступлением МакАртура на Формозу и Китай. Таким образом, Япония будет отрезана от источников снабжения в Южной Азии, а базирующиеся в Китае американские бомбардировщики, а также десантные силы окажутся в пределах досягаемости японских островов.

Юго-западная и центрально-тихоокеанская кампании, 1943–1945 гг.

В основе действий в Центрально-Тихоокеанском регионе лежал старый «Оранжевый план» военно-морского флота, предусматривавший «решающее сражение» с японским императорским флотом в широких водах западной части Тихого океана. По этой причине флот склонялся к тому, чтобы отдать предпочтение продвижению в центральную часть Тихого океана перед усилиями МакАртура в юго-западной части Тихого океана, но на данный момент Объединенный комитет начальников штабов не придавал четкого приоритета ни одной из кампаний. Однако ещё до окончания 1944 года два события существенно изменят эту двуединую схему: Японские успехи против Чана в кампании Ити-го фактически исключили использование китайских авиабаз, лишив Формозу и китайское побережье стратегической ценности; а появление нового дальнего бомбардировщика B–29 Superfortress сделало возможным нанесение воздушных ударов по Японии с баз на Марианских островах, в частности, с Тиниана.

В июне 1944 года, практически в тот же момент, когда огромная армада «Дня Д» переправлялась через Ла-Манш, адмирал Нимиц направил Спрюэнса и оперативную группу 58 против Марианских островов. После дорогостоящих уроков Таравы и Анцио американцы усовершенствовали свои методы ведения амфибийной войны. Они улучшили свои системы связи, отрепетировали лучшую координацию огня морской артиллерии и тактической воздушной поддержки десантных войск, и теперь определяли фазу высадки не как отдельную операцию, а как часть «амфибийного блицкрига», максимально используя огневую мощь и моторизованный транспорт, чтобы одним непрерывным натиском пронестись по пляжам и как можно дальше вглубь острова.

13 июня линия из семи линкоров начала обстрел Сайпана, северной оконечности Марианской цепи. Утром пятнадцатого, окруженные огромным защитным кордоном из линкоров, крейсеров, авианосцев и вспомогательных судов и прикрытые ударами с воздуха вдоль зелёной кромки берега, транспорты начали выгружать бронированные корабли-амфибии. Их 75-миллиметровые пушки и пулеметы расстреливали пляж, расчищая путь штурмовым отрядам в сотнях амфибийных тягачей («амфтраков»), волна за волной, по девяносто шесть в каждой волне. Каждый амфитрак перевозил дюжину перепуганных молодых людей через коралловый риф острова, через лагуну, которую он перегородил, и на пляжи. Минометные и артиллерийские снаряды разрывали воду вокруг них, а шрапнель и пулеметные снаряды стучали и грохотали о борта маленьких десантных судов. Морской бриз обдавал ноздри зловонием ночных полей, покрытых почвой. Многих дрожащих людей в амфтраках рвало, другие испачкали себя. Через двадцать минут на берег сошли восемь тысяч солдат, к ночи — двадцать тысяч, а через несколько дней — почти сто тысяч: одна армейская и две дивизии морской пехоты, а также многочисленные батальоны обслуживания и строительства (CBs, или, в просторечии, Seabees).

Несмотря на мощную огневую мощь американцев, быстрые передвижения и сосредоточенные силы, японский гарнизон, насчитывавший тридцать две тысячи человек, оказал ожесточенное сопротивление. Защитники вклинились в центр американской линии, удерживаемой 27-й дивизией армии, подразделением Национальной гвардии Нью-Йорка, командир которой был освобожден от должности генералом морской пехоты, осуществлявшим общее командование, что вызвало междоусобные распри, которые ещё долго отдавались эхом.

При постоянной поддержке морских орудий американцы упорно продвигались вглубь страны. Особенно хорошо показали себя сегрегированные негритянские подразделения. Комендант корпуса морской пехоты Арчер Вандегрифт объявил, что после битвы за Сайпан «негритянские морские пехотинцы больше не находятся под судом. Они — морские пехотинцы, и точка».[1296] Японцы заставили американцев платить за каждый ярд продвижения. 7 июля три тысячи отчаянных японских солдат, у некоторых из которых не было никакого оружия, кроме ножа, привязанного к бамбуковому шесту, бросились на американскую линию, выкрикивая японский боевой клич «Банзай!» (буквально, десять тысяч лет). Они понесли тяжелые потери, но сами были уничтожены практически до единого человека.

Тем временем в Марпи-Пойнт на северной оконечности Сайпана тысячи японских гражданских лиц, в основном женщин и детей, судорожно бежали к краю двухсотфутовых скал у кромки моря, очевидно, предпочитая самоубийство пленению американцами. Переводчики и несколько пленных японских солдат, крича в рупоры с лодок внизу, умоляли не прыгать, но до тысячи человек прыгнули на смерть со скал и в прибой внизу или подорвали себя ручными гранатами. Американцы в ужасе смотрели на это зрелище. Когда одна пара замешкалась у края скалы, японский снайпер застрелил их обоих, а затем демонстративно вышел из своего укрытия и рухнул под градом американских пуль. «Что означало все это самоуничтожение?» — спрашивал военный корреспондент Роберт Шеррод в журнале Time. «Означало ли это, что японцы на Сайпане поверили своей собственной пропаганде, которая говорила им, что американцы — звери и убьют их всех…? Означают ли самоубийства на Сайпане, что вся японская раса предпочтет смерть капитуляции?» Гибель мирных жителей на Сайпане, число которых преувеличивалось как в американской прессе, так и в японской пропаганде, укрепила убежденность обоих противников в том, что финишная схватка будет самой кровопролитной из всех. К концу сражения 9 июля американцы на Сайпане понесли около четырнадцати тысяч потерь, в том числе 3426 убитых. Погиб почти весь японский гарнизон, а также тысячи мирных жителей. Ещё через месяц американские войска захватили соседний остров Тиниан, а также Гуам — первый клочок завоеванной американской территории, отвоеванной у Японии.[1297]

В ночь на 15 июля, когда шло сражение за Сайпан, Спрюэнс получил сообщение, что к Марианским островам приближается крупный японский флот с явным намерением дать бой 58-й оперативной группе Спрюэнса или, возможно, сорвать высадку на Сайпане. Эта новость поставила Спрюэнса перед мучительным выбором: продолжать ли ему защищать высадочную операцию на Сайпане, что было его задачей, или отделиться, чтобы перехватить и вступить в бой с японским флотом? У него кровь стыла в жилах при мысли о том, что ещё несколько часов парения — и он наконец-то сможет принять участие в «решающем сражении» Оранжевого плана и одержать окончательную военно-морскую победу. В его распоряжении было пятнадцать авианосцев, на борту которых находилось около тысячи самолетов — могучая сила. Он жаждал действовать. Когда Нимиц передал ему по радио, что «мы рассчитываем на вас, чтобы сделать победу решающей», он пошёл. Оставив несколько надводных кораблей для прикрытия Сайпана, Спрюэнс собрал свои авианосцы и устремился прочь от Марианских островов в открытые воды Филиппинского моря.

Пока Спрюэнс прощупывал юго-запад, преследуя своего противника, вицеадмирал Дзисабуро Одзава направил свои девять авианосцев на северо-восток, чтобы найти Спрюэнса. Несмотря на большую численность американского флота, Одзава располагал внушительными средствами. Япония по-прежнему обладала многочисленными островными аэродромами в Филиппинском море, с которых в бой могли вступить самолеты наземного базирования и на которые его собственные авианосцы могли совершать односторонние «челночные» атаки, что значительно увеличивало их оперативный радиус действия. Легкие японские самолеты-носители в любом случае имели больший боевой радиус, чем их более тяжеловооруженные и бронированные американские коллеги, — разница составляла примерно 560 миль против 350 миль. Кроме того, в этом океанском регионе восточные попутные ветры благоприятствовали Одзаве с подветренной стороны, так что он мог запускать и поднимать свои самолеты, идя на ветер и одновременно сближаясь с противником. Спрюэнсу, напротив, приходилось разворачивать свои корабли к ветру, в сторону Марианских островов и от Озавы, чтобы проводить летные операции. Более того, Спрюэнс не мог выбросить из головы свои обязательства на Сайпане. Он прекрасно знал, что произошло в ночь на 8 августа 1942 года, когда Фрэнк Джек Флетчер отвел свои авианосцы от Саво-Саунд, что привело к худшему в истории поражению американского флота на море и едва не сорвало высадку на Гуадалканале. Поэтому, не обнаружив Одзаву к ночи 18 июня, Спрюэнс приказал своим кораблям отступить к Сайпану, продолжая при этом вылетать на поиски японского флота.

В то время как два флота нащупывали друг друга в водах Филиппинского моря, а оба командующих жаждали решающего сражения, утром 19 июня один из самолетов-разведчиков Одзавы наконец-то заметил TF 58. Одзава немедленно выпустил четыре волны атакующих самолетов. У них было преимущество внезапности, но ненадолго. Операторы радаров на экране линкоров к западу от авианосцев Спрюэнса засекли головные самолеты Одзавы, и через несколько минут сотни самолетов поднялись с палуб американских кораблей. В глубине недр авианосца «Лексингтон» группы наведения истребителей использовали радиолокаторы для расчета направления, уровня и скорости приближения противника, условий окружающей среды — облачности и углов солнца, а также относительных размеров и диспозиции сил. Быстро вычисляя сочетание этих сложных переменных, они направляли американских пилотов на оптимальные позиции для атаки.

У американцев было ещё одно преимущество. Военно-морские летчики США проходили как минимум двухлетнюю летную подготовку и налетали более трехсот часов в воздухе, прежде чем вступить в бой. Проверенные в боях пилоты ротировались на родину, чтобы помочь обучить следующее поколение авиаторов, так что весь американский авиационный контингент к 1944 году представлял собой накопление подготовки и опыта, равных которому не было у противника. Японские летчики летали на до самой смерти. Япония уже давно потеряла большинство высококвалифицированных летчиков, с которыми она начала войну, и плохо подготовила замену. Большинство пилотов Одзавы прошли не более чем шестимесячную подготовку, а некоторые — всего две. К тому времени нехватка топлива в Японии стала настолько острой, что пилоты-студенты получали большую часть обучения на земле, просматривая фильмы, снятые камерой, установленной на стреле, и имитирующие различные подходы к шестифутовым моделям американских военных кораблей в искусственном озере.

Результатом 19 июня стала грандиозная воздушная бойня. К концу дня американские летчики сбили более трехсот японских самолетов, потеряв при этом менее тридцати своих. Американские подводные лодки тем временем потопили два японских авианосца. В отчаянной последней погоне за флотом Одзавы в сумерках 20 июня американские летчики, действовавшие на пределе дальности полета и за её пределами, отправили на дно третий японский авианосец. В наступившей темноте, несмотря на то, что командиры американских авианосцев пренебрегли осторожностью и осветили свои корабли, чтобы облегчить восстановление, десятки американских самолетов были разбиты при попытке ночной посадки или были вынуждены выброситься в чёрное море.

В типично беспечном жаргоне победителей американские летчики называли битву в Филиппинском море «Великой Марианской перестрелкой». По любым меркам это была ошеломляющая победа, величайшее авианосное сражение войны, которое фактически уничтожило способность японского флота вести воздушные бои. Императорский флот потерял три авианосца и около 480 самолетов, а количество и без того плохо обученных пилотов сократилось до предела. «Будет чрезвычайно трудно, — писал один японский адмирал, — оправиться от этой катастрофы и подняться снова».[1298]

Тем не менее, некоторые высокопоставленные командиры ВМС США критиковали Спрюэнса за то, что он позволил Одзаве уйти с таким количеством кораблей. Из-за того, что он отступил для защиты Сайпана и не стал более агрессивно преследовать Одзаву, битва в Филиппинском море не стала «решающей акцией флота», которой так жаждали как американские, так и японские моряки. Неутоленная жажда обоих флотов сразиться в этой битве приведет к печальным последствиям всего шестнадцать недель спустя, в следующем сражении в Филиппинском море, в заливе Лейте.

ВЕСТЬ О ПОТЕРЕ САЙПАНА обрушилась на правительство генерала Хидеки Тодзио 18 июля. Несколько высокопоставленных японских государственных деятелей полагали, что пришло время для гражданского премьера, который мог бы поставить Японию на путь ликвидации её катастрофической военной авантюры, но их слабые голоса остались неуслышанными. Генералы и адмиралы по-прежнему держали верх. Куниаки Койсо, ещё один генерал, сменил Тодзио на посту премьер-министра Японии. Люди, развязавшие войну, по-прежнему оставались у власти и не проявляли никакого желания её закончить. Хотя поражение Японии было уже практически несомненным, её капитуляция не состоялась. Конфликт, казалось, набирал обороты, и остановки не было видно.

Инерция была и на американской стороне. Пока правительство Тодзио падало в последние дни июля 1944 года, Франклин Рузвельт отправился на Гавайи, чтобы обсудить со своими тихоокеанскими командующими Нимицем и МакАртуром следующий этап войны на Тихом океане. Теперь, когда Марианские острова были надежно закреплены за американцами, им предстояло решить, какая кампания — юго-западная тихоокеанская или центрально-тихоокеанская — должна быть приоритетной для МакАртура и Нимица. Нимиц и некоторые стратеги в Вашингтоне выступали за то, чтобы обойти Филиппины стороной в пользу нападения на Формозу или Рюкю, или даже прямой атаки на Японию с Марианских островов. МакАртур предсказуемо настаивал на том, что он должен настаивать на освобождении Филиппин. Если их филиппинских «подопечных» оставят томиться, предупредил МакАртур Рузвельта, «осмелюсь сказать, что американский народ будет настолько возбужден, что на избирательных участках осенью этого года он выразит вам самое полное недовольство» — поразительно дерзкая и тонко завуалированная политическая угроза, немыслимая ни для одного американского командующего, кроме МакАртура.

В любом случае политические соображения могли иметь большее отношение к поездке Рузвельта, чем стратегические. Они с МакАртуром заключили сделку, по крайней мере негласную: генерал может отправиться в Манилу, а президент получит выгоду от благоприятных сообщений МакАртура о ходе войны на Тихом океане и от лестных комментариев генерала о стратегической остроте Рузвельта. После трехчасовой беседы 28 июля в просторном особняке на пляже Вайкики в Гонолулу, пародии на стратегическую дискуссию, участники совещания пришли к взаимовыгодному решению: обе кампании, на Филиппинах и в центральной части Тихого океана, будут продолжены.[1299]

26 августа 1944 года, как и было запланировано, Пятый флот перешел из рук Спрюэнса в руки Хэлси и вновь стал Третьим флотом. В ходе чрезвычайно кровопролитных действий Хэлси приступил к захвату островов Палау, которые считались необходимыми для обеспечения маршрута вторжения на Филиппины. Он также совершил налет на японские аэродромы на Формозе, уничтожив более пятисот из быстро исчезающего запаса боевых самолетов Японии. В ходе воздушных атак на Филиппины в сентябре американский летчик, сбитый над Лейте, сумел вернуться на свой корабль и доложить, что японцев на острове практически нет. Это открытие изменило цели вторжения на Филиппины и ускорило его сроки. Теперь атакующие войска должны были высадиться на берег не на Минданао, как планировалось изначально, а на более северном острове Лейте, в одноименном заливе на юго-восточном побережье острова. Третий флот Хэлси должен был прикрывать высадку, как это было поручено Спрюэнсу на Сайпане. Но в приказах Нимица, адресованных Хэлси, отчетливо прозвучало разочарование обоих в том, что Спрюэнс пропустил решающую битву с Одзавой в Филиппинском море: «В случае, если появится или может появиться возможность уничтожить большую часть вражеского флота, такое уничтожение становится главной задачей».[1300]

20 октября 1944 года конвои вторжения начали разгружаться на слабозащищенном пляже в заливе Лейте. В соответствии с тщательно продуманным ритуалом МакАртур спустился по трапу десантного корабля и вышел на берег через мелкий прибой — этот момент запечатлен на одной из самых известных фотографий войны. «Народ Филиппин, — провозгласил МакАртур в ожидающий его микрофон, — я вернулся… Час вашего искупления настал… Сплотитесь».[1301]

Американские подводные лодки к этому времени сократили поставки нефти в Японию до минимума. То немногое, что было, доставлялось в Японию из Голландской Ост-Индии через заслон островов, идущих от Филиппин через Формозу и Рюкю. Япония должна была защищать Филиппины или рисковать тем, что её жизненно важный путь на юг будет полностью прерван.[1302]

Чтобы сэкономить драгоценное топливо, Императорский флот был вынужден разместить почти половину своего боевого флота в Лингга-Роудс, недалеко от Сингапура и вблизи нефтяных месторождений Ост-Индии. Оттуда и с двух других якорных стоянок три японских военно-морских соединения направились к Лейте, чтобы проверить американскую высадку. Силы вице-адмирала Сёдзи Нисимуры вышли из Брунея, а колонна вице-адмирала Киёхидэ Симы спустилась с Рюкюса. Их план состоял в том, чтобы встретиться в море Минданао и вместе пройти через пролив Суригао в залив Лейте. Вице-адмирал Такео Курита направился с Лингга-Роудс через Палаванский пролив и море Сибуян. Он должен был пройти через пролив Сан-Бернардино и обрушиться на Лейте с севера как раз в тот момент, когда силы Нисимуры и Симы выйдут из Суригао с запада. К этому и без того запутанному плану японцы добавили ещё одно осложнение: Одзава, авиация которого после катастрофы в Филиппинском море и налетов на Формозу сократилась всего до горстки боевых самолетов, должен был направиться из Японии на юг со своими оставшимися авианосцами, используя в основном бесплановые корабли в качестве жертвенных приманок, чтобы отвлечь хотя бы часть американских сил.

Битва за залив Лейте, 23–25 октября 1944 г., и Филиппинская кампания.

Американцы тем временем привели на Лейте два своих флота. Седьмой флот под командованием адмирала Томаса К. Кинкейда состоял из нескольких больших артиллерийских кораблей и восемнадцати «эскортных авианосцев» — небольших судов, построенных на базе торговых судов, каждое из которых вмещало всего две дюжины боевых самолетов и предназначалось главным образом для перегона самолетов, противолодочного патрулирования и ближней тактической воздушной поддержки пляжных штурмов. Боевые корабли и крейсера Кинкейда заняли позицию у восточной оконечности пролива Суригао. Он разместил свои эскортные авианосцы в трех эскадрах по шесть кораблей под кодовыми названиями Taffy 1, 2 и 3 у острова Самар на восточной стороне Лейте. Третий флот Хэлси тем временем держал свои большие авианосцы у пролива Сан-Бернардино на севере.

Шесть военно-морских сил, четыре японских и две американских, сошлись в заливе Лейте, чтобы сразиться в крупнейшем морском сражении в истории. Титаническое столкновение длилось три дня и заняло сто тысяч квадратных миль моря, в нём участвовали 282 корабля и двести тысяч моряков и летчиков.

Два линкора, один крейсер и четыре эсминца Нисимуры прибыли в море Минданао 24 октября. Не найдя Симу, Нисимура самостоятельно направился в пролив Суригао, через воды, по которым в 1521 году прошел Фердинанд Магеллан. С наступлением темноты американские патрульные торпедные катера преследовали японскую колонну, пока она продвигалась на восток, нарушая строй Нисимуры, но не причиняя ему особого вреда. Затем пять американских эсминцев, не открывая огня, который мог бы раскрыть их позиции, помчались по обе стороны пролива и выпустили несколько залпов торпед, которые вывели из строя один из линкоров и три эсминца. Затем последовал маневр, классическую военно-морскую геометрию которого оценил бы сам Магеллан. В боевую линию через горловину пролива выстроились шесть линкоров Кинкейда, пять из которых уцелели в Перл-Харборе, а также четыре тяжелых и четыре легких крейсера. Кинкейд без труда «пересек Т», о чём мечтал каждый морской командир с момента появления пушечных кораблей. Перпендикулярно шести — восьми — четырнадцати — и шестнадцатидюймовым орудиям «Кинкейда» усеченная колонна Нисимуры лежала почти голая под громовыми американскими залпами. Ведя огонь по радиолокационному наведению с расстояния более двадцати миль, американская боевая линия обрушила на них страшный шквал. Японский строй распался. Второй линкор пошёл ко дну, крейсер был искалечен, а единственный уцелевший эсминец изменил курс и отошел. Когда запоздавший «Сима» вклинился в этот хаотический бой и столкнулся с крейсером Насимуры, тот тоже решил отступить, но преследующие его американские корабли и самолеты потопили три его корабля. В целом битва за пролив Суригао стоила Императорскому флоту Японии двух линкоров, трех крейсеров и четырех эсминцев. Американцы потеряли один катер, а также 39 моряков убитыми и 114 ранеными, большинство из которых находились на американском эсминце Albert W. Grant, попавшем под убийственный перекрестный огонь как японских, так и американских орудий во время ночного боя.

В оловянном утреннем свете американские спасательные суда вошли в пролив, чтобы подобрать тысячи выживших японцев. При приближении американцев большинство пловцов погрузились под маслянистую поверхность, предпочтя смерть от утопления позору плена.

Тем временем на севере американские подводные лодки перехватили грозную группу Куриты из трех линкоров, двенадцати крейсеров и тринадцати эсминцев, которые 23 октября пробирались через пролив Палаван. Несколько метких торпедных залпов повредили один крейсер и потопили два других, включая флагман Куриты. Выловленный из моря, Курита передал свой флаг кораблю «Ямато». «Ямато» и его родственный корабль «Мусаси» были двумя самыми большими линкорами на плаву, на них были установлены восемнадцатидюймовые орудия, стрелявшие полуторатонными снарядами, больше, чем могла метать любая пушка ВМС США. На следующий день флайеры Хэлси снова настигли Куриту в Сибуянском море и потопили ещё один крейсер, а также якобы неприступный «Мусаси». Тем временем сухопутная японская авиация атаковала Третий флот и отправила на дно авианосец «Принстон».

Авиаторы Хэлси доложили, что у Куриты нет ни поездов, ни транспортов — верный признак того, что японская флотилия вышла в море только для того, чтобы дать бой на, а не для высадки подкреплений на Лейте. Хэлси жаждал битвы. Он разработал план сражения на случай непредвиденных обстоятельств и сообщил Нимицу в Перл-Харбор, что намерен отделить несколько кораблей, чтобы сформировать новую «Оперативную группу 34», которая остановит Куриту в устье пролива СанБернардино. Но было одно но: Силы Куриты состояли исключительно из надводных артиллерийских кораблей. Где же были японские авианосцы, великий приз, которого так жаждал Хэлси?

Ответ заключался в том, что они находились к северу от Хэлси, делая все возможное, чтобы быть обнаруженными и соблазнить Хэлси от Сан-Бернардино. Когда в полдень двадцать четвертого числа некоторые флайеры Третьего флота доложили, что обнаружили самолеты с хвостовыми крюками, безошибочно идентифицировав их как самолеты авианосного базирования, Хэлси бросился в погоню, как борзая за зайцем. Оказавшись перед выбором: защита или преследование, и ошибочно полагая, что он уже нанес Курите достаточно повреждений, чтобы остановить его, Хэлси почти не колебался. Он отказался от плана создания 34-й оперативной группы и отправился со всем своим флотом в погоню за японскими авианосцами. Подобно Джорджу Армстронгу Кастеру в поисках сиу на высокогорных равнинах в 1876 году, Хэлси беспокоился, что японцы бросятся в бега, прежде чем он сможет провести решающее сражение, как это удалось Одзаве со Спрюэнсом в Филиппинском море. Подражая Кастеру в тот опасно волнующий момент на вершине Medicine Tail Coulee, Хэлси, заметив противника, рефлекторно бросился за ним. Он заглотил наживку Одзавы, оставив дверь пролива Сан-Бернардино широко открытой для Куриты.

Через Сан-Бернардино Курита прошел без сопротивления вскоре после полуночи 25 октября. Его изрядно потрепанные, но все ещё мощные силы обрушились на самую северную из эскадрилий эскортных авианосцев Кинкейда, Taffy 3. Возникло колоссальное противостояние — «Ямато» и несколько тяжелых и легких крейсеров против горстки эсминцев и шести эскортных авианосцев, никогда не предназначенных для полномасштабного сражения на море. Медленные, тонко бронированные, слабо вооруженные и оснащенные в основном боеприпасами для тактической воздушной поддержки, «маленькие плоскодонки» были просто утятами. Зелёные, фиолетовые и желтые гейзеры извергались из них, когда японские снаряды с характерными для них красящимися всплесками разбрасывали удивленные американские корабли. Маленькие авианосцы «Тэффи–3» задымили и нырнули в шквал дождя, чтобы укрыться, а американские эсминцы нагло атаковали более крупные и многочисленные японские корабли. Эсминец «Джонстон» получил столько попаданий от огромных японских орудийных батарей, что один из членов экипажа сравнил его со «щенком, которого бьет грузовик». В конце концов, по его словам, «мы оказались в таком положении, когда вся галантность и мужество в мире не могли нас спасти», и был отдан приказ Abandon Ship. Выживший в плавании видел, как японский офицер отдавал честь, когда «Джонстон» погружался под воду.[1303]

Кинкейд и Нимиц тем временем бешено сигнализировали Хэлси о помощи. В 10:00 двадцать пятого числа сигнальщик передал Хэлси сообщение от Нимица, которому суждено было стать печально известным: «Где, повторяю, где 34-я оперативная группа „Чудеса света“?» Последняя фраза, «The World Wonders», была «вставкой» — таким словоблудием, часто бессмысленным, которое обычно вставлялось в зашифрованные сообщения, чтобы обмануть вражеских криптографов. (Полный текст сообщения Нимица гласил: «Turkey Trots to Water RR Where Is Rpt Where Is Task Force Thirty Four RR The World Wonders?», причём двойные заглавные буквы выделяют настоящее сообщение.) Но офицер-дешифровщик на флагманском корабле Хэлси, по-видимому, решил, что концевая надпись в сигнале Нимица была частью сообщения. Он вписал её на страницу, которую передали адмиралу. Предполагаемое оскорбление встревожило Хэлси. Он бросил шляпу на палубу и начал рыдать. Адъютант тряс его за плечи. «Что, черт возьми, с вами происходит? Возьмите себя в руки!»[1304]

Носители Третьего флота продолжали натиск на Одзаву, все четыре носителя которого в конце концов пошли ко дну, включая «Зуикаку», последний уцелевший корабль из состава сил, поднявших в воздух самолеты, открывшие войну в Перл-Харборе. Однако Хэлси вернулся на Самар со своей группой линкоров. Он опоздал, чтобы освободить Кинкейда, но это уже не имело значения. Курита, возможно, потрясенный своим незапланированным плаванием в Палаванском проходе, невероятным образом пришёл к выводу, что маленький отряд из маленьких плоскодонок, отчаянно пытающийся ускользнуть от него у острова Самар, — это мощный большой авианосец Хэлси TF 38. По иронии судьбы, примерно в тот момент, когда Хэлси читал радиограмму Нимица, Курита решил прервать атаку и вернуться на Лингга-Роудс.

Эпическая битва в заливе Лейте была ещё не закончена. Даже когда Курита отступал, японцы применили новое страшное оружие против групп «Тэффи»: самоубийственные атаки наземных боевых самолетов-камикадзе. Камикадзе означает «божественный ветер», что является отсылкой к тайфуну, который рассеял флот вторжения хана Хубилая, направлявшийся в Японию в XIII веке. Пилоты-камикадзе готовились к своим миссиям с помощью тщательно продуманных церемоний, включая ритуальные молитвы, сочинение прощальных стихов и вручение каждому летчику «пояса тысячи стежков» — полоски ткани, в которую вшивали по одному стежку тысяча женщин, символически объединяя себя с пилотом, принесшим себя в жертву. Поздно утром 25 октября первая волна камикадзе вырвалась из неба над Тэффи–3. Одна из них направилась прямо на эскортный авианосец «Сент-Ло». Неверящие зенитчики отчаянно пытались сбить его, но безуспешно. Самолет врезался в полетную палубу «Сент-Ло» и выбросил бомбу в глубину корабля. Моряки с соседних кораблей с ужасом наблюдали за происходящим, как «Сент-Ло» взорвался, накренился на бок и затонул со 114 людьми на борту. Это была жестокая демонстрация того, какое сопротивление Япония все ещё была готова оказать.

Битва при заливе Лейте завершила целую эпоху, но не закончила войну. Сражения при Суригао и Самаре были последними в своём роде. Они завершили эпоху артиллерийских дуэлей между кораблями, которые были стандартной формой ведения морской войны на протяжении столетий до 1944 года. Ни одна страна больше не будет строить линкоры; авианосцы зарекомендовали себя как окончательные арбитры в морских сражениях. Императорский флот Японии потерпел сокрушительное поражение, потеряв четыре авианосца, три линкора, девять крейсеров, дюжину эсминцев, сотни самолетов и тысячи моряков и летчиков. Но, как наглядно продемонстрировали рейды камикадзе, Япония не утратила воли к борьбе.

Японская армия быстро укрепила Лейте, который МакАртуру удалось захватить только в декабре, когда он стал плацдармом для следующего наступления на главный филиппинский остров Лусон. Возобновившиеся и ещё более смертоносные атаки камикадзе уничтожили американские конвои вторжения на пути к заливу Лингайен на Лусоне 9 января 1945 года. МакАртур высадил в Лингайене более десяти дивизий — крупнейший на сегодняшний день десант в войне на Тихом океане, но генерал Томоюки Ямасита лишил его легкой победы, проведя проницательную оборонительную кампанию. Ведя войну на истощение в гористой, похожей на итальянскую, местности, которая благоприятствовала обороняющимся, Ямасита продержался несколько месяцев. Другие японские части ещё дольше сопротивлялись на отдалённых Филиппинских островах, и несколько человек остались в живых даже после официального окончания войны. На острове Палаван японцы согнали 140 американских и филиппинских военнопленных в траншею, облили их бензином и сожгли заживо. Сообщения об этом и других зверствах подтолкнули МакАртура к активизации кампании по освобождению филиппинской территории — дорогостоящей операции, которая к тому времени уже не имела прямого отношения к окончательному поражению Японии. Битва за Манилу в феврале и марте, жестокое уличное побоище, напоминавшее самые жестокие бои в Берлине или Варшаве, унесла жизни ста тысяч филиппинских мирных жителей и тысяч американских солдат. Тактика промедления Ямаситы, готовность его солдат сражаться до последнего вздоха и нарастающая жестокость боев стали горьким предвестием того, что ожидало американцев на севере, на Иводзиме и Окинаве.

ПОСКОЛЬКУ К КОНЦУ МАРТА Филлипины были в значительной степени защищены, а цель Формоза-Китай теперь была исключена, Нимиц сосредоточил все свои ресурсы на центральной части Тихого океана и на достижении самой Японии. В ноябре 1944 года новые дальнебомбардировочные самолеты B–29 Superfortress начали бомбить японские города с баз на Марианских островах. На полпути между Сайпаном и Токио находился Иводзима, буквально «Серный остров», дьявольски запретный кусок скалы длиной 4,5 мили и шириной 2,5 мили, воняющий серой от спящего вулкана Сурибачи на его южной оконечности и покрытый толстым слоем тонких чёрных вулканических выбросов. Нимиц хотел заполучить Иво, потому что его аэродромы и радарная станция вынуждали В–29 лететь длинным извилистым курсом от Марианских островов к Японии. Японцы были полны решимости удержать его, один из последних внешних оборонительных рубежей, защищавших родные острова.

Японский гарнизон численностью в двадцать одну тысячу человек обложил базальтовые хребты Иво и пепельные фланги Сурибачи железобетонными и стальными бункерами и напичкал их артиллерией, зенитными орудиями, минометами и пулеметами. Они так хорошо и глубоко укрепились, что семьдесят два дня воздушных бомбардировок и три дня морских обстрелов едва их поцарапали. С первыми лучами солнца 19 февраля две дивизии морских пехотинцев, каждая из которых несла до ста фунтов снаряжения, сошли со своих амфибий на пляжи Иво и погрузились до верхушек сапог в порошкообразную смесь песка и вулканического пепла. Транспортные средства, включая танки и полугусеничные машины, вскоре увязли в зыбучих песках из пемзы и гари, покрывавших остров. Из японских бункеров и дотов на пляжи сыпался адский дождь снарядов и пуль, и казалось, что морские пехотинцы двигаются в замедленной съемке по засасывающему песку.

Как и в предыдущих тихоокеанских сражениях, «шифровальщики» навахо передавали сообщения между подразделениями морской пехоты. Язык навахо — ветвь атабасканского языка, не имеющая алфавита и отличающаяся крайне нерегулярным синтаксисом, — был известен менее чем трем десяткам не-навахо в мире, и ни один из них не был японцем. Поэтому многие навахо добровольно пошли служить в морской корпус связи, и их родной язык стал для них особым кодом. Хотя у навахо не было слов для многих современных военных терминов, шифровальщики импровизировали: например, «chay-da-gahi», «черепаха», стало их словом, обозначающим танк. Уверенные в том, что ни один японский подслушиватель не сможет их понять, шифровальщики свободно общались по радио и рациям, создав одну из самых надежных систем связи в войне.

22 февраля шифровальщик из племени навахо сообщил Тихоокеанскому командованию, что морские пехотинцы установили американский флаг на горах ’dibeh (Овца), no-dah-ih (Юте), gah (Кролик), tkin (Лёд), shush (Медведь), wol-lachee (Муравей), moasi (Кошка), lin (Лошадь), yeh-hes (Зуд): S-U-R-I-B-A-C-H-I. Фотограф Джо Розенталь из агентства Ассошиэйтед Пресс, работая в другой технике, забрался на скалы и сделал снимок поднятия флага на Сурибачи, которому суждено было стать одним из самых известных изображений войны и вдохновением для памятника морской пехоте у Арлингтонского национального кладбища.[1305]

Взятие Сурибачи не положило конец боевым действиям на Иводзиме. Битва продолжалась ещё целый месяц, не имея себе равных по варварству. Японские солдаты упорно отказывались сдаваться. Многие из них погибли самой страшной смертью, сожженные огнеметами, которые впрыскивали горящий бензин в их бункеры. Когда в конце марта бои наконец закончились, в плен удалось взять лишь несколько сотен японцев, в основном раненых. Более двадцати тысяч погибли, вместе с почти шестью тысячами американских морских пехотинцев. Ещё семнадцать тысяч морских пехотинцев были ранены. Говорят, что храбрость в бою заключается в желании показать другим, что она у человека есть. На Иводзиме многие американцы проявили мужество сверх всякой меры. В один день пять морских пехотинцев из 5-й дивизии морской пехоты были удостоены Почетной медали Конгресса. «Среди американцев, служивших на острове Иводзима, — писал Нимиц, — необыкновенная доблесть была общей добродетелью».[1306]

Иводзима, февраль — март 1945 г.

Окинава, 1 апреля — 22 июня 1945 г.

Ещё более необычная доблесть потребовалась всего месяц спустя, на острове Окинава, самом большом в цепи Рюкю. Коммодор Мэтью К. Перри посетил Окинаву в 1853 году во время своего исторического плавания, положившего конец двухвековой изоляции Японии от остального мира. Окинава стала японской префектурой с 1879 года. Хотя её коренное население расово отличалось от японцев, Токио считал Окинаву частью своего центра. Она находилась менее чем в 350 милях к югу от родных островов. В руках американцев она могла обеспечить близкие авиабазы для атак на Японию и послужить плацдармом для массированной десантной операции на южный японский остров Кюсю, которая была запланирована на осень 1945 года.

Утром пасхального воскресенья 1 апреля 1945 года, стоя на гребне горы Сюри на южной оконечности Окинавы, полковник Хиромичи Яхара разглядывал в бинокль зелёные холмы острова, засаженные сладким картофелем и сахарным тростником. Далеко внизу он видел тысячу американских десантных кораблей, высаживающих две армейские и две морские дивизии. Казалось, «как будто само море наступает с огромным рёвом», — подумал Яхара. Ни одна японская пуля не встретила захватчиков. «Тот, кто владеет силой, невозмутим», — безмятежно размышлял Яхара. Он и семьдесят семь тысяч других японских защитников Окинавы, а также двадцать тысяч окинавских ополченцев намеревались позволить американцам продвинуться вглубь острова, а затем измотать их в затяжной битве на истощение, как Ямасита поступил с МакАртуром на Лусоне. Их сила заключалась в их духе, в их верности Бусидо и преданности императору. Японцы на Окинаве знали, что их окончательное поражение неизбежно. Их целью было выиграть время для подготовки обороны родных островов и нанести такой урон, который мог бы побудить Соединенные Штаты к заключению компромиссного мира. Они построили тщательно продуманные укрепления на известняковых грядах и скалистых уступах, опоясывающих южную оконечность острова. В этом мощном редуте они должны были сражаться до последнего патрона, а затем умереть. У них было мало боеприпасов, они не надеялись на подкрепление и не имели эффективного дальнобойного оружия против страшных огнеметов американцев, установленных на танках. Но у них были добровольцы, которые могли служить человеческими базуками, пристегивая к своему телу двадцатидвухфунтовые ранцевые заряды и бросаясь на корпус танка или под его протекторы.[1307]

Пока Яхара наблюдал за происходящим, американцы продолжали наступать: к вечеру их численность достигла пятидесяти тысяч человек, а в последующие дни увеличилась почти в три раза. По численности силы вторжения генерала Саймона Боливара Бакнера соперничали с силами Эйзенхауэра в Нормандии. Когда американские войска прощупывали путь вперёд и не встречали сопротивления, адмирал Тернер передал Нимицу по радио: «Возможно, я сошел с ума, но похоже, что японцы вышли из войны, по крайней мере, в этом секторе». Нимиц ответил: «Удалите все после слова „сумасшедший“».[1308]

Нимиц оказался прав. Через пять дней после практически беспрепятственной высадки американцы столкнулись с хребтом Какадзу, первой из японских оборонительных линий. Когда морские пехотинцы и солдаты пытались пробить себе путь вверх по почти вертикальным 250-футовым скалам, защитники отбивались всем, что у них было. Они сбрасывали ведра с человеческими экскрементами на нападавших, цеплявшихся за скалы под ними, и вступали с американцами в рукопашные схватки. В тот же день японские летчики совершили грандиозную атаку камикадзе на американский флот в открытом море. В течение нескольких недель волны самолетов-смертников в эскадрильях до трехсот самолетов, в общей сложности около трех тысяч вылетов, бросая вызов стальной пурге зенитного огня, нацеливались на американские корабли. Они потопили 36, повредили 368 других, убили 4900 моряков и ранили ещё 4824. На борту кораблей, стоявших на якоре у Окинавы, писал один из корреспондентов, ужас перед натиском камикадзе «довел некоторых людей до истерии, безумия, срыва». В столь же отчаянном порыве японский императорский флот отправил гордость своего флота, великий линкор «Ямато», в бункерах которого было достаточно топлива для похода на Окинаву в один конец. Его задача состояла в том, чтобы вывести из строя американский флот, а затем высадиться на берег и использовать свои огромные 18-дюймовые орудия в качестве береговой батареи. Но едва «Ямато» вышел из Внутреннего моря, как был преследован американскими самолетами и потоплен 7 апреля.[1309]

12 апреля японский гарнизон на Окинаве недолго радовался известию о смерти Франклина Рузвельта. Их радость была недолгой. Огромное количество американских людей и огневая мощь нанесли страшный урон. Американцы импровизировали то, что японцы называли «конными атаками»: они располагались над устьем укрепленной пещеры, сбрасывали в неё бочки с напалмом, поджигали их гранатами или трассирующими пулями, а затем расстреливали всех, кто бежал, чтобы избежать смерти от огня или удушья. Чтобы избежать этой участи, японские солдаты тысячами отступали вглубь известняковых пещер и убивали себя гранатами и инъекциями цианида. Груды мертвых тел гнили в промозглых пещерах. «Даже демоны мира оплакивали бы это зрелище», — писал Яхара.

Японские штабные офицеры, порой стоя по пояс в воде, образовавшейся в результате подземных наводнений, подсчитывали запасы в своих затхлых лабиринтах с помощью древнейшего из калькуляторов — абакуса. Американцы тем временем развернули против них самые современные технологии и самый богатый арсенал. Радарные наводки и воздушные бомбардировки сотрясали самые горы, а огнеметные танки извергали на японские укрепления горящие языки бензина. В начале июня то, что осталось от японского гарнизона, попыталось предпринять контратаку. Около шести тысяч человек, вооруженных только пистолетами и бамбуковыми копьями, бросились вперёд. Они столкнулись с «миллионами снарядов грозного вражеского флота, самолетов и танков», — записал Яхара. «Все они исчезли, как утренняя роса».[1310]

В конце июня японский командующий на Окинаве генерал Мицуру Усидзима приказал своему помощнику обезглавить его, после того как тот вонзил кинжал для ритуального харакири себе в живот. Перед смертью генерала один из офицеров его штаба взял кисточку для письма, обмакнул её в красные чернила и сформировал иероглифы кандзи, которые составили последний приказ Усидзимы, адресованный его немногим оставшимся в живых солдатам: «Каждый человек в этих укреплениях будет выполнять приказ своего начальника и сражаться до конца во имя родины… Не испытывайте позора, попав в плен».[1311]

Немногим это удалось. Когда 22 июня битва официально завершилась, в живых осталось лишь 7000 японцев из 77 000 первоначального состава. В ходе боев погибло более 100 000 мирных жителей Окинавы. Американцы потеряли на острове 7613 убитых или пропавших без вести, 31 807 раненых и 26 211 небоевых потерь, что составляет почти 35 %, в дополнение к почти 5000 погибших и 4824 раненых в море. Среди погибших были Бакнер, которому осколком японского снаряда пробило грудь, а также знаменитый военный корреспондент Эрни Пайл, сраженный пулей снайпера. Ужасная бойня на Окинаве, как и на Иводзиме, сильно повлияла на умы американских политиков, которые теперь размышляли о том, как закончить войну.

18 июня президент Трумэн встретился с Объединенным комитетом начальников штабов, чтобы обсудить запланированную на ноябрь высадку на Кюсю под кодовым названием «Олимпик». Все присутствующие ожидали, что японцы будут сражаться с непреклонным ожесточением, защищая свои родные острова. Трумэн попросил главнокомандующих оценить, насколько кровопролитным будет последнее сражение. В документах нет точных сведений о том, что они ответили. Согласно одним данным, Маршалл прогнозировал потери, которые «не должны превысить цену, которую мы заплатили за Лусон» — около 31 000 жертв. Другие источники утверждают, что Маршалл оценивал «более 63 000». Экстраполируя 35 процентный уровень потерь на Окинаве, Лихи полагал, что 268 000 американцев погибнут или будут ранены в составе предполагаемых сил вторжения численностью около 766 000 человек. Лихи также выразил «опасение… что наша настойчивость в вопросе безоговорочной капитуляции приведет лишь к тому, что японцы впадут в отчаяние и тем самым увеличат наши списки потерь». Он не считает, что это «было необходимо». Помощник военного министра Джон Дж. Макклой поддержал эту идею. «Мы должны проанализировать наши головы, — сказал он, — если не изучим другие методы, с помощью которых мы можем закончить эту войну, а не просто ещё одной обычной атакой и высадкой». Макклой назвал два конкретных «других метода»: изменение формулы безоговорочной капитуляции и/или предупреждение японцев об атомной бомбе. Военные начальники быстро отвергли последнее предложение, аргументируя это тем, что бомба ещё не испытана. Однако Макклой выдвинул несколько интригующих возможностей: бомба, в случае успеха, может сделать вторжение ненужным; и изменение доктрины безоговорочной капитуляции может сделать бомбу ненужной. Обе идеи на данный момент оставались неопределенными и не поддерживались теми, кто принимал важные решения. Трумэн дал своё согласие на проведение Олимпиады. Но он надеялся, сказал президент, «что существует возможность предотвратить Окинаву от одного конца Японии до другого».[1312]

НА ОКИНАВЕ три японские дивизии почти сто дней противостояли американским войскам, вдвое превосходящим их по численности. На Кюсю ждали четырнадцать японских дивизий, более 350 000 солдат. На всех островах у Японии было более двух миллионов человек под оружием, плюс до четырех миллионов резервистов, а для обороны последнего рубежа было припасено более пяти тысяч самолетов-камикадзе. Если Олимпиада состоится, счет мясника, несомненно, будет велик. Счет за «Коронет» — кодовое название ещё более масштабного вторжения на главный японский остров Хонсю, запланированного на весну 1946 года, — грозил быть ещё выше. Однако некоторые лидеры в Токио, как и Трумэн в Вашингтоне, надеялись избежать американского вторжения.

Когда МакАртур высадился на Лусоне в январе 1945 года, маркиз Коити Кидо, лорд-хранитель тайной печати, доверенное лицо императора Хирохито и влиятельный инсайдер в напряженном мире японской политики, пришёл к выводу, что поражение Японии неизбежно. Однако капитуляция Японии — это совсем другое дело. Она оставалась едва ли мыслимой и абсолютно неосуществимой. Стремясь к миру, Кидо не осмеливался действовать открыто. Премьером по-прежнему оставался генерал армии Куниаки Койсо. Военный и морской министры продолжали держать любой мыслимый японский кабинет в заложниках своего часто провозглашаемого обещания сражаться до последней капли крови. Поэтому Кидо тихо организовал серию незаметных визитов в императорский дворец в январе и феврале нескольких единомышленников дзюсина, или высокопоставленных государственных деятелей, бывших премьеров, которые служили неофициальными советниками императора. Осторожно, косвенно, тайно они начали обсуждать с императором Хирохито возможность прекращения войны путем переговоров.

Высадка американцев на Окинаве привела к падению правительства Койсо 5 апреля. В тот же день вся группа дзюсинов, включая Тодзио, «Бритву», собралась в императорской аудиенц-зале, чтобы выбрать нового премьера, который, как предполагалось, должен был каким-то образом довести войну до конца. Но как? Кровавым Армагеддоном, который уничтожит двадцатишестисотлетнюю японскую нацию в убийственном финале? Жестокой схваткой, чтобы вырвать у американцев последние уступки? Безоговорочной капитуляцией? Руководители армии и флота все ещё обладали огромной властью, и они склонялись к одному или другому из двух первых вариантов. Невероятно, но всего несколькими неделями ранее — после Сайпана, после битвы в Филиппинском море, после залива Лейте и вторжения МакАртура на Филиппины, после Иводзимы — Тодзио даже воскликнул императору, что «с решимостью мы можем победить!». Теперь он напомнил высокопоставленным государственным деятелям, что армия все ещё может «смотреть в другую сторону», тем самым разрушая любой кабинет, который она не контролирует.[1313]

В конце концов дзюсин остановился на семидесятисемилетнем адмирале бароне Кантаро Судзуки. Он был не чужд ни интригам, ни гневу милитаристов. Он ходил, прихрамывая от четырех пуль, которые всадили в его тело офицеры ультранационалистической армии во время попытки переворота в 1936 году. Судзуки выбрал Сигенори Того, министра иностранных дел в начале войны, человека, который скептически отнесся к нападению на Перл-Харбор и имел мужество уйти в отставку в знак протеста из кабинета Тодзио, чтобы вернуться на свой прежний пост. Кидо, Судзуки и Того с тихого одобрения Хирохито (ограниченного своим статусом конституционного монарха от явной директивной роли) отправились изучать различные пути к миру. Главным препятствием, с которым они столкнулись, пишет историк Роберт Дж. К. Бутоу, был «сокрушительный контроль, осуществляемый милитаристами над всеми формами национальной жизни и мысли».[1314]

8 июня, когда на Окинаве все ещё шли бои, военные в очередной раз продемонстрировали свою способность диктовать курс Японии. В присутствии императора, который, как обычно, не произнёс ни слова, высшие правительственные чиновники официально подтвердили свою «Основную политику»: «Мы будем… вести войну до победного конца, чтобы поддержать национальную государственность (Кокутай), защитить императорские земли и достичь целей, ради которых мы вступили в войну». Это было решение совершить национальное самоубийство, аналогичное массовым самоубийствам на Сайпане в Марпи-Пойнт и в пещерах на Окинаве.[1315]

22 июня, в день официального окончания Окинавской кампании, Хирохито, по настоянию Кидо, предпринял необычный шаг — созвал руководителей своего правительства обратно в императорский дворец. Хотя решение от 8 июня обязывало Японию «идти до самого горького конца», — тщательно подбирая слова, сказал сдержанный монарх, — рассматривало ли правительство другие способы окончания войны? Да, сказал Того, существовала вероятность того, что Япония может обратиться к Советскому Союзу с просьбой использовать его добрые услуги для переговоров о прекращении огня. Того предложил направить в Москву для начала переговоров Фумимаро Коное, последнего гражданского премьер-министра Японии, человека, который тщетно пытался встретиться с Франклином Рузвельтом, чтобы выработать modus vivendi в конце 1941 года. Того подчеркнул, что инструкции Коное исключают любое предложение о безоговорочной капитуляции. Любая формула капитуляции должна включать гарантии сохранения личности и института императора, а также того, что драгоценный тысячелетний Кокутай будет оставлен нетронутым. Если повезет, Япония сможет выторговать и другие условия: отказ от военной оккупации родины, от международных судебных процессов над предполагаемыми военными преступниками и сохранение некоторых завоеванных территорий.

В Вашингтоне Трумэн тем временем готовился к собственным переговорам с русскими. Через десять дней после выступления на заключительном заседании первой конференции ООН в Оперном театре Сан-Франциско 26 июня он взошел на борт крейсера «Августа», направляясь на двухнедельные переговоры с британскими и советскими лидерами в чудом не пострадавшем пригороде Берлина Потсдаме. Поздно утром 16 июля Черчилль приехал в резиденцию Трумэна на берегу озера недалеко от Потсдама, чтобы впервые встретиться с новым президентом. «Он наговорил мне кучу глупостей о том, как велика моя страна, как он любил Рузвельта и как он намерен любить меня и т. д. и т. п.», — записал Трумэн в своём дневнике. «Я уверен, что мы сможем поладить, если он не будет пытаться всучить мне слишком много мягкого мыла». Вскоре этот вопрос был решен. В разгар Потсдамской конференции Черчилль получил сообщение о том, что в результате выборов в Великобритании он лишился своего поста. 28 июля место британского премьер-министра за столом переговоров занял Клемент Этли.

Во второй половине дня 16 июля Трумэн проехал на машине по Берлину. Он никогда не видел такого опустошения. «Абсолютные руины» нацистской столицы заставили его вспомнить о других завоеванных городах и других завоевателях. «Я думал о Карфагене, Баальбеке, Иерусалиме, Риме», — записал он в своём дневнике, — и о «Сципионе… Шермане, Чингисхане, Александре, Дарии Великом». Даже когда он писал эти слова, наука собиралась наделить самого Трумэна разрушительной силой, которая превзошла бы все их вместе взятые.[1316]

Вернувшись вечером 16 июля в свой особняк на берегу озера, Трумэн получил сверхсекретную телеграмму из Вашингтона: «Оперирован сегодня утром. Диагностика ещё не завершена, но результаты выглядят удовлетворительными и уже превосходят ожидания». Президент понимал: несколькими часами ранее ученые в отдалённой пустыне Соноран близ Аламогордо, штат Нью-Мексико, взорвали плутониевую сферу размером с апельсин и успешно произвели первый в истории ядерный взрыв.[1317]

Стимсон и генерал Лесли Гровс впервые подробно рассказали Трумэну о Манхэттенском проекте всего за дюжину недель до этого, 25 апреля. «В течение четырех месяцев мы, по всей вероятности, завершим создание самого страшного оружия, когда-либо известного в истории человечества, — читал Стимсон из тщательно подготовленного меморандума, — одна бомба которого может уничтожить целый город». Беседа продолжалась всего сорок пять минут. Ни один из трех мужчин не выразил сомнений в том, что бомбу следует применить, как только она будет готова.

В последующие недели различные группы вашингтонских политиков и ученых-атомщиков обсуждали последствия неминуемого успеха Манхэттенского проекта. Учитывая судьбоносные последствия бомбы и все последующие споры о её использовании, поразительно, как мало из этих людей, и практически никто из внутреннего круга принятия решений, всерьез не рассматривал возможность отказа от бомбы.

Сидя среди яркой листвы осеннего Гайд-парка, Рузвельт и Черчилль 19 сентября 1944 года договорились, что новое атомное оружие, если оно будет доступно вовремя, «возможно, после зрелого рассмотрения будет использовано против японцев, которых следует предупредить, что эта бомбардировка будет повторяться до тех пор, пока они не капитулируют». (В том же соглашении Черчилль и Рузвельт приняли меры, чтобы сохранить Манхэттенский проект в тайне от своего советского союзника. Не должно быть «никакой утечки информации», — приказали они, — «особенно русским»). Но задумчивое настроение той далёкой осени уже давно уступило место бешеному темпу последней весны войны. На фоне нарастающего шума по поводу прекращения кровопролития и в хаотических обстоятельствах внезапного восхождения Трумэна на пост президента «зрелые размышления» оказались химерическими. У истории был свой собственный импульс, и она не терпела промедления.[1318]

1 мая Стимсон назначил Временный комитет из восьми гражданских чиновников, дополненный Научной комиссией из четырех человек, чтобы проконсультировать его по поводу бомбы. Хотя позднее Стимсон описал Временный комитет как «тщательно рассмотревший такие альтернативы, как подробное предварительное предупреждение или демонстрация в каком-нибудь необитаемом районе», на самом деле комитет не сделал ничего подобного за время своей короткой работы. В той степени, которую последующие поколения сочтут примечательной, наступление ядерной эры было встречено без особых фанфар и ещё менее официальных обсуждений. События были в седле, и они ехали верхом на людях.[1319] Примечательно, что Трумэн поначалу не назначил своего личного представителя во Временном комитете, и в итоге эта должность более или менее по умолчанию досталась Джеймсу Ф. Бирнсу, который вскоре стал государственным секретарем. Ещё более показательно, что в поручении Стимсона комитету главным образом требовался совет относительно послевоенного контроля над ядерным оружием, и в этой связи о том, как, но не о том, следует ли применять бомбу против Японии. «Казалось, это был предрешенный вывод, — писал позже один из членов Научной группы, — что бомба будет применена». Лишь кратко и неофициально, во время обеденного перерыва в столовой Пентагона на встрече 31 мая, несколько членов Временного комитета обсудили «какую-нибудь поразительную, но безвредную демонстрацию силы бомбы, прежде чем использовать её таким образом, чтобы это привело к большим человеческим жертвам». Как это описывают официальные историки:

В течение, наверное, десяти минут это предложение было предметом всеобщего обсуждения. Оппенгеймер не мог придумать достаточно эффектной демонстрации, чтобы убедить японцев в бесполезности дальнейшего сопротивления. На ум приходили и другие возражения. Бомба может оказаться неудачной. Японцы могут сбить самолет-доставщик или привести американских пленных в зону испытаний. Если бы демонстрация не привела к капитуляции, то шанс нанести максимальный внезапный удар был бы упущен. Кроме того, приведет ли бомба к большим человеческим жертвам, чем пожарные рейды, сжигавшие Токио?

Вот вам и «тщательное рассмотрение» Стимсона. На следующий день Временный комитет представил свою официальную рекомендацию: «чтобы бомба была применена против Японии как можно скорее; чтобы она была применена на военном заводе, окруженном домами рабочих; и чтобы она была применена без предварительного предупреждения».[1320]

Некоторые ученые, работавшие над Манхэттенским проектом, особенно в Чикаго, попытались вновь поднять вопрос о демонстрации 12 июня. Они представили заместителю Стимсона, Джорджу Л. Харрисону, документ, автором которого был в основном Лео Сцилард, но названный по имени физика-эмигранта Джеймса Франка. Харрисон передал отчет Франка в Научную группу. Трумэн его так и не увидел. Через четыре дня ученые группы сообщили, что «мы не можем предложить никакой технической демонстрации, способной положить конец войне; мы не видим приемлемой альтернативы прямому военному использованию».[1321]

Это, по сути, решило вопрос. «Решение» о применении бомбы можно было бы лучше описать как серию решений не нарушать динамику процесса, который к весне 1945 года длился уже более трех лет и стремительно приближался к своей практически неизбежной кульминации. В глубоком смысле решимость применить бомбу в кратчайшие сроки была заложена в первоначальном решении создать её с максимально возможной скоростью. «Пусть не будет никакой ошибки», — писал позднее Трумэн. «Я рассматривал бомбу как военное оружие и никогда не сомневался, что она должна быть использована». Уинстон Черчилль выразился следующим образом: «Исторический факт остается фактом, и о нём следует судить в последующее время, что решение о том, применять или не применять атомную бомбу для принуждения Японии к капитуляции, никогда даже не было вопросом. За нашим столом царило единодушное, автоматическое, беспрекословное согласие; я никогда не слышал ни малейшего намека на то, что мы должны поступить иначе».[1322]

Когда Трумэн готовился к отъезду на Потсдамскую конференцию, оставались нерешенными два вопроса: что, если что, говорить русским об атомном проекте, и следует ли вносить какие-либо изменения в формулу безоговорочной капитуляции в отношении Японии. На последний вопрос многие американские политики давали утвердительный ответ. Лихи и Макклой рекомендовали это на судьбоносной встрече в Белом доме 18 июня. Бывший посол в Японии Джозеф Грю также убеждал Трумэна дать японцам гарантии относительно будущего императора. Стимсон был близок к аналогичной рекомендации. Он подвел итог своим размышлениям в подробном меморандуме, направленном Трумэну 2 июля. Вопреки распространенному заблуждению, Стимсон утверждал: «Я считаю, что Япония восприимчива к разуму… Япония не является нацией, состоящей полностью из безумных фанатиков с менталитетом, полностью отличным от нашего». Шок от атомной атаки, рассуждал Стимсон, «послужит убедительным доказательством нашей силы уничтожить империю», что позволит «либеральным лидерам» в Японии одержать победу над милитаристами и предложить мир. Таким образом, новое ядерное оружие предложило Трумэну возможную альтернативу страшному вторжению, которое столкнулось бы с «последней обороной, подобной той, что была предпринята на Иводзиме и Окинаве». А чтобы максимально увеличить вероятность того, что шок от взрыва бомбы может побудить японцев к капитуляции, Стимсон рекомендовал «добавить [к условиям мира], что мы не исключаем конституционной монархии при нынешней династии». Такая гарантия могла бы поставить под угрозу принцип безоговорочной капитуляции, но «существенно увеличила бы шансы на принятие». Глядя на форму послевоенного мира, Стимсон также отменил решение Гровса и вычеркнул древнюю столицу Киото, святыню японского искусства и культуры, из списка предполагаемых целей. «Горечь, которую вызовет такой необдуманный поступок, может сделать невозможным в течение долгого послевоенного периода примирить японцев с нами в этом районе, а не с русскими», — объяснил Стимсон. Четыре других города — Кокура, Ниигата, Хиросима и Нагасаки — остались в списке.[1323]

В Потсдаме 17 июля Трумэн впервые встретился с Иосифом Сталиным. Миниатюрный президент был в восторге, узнав, что легендарный Сталин был всего лишь «немного слюнтяем». В течение следующих нескольких дней «большая тройка» вела утомительную, временами ожесточенную дискуссию по вопросам, которые были неразрешимы в Ялте и оказались не более неразрешимыми сейчас, в частности о репарациях с Германии и составе польского правительства. Это было дипломатическое крещение нового президента. По понятным причинам он был нервным, неуверенным в себе и немного расстроенным. «Я был так напуган, что не знал, идет ли все по плану Хойла или нет», — писал Трумэн своей жене. «Я не собираюсь оставаться в этом ужасном месте все лето, чтобы просто слушать речи. Для этого я поеду домой, в Сенат», — жаловался он в своём дневнике. Трумэн хотел казаться решительным, властным, достойным и надежным преемником павшего Рузвельта. «Я не хочу просто обсуждать, я хочу решать», — объявил он на первом пленарном заседании 17 июля. «Вы хотите каждый день иметь что-то в пакете», — ответил Черчилль.[1324]

В Потсдаме Трумэн мало что решил, хотя у него в сумке было то, что он называл «динамитом», — знание об успешном испытании в Аламогордо. Франклин Рузвельт, дипломатический виртуоз, каким он был, возможно, имел в глубине души какой-то прекрасный план, как выложить на стол свой ядерный козырь, когда наступит момент для схватки со Сталиным. Но, как и многое в жизни этого загадочного президента, записи не раскрывают, в чём именно заключался его план. Он, конечно, никогда не делился ею со своим последним вице-президентом. Как следствие, Трумэн в Потсдаме оказался не уверен в том, как дипломатично использовать новый атомный актив Америки, и даже в том, какую точную оценку ему дать. Сначала он, казалось, не понимал, что бомба может сделать ненужным советское объявление войны Японии — приз, за который Рузвельт был готов заплатить так много китайской монетой в Ялте. Когда Сталин повторил Трумэну своё обещание «быть в японской войне 15 августа», Трумэн ликовал в своём дневнике на жаргоне, который он выучил, будучи мальчишкой: «Покончим с япошками, когда это произойдет». «Я получил то, за чем пришёл», — писал он жене; «Сталин вступает в войну 15 августа без всяких условий… Теперь мы закончим войну на год раньше, и подумай о детях, которые не будут убиты!» И все же на следующий день он писал: «Верю, что япошки сдадутся, прежде чем Россия вступит в войну. Я уверен, что они так и сделают, когда над их родиной появится Манхэттен. Я сообщу об этом Сталину при удобном случае».[1325]

Подходящий момент, каким бы он ни был, вскоре наступил. Когда поздно вечером 24 июля заканчивалось очередное спорное заседание, Трумэн бесстрастно подошел к Сталину и его переводчику. «Я вскользь упомянул Сталину, что у нас есть новое оружие необычной разрушительной силы», — вспоминал Трумэн. «Русский премьер не проявил особого интереса. Он лишь сказал, что рад это слышать и надеется, что мы „хорошо используем его против японцев“». Это был необычайно недраматичный момент. Ни один из них не дал понять, что оценил потенциал «нового оружия», способного изменить ход истории.[1326]

Оставалось решить, что сказать японцам, особенно о роли императора, к чему призывали Стимсон и другие. Американцы знали, что по крайней мере некоторые японские чиновники пытаются договориться о прекращении огня. Слухи о японских мирных инициативах ходили уже месяц. Они обсуждались на заседаниях Сената США и на страницах американских газет. 28 июля Сталин сообщил Трумэну то, что американский президент уже знал из перехваченных японских телеграмм, — что Коное просит приехать в Москву. (По словам Сталина, его ответ японцам был бы отрицательным, и Коное так и не приехал в Москву). Но японские чувства до сих пор не были ни однозначно официальными, ни признаками готовности к безоговорочной капитуляции. Коное не был членом кабинета Судзуки. Кто мог быть уверен, представляет ли он токийское правительство или просто какую-то японскую политическую фракцию? Более того, Бирнс прочитал перехваченную телеграмму о миссии Коное, в которой говорилось следующее: «Что касается безоговорочной капитуляции, то мы не можем согласиться на неё ни при каких обстоятельствах».

Бирнс, южанин, понимал разницу между поражением и капитуляцией. Он знал, что между Геттисбергом и Аппоматтоксом прошло почти два года. Возможно, он помнил о тщетности переговоров Линкольна с представителями Конфедерации в Хэмптон-Роудс в феврале 1865 года, когда переговоры о перемирии зашли в тупик из-за требования Конфедерации признать её независимым государством. Сейчас было не время затягивать убийство, пока дипломаты пилились, и не время показывать свою слабость, изменяя условия мира. Безоговорочная капитуляция была провозглашена Рузвельтом в Касабланке в январе 1943 года и подтверждена в Каире почти год спустя, с особым упором на Японию. Эта фраза уже давно приобрела характер политического шибболета, теста на твердость и решительность. Когда Трумэн 16 апреля произносил своё первое обращение к Конгрессу в качестве президента, переполненная палата громогласно поднялась на ноги, когда он произнёс слова «безоговорочная капитуляция». Президент будет «распят», сказал Бирнс, если сейчас отступит от этого обязательства. Корделл Халл посоветовал Бирнсу, что «ужасные политические последствия последуют в США», если формула безоговорочной капитуляции будет отменена в этот кульминационный момент. Все, что меньше безоговорочной капитуляции, будет заклеймено самым мерзким эпитетом — «умиротворение». Соответственно, Бирнс отверг предложения Лихи, Макклоя, Грю и Стимсона. Он удалил все упоминания о сохранении императора из проекта того, что вскоре стало известно как Потсдамская прокламация. Трумэн не выразил несогласия. В окончательном виде, опубликованном 26 июля за подписями Трумэна, Черчилля и Чана, который заверил своё согласие, прокламация призывала к «безоговорочной капитуляции всех японских вооруженных сил» и предупреждала: «Альтернативой для Японии является быстрое и полное уничтожение».

В Токио Судзуки и Того отчаянно искали ответ, который примирил бы их собственную склонность принять условия прокламации и вопли милитаристов о том, что её нужно отвергнуть. Компромиссным термином, который они в конце концов выбрали, было «мокусацу» — живописное слово, которое означало «игнорировать» или «воздерживаться от комментариев», но также могло быть истолковано как «убить с презрением». Американцы истолковали «мокусацу» как откровенный отказ, приправленный наглым пренебрежением. Ядерные часы отбивали последние удары.[1327]

ПОТСАДСКАЯ ПРОКЛАМАЦИЯ должна была перевести Соединенные Штаты через запретный военный порог, который ознаменовал открытие новой главы в истории войн и дипломатии. Но к августу 1945 года атомные бомбы вряд ли представляли собой моральную новинку. Моральные нормы, которые когда-то удерживали людей от применения оружия массового уничтожения против некомбатантов, уже давно были жестоко нарушены во Второй мировой войне, сначала в воздушных атаках на европейские города, а затем ещё более безжалостно в систематических бомбардировках Японии.

7 января 1945 года генерал ВВС Кертис ЛеМей прибыл на Гуам, чтобы принять командование 21-м бомбардировочным командованием. Это был ворчливый, коренастый человек, один из самых молодых генералов в армии. Он постоянно жевал окурок сигары, чтобы скрыть свой паралич Белла — нервное расстройство, из-за которого у него опускался правый угол рта, что стало результатом многочисленных полетов на высотных бомбардировках над Европой на неотапливаемых и безнапорных самолетах В–17. ЛеМей руководил катастрофическим налетом на Регенсбург в 1943 году, но уже давно отказался от идеи «точных» бомбардировок в пользу террористических атак на гражданское население. «Я скажу вам, что такое война», — сказал он однажды: «Вы должны убивать людей, и когда вы убьете достаточно, они перестанут воевать». Лишённый возможности убедительно продемонстрировать победоносную силу воздушных бомбардировок в Европе, Лемэй был полон решимости оправдать свою службу и дохианскую доктрину «стратегической» войны в борьбе с Японией.[1328]

Финальное нападение на Японию, 1945 г.

ЛеМей применил две пугающие новые технологии против легко воспламеняющихся японских городов, где большинство людей жили в деревянных домах. Первой была чудовищно эффективная шестифунтовая зажигательная бомба, разработанная химиками компании Standard Oil, — снаряд M–69, который извергал горящий желатинизированный бензин, прилипавший к цели и практически не поддававшийся тушению обычными средствами. Вторым самолетом был B–29 Superfortress, потрясающий образец американского инженерного мастерства и технологий массового производства. Корпорация Boeing выиграла конкурс на разработку межконтинентального бомбардировщика большой дальности в 1940 году, а первые серийные B–29 появились уже в 1943 году. В январе 1945 года на Марианских островах находилось около 350 самолетов B–29, и постоянно прибывало ещё больше. Их длина составляла почти сто футов, размах крыльев — 141 фут, а хвостовая часть была высотой с трехэтажный дом. На них стояли четыре двадцатидвухсотсильных восемнадцатицилиндровых радиальных двигателя Wright воздушного охлаждения из магниевого сплава, каждый из которых был оснащен двумя турбонагнетателями General Electric с приводом от выхлопных газов. В герметичной кабине B–29 размещался экипаж из одиннадцати человек, а бомбовая нагрузка достигала двадцати тысяч фунтов. Его эксплуатационный потолок превышал тридцать пять тысяч футов, а боевой радиус действия составлял более четырех тысяч миль. Бортовая компьютеризированная центральная система управления позволяла дистанционно вести огонь из пяти оборонительных пушечных башен.

ЛеМей сразу же приступил к совершенствованию техники огневого бомбометания 21-го бомбардировочного командования. Чтобы увеличить бомбовую нагрузку, он снял со своих B–29 все пушки, кроме хвостовых турелей. Чтобы избежать недавно открытого струйного течения, которое сорвало некоторые из его первых налетов на Японию, он обучил своих пилотов атакам на малой высоте. Он экспериментировал со схемами бомбометания и сочетанием взрывчатых и зажигательных бомб. Его целью было создание огненных бурь, подобных тем, что поглотили Гамбург и Дрезден, — настолько масштабных и интенсивных, что ничто не могло их пережить, не просто пожаров, а тепловых ураганов, убивающих не только жаром, но и удушьем, поскольку пламя высасывало весь доступный кислород из окружающей атмосферы.

После тренировочных пусков по Кобе и участку Токио в феврале Лемей запустил 334 «Суперкрепости» с Марианских островов в ночь на 9 марта. Через несколько минут после полуночи они начали выкладывать свои скопления М–69 над Токио, методично пересекая зону поражения и создавая концентрические кольца огня, которые вскоре слились в море пламени. Поднимающиеся тепловые потоки буферизировали мильные B–29 и сбивали их с курса, как бумажные самолетики. Когда рейдеры улетели незадолго до 4:00 утра, они оставили после себя миллион бездомных японцев и почти девяносто тысяч погибших. Жертвы погибли от огня, удушья и падающих зданий. Некоторые сварились насмерть в перегретых каналах и прудах, где они пытались укрыться от пламени. В течение следующих пяти месяцев бомбардировщики ЛеМэя атаковали шестьдесят шесть крупнейших городов Японии, уничтожив 43 процента их застроенных территорий. В результате более 8 миллионов человек лишились крова, 900 000 погибли, а ещё до 1,3 миллиона получили ранения. Хиросима и Нагасаки уцелели после атомной бомбардировки только потому, что начальство ЛеМэя исключило их из списка целей.[1329]

Япония тем временем пыталась совершать собственные огневые налеты на своего американского врага. Используя ту же реактивную струю, которая поначалу разочаровала ЛеМэя, японские техники в ноябре 1944 года начали поднимать высотные воздушные шары, предназначенные для перевозки небольших зажигательных бомб через широкий Тихий океан и сброса их на запад Соединенных Штатов. Японские школьницы собирали шары в больших закрытых помещениях, таких как арены для борьбы сумо, театры и мюзик-холлы. Они кропотливо ламинировали четырехслойную рисовую бумагу, из которой состояла оболочка шаров, и заклеивали швы шестисот соединенных панелей каждого шара пастой из картофельной муки, которую многие голодные дети тайком крали и ели. Под надутым шаром диаметром тридцать два фута техники подвесили небольшую гондолу с зажигательным устройством, окруженную тридцатью двумя мешками с песком. С помощью простого альтиметра механизм, работающий от батареи, выпускал водород из шара на высоте тридцать восемь тысяч футов и приводил в действие небольшую взрывчатку, чтобы сбросить два уравновешенных мешка с песком на высоте тридцать тысяч футов, поддерживая стабильность шара в вертикальной плоскости струйного течения в течение шестнадцати точно рассчитанных транстихоокеанских циклов подъема и опускания. Когда последний мешок с песком упал, заряд воспламенился и отсоединил зажигательное устройство, предположительно над Соединенными Штатами.

Пока зимой 1945 года самолеты В–29 ЛеМэя сжигали города Японии, девяносто три сотни японских воздушных шаров беззвучно дрейфовали на восток в объятиях струйного течения. Те из них, что добрались до Тихого океана, опускали свои огненные грузы на землю по всей Северной Америке, от территории Юкон до Баха Калифорния, хотя большинство из них приземлились в северо-западном углу Соединенных Штатов. Некоторые встревоженные американские чиновники опасались, что воздушные шары могут оказаться орудиями микробной войны. Но хотя Япония уже однажды пробовала подобную тактику против русских войск, а печально известное подразделение 731 Императорской армии проводило садистские эксперименты по биологической войне на секретной станции в Маньчжурии, эти воздушные шары были предназначены для распространения огня, а не заразы. Они вызвали несколько небольших лесных пожаров, многие из которых были оперативно потушены «Тройным пятаком», 555-м негритянским парашютно-пехотным батальоном, назначенным на службу в качестве дымовых шашек. Добровольное отключение американских новостей не позволило японцам получить подтверждение того, что воздушные шары действительно завершили своё путешествие. Поскольку запасы водорода в Японии иссякли, последние аэростаты были запущены в апреле 1945 года. Месяц спустя, 5 мая, преподобный Арчи Митчелл и его жена Элси проводили экскурсию для воскресной школы в лесу недалеко от Блая, штат Орегон. Пока преподобный Митчелл двигался на своей машине, миссис Митчелл и пятеро детей потянулись к странному предмету, который они нашли в зарослях. Бомба-шар взорвалась, убив её и всех детей. Шесть жертв стали единственными американцами, погибшими на материке во время войны.[1330]

Японские огневые налеты не шли ни в какое сравнение с тем, что могли сделать американцы. Пока японские школьницы склеивали свои щиты из рисовой бумаги на аренах сумо, женщины Омахи, штат Небраска, склепывали фюзеляжи самолетов B–29 на сборочном конвейере авиационного завода Гленна Л. Мартина. Пока японские техники устанавливали первые гондолы для воздушных шаров на пляже Девяносто девятой лиги к востоку от Токио, полковник ВВС Пол Тиббетс отправился в Омаху, чтобы собственноручно снять с конвейера B–29 номер 82. Вскоре он переименовал его в честь своей матери, Энолы Гэй. В то время как отработавшие японские аэростаты опускались в пихтовые леса на западе Америки, Тиббетс руководил своей специально отобранной 509-й сводной группой в сбросе макетных бомб на сухое дно доисторического озера Бонневиль в Вендовер-Филд, штат Юта, отрабатывая неортодоксальный поворот на 155 градусов после сброса бомбы. Вскоре после похорон Элси Митчелл в Орегоне два моряка в Хантерс-Пойнт в заливе Сан-Франциско подняли лом, к которому было подвешено свинцовое ведро с пулей U^235 для первой боевой атомной бомбы. Они перенесли его на борт USS Indianapolis, и тяжелый крейсер бросил якорь на Тиниане, на Марианских островах. 6 августа 1945 года, в то время как тысячи неудачных шаров-бомб безвредно гнили на поросших густым лесом склонах Каскадного хребта штатов Орегон и Вашингтон, Тиббетс вывел «Энолу Гэй» на взлетно-посадочную полосу с Тиниана. Четыре двадцатидвухсотсильных восемнадцатицилиндровых радиальных двигателя «Райт» из магниевого сплава с воздушным охлаждением, каждый из которых был оснащен двумя турбонагнетателями «Дженерал Электрик», почти не напрягались под нагрузкой единственной бомбы.

6 АВГУСТА, возвращаясь из Потсдама, Трумэн находился в море. Когда новости с Тиниана передали по радио «Августа», Белый дом опубликовал заранее подготовленное заявление: «Шестнадцать часов назад американский самолет сбросил одну бомбу на Хиросиму… Это атомная бомба. Это использование основной силы Вселенной». Некоторые японские лидеры отказывались верить в случившееся — почти сорок тысяч человек погибли в одно мгновение, ещё сто тысяч умерли в течение нескольких дней от ожогов и радиации. Отражая изумление многих американцев в Перл-Харборе, некоторые японские ученые считали невозможным, чтобы Соединенные Штаты приручили атом и перевезли столь нестабильную взрывчатку через весь Тихий океан. Даже если бы это было так, утверждали они, американцы не могли бы произвести достаточно радиоактивного материала, чтобы разрешить дополнительные атомные бомбардировки, и этот аргумент, очевидно, подкреплялся тем фактом, что «обычные» огневые налеты тем временем продолжались. Только 10 августа, через день после того, как второй ядерный взрыв опустошил Нагасаки, в результате чего погибло ещё семьдесят тысяч человек, японские эксперты согласились с тем, что их страна подверглась атомной атаке и что она может быть продолжительной. К тому времени правительство Судзуки уже сделало предложение о капитуляции. Оставалось выяснить, будет ли оно принято.[1331]

Дебаты среди японских чиновников бушевали с тех пор, как из Хиросимы пришли первые сообщения. Незадолго до полуночи 8 августа Советский Союз объявил войну Японии, добавив к бедствиям атомной бомбы второе потрясение. В то утро Высший совет по руководству войной, «Большая шестерка», собрался, чтобы обсудить эти кризисы-близнецы. Они быстро зашли в тупик. Судзуки, Того и министр военно-морского флота выступили за принятие Потсдамской декларации с единственной оговоркой, что имперская система должна быть сохранена. Военный министр, а также начальники штабов армии и флота выдвинули три дополнительных условия: не должно быть военной оккупации Японии, японским вооруженным силам должно быть позволено разоружиться, а любые процессы над военными преступниками должны проводиться японскими судами. Шеф армии дошел до того, что стал настаивать на том, что Япония ещё не побеждена. «Мы сможем уничтожить большую часть армии вторжения, — сказал он. Японский народ, несомненно, будет сражаться». По всему Токио появились плакаты, осуждающие Кидо и «мирную фракцию» как предателей, которых следует расстреливать на месте.

Пока продолжалась патовая ситуация, пришло сообщение о бомбе в Нагасаки. Большая шестерка удалилась, так ничего и не решив. Позднее кабинет министров также зашел в тупик. Незадолго до полуночи кабинет министров и Верховный совет вместе вошли в бомбоубежище под территорией Императорского дворца для беспрецедентного события: встречи в присутствии императора, на которой они не смогли представить единогласное решение. Премьер-министр Судзуки извинился перед императором Хирохито за причиненное неудобство. Различные чиновники аргументировали свои позиции. Наконец Хирохито поднялся с кресла и произнёс: «Я глотаю собственные слезы и даю своё согласие на предложение принять прокламацию союзников». Условий было не четыре, а только одно: сохранение императорского дома.[1332]

Дворцовые чиновники подготовили императорский рескрипт, чтобы объявить о решении японскому народу. Ещё один беспрецедентный шаг — император записал своё заявление о капитуляции для трансляции по радио. Большинство японцев никогда не слышали его голоса.

Предложение о капитуляции Японии, переданное через швейцарское правительство, поступило в Вашингтон утром 10 августа. Камнем преткновения стало условие о том, что «прерогативы Его Величества как суверенного правителя» должны остаться нетронутыми. Бирнс возразил: «Я не могу понять, почему сейчас мы должны идти дальше, чем были готовы пойти в Потсдаме, когда у нас не было атомной бомбы, а Россия не участвовала в войне». Стимсон возразил, что «использование Императора должно быть сделано, чтобы спасти нас от множества кровавых Иводзим и Окинав». Был достигнут компромисс, гласивший, что «власть императора и японского правительства по управлению государством подчиняется Верховному главнокомандующему союзных держав».[1333]

Американский ответ был настолько двусмысленным, что некоторые японские чиновники не захотели его принимать. В ходе второго, весьма неординарного проявления императорского командования Хирохито утром 14 августа отменил их решение. В ту ночь несколько воинственно настроенных офицеров ворвались в императорский дворец, чтобы захватить запись объявления о капитуляции, которое должно было прозвучать в эфире на следующий день. Другие напали на резиденции Судзуки и Кидо. Все они потерпели неудачу. В полдень 15 августа незнакомый голос императора, произнёсший по радио на архаичном японском языке, который большинство слушателей едва понимали, объявил об окончании войны в Японии.

Среди американских войск на Окинаве вспыхнуло безудержное ликование. Они стреляли из всех имеющихся орудий в небо. Последовавший за этим дождь осколков снарядов унес жизни семи человек. На другом конце света, под Реймсом (Франция), солдаты 45-й пехотной дивизии, ожидавшие переброски на Тихий океан для вторжения на Хонсю, плакали от радости. Теперь они вернутся домой. «Убийства закончатся», — размышлял один из них. «В конце концов, мы вырастем и станем взрослыми».[1334]

Эпилог: Мир, который создала война

Мы не можем уйти от результатов войны.

— Иосиф Сталин, Потсдам, июль 1945 года

Из всех людей, переживших Великую войну 1914–18 годов и возглавивших ведущие державы во Второй мировой войне, к концу 1945 года на сцене истории оставался только один. Рузвельт умер от естественных причин, Гитлер и Коное — от собственных рук. Черчилль был отстранен от власти народом, скорее уставшим от жертв, чем согретым благодарностью. Остался один Сталин, который так и не смог успокоиться.[1335]

Война с Японией официально завершилась 2 сентября 1945 года. За несколько дней до этого линкор «Миссури» вошёл в Токийский залив и бросил якорь на расстоянии пушечного выстрела от причала коммодора Мэтью К. Перри 1853 года. На рассвете второго воскресенья члены экипажа установили на палубе «Миссури» стол и разложили на нём документы о капитуляции. На переборке над ними был вывешен флаг с тридцатью одной звездой, который флагман Перри, паровой фрегат «Миссисипи», почти столетие назад занесло в Токийский залив. Высоко на флагштоке большого линкора развевался флаг с сорока восемью звездами, который развевался над куполом Капитолия в Вашингтоне 7 декабря 1941 года.

Незадолго до 9:00 утра прибыли японские делегаты: гражданские чиновники — в официальной утренней одежде, морские и военные офицеры — в парадной форме. Через несколько минут генерал МакАртур и адмиралы Нимиц и Хэлси вышли на палубу, одетые просто, в рубашки цвета хаки с открытыми воротниками. МакАртур произнёс краткую речь. Он выразил надежду, что «после этого торжественного события возникнет лучший мир… мир, основанный на вере и понимании». Японские чиновники вышли вперёд под сенью шестнадцатидюймовых орудий «Миссури» и поставили свои подписи под документами о капитуляции. За американцев расписались МакАртур и Нимиц. Один из японских дипломатов задался вопросом: «Смогли бы мы, если бы победили, обнять побежденных с таким же великодушием? Очевидно, все было бы иначе».[1336]

В Америке официально был заключен мир, и в Японии тоже. В других регионах Азии мир оставался недостижимым. Война в этом регионе была не просто борьбой между Соединенными Штатами и Японией или даже между Китаем и Японией. Конфликт также ознаменовал собой предпоследнюю главу в истории западного колониализма в Азии, длившейся с XV века. «Кажется, что япошки были необходимым злом, чтобы разрушить старую колониальную систему», — сказал Франклин Рузвельт журналисту в 1942 году.[1337] С этой точки зрения можно сказать, что Япония всё-таки выиграла войну, завершив дело, начатое победой адмирала Того над русскими в Цусимском проливе в 1905 году, победой, которую Нагумо так ярко запомнил, когда его авианосцы опустились на Пёрл-Харбор под старым боевым флагом Того. Если главной целью японской войны было вытеснение западного населения и построение «Азии для азиатов», то эта цель была достигнута уже в 1942 году и никогда не была отменена. Филиппины в соответствии с графиком обрели независимость 4 июля 1946 года. Индия отвоевала свою государственность у Великобритании в 1947 году, Цейлон (Шри-Ланка) и Бирма (Мьянма) — в 1948-м. В других странах, где старые колониальные державы пытались вновь утвердить свою власть, заключительная глава борьбы за избавление Азии от западного господства писалась дольше и часто кровью, но она была написана. Восстание против восстановления голландского правления продолжалось в Ост-Индии четыре года после 1945 года, пока в 1949 году Индонезия наконец не обрела независимость. Малайя вышла из-под британской опеки только в 1957 году. Бывшая колония Японии Корея оставалась разделенной до конца века, втянув Соединенные Штаты во вторую азиатскую войну через полдесятка лет после церемонии на палубе «Миссури». Французы вели тщетную борьбу за реколонизацию Индокитая, пока не сдались в 1954 году, оставив грязное наследие, которое в конечном итоге спровоцировало третью азиатскую войну Америки двадцатого века во Вьетнаме.

Что касается Китая, чья дружба была великой целью американской дипломатии до 1941 года, дружба, которая считалась настолько ценной, что поставила Соединенные Штаты на курс столкновения с Японией, приведший к Перл-Харбору, то здесь результаты оказались в высшей степени ироничными и не слишком горькими. Мао Цзэдун окончательно победил Чан Кайши в 1949 году. Новый коммунистический режим открыто заявил о своей враждебности к Соединенным Штатам и взял на себя обязательство силой ввести Китай в современную эпоху. К концу века во всей Азии стало ясно, что Вторая мировая война положила начало окончательному финалу пятивековой саги об имперской гегемонии Запада.

В Европе с окончанием Второй мировой войны почти мгновенно наступила новая эра конфликтов с собственным военным названием — холодная война. Из традиционных великих европейских держав Франция была унижена, Британия истощена, Германия разрушена и разделена. Гитлер заварил такую катастрофу, что для его собственного народа она, казалось, разорвала паутину времени. Момент своей капитуляции 8 мая 1945 года немцы назовут нулевым часом, когда часы истории должны были запуститься заново. Сталин сомкнул кулак над Восточной Европой и осмелился разорвать хватку западных держав. Рассчитывая на возрождение традиционного американского изоляционизма, он предполагал получить свободу рук, чтобы собрать плоды победы на огромной территории, которую он завоевал ценой более чем двадцати миллионов советских жизней. Американцы удивили его и, возможно, самих себя, приняв вызов Сталина, положив начало четырем с половиной десятилетиям советско-американского противостояния, известного как холодная война — нежеланный военный ребёнок, зачатый в хрупком браке по расчету, которым был Большой союз. Кто мог предсказать, что страна, которая в 1920 году отвергла Лигу Наций, спустя поколение станет главным защитником Организации Объединенных Наций? Что Конгресс, принявший в 1930-х годах пять законов о нейтралитете, в 1949 году подавляющим большинством голосов сделает Соединенные Штаты уставным членом Организации Североатлантического договора? Что страна, так неохотно вооружившаяся в 1941 году, в послевоенные десятилетия станет фактически гарнизонным государством? Или что народ, отказавший в убежище европейским евреям в час их величайшей опасности, примет около семисот тысяч беженцев в течение полутора десятилетий после 1945 года?[1338]

Вторая мировая война привела непосредственно к холодной войне и положила конец полуторавековому американскому изоляционизму. Однако будущие историки вполне могут прийти к выводу, что холодная война, завершившаяся в 1989 году, не была ни самым удивительным, ни самым важным или долговечным наследием войны для американской дипломатии. В перспективе полувековое идеологическое, политическое и военное противостояние Америки с Советским Союзом может показаться гораздо менее значимым, чем лидерство Америки в открытии эры глобальной экономической взаимозависимости. В этом аспекте тоже было много удивительного. Кто мог предвидеть, что страна, которая в 1920-х годах упорно отказывалась списать военные долги европейцев, в 1945 году создаст Всемирный банк, а в 1948 году выделит 17 миллиардов долларов на реализацию плана Маршалла? Что страна, принявшая тарифы Фордни-Маккамбера и Смута-Хоули, станет лидером в создании Генерального соглашения по тарифам и торговле, а затем и Всемирной торговой организации? Что правительство, торпедировавшее Лондонскую экономическую конференцию в 1933 году, создаст в 1944 году Международный валютный фонд? Что изоляционистская Америка станет акушеркой Европейского союза — ещё одного ребёнка войны, чье взросление приглушило вековые разногласия старого мира и символизировало международный режим, который к концу века стал называться «глобализацией»? И кто может отрицать, что глобализация — взрыв мировой торговли, инвестиций и культурного общения — стала знаковым и долговременным международным достижением послевоенной эпохи, которое, вероятно, затмит холодную войну по своим долгосрочным историческим последствиям?

В 1945 году американцы не могли ясно видеть это будущее, но они могли оглянуться на войну, которую только что развязали. Они могли с некоторой досадой размышлять о том, как медленно они осознавали угрозу гитлеризма в изоляционистские 1930-е годы; о том, как бессердечно они закрывали двери перед теми, кто стремился бежать из гитлеровской Европы; о том, как беспечно они провоцировали Японию на войну, которой можно было избежать, в регионе, где на карту были поставлены лишь незначительные американские интересы; о том, как они в основном воевали с деньгами и машинами Америки и людьми России, воевали в Европе только в конце дня, против противника, смертельно ослабленного тремя годами жестокой войны на востоке, воевали на Тихом океане с жестокостью, которую не хотели признавать; о том, как они осквернили свою конституцию, интернировав десятки тысяч граждан в основном из-за их расы; о том, как они лишили большинство чёрных американцев шанса сражаться за свою страну; о том, как они запятнали моральные стандарты своей нации террористическими бомбардировками в последние месяцы войны; о том, как упорное настаивание их лидеров на безоговорочной капитуляции привело к уничтожению сотен тысяч уже побежденных японцев, сначала огненными налетами, а затем ядерным взрывом; о том, как плохо Франклин Рузвельт подготовился к послевоенной эпохе, как глупо он рассчитывал на добрую волю и личное обаяние, чтобы уладить противоречивые интересы наций, как мало он доверял своим соотечественникам, даже вводил их в заблуждение относительно природы грядущего мира; о том, как они отказались от реформаторской программы «Нового курса», чтобы в военное время погнаться за сиренами потребительства; о том, как они одни среди воюющих народов процветали, оставаясь невредимыми дома, в то время как погибли 405 399 американских солдат, моряков, морских пехотинцев и летчиков. Эти люди были достойны смерти за свою службу, но их число военных потерь было пропорционально меньше, чем в любой другой крупной воюющей стране. Помимо погибших и раненых, а также их семей, немногих американцев тронули ошеломляющие жертвы и невыразимые страдания, которые война принесла миллионам других людей по всему миру.

Это был бы достаточно точный рассказ о роли Америки во Второй мировой войне, но он не описывал ту войну, которую помнили американцы. В той таинственной зоне, где история смешивается с памятью, порождая национальные мифы, американцы после 1945 года закрепили за собой совсем другую войну. Это была «хорошая война», возможно, последняя хорошая война, возможно, с появлением ядерного оружия, последняя война, которая когда-либо будет вестись огромными армиями и полностью мобилизованными промышленными экономиками в затяжном соревновании на истощение. Будущее войны, если оно вообще есть, лежит не на традиционном поле боя, а в городах, ставших заложниками оружия массового поражения, к созданию которого война подтолкнула американскую науку.

Американцы помнили Вторую мировую войну как справедливую войну, которую вел мирный народ, разгневанный только после невыносимых провокаций, войну, которую стоически переносили те, кто был дома, и которую вели в далёких странах храбрые и здоровые молодые мужчины, а за ними на производственных линиях стояли самоотверженные женщины, Война, справедливость и необходимость которой подтвердили публичные разоблачения нацистского геноцида в 1945 году, война, которая велась за демократию и свободу и, пусть мир остерегается, велась с неослабевающей промышленной мощью и непревзойденным технологическим мастерством — усилия, эквивалентные, как написал один журналист в конце войны, «строительству двух Панамских каналов каждый месяц, с жирным профицитом в придачу».[1339]

Размеры излишков, которые оказались в руках Америки к концу войны, были ошеломляющими. «Соединенные Штаты», — сказал Уинстон Черчилль в 1945 году, — «стоят в этот момент на вершине мира». Американцы владели половиной всех производственных мощностей планеты и производили более половины мировой электроэнергии. Америка владела двумя третями мировых золотых запасов и половиной всех денежных резервов. Соединенные Штаты производили в два раза больше нефти, чем весь остальной мир вместе взятый; у них был самый большой в мире торговый флот, почти монополия на развивающиеся отрасли аэрокосмической промышленности и электроники и, по крайней мере на один сезон, абсолютная монополия на новую тревожную технологию атомной энергии.[1340] Война всколыхнула американский народ, освободила его от десятилетнего экономического и социального паралича и бросила по всей стране в новые регионы и к новому образу жизни. Это была война, которая так богато оправдала все обещания рекламщиков и политиков военного времени, что почти вытеснила память о Депрессии. К концу десятилетия депрессии почти половина всех белых семей и почти 90 % чёрных семей по-прежнему жили в бедности. Каждый седьмой рабочий оставался безработным. К концу войны безработица стала незначительной. За последующие четверть века американская экономика создала около двадцати миллионов новых рабочих мест, более половины из которых заняли женщины. Менее чем через поколение после окончания войны средний класс, определяемый как семьи с годовым доходом от трех до десяти тысяч долларов, увеличился более чем в два раза. К 1960 году средний класс включал в себя почти две трети всех американцев, большинство из которых владели собственным жильем — беспрецедентное достижение для любого современного общества. Дефицит рождаемости в годы депрессии сменился бэби-бумом, когда молодые пары, уверенные в своём будущем, за полтора десятилетия после войны заполнили пустые колыбели республики примерно пятьюдесятью миллионами младенцев с криками. Социальные и экономические потрясения военного времени заложили основу для движения за гражданские права, а также для возможной революции в положении женщин.

Неудивительно, что американцы предпочитали думать о ней как о хорошей войне. Это была война, которая вывела их из тяжелого испытания Великой депрессии настолько далеко, насколько хватило бы воображения, и открыла, казалось, безграничные перспективы на будущее. Огромные расходы на вооружение закрепили кейнсианскую доктрину о том, что государственные расходы могут служить основой процветания, и положили начало четверти века самого бурного экономического роста в истории страны — эпохи самых грандиозных ожиданий.

Молодые американцы, ушедшие на войну в сумерках «Нового курса», вернулись домой в другую страну. К 1950 году, впервые в истории, большинство американцев составляли женщины, благодаря гибели в боях, улучшению охраны материнства и малочисленности иммигрантов в предыдущем поколении. Из-за спада рождаемости в предвоенное десятилетие статистически типичная тридцатилетняя американка в 1950 году была на четыре года старше своего статистически абстрагированного коллеги-мужчины накануне Депрессии. Она родилась после Великой войны, провела своё детство в процветающие двадцатые годы и стала подростком в год, когда президентом стал Франклин Рузвельт. Депрессия испортила ей юность, но когда она вступила во взрослую жизнь, страна мобилизовалась на войну, и она нашла хорошую работу, но не на оборонном заводе, а на канцелярской должности, которую оставила по окончании войны и собиралась однажды снова на неё устроиться. Она вышла замуж за ветерана, молодого человека, который отправился на войну, веря в её справедливость и необходимость, и вернулся, все ещё веря в это. По программе GI Bill он поступил в колледж, и сейчас поднимался по карьерной лестнице. На его доход в 3445 долларов в год они жили не только в мечтах своих родителей, но и в своих собственных мечтах времен депрессии, если уж на то пошло. Они купили свежепостроенный дом в пригороде, где хватило места для троих детей. Их родители рассказывали о временах, когда в доме стояли хижины и керосиновые фонари, но их дом был оснащен водопроводом, проводами и всеми современными приборами: телефоном, радио, холодильником, стиральной машиной и самым новым из всех гаджетов — телевизором.[1341]

Первый раз они проголосовали за Франклина Рузвельта в 1944 году, а второй — за его маленького задиристого преемника Гарри Трумэна в 1948 году, хотя им было не по себе от того, что партия Трумэна обещала наконец-то обеспечить неграм полные гражданские права. Русские только что взорвали свою атомную бомбу, а коммунисты недавно захватили власть в Китае. Почему-то хорошая война не урегулировала ситуацию в той степени, в которой обещал Рузвельт. В наследство им достался новый мир, и к тому же смелый. Как и все миры, он таил в себе как опасности, так и перспективы.

Театры военных действий Второй мировой войны

Вторая мировая война: Европейский театр военных действий.

Вторая мировая война: Тихоокеанский театр военных действий.

Иллюстрации

Конец и начало

День перемирия, 11 ноября 1918 года. Эти жители Филадельфии, радующиеся окончанию Великой войны, ещё не понимали, какую мрачную тень она отбросит на их будущее. Мирное соглашение, которое помог заключить президент Вудро Вильсон, оставило множество вопросов нерешенными и посеяло семена ещё более масштабной войны, которая разразится всего лишь через поколение. Праздничное настроение в Америке в конце концов уступило место разочарованию во внешних связях и возрожденному изоляционизму. (NATIONAL ARCHIVES W&C 715)

Американская жизнь накануне депрессии

Стирка, Айова, 1922 год. (NATIONAL ARCHIVES RG 3380–1241)

Кухня в Мэриленде, 1929 год. В 1920-х годах сельская Америка была практически другой страной, в которой не было таких удобств, как водопровод и электричество, распространенных в городах. Эта женщина из Айовы, вероятно, качала воду из колодца, чтобы постирать белье; семья из Мэриленда, чья кухня изображена здесь, готовила и отапливала свой дом дровяной печью, а свободные комнаты освещала масляными лампами или свечами. (NATIONAL ARCHIVES 33SC–11870)

«Маленькая Италия», Чикаго, в преддепрессивную эпоху. На протяжении 1920-х годов и далее многие иммигранты жили в изолированных, церковных общинах на задворках американского общества. (ЧИКАГСКОЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО ICHI–24279)

В чёрной Америке

Миссисипские издольщики близ Виксбурга, штат Миссисипи, 1936 год. До начала Второй мировой войны более 80 процентов афроамериканцев проживали на Юге. Сегрегированные, лишённые прав и в основном занимавшиеся издольным трудом, они были самыми бедными из бедных в самом экономически отсталом регионе страны и не чужды были страданий задолго до наступления Депрессии. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА США LC-USF34T01–9575)

Ресторан, Ланкастер, штат Огайо, 1938 год. Расовая сегрегация в Америке до Второй мировой войны не ограничивалась Югом, о чём недвусмысленно заявлял этот ресторан в Огайо. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА США LC-USF 3301–6392–М4)

Пострадавший народ

Паника. После великого биржевого краха 1929 года испуганные вкладчики бросились снимать свои средства, пока их банки не разорились, что привело к ещё более крутому падению экономической спирали. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 7420 [1007])

Линия хлеба, Нью-Йорк, 1932 год. К 1932 году растущие ряды безработных перегрузили местные благотворительные организации и правительства, что сделало неизбежным принятие федеральных мер по оказанию помощи. В процессе реализации этих усилий федеральное правительство изменило свою роль в американском обществе. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 97107 [1])

«Оки», Калифорния, 1935 год. Тысячи беженцев из страдающей от засухи Оклахомы — Техаса — Канзаса «Пыльной чаши» отправились на запад в годы депрессии, и несчастье было их неизменным спутником. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 53227 [575])

Сборщики хлопка, Аризона, 1940 год. Сельскохозяйственные рабочие-мигранты жили в дороге по принципу «от руки до рта», ютились в грубых убежищах, подобных этому, без канализации, воды, электричества и перспектив. (NATIONAL ARCHIVES 83–G–44357)

Великий инженер, 1929 год. В первые месяцы депрессии президент Герберт Гувер считался энергичным и эффективным борцом с экономическим кризисом.(БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА США LC-USZ62–38795)

Унижение Гувера, 1932 год. После более чем трех лет депрессии репутация Гувера подверглась жестокому избиению. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА США LC-USZ62–19646)

Смена караула, 1933 год. Лица Гувера и Рузвельта по пути на инаугурацию Рузвельта отражали их разные темпераменты, а также разные политические судьбы. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА)

Приход «Нового курса»

Синий орел. Символ Национальной администрации по восстановлению был повсеместно распространен в первые годы «Нового курса» — до тех пор, пока в 1935 году Верховный суд не признал NRA недействительной. NRA была самой амбициозной федеральной экономической программой в истории, но она не привела к восстановлению. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 7163)

Гражданский корпус охраны природы. ССС был одной из самых популярных программ «Нового курса». Тысячи молодых людей были заняты восстановлением лесов и строительством рекреационных объектов на открытом воздухе. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 7420 [273])

Художники Администрации рабочих проектов за работой. В годы депрессии художники WPA украсили многие общественные места. Эти моралисты работали над «Ролью иммигранта в промышленном развитии Америки» для столовой исторического центра по приёму иммигрантов на нью-йоркском острове Эллис. (NATIONAL ARCHIVES RG 69–AG–413)

Национальная молодежная администрация. Эти молодые женщины в центре НМА в Фениксе, штат Аризона, в 1936 году проходили обучение для работы в качестве домашней прислуги. Принимая Америку такой, какой она была, НМА не осмелилась нарушить глубоко укоренившиеся привычки расовой и профессиональной сегрегации — модель, которой соответствовали многие программы «Нового курса». (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 5251 [107])

Социальное обеспечение. Пожилые американцы, такие как эта пара, начали получать первые чеки по программе социального обеспечения в 1940 году. Социальное обеспечение заложило основу современного американского государства всеобщего благосостояния и оказалось одной из самых значимых и долговечных реформ «Нового курса». (NATIONAL ARCHIVES RG 47–GA–4–2529–2–1–C)

Президент другого типа

Общее дело. Рузвельт беседует с фермером из Северной Дакоты в 1936 году. Рузвельт тронул сердца своих соотечественников так, как не трогал ни один его предшественник. Его «беседы у камина» по радио принесли его голос и теплую, доброжелательную личность в миллионы домов, революционизировав отношения простых американцев с президентской властью. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА)

«Пойдёмте с нами. Мы едем в „Транс-Люкс“, чтобы шипеть на Рузвельта». К 1936 году многие обеспеченные американцы осуждали Рузвельта как «классового предателя», чья политика усугубляла классовые противоречия и наказывала успешных. Оба обвинения были сильно преувеличены. (РИСУНОК ПИТЕРА АРНО, © 1936, ЖУРНАЛ «НЬЮ-ЙОРКЕР»)

«Да, вы меня вспомнили». «Новый курс» Рузвельта завоевал политическую лояльность миллионов избирателей из рабочего класса и помог демократам получить огромное большинство голосов на выборах в 1936 году. Однако уже через несколько месяцев после этой грандиозной победы Рузвельт оказался в политической обороне. Он столкнулся с возрождающимся консервативным блоком в Конгрессе, новым экономическим кризисом и сильно ухудшившейся международной ситуацией. «Новый курс» был фактически завершён ещё до того, как Рузвельт начал свой второй срок в 1937 году. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА LC-USZ62–34309; © NEW YORK DAILY NEWS, I.P., ПЕРЕПЕЧАТАНО С РАЗРЕШЕНИЯ)

Призрак классовой войны

Линия пикета, Гринсборо, штат Джорджия, 1934 год. «Новый курс» придал мощный импульс кампаниям по организации профсоюзов, но зачастую оказывался не в состоянии контролировать высвободившиеся силы. Эти текстильщики были частью общепромышленной забастовки, которая в итоге привела к десяткам арестов и гибели четырнадцати забастовщиков. Все закончилось непростым урегулированием, которое не устроило ни одну из сторон. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА США LC-USF33–20936–MZ)

Миннеаполис, 1934 год. Летом 1934 года в Миннеаполисе разразилась фактически гражданская война. В результате столкновения между бастующими водителями грузовиков и полицией более шестидесяти забастовщиков были ранены, а двое погибли. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 72142)

Битва за эстакаду. 26 мая 1937 года головорезы из «Департамента обслуживания» Ford Motor Company — в действительности частная полиция, занимавшаяся подавлением профсоюзов в компании Ford, — напали на группу профсоюзных организаторов, пытавшихся распространить листовки у завода Ford в Ривер-Руж. Всего четыре дня спустя в результате одного из самых кровавых столкновений в истории американских профсоюзов, так называемой бойни в День поминовения, у завода Republic Steel в Чикаго погибли десять человек. (БИБЛИОТЕКА ИМЕНИ ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 7819 [4])

Элеонора Рузвельт. Первая леди посещает негритянский детский сад в Де-Мойне, штат Айова, в 1936 году. Она служила конспирологом «Нового курса» и послом президента в чёрной Америке. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 64141)

Гарри Хопкинс. Бывший социальный работник, он руководил масштабными программами помощи в рамках «Нового курса» и в итоге стал самым доверенным советником и конфидентом Рузвельта во время Второй мировой войны. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА-LC-USZ6 2–36963)

Рузвельт, министр внутренних дел Гарольд Икес и министр сельского хозяйства Генри А. Уоллес. Икес и Уоллес были бывшими республиканцами. Их назначения отражали стратегию Рузвельта, направленную на создание новой либеральной коалиции, которая поглотила бы республиканских прогрессистов. Икес проработал в администрации Трумэна, но Уоллес оказался слишком левым для многих традиционных демократов. Обидевшись на то, что Рузвельт назвал Уоллеса своим кандидатом в вице-президенты в 1940 году, они вытеснили Уоллеса из партии в 1944 году, проложив путь к выдвижению Гарри С. Трумэна. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА США LC-USZ6 2–98147)

Хьюи П. Лонг. Казалось, что сенатор от Луизианы готов бросить радикальный вызов «Новому курсу», но в сентябре 1935 года он был застрелен из пистолета убийцы. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА США LC-USZ6 2–111013)

Джон Л. Льюис. Виртуоз ораторского искусства и инвектив, Льюис привлек внимание к движению за промышленные профсоюзы и помог рабочим проголосовать за Рузвельта в 1936 году. Четыре года спустя, будучи категорически не согласным с пробританской внешней политикой Рузвельта, он поддержал кандидатуру Венделла Уилки на пост президента. (UPI/CORBIS-BETTMANN)

Отец Чарльз Э. Кофлин. Как и Рузвельт, Кофлин был мастером нового средства массовой информации — радио. Будучи ранним сторонником «Нового курса», он впоследствии стал его яростным критиком. Его антисемитские разглагольствования в конце концов заставили католическую церковь заставить его замолчать. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА LC-USZ6 2–111027)

Адольф Гитлер. Нацистский лидер на партийном митинге в Нюрнберге в 1928 году. В январе 1933 года он займет пост канцлера Германии, всего за два месяца до инаугурации Рузвельта в качестве президента. Весь «Новый курс» проходил под удлиняющейся тенью нацистской угрозы. В 1939 году Гитлер ввергнет весь мир, включая, в конечном счете, неохотно вступающие Соединенные Штаты, в самую ужасную войну в истории. (NATIONAL ARCHIVES 242–HAP–1928 [46])

Нацистский джаггернаут. Гитлер казался неудержимым, когда поглотил Австрию и часть Чехословакии в 1938 г. Другие европейские страны беспомощно смотрели на это, а изоляционистски настроенные американцы оставались в стороне и без оружия. (КОЛЛЕКЦИЯ ФИТЦПАТРИКА, ИСТОРИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО ШТАТА МИССУРИ, КОЛУМБИЯ)

«Ожидаете, что мы снова их развяжем?» Кислые воспоминания о бесплодных жертвах Америки в Первой мировой войне усилили изоляционистские настроения в 1930-х годах, особенно на страницах яро антиинтернационалистской газеты Chicago Tribune, которая регулярно публиковала мнения, подобные этой карикатуре от 28 февраля 1940 года. (© COPYRIGHTED CHICAGO TRIBUNE COMPANY)

«Четыре свободы». Популярный художник Норман Рокуэлл здесь художественно изобразил примечательный отрывок из обращения Франклина Рузвельта от 6 января 1941 года, когда он говорил о «четырех свободах», которым угрожала немецкая и японская агрессия. (NATIONAL ARCHIVES 208–PMP–43, 208–PMP–44, 208–PMP–45, 208–PMP–46)

Война на Тихом океане

Линкор USS Arizona в Перл-Харборе, 10 декабря 1941 года. Более 1100 моряков погибли вместе с линкором 7 декабря 1941 года, когда японская бомба взорвалась в его носовом отсеке. (NATIONAL ARCHIVES PACIFIC REGION, SAN FRANCISCO, NRHS–181–GENCORFC–L[11]1[BB3]2–8)

Война на море. В результате японского удара по полетной палубе корабля USS Enterprise в августе 1942 года погиб фотограф, сделавший снимок. (NATIONAL ARCHIVES W&C 976)

Война в джунглях. Война на Тихом океане была войной островов, включавшей опасные десанты, как этот, на острове Себу, на Филиппинах, в 1945 году. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА США LC-USZ62–99499)

Тарава, ноябрь 1943 года. Ещё не умея вести амфибийную войну, американские войска понесли тяжелые потери на Тараве. Военное и военно-морское министерства поначалу не разрешали показывать подобные фотографии американской общественности. (NATIONAL ARCHIVES W&C 1342)

Лицо битвы. Лицо этого морского пехотинца отражает напряжение и ужас кампании за Пелелиу, на островах Палау, в конце 1944 года. (NATIONAL ARCHIVES W&C 1182)

Война без пощады. Огнемет, одно из самых страшных орудий войны, в бою на Кваджелиене, февраль 1944 года. (NATIONAL ARCHIVES W&C 1187)

Великий союз

Рузвельт и Черчилль в Касабланке, январь 1943 года. На этой судьбоносной встрече два западных лидера провозгласили формулу «безоговорочной капитуляции». Они также объявили о комбинированном бомбардировочном наступлении — скоординированном плане англо-американских ночных и дневных бомбардировок Германии. Обе меры были призваны частично компенсировать Советам неудачу западных союзников в открытии второго фронта в 1943 году. (NATIONAL ARCHIVES [AMERICAN IMAGE 158])

Опасность в воздухе. У этого американского бомбардировщика над Германией, очевидно, только что оторвало задний горизонтальный стабилизатор от падающих сверху бомб. Ещё одна бомба, похоже, вот-вот попадёт в фюзеляж. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 74201301)

Тегеран, ноябрь 1943 года. Рузвельт и Сталин наконец-то встречаются, первая из двух встреч (вторая состоится в Ялте в феврале 1945 года). Президент пытался завоевать доверие советского диктатора, но с переменным успехом. Напряженность в альянсе сохранялась до конца войны, заложив основу для последующей полувековой холодной войны. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА США LC-USZ62–122309)

Чудо производства

«Бег». Американская экономика восстановилась после величайшей депрессии в истории и стала производить беспрецедентные объемы военных материалов. Здесь бомбардировщики B–24 сходят с конвейера завода Ford Willow Run, который на пике своего развития выпускал по одному самолету каждые шестьдесят три минуты. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 66129 [31])

Война моторов. Мужчины и женщины собирали эти двигатели для пикирующих бомбардировщиков Dauntless на заводе Douglas Aircraft в Эль-Сегундо, Калифорния. (NATIONAL ARCHIVES RG 800–412712)

Ночная смена. Заводы и верфи военного времени работали круглые сутки, чтобы компенсировать десятилетнюю неготовность и вовремя создать боевые силы для победы в войне. Но даже несмотря на эти катастрофические усилия, потребовалось более двух лет после нападения на Перл-Харбор, чтобы открыть второй фронт, на котором были сосредоточены основные части немецкой армии в Западной Европе. (NATIONAL ARCHIVES RG 208 PP–252–2, BOX 23)

Женщины на войне. Правительство развернуло активную пропагандистскую кампанию, чтобы заманить женщин на работу в военное время. Вопреки легенде, большинство предпочло остаться дома. (NATIONAL ARCHIVES W&C 823)

День Д: наконец-то второй фронт

Плоды производства. К середине 1944 года по всей южной Англии можно было встретить переполненные парки техники, подобные этому, в рамках подготовки к долгожданному наступлению через Ла-Манш. (БИБЛИОТЕКА ФРАНКЛИНА Д. РУЗВЕЛЬТА 65592[28])

Последний инструктаж. Верховный главнокомандующий союзными войсками генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр беседует с десантниками 5 июня 1944 года, накануне вторжения в день «Д». Эта встреча сильно взволновала Эйзенхауэра, который боялся, что посылает большинство из этих людей на смерть. (NATIONAL ARCHIVES W&C 1040)

День Д, 6 июня 1944 года. Крупнейшая в истории военно-морская армада вывела на пляжи Нормандии огромное количество людей, боевой техники и огневой мощи, положив начало битве за Северо-Западную Европу. (NATIONAL ARCHIVES RG26–G–2517, BOX 37)

Цена победы. Десантный корабль, доставивший этих людей на берег в день Д, был потоплен, не дойдя до пляжа. Им повезло, что они выжили. (NATIONAL ARCHIVES W&C 1042)

Арденнская операция. В последнем отчаянном выпаде Гитлер бросил большую часть своей оставшейся армии на союзников в Арденнском лесу в декабре 1944 года, вдавив большую «выпуклость» в англо-американскую линию. Наступающие немцы лишили этих мертвых солдат-срочников большей части снаряжения, включая обувь. (NATIONAL ARCHIVES W&C 1339)

Противостояние Холокосту. Сенатор от штата Кентукки Альбен Баркли в нацистском лагере смерти Бухенвальд, 24 апреля 1945 года. Масштабы Холокоста поразили большую часть мира как просто непостижимые. (NATIONAL ARCHIVES RG–111–SC–204745, BOX 63)

Эвакуация японцев и американцев японского происхождения с Западного побережья. В марте 1942 года Западное командование обороны армии США отдало приказ о принудительной эвакуации всех японцев, проживавших на Тихоокеанском побережье, включая граждан американского происхождения. Большинство из них провели большую часть оставшейся части войны в «центрах переселения» в западных внутренних районах страны. Верховный суд США, в котором мнения разделились, в конечном итоге подтвердил конституционность депортации, и это дело до сих пор вызывает споры. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА США LC-USF34–72313–2)

Война культур. Японо-американская война в необычайной степени была расовой войной, для которой характерны расовые стереотипы, демонизация противника, ненависть и зверства с обеих сторон. (NATIONAL ARCHIVES NWDNS–208–COM–132)

Женщины-сварщицы, Нью-Британия, штат Коннектикут, 1943 год. Возможности трудоустройства в оборонной промышленности привлекли миллионы афроамериканцев с Юга в военное время, изменив расовую демографию Америки и открыв дверь для революции гражданских прав в послевоенное время. (БИБЛИОТЕКА КОНГРЕССА США LCUSW3–34282–C)

Ведение тотальной войны

Токио, август 1945 года. В результате налетов зажигательных бомб на Токио и другие японские города погибло гораздо больше людей, чем в результате двух атомных взрывов в Хиросиме и Нагасаки. В результате одной атаки на Токио в ночь на 9 марта 1945 года погибли 90 000 японцев и ещё миллион остались без крова. (NATIONAL ARCHIVES 80–G–490421)

Джулиус Роберт Оппенгеймер и Лесли Гровс. Ученый и администратор, благодаря которым Манхэттенский проект был завершён вовремя и помог закончить войну с Японией. Они изображены здесь на полигоне в Аламогордо, штат Нью-Мексико, где было взорвано первое устройство. (КОЛЛЕКЦИЯ ВИЗУАЛЬНЫХ МАТЕРИАЛОВ ПО ЭНЕРГЕТИЧЕСКИМ ТЕХНОЛОГИЯМ, МИНИСТЕРСТВО ЭНЕРГЕТИКИ США)

«Малыш». Мрачный предвестник ядерной эры: атомная бомба на урановом топливе, сброшенная на Хиросиму 6 августа 1945 года. Бомба с плутониевым топливом, сброшенная на Нагасаки 3 дня спустя, получила кодовое название «Толстяк». (NATIONAL ARCHIVES RG–77–BT115)

Атомные раны. Узор на кимоно этой выжившей в Хиросиме женщины был выжжен на её коже ядерным взрывом. (NATIONAL ARCHIVES W&C 1244)

Генерал Джордж К. Маршалл, «организатор победы». Изображен на Каирской конференции в 1943 году по пути на судьбоносную встречу «большой тройки» в Тегеране. (NATIONAL ARCHIVES RG–306–NT–320D–2)

Генерал Джордж С. Паттон-младший на Сицилии в 1943 году. Он был одним из самых способных и противоречивых американских военачальников. (NATIONAL ARCHIVES W&C 1024)

Тихоокеанская военная конференция, Гавайи, июль 1944 года. Слева направо — генерал Дуглас МакАртур, Рузвельт, адмирал Уильям Д. Лихи и адмирал Честер Нимиц. Рузвельт созвал конференцию в основном в политических целях, связанных с его президентской перевыборной кампанией 1944 года. Когда президент отказался выбирать между кампанией МакАртура в юго-западной части Тихого океана и кампанией Нимица в центральной части Тихого океана, обе кампании были продолжены, что, возможно, отсрочило окончательное наступление на японские острова. (NATIONAL ARCHIVES W&C 749)

«Я вернулся». Дуглас МакАртур возвращается на Филиппины на Лейте, 20 октября 1944 года. С характерным самобичеванием он объявил: «Народ Филиппин… Час вашего искупления настал… Сплотитесь». (NATIONAL ARCHIVES W&C 1207)

Победа

Победители. Черчилль, Трумэн и Сталин в Потсдаме, 25 июля 1945 года. Рузвельт был мертв с апреля; выборы заменили Черчилля до окончания Потсдамской конференции. Из великих союзных лидеров военного времени остался один Сталин. В Потсдаме нерешенные вопросы о характере послевоенного мира угрожающе бурлили. Новому американскому президенту вскоре пришлось столкнуться с новым видом конфликта — холодной войной. (NATIONAL ARCHIVES РЕГИОН ЦЕНТРАЛЬНЫХ РАВНИН NRE–338–FTL[EF]–7215[5])

Библиографический очерк

Литература, посвященная основным темам этой книги — Великой депрессии, «Новому курсу» и Второй мировой войне, — огромна. Ниже приводится не исчерпывающая, а очень выборочная библиография, предназначенная в качестве руководства для дальнейшего чтения.

Первой мировой войне и её непосредственным последствиям посвящены книги Дэвида М. Кеннеди Over Here: The First World War and American Society (New York: Oxford University Press, 1980); Thomas A. Bailey, Woodrow Wilson and the Lost Peace (New York: Macmillan, 1944), и книга того же автора Woodrow Wilson and the Great Betrayal (New York: Macmillan, 1945). Незаменимыми для понимания экономических последствий войны являются Джон Мейнард Кейнс, «Экономические последствия мира» (Нью-Йорк: Harcourt, Brace and Howe, 1920); Чарльз Киндлбергер, «Мир в депрессии» (Беркли: University of California Press, 1973); и Питер Темин, «Уроки Великой депрессии» (Кембридж: MIT Press, 1989).

Книга Фредерика Льюиса Аллена «Только вчера» (Нью-Йорк: Harper and Brothers, 1931) закрепила исторический образ 1920-х годов в сознании нескольких поколений читателей. Её многочисленные недостатки можно компенсировать, прочитав Preston Slosson, The Great Crusade and After (New York: Macmillan, 1930); William E. Leuchtenburg, The Perils of Prosperity (Chicago: University of Chicago Press, 1958); Lizabeth Cohen, Making a New Deal (New York: Cambridge University Press, 1990); Thomas J. Archdeacon, Becoming American (New York: Free Press, 1983); Harvey Green, The Uncertainty of Everyday Life (New York: HarperCollins, 1992); Oscar Handlin, Al Smith and His America (Boston: Little, Brown, 1958); David Burner, The Politics of Provincialism (New York: Knopf: 1968); Allan J. Lichtman, Prejudice and the Old Politics (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979); и Samuel Lubell, The Future of American Politics (New York: Harper and Row, 1952). Два исключительно богатых современных источника — Роберт и Хелен Меррелл Линд, Middletown: A Study in Modern American Culture (New York: Harcourt, Brace and World, 1929), классика социологических исследований; и The President’s Research Committee on Recent Social Trends, Recent Social Trends in the United States (Westport, Conn.: Greenwood, 1970; первоначально опубликовано в 1933 году).

Книга Джона Кеннета Гэлбрейта «Великий крах» (Бостон: Houghton Mifflin, 1955) — это популярная история краха фондового рынка в 1929 году. Как и книга Аллена «Только вчера», она скорее очаровательна, чем аналитична, и её следует дополнить книгой Роберта Собела «Великий бычий рынок» (Нью-Йорк: Нортон, 1968) и книгой того же автора «Паника на Уолл-стрит» (Нью-Йорк: Макмиллан, 1968). См. также соответствующие части книги Милтона Фридмана и Анны Якобсон Шварц «Монетарная история Соединенных Штатов» (Принстон: Издательство Принстонского университета, 1963), которую, в свою очередь, следует дополнить книгой Питера Темина «Привели ли монетарные силы к Великой депрессии?» (Нью-Йорк: Нортон, 1976). Герберт Стайн в книге «Фискальная революция в Америке» (Чикаго: Издательство Чикагского университета, 1969) особенно хорошо описывает антидепрессивную политику Герберта Гувера в исторической перспективе.

О Гувере и его катастрофическом президентстве см. весьма критическое обсуждение в Arthur M. Schlesinger Jr., The Crisis of the Old Order (Boston: Houghton Mifflin, 1956), а также несколько более сочувственные статьи в Joan Hoff Wilson, Herbert Hoover: Forgotten Progressive (Boston: Little, Brown, 1975); David Burner, Herbert Hoover: A Public Life (New York: Knopf, 1979); Harris Gaylord Warren, Herbert Hoover and the Great Depression (New York: Oxford University Press, 1959); Albert U. Romasco, The Poverty of Abundance: Hoover, the Nation, the Depression (New York: Oxford University Press, 1965); Jordan A. Schwarz, The Interregnum of Despair: Гувер, Конгресс и Депрессия (Урбана: Издательство Иллинойского университета, 1970); William Starr Meyers and Walter H. Newton, The Hoover Administration: A Documented Narrative (New York: Charles Scribner’s Sons, 1936); и соответствующие тома мемуаров самого Гувера: The Cabinet and the Presidency и The Great Depression (New York: Macmillan, 1952).

Попыткам объяснить причины Великой депрессии было посвящено немало научных трудов, но они не дали убедительных результатов. Хорошим кратким источником данных является книга Лестера Чандлера «Величайшая депрессия Америки» (Нью-Йорк: Harper and Row, 1970). Более поздний всеобъемлющий обзор — Michael D. Bordo, Claudia Goldin, and Eugene N. White, eds., The Defining Moment: Великая депрессия и американская экономика в двадцатом веке (Чикаго: Издательство Чикагского университета, 1998). См. также Michael Bernstein, The Great Depression: Delayed Recovery and Economic Change in America, 1929–1939 (New York: Cambridge University Press, 1987); и Barry Eichengreen, Golden Fetters: The Gold Standard and the Great Depression, 1919–1939 (New York: Oxford University Press, 1992).

Человеческие жертвы Депрессии особенно хорошо отражены в книге Ричарда Ловитта и Морин Бизли, изд-во «Треть нации: Лорена Хикок рассказывает о Великой депрессии» (Urbana: University of Illinois Press, 1981); см. также Studs Terkel, Hard Times: An Oral History of the Great Depression (New York: Pantheon, 1970); Caroline Bird, The Invisible Scar (New York: McKay, 1966); Ann Banks, First-Person America (New York: Knopf, 1980); Mirra Komarovsky, The Unemployed Man and His Family (New York: Dryden, 1940); and Lois Scharf, To Work and to Wed: Female Employment, Feminism, and the Great Depression (Westport, Conn.: Greenwood, 1980).

Из нескольких биографий Франклина Делано Рузвельта наиболее полезными мне показались следующие: двухтомник Джеймса Макгрегора Бернса: Roosevelt: The Lion and the Fox (New York: Harcourt Brace, 1956) и Roosevelt: The Soldier of Freedom (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1970); Kenneth S. Davis, FDR (New York: Random House, 4 vols., 1985–1993); Frank Freidel, Franklin D. Roosevelt (Boston: Little, Brown, 4 vols., 1952–1976), и его однотомник Franklin D. Roosevelt: A Rendezvous with Destiny (Boston: Little, Brown, 1990); Patrick Maney, The Roosevelt Presence (New York: Twayne, 1992); и, если говорить о последнем годе жизни Рузвельта, то Robert H. Ferrell, The Dying President: FDR, 1944–1945 (Columbia: University of Missouri Press, 1998). Незаменимым источником по президентству Рузвельта являются «Публичные документы и выступления Франклина Д. Рузвельта» (Нью-Йорк: Random House и Harper and Brothers, 13 томов, 1938–1950), а также «Полное собрание президентских пресс-конференций Франклина Делано Рузвельта» (Нью-Йорк: DaCapo, 1972) и «Беседы у камина Рузвельта» (Норман: University of Oklahoma Press, 1992) Рассела Д. Бухейта и Дэвида В. Леви, ред. Также полезен труд Эллиота Рузвельта, изд. «Рузвельт: его личная переписка, 1928–1945» (Нью-Йорк: Duell, Sloan and Pearce, 2 vols., 1950).

Различные «новые курсовики» выпустили заметные мемуары, включая Raymond Moley, After Seven Years (New York: Harper and Brothers, 1939); Rexford Tugwell, The Brains Trust (New York: Viking, 1968), книгу того же автора Roosevelt’s Revolution (New York: Macmillan, 1979) и его The Democratic Roosevelt (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1957); Frances Perkins, The Roosevelt I Knew (New York: Viking, 1946); Samuel I. Rosenman, Working with Roosevelt (New York: Harper and Brothers, 1952); Edward J. Flynn, You’re the Boss (New York: Viking, 1947); George Peek, Why Quit Our Own? (New York: Van Nostrand, 1936); и Harold L. Ickes, The Secret Diary of Harold L. Ickes (New York: Simon and Schuster, 3 vols., 1953–1954). См. также John Morton Blum, From the Morgenthau Diaries (Boston: Houghton Mifflin, 3 vols, 1959–1967), объединенные в однотомное издание под названием «Рузвельт и Моргентау» (Бостон: Houghton Mifflin, 1972); Hugh S. Johnson, The New Deal from Egg to Earth (Garden City, N.Y.: Doubleday, Doran, 1935); Harry Hopkins, Spending to Save (New York: Norton, 1936); Marriner Eccles, Beckoning Frontiers (New York: Knopf, 1951); James A. Farley, Behind the Ballots (New York: Harcourt, Brace, 1938), и книга того же автора Jim Farley’s Story (New York: McGraw-Hill, 1948); David E. Lilienthal, The Journals of David E. Lilienthal (New York: Harper and Row, 7 vols, 1964–1983); Jesse H. Jones, Fifty Billion Dollars (New York: Macmillan, 1951); Thomas E. Eliot, Recollections of the New Deal (Boston: Northeastern University Press, 1992); и Eleanor Roosevelt, This I Remember (New York: Harper and Brothers, 1949).

Биографии значимых фигур эпохи «Нового курса» включают: Бланш Визен Кук, Элеонора Рузвельт: A Life (New York: Viking, 1992); Lois Scharf, Eleanor Roosevelt: Первая леди американского либерализма (Boston: Twayne, 1987); Джозеф Т. Лэш, Элеонора и Франклин (New York: New American Library, 1973); Т. Х. Уоткинс, Праведный пилигрим: The Life and Times of Harold L. Ickes, 1874–1952 (New York: Holt, 1990); Graham J. White and John Maze, Harold Ickes of the New Deal (Cambridge, Harvard University Press, 1985); и T. Harry Williams, Huey Long (New York: Knopf, 1969), которую следует дополнить проницательной книгой Алана Бринкли Voices of Protest: Huey Long, Father Coughlin, and the Great Depression (New York: Knopf, 1982). О Кофлине см. также Charles J. Tull, Father Coughlin and the New Deal (Syracuse: Syracuse University Press, 1965). О Феликсе Франкфуртере см. Michael E. Parrish, Felix Frankfurter and His Time (New York: Free Press, 1982), и Max Freedman, ed., Roosevelt and Frankfurter: Their Correspondence, 1928–1945 (Boston: Little, Brown, 1967). Другие биографии: J. Joseph Huthmacher, Senator Robert F. Wagner and the Rise of Urban Liberalism (New York, Atheneum, 1968); Ellsworth Barnard, Wendell Willkie, Fighter for Freedom (Marquette: Northern Michigan University Press, 1966); Richard Norton Smith, Thomas E. Dewey and His Times (New York: Simon and Schuster, 1982); и David McCullough, Truman (New York: Simon and Schuster, 1992).

Общие истории «Нового курса» включают Артура М. Шлезингера-младшего, Эпоха Рузвельта (Бостон: Houghton Mifflin, 3 тома, 1956–1960); William E. Leuchtenburg, Franklin D. Roosevelt and the New Deal, 1932–1940 (New York: Harper and Row, 1963); Anthony J. Badger, The New Deal (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1989); Paul Conkin, The New Deal (Arlington Heights, Il.: Harlan Davidson, 3d edition, 1992); и Robert McElwaine, The Great Depression (New York: Times Books, 1984). Гарвард Ситкофф, ред., Пятьдесят лет спустя: The New Deal Evaluated (Philadelphia: Temple University Press, 1985) подводит итог исследованиям нескольких поколений.

Экономические программы «Нового курса» анализируются в работах Эллиса В. Хоули, «Новый курс» и проблема монополии (Принстон: Princeton University Press, 1966); Альберта У. Ромаско, Политика восстановления (Нью-Йорк: Oxford University Press, 1983); Бернарда Беллуша, Провал NRA (Нью-Йорк: Norton, 1975); Брюса Дж. Schulman, From Cotton Belt to Sunbelt (New York: Oxford University Press, 1991); Kenneth Jackson, Crabgrass Frontier (New York: Oxford University Press, 1985); Richard K. Vietor, Contrived Competition: Regulation and Deregulation in America (Cambridge: Belknap Press of Harvard University Press, 1994); Mark H. Leff, The Limits of Symbolic Reform: The New Deal and Taxation (New York: Cambridge University Press, 1984); Gary M. Walton., ed., Regulatory Change in an Atmosphere of Crisis (New York: Academic Press, 1979); и соответствующие главы книги Thomas K. McCraw, Prophets of Regulation (Cam-bridge: Belknap Press of Harvard University Press, 1984).

Сельское хозяйство находится в центре внимания Теодора Салоутоса, The American Farmer and the New Deal (Ames: Iowa State University Press, 1982); Дональда Х. Граббса, Cry from the Cotton: The Southern Tenant Farmers’ Union and the New Deal (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1971); Anthony J. Badger, Prosperity Road: The New Deal, Tobacco, and North Carolina (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979); и Donald Worster, Dust Bowl (New York: Oxford University Press, 1979), интригующим продолжением которой служит James Gregory, American Exodus: The Dust Bowl Migration and Okie Culture in California (New York: Oxford University Press, 1989).

Специализированные исследования различных инициатив «Нового курса» включают: Donald Stevenson Howard, The WPA and Federal Relief Policy (New York: Russell Sage Foundation, 1943); Jerre Mangione, The Dream and the Deal: The Federal Writers’ Project, 1935–1943 (Boston: Little, Brown, 1972); главы, посвященные закону о социальном обеспечении, в книге Andrew Achenbaum, Old Age in the New Land (Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1978) и книге того же автора Social Security: Visions and Revisions (New York: Cambridge University Press, 1986); Thomas K. McGraw, TVA and the Power Fight (Philadelphia, Lippincott, 1971); James T. Patterson, The New Deal and the States (Princeton: Princeton University Press, 1969), и соответствующие главы книги того же автора America’s Struggle against Poverty, 1900–1980 (Cambridge: Harvard University Press, 1981); William E. Leuchtenburg, The Supreme Court Reborn: The Constitutional Revolution in the Age of Roosevelt (New York: Oxford University Press, 1995); а также об эпизоде «Court-Packing» 1937 года: Joseph Alsop and Turner Catledge, The 168 Days (Garden City, N.Y.: Doubleday, Doran, 1938). См. также Peter Irons, The New Deal Lawyers (Princeton: Princeton University Press, 1982); Betty Houchin Winfield, FDR and the News Media (Urbana: University of Illinois Press, 1990); Nancy Weiss, Farewell to the Party of Lincoln: Black Politics in the Age of FDR (Princeton: Princeton University Press, 1983); Harvard Sitkoff, A New Deal for Blacks (New York: Oxford University Press, 1978); Graham D. Taylor, The New Deal and American Indian Tribalism (Lincoln: University of Nebraska Press, 1977); Kenneth R. Philp, John Collier’s Crusade for Indian Reform (Tucson: University of Arizona Press, 1977); Susan Ware, Beyond Suffrage: Women and the New Deal (Harvard University Press, 1981), книги того же автора Holding the Line: American Women in the 1930s (Boston: Twayne, 1982), и её Partner and I: Molly Dewson, Feminism, and New Deal Politics (New Haven: Yale University Press, 1987). См. также Элизабет Исраэльс Перри, Белль Московиц (Нью-Йорк: Oxford University Press, 1987).

Несколько книг исследуют драматические изменения в жизни рабочего класса и в статусе организованного труда в эпоху «Нового курса». Стандартным трудом является великолепная книга Ирвинга Бернстайна «Бурные годы: История американского рабочего», 1933–1941 (Boston: Houghton Mifflin, 1970). Также ценными являются книги Роберта Зигера «Американские рабочие, американские профсоюзы» (Балтимор: Издательство Университета Джона Хопкинса, 1986) и того же автора «The CIO: 1935–1955» (Чапел-Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 1995); Мелвина Дубофски «Американский труд после „Нового курса“» (Чикаго: Quadrangle, 1971); Мелвина Дубофски и Уоррена Ван Тайна «Джон Л. Льюис» (New York: Quadrangle/New York Times, 1977); а также двухтомник Джеймса Гросса «Создание Национального совета по трудовым отношениям» и «Перестройка Национального совета по трудовым отношениям» (Albany: State University of New York Press: 1974 и 1981, соответственно). Жаклин Дауд Холл и др. в книге Like a Family: The Making of a Southern Cotton Mill World (New York: Norton, 1987); Лизабет Коэн рассматривает промышленных рабочих Чикаго в книге Making a New Deal (цитируется выше).

Политике посвящены работы: John Allswang, The New Deal and American Politics (New York: Wiley, 1978); Lyle W. Dorsett, Franklin D. Roosevelt and the Big City Bosses (Port Washington, N.Y.: Kennikat, 1977); Charles Trout, Boston, the Great Depression and the New Deal (New York: Oxford University Press, 1977); Bruce Stave, The New Deal and the Last Hurrah: Pittsburgh Machine Politics (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1970); James T. Patterson, Congressional Conservatism and the New Deal (Lexington: University Press of Kentucky, 1967); Clyde P. Weed, The Nemesis of Reform: The Republican Party During the New Deal (New York: Columbia University Press, 1994); Alan Brinkley, The End of Reform: New Deal Liberalism in Depression and War (New York: Knopf, 1995); а также в соответствующих разделах книги Michael Barone, Our Country (New York: Free Press, 1990) и книги Steve Fraser and Gary Gerstle, The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton: Princeton University Press, 1989). О деятельности радикальных левых см. исчерпывающий труд Ирвинга Хау и Луиса Козера «Американская коммунистическая партия» (Нью-Йорк: Praeger, 1962); а также Харви Клер и Джон Эрл Хейнс «Американское коммунистическое движение: Штурмуя небеса» (New York: Twayne, 1992).

О конкретных регионах см. Richard Lowitt, The New Deal and the West (Bloomington: Indiana University Press, 1984); Gavin Wright, Old South, New South: Revolutions in the Southern Economy Since the Civil War (New York: Basic Books, 1986); James Hodges, New Deal Labor Policy and the Southern Cotton Textile Industry, 1933–1941 (Knoxville: University of Tennessee Press, 1986); и James Cobb and Michael Namaroto, eds., The New Deal and the South (Jackson: University Press of Mississippi, 1984).

История культуры десятилетия депрессии рассматривается в книгах: Edmond Wilson, The American Earthquake: A Document of the 1920s and 1930s (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1958); Alfred Kazin, On Native Grounds (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1942); Richard Pells, Radical Visions, American Dreams: Culture and Social Thought in the Depression Years (New York: Harper and Row, 1973); William Stott, Documentary Expression in Thirties America (New York: Oxford University Press, 1973); и Karol Ann Marling, Wall-to-Wall America: A Cultural History of Post Office Murals in the Great Depression (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1982).

Два прекрасных сборника, посвященных общественному мнению в годы депрессии и Второй мировой войны, — Hadley Cantril, ed., Public Opinion, 1935–1946 (Princeton: Princeton University Press, 1951); и George H. Gallup, The Gallup Poll: Public Opinion, 1935–1971 (New York: Random House, 1972).

Из множества исследований, посвященных подъему нацизма и японскому экспансионизму, наиболее полезными мне показались следующие: Joachim Fest, Hitler (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1974); Alan Bullock, Hitler: A Study in Tyranny (New York: Harper and Row, 1962); William Shirer, The Rise and Fall of the Third Reich (New York: Simon and Schuster, 1960); A. J. P. Taylor, The Origins of the Second World War (London, Hamilton, 1961); Winston S. Churchill, The Second World War (Boston: Houghton Mifflin, 6 vols., 1948–1953); Donald Cameron Watt, How War Came: The Immediate Origins of the Second World War, 1938–1939 (New York: Pantheon, 1989); Dorothy Borg, The United States and the Far Eastern Crisis of 19 331 938 (Cambridge: Harvard University Press, 1964); Robert J. C. Butow, Tojo and the Coming of the War (Princeton: Princeton University Press, 1961); Herbert Feis, The Road to Pearl Harbor (Princeton: Princeton University Press, 1950); и особенно провокационная работа Paul W. Schroeder’s The Axis Alliance and Japanese-American Relations, 1941 (Ithaca: Cornell University Press, 1958).

Об американском изоляционизме см. Manfred Jonas, Isolationism in America (Ithaca: Cornell University Press, 1966); Wayne S. Cole, Roosevelt and the Isolationists (Lincoln: University of Nebraska Press, 1983), и книгу того же автора Charles A. Lindbergh and the Battle against American Intervention in World War II (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1974); Mathew Coulter, The Senate Munitions Inquiry of the 1930s (Westport, Conn.: Greenwood, 1997); и биография Ричарда Нортона Смита, «Полковник: Жизнь и легенда Роберта Р. Маккормика» (Boston: Houghton Mifflin, 1997), посвященная издателю газеты Chicago Tribune и, возможно, самому влиятельному изоляционисту страны.

Для изучения дипломатии этого периода крайне важны несколько соответствующих томов «Внешних сношений США». Две специальные коллекции также очень ценны: Edgar B. Nixon, ed., Franklin D. Roosevelt and Foreign Affairs (Cambridge: Belknap Press of Harvard University Press, 3 vols., 1969), который охватывает период с января 1933 по январь 1937 года; и одиннадцать томов с тем же названием под редакцией Дональда Шоу, охватывающих период с января 1937 по август 1939 года (New York: Clearwater, 1969). Пара томов, основанных на раннем доступе к официальным документам, настолько скрупулезны и полны, что практически являются первоисточниками: William L. Langer и S. Everett Gleason, The Challenge to Isolation, 1937–1940 и The Undeclared War: 1940–1941 (New York: Harper, 1952 и 1953, соответственно). Другие полезные сборники современных материалов — Orville H. Bullitt, ed., For the President: Personal and Secret, Correspondence between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt (Boston: Houghton Mifflin, 1972); William E. Dodd, Jr., and Martha Dodd, eds., Ambassador Dodd’s Diary, 1933–1938 (New York: Harcourt, Brace, 1941); and Beatrice Bishop Berle and Travis Beal Jacobs, Navigating the Rapids: From the Papers of Adolf A. Berle (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1973). Мемуары, проливающие свет на дипломатию предвоенных и военных лет, включают в себя: Cordell Hull, Memoirs (New York: Macmillan, 2 vols, 1948); Henry L. Stimson and McGeorge Bundy, On Active Service in Peace and War (New York: Harper, 1948), легко дополненные дневником Стимсона, который доступен на микрофильме; Joseph C. Grew, Turbulent Era (Boston: Houghton Mifflin, 1952); Charles E. Bohlen, Witness to History (New York: Norton, 1973); William Leahy, I Was There (New York: Whittlesley House, 1950); James F. Byrnes, Speaking Frankly (New York: Harper, 1947); Robert Murphy, Diplomat Among Warriors (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1964); Dean Acheson, Present at the Creation: My Years in the State Department (New York: Norton, 1969); W. Averell Harriman and Elie Abel, Special Envoy to Churchill and Stalin, 1941–1946 (New York: Random House, 1975); две книги Самнера Уэллса: The Time for Decision (New York: Harper, 1944) и Seven Decisions That Shaped History (New York: Harper, 1951); и Harry S. Truman, Memoirs (Garden City, N.Y.: Doubleday, 2 vols., 1955, 1956). См. также Robert H. Ferrell, ed., Off the Record: The Private Papers of Harry S. Truman (New York: Harper and Row, 1980).

Биографии ведущих дипломатических деятелей: Роберт Э. Шервуд, Рузвельт и Хопкинс (Нью-Йорк: Grosset and Dunlap, 1950); Уолдо Хайнрихс-младший, Американский посол: Joseph C. Grew and the Development of the United States Diplomatic Tradition (New York: Oxford University Press, 1996); David Robertson, Sly and Able: A Political Biography of James F. Byrnes (New York: Norton, 1994); и Irwin F. Gellman, Secret Affairs: Franklin Roosevelt, Cordell Hull, and Sumner Welles (Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1995).

Внешняя политика четырех администраций Рузвельта хорошо представлена в энциклопедическом труде Роберта Даллека «Франклин Д. Рузвельт и американская внешняя политика, 1932–1945» (Нью-Йорк: Oxford University Press, 1979). См. также Robert A. Divine, The Reluctant Belligerent (New York: Wiley, 1965), и книгу того же автора The Illusion of Neutrality (Chicago: University of Chicago Press, 1962); Waldo Heinrichs Jr, Порог войны (Нью-Йорк: Oxford University Press, 1988); Ллойд Гарднер, Экономические аспекты дипломатии «Нового курса» (Мэдисон: University of Wisconsin Press, 1964); Уоррен Ф. Кимбалл, Жонглер (Принстон: Princeton University Press, 1991); и Фредерик В. Маркс, Ветер над песком: The Diplomacy of Franklin Roosevelt (Athens: University of Georgia Press, 1988).

Отношения с Великобританией описаны в книгах William R. Rock, Chamberlain and Roosevelt (Columbus: Ohio State University Press, 1988); Warren F. Kimball, ed., Churchill and Roosevelt: The Complete Correspondence (Princeton: Princeton University Press, 3 vols., 1984), незаменимый источник, и в книге того же автора The Most Unsordid Act: Lend-Lease, 1939–1941 (Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1969), а также в его книге Forged in War: Roosevelt, Churchill, and the Second World War (New York: Morrow, 1997). См. также Joseph P. Lash, Roosevelt and Churchill: The Partnership that Saved the West (New York: Norton, 1976).

Многие ученые исследовали американскую политику в отношении беженцев, преимущественно евреев, из гитлеровского рейха: Arthur Morse, While Six Million Died (New York: Random House, 1968); Henry L. Feingold, The Politics of Rescue: The Roosevelt Administration and the Holocaust, 1938–1945 (New York: Holocaust Library, 1970); Deborah E. Lipstadt, Beyond Belief: The American Press and the Coming of the Holocaust, 1933–1945 (New York: Free Press, 1986); и две книги Дэвида Ваймана: Paper Walls: Америка и кризис беженцев, 1938–1941 (Амхерст: Издательство Массачусетского университета, 1968), и «Брошенные евреи: Америка и Холокост, 1941–1945» (New York: Pantheon, 1984).

О других конкретных дипломатических эпизодах предвоенных лет см. в Bryce Wood, The Making of the Good Neighbor Policy (New York: Columbia University Press, 1961); Irwin F. Gellman, Good Neighbor Diplomacy (Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1979); Allen Guttmann, The Wound in the Heart: Америка и гражданская война в Испании (Нью-Йорк: Свободная пресса, 1962); Дуглас Литтл, Злобный нейтралитет: The United States, Great Britain, and the Origins of the Spanish Civil War (Ithaca: Cornell University Press, 1985); и William L. Langer, Our Vichy Gamble (New York: Knopf, 1947).

Богатство документов о Второй мировой войне просто ошеломляет. Как однажды заметил Черчилль, это была, пожалуй, единственная война, в которой победители в конечном итоге получили доступ к основной массе документов своих противников. Большая часть этих материалов доступна на английском языке, например, «Документы о внешней политике Германии» (Вашингтон: Государственный департамент США, 1957–), а также обширные материалы, собранные для целей Нюрнбергского и Токийского процессов над военными преступниками: Trials of War Criminals Before the Nuernberg Military Tribunals (Washington: USGPO, 1949–1953) и материалы Военного трибунала по Дальнему Востоку, обширный указатель которых был составлен Р. Джоном Притчардом, The Tokyo War Crimes Trial: Index and Guide (New York: Garland, 1981–1987). См. также обширные материалы Соединенных Штатов, собранные в книге Pearl Harbor Attack: Hearings before the Joint Committee on the Investigation of the Pearl Harbor Attack, 79th Cong., 1st sess. (1946), а также в странно названных, но удивительно богатых «Докладах генерала МакАртура» (Reports of General MacArthur): Операции Японии в юго-западной части Тихого океана (Вашингтон: USGPO, 1966). Что касается военных операций США, включая планирование, логистику, развитие медицины и т. д., то официальные истории различных служб отличаются удивительной подробностью (конкретные названия см. в сносках): Армия США во Второй мировой войне (Вашингтон: Министерство армии, разные годы); Уэсли Фрэнк Крейвен и Джеймс Ли Кейт, Армейские ВВС во Второй мировой войне (Чикаго: Издательство Чикагского университета, 6 томов, 1953); Сэмюэл Элиот Морисон, История военноморских операций США во Второй мировой войне (Бостон: Little, Brown, 15 томов, 1947–1962); История операций корпуса морской пехоты во Второй мировой войне (Вашингтон: Исторический отдел корпуса морской пехоты США, 5 томов, 19 581 971). Также неоценимы Альфред Д. Чандлер-младший и др., изд. The Papers of Dwight David Eisenhower (Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 19 vols., 1970–). См. также «Переписка Сталина с Рузвельтом и Трумэном, 1941–1945» (Нью-Йорк: Козерог, 1965); и «Милован Джилас, Беседы со Сталиным» (Нью-Йорк: Харкорт, Брейс, энд Уорлд, 1962).

Среди множества общих историй Второй мировой войны я особенно опирался на три: John Keegan, The Second World War (New York: Viking, 1989); Gerhard L. Weinberg, A World at Arms: A Global History of World War II (New York: Cambridge University Press, 1994); и A. Russell Buchanan, The United States in World War II (New York: Harper and Row, 2 vols., 1964). Также полезны James L. Stokesbury, A Short History of World War II (New York: Morrow, 1980), и, среди справочной литературы, I. C. B. Dear, ed., The Oxford Companion to the Second World War (New York: Oxford University Press, 1995); John Ellis, World War II: A Statistical Survey (New York: Facts on File, 1993); и John Keegan, ed., The Times Atlas to the Second World War (New York, Harper and Row, 1989).

Среди исследований, посвященных дипломатическим аспектам войны, Гэддис Смит дает краткое введение в книгу «Американская дипломатия во время Второй мировой войны» (Нью-Йорк: Wiley, 1965). Более подробные работы — William Hardy McNeil, America, Britain, and Russia: Their Cooperation and Conflict, 1941–1946 (New York: Oxford University Press, 1953); Mark Stoler, The Politics of the Second Front (Westport, Conn.: Greenwood, 1977); и три книги Герберта Файса: Churchill, Roosevelt, and Stalin: The War They Waged and the Peace They Sought (Princeton: Princeton University Press, 1957); Between War and Peace: The Potsdam Conference (Princeton: Princeton University Press, 1960); и The Atomic Bomb and the End of World War II (Princeton: Princeton University Press, 1961). О конкретных дипломатических эпизодах военного времени см. Keith Sainsbury on Teheran, The Turning Point (New York: Oxford University Press, 1985); Diane Shaver Clements, Yalta (New York: Oxford University Press, 1970); и Charles Mee, Meeting at Potsdam (New York: Evans, 1975). См. также Gabriel Kolko, The Politics of War: The World and United States Foreign Policy, 1943–1945 (New York: Random House, 1968).

Кент Робертс Гринфилд, «Американская стратегия во Второй мировой войне» (Балтимор: Издательство Университета Джона Хопкинса, 1963), дает ясный обзор. Книга того же автора «Решения командования» (Нью-Йорк: Harcourt, Brace, 1959) более выборочна, но также весьма полезна для изучения большой стратегии, как и книга Эрика Лабари «Главнокомандующий: Франклин Делано Рузвельт, Франклин Делано Рузвельт, его лейтенанты и их война» (New York: Harper and Row, 1987). См. также соответствующие части Russell V. Weigley, The American Way of War (New York: Macmillan, 1973), и его History of the U.S. Army (Bloomington: Indiana University Press, 1989).

Среди биографий и мемуаров деятелей военного времени можно выделить следующие: Forest C. Pogue, George C. Marshall (New York: Viking, 4 vols., 1963–1987); David Eisenhower, Eisenhower at War (New York: Random House, 1986); Stephen Ambrose, The Supreme Commander: The War Years of General Dwight D. Eisenhower (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1970); Robert H. Ferrell, ed, The Eisenhower Diaries (New York: Norton, 1981); Eisenhower’s own Crusade in Europe (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1948); Harry C. Butcher, My Three Years with Eisenhower (New York: Simon and Schuster, 1946); Walter Bedell Smith, Eisenhower’s Six Great Decisions (New York: Longman’s, 1956); Russell V. Weigley, Eisenhower’s Lieutenants: The Campaigns of France and Germany (Bloomington: Indiana University Press, 1989); Clayton James, The Years of MacArthur (Boston: Houghton Mifflin, 3 vols, 1970–); MacArthur’s own Reminiscences (New York: McGraw-Hill, 1964); Martin Blumenson’s Patton (New York: Morrow, 1985); Omar Bradley, A Soldier’s Story (New York: Holt, 1951); Bradley and Clay Blair, A General’s Life (New York: Simon and Schuster, 1983); Godfrey Hodgson, The Colonel: The Life and Times of Henry L. Stimson, 1867–1959 (New York: Knopf, 1990); соответствующие главы книги Kai Bird, The Chairman: John J. McCloy and the Making of the American Establishment (New York: Simon and Schuster, 1992); H. H. Arnold, Global Mission (New York: Harper, 1949); Curtis LeMay, Mission with LeMay (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1965); и Lord Moran, Churchill: Взято из дневников лорда Морана: The Struggle for Survival, 1940–1965 (Boston: Houghton Mifflin, 1966).

Уолтер ЛаФебер в книге «Столкновение: американо-японские отношения на протяжении всей истории» (Нью-Йорк: Нортон, 1997) дает ценную предысторию и историческую перспективу. Гордон В. Прандж, «На рассвете мы спали: нерассказанная история Перл-Харбора» (Нью-Йорк: Пингвин, 1982 г.) представляет собой исчерпывающий отчет. См. также Roberta Wohlstetter, Pearl Harbor: Warning and Decision (Stanford: Stanford University Press, 1962), которая окончательно опровергает обвинения в том, что Рузвельт участвовал в заговоре с целью спровоцировать нападение на Перл-Харбор. Прандж также написал прекрасный рассказ о битве за Мидуэй, Miracle at Midway (New York: Penguin, 1982), как и Уолтер Лорд, Incredible Victory: The Battle of Midway (New York: Harper and Row, 1967). Японскую точку зрения на это решающее сражение см. в книге Mitsuo Fuchida and Masatake Okumiya, Midway: The Battle That Doomed Japan (Annapolis: U.S. Naval Institute Press, 1955).

Рональд Спектор, «Орел против солнца: Война США с Японией» (New York: Free Press, 1985), является прекрасной общей историей Тихоокеанской войны. К сожалению, для европейского театра военных действий не существует аналогичной книги. Рассказ Спектора можно с пользой дополнить книгой Акиры Ирие «Власть и культура: The Japanese-American War», 1941–1945 (Cambridge: Harvard University Press, 1981), а также увлекательной книгой Джона Дауэра «Война без милосердия: Race and Power in the Pacific War» (New York: Pantheon, 1986), а также вместе с Кристофером Торном (Christopher Thorne) Allies of a Kind: The United States, Britain, and the War against Japan (New York: Oxford University Press, 1978), которая особенно информативна в отношении колониального аспекта азиатского конфликта. См. также Michael Schaller, The U.S. Crusade in China, 1939–1945 (New York: Columbia University Press, 1979); и Barbara Tuchman, Stilwell and the American Experience in China (New York: Macmillan, 1971).

Помимо официальных историй службы, конкретные действия на Тихом океане особенно хорошо освещены в книгах Ричарда Б. Фрэнка «Гуадалканал» (Нью-Йорк: Random House, 1990); Томаса Дж. Катлера «Битва за залив Лейте» (Нью-Йорк: Harper-Collins, 1994); и полковника Хиромичи Яхара «Битва за Окинаву» (Нью-Йорк: Wiley, 1995).

Морская война в Атлантике является предметом нескольких исследований, которые прекрасно дополняют несколько устаревший рассказ адмирала Морисона (в котором, например, не упоминается роль ULTRA, ставшей достоянием общественности лишь после написания Морисоном книги): Thomas A. Bailey and Paul B. Ryan, Hitler vs. Roosevelt: The Undeclared Naval War (New York: Free Press, 1979); Dan Van der Vat, The Atlantic Campaign (New York: Harper and Row, 1988); Nathan Miller, War at Sea: A Naval History of World War II (New York: Oxford University Press, 1995); и Michael Gannon, Operation Drumbeat (New York: Harper and Row, 1990).

Воздушная война породила обширную литературу. См. в особенности Richard Overy, The Air War (London: Europa, 1980); Michael Sherry, The Rise of American Air Power (New Haven: Yale University Press, 1987); Stephen L. McFarland and Wesley Phillips Newton, To Command the Sky: The Battle for Air Superiority over Germany, 1942–1944 (Washington: Smithsonian Institution Press, 1991); Alan J. Levine, The Strategic Bombing of Germany, 1940–1945 (Westport, Conn.: Praeger, 1992); Conrad Crane, Bombs, Cities, and Civilians: American Airpower Strategy in World War II (Lawrence: University Press of Kansas, 1993); и бесстрастная книга Рональда Шаффера «Крылья правосудия: Американские бомбардировки во Второй мировой войне» (New York: Oxford University Press, 1985), в которой рассматриваются как европейский, так и тихоокеанский театры.

Что касается средиземноморских и европейских боевых действий, то достойными дополнениями к официальным историям являются: Честер Уилмот, «Борьба за Европу» (Лондон: Collins, 1952), в которой весьма критически оценивается стратегия Рузвельта или её отсутствие в отношении Советов; Майкл Ховард, «Средиземноморская стратегия во Второй мировой войне» (Нью-Йорк: Praeger, 1968); Карло Д’Эсте, «Горькая победа: Битва за Сицилию», 1943 (New York: Dutton, 1988), и книга того же автора Decision in Normandy (New York: HarperCollins, 1994); Max Hastings, Overlord (London: Pan Books, 1985); Stephen E. Ambrose, DDay (New York: Simon and Schuster, 1994), и его Citizen Soldiers (New York: Simon and Schuster, 1997); Cornelius Ryan, The Longest Day (New York: Simon and Schuster, 1959), и рассказ того же автора о провале операции Market-Garden, A Bridge Too Far (New York: Fawcett, 1975); Trevor N. Dupuy, et al, Hitler’s Last Gamble: The Battle of the Bulge (New York: Harper Collins, 1994), и Richard Lamb, War in Italy (New York: St. Martin’s Press, 1993). Спорная капитуляция немецких войск в Италии описана в книге Allen Dulles, The Secret Surrender (New York: Harper and Row, 1966).

Мои собственные размышления об экономических и социальных последствиях войны для Соединенных Штатов были глубоко сформированы двумя превосходными сравнительными исследованиями: Alan S. Milward, War, Economy, and Society, 1939–1945 (Berkeley: University of California Press, 1979); и Richard Overy, Why the Allies Won (New York: Norton, 1995). Об американском внутреннем фронте см.: Bureau of the Budget, The United States at War (Washington: U.S.G.P.O., 1946); Harold G. Vatter, The U.S. Economy in World War II (New York: Columbia University Press, 1985); Donald M. Nelson, Arsenal of Democracy: The Story of American War Production (New York: Harcourt Brace, 1946); Keith E. Eiler, Mobilizing America: Robert P. Patterson and the War Effort, 1940–1945 (Ithaca: Cornell University Press, 1997); весьма критичная книга Брюса Кэттона The Warlords of Washington (New York: Harcourt Brace, 1948); Eliot Janeway, The Struggle for Survival (New Haven: Yale University Press, 1951); Richard Polenberg, War and Society: The United States, 19 411 945 (Philadelphia: Lippincott, 1972); образная книга Джона Мортона Блюма «V Was for Victory» (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1976); роскошный биографический очерк Дорис Кернс Гудвин No Ordinary Time: Franklin and Eleanor Roosevelt: The Home Front in World War II (New York: Simon and Schuster, 1994); аргументированная книга Уильяма Л. О’Нила A Democracy at War: America’s Fight at Home and Abroad in World War II (New York: Free Press, 1993); легкая книга Ричарда Лингемана Don’t You Know There’s War On? (New York: Putnam, 1970); Джеффри Перретт «Дни печали, годы триумфа: американский народ, 1939–1945» (New York: Coward, McCann and Geoghegan, 1979); и ревизионистская книга Майкла К. К. Адамса «Лучшая война в истории» (Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1994). Студс Теркел предлагает увлекательную устную историю в книге «The Good War» (New York: Pantheon, 1984); также как и Марк Джонатан Харрис и др. в книге «The Home Front» (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1984), основанной на превосходном документальном фильме с тем же названием. В книге «Вашингтонские депеши, 1941–1945» (Нью-Йорк: Фри Пресс, 1981) представлены несравненно проницательные комментарии молодого британского дипломата Исайи Берлина о Вашингтоне военного времени.

Интерес представляют такие специальные исследования, как: Alan Clive, State of War: Michigan in World War II (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1979); Marilyn S. Johnson, The Second Gold Rush: Oakland and the East Bay in World War II (Berkeley: University of California Press, 1993); John E. Brigante, The Feasibility Dispute (Washington: Committee on Public Administration Cases, 1950); Nelson Lichtenstein, Labor’s War at Home: The CIO in World War II (New York: Cambridge University Press, 1982); Allan M. Winkler, The Politics of Propaganda: The Office of War Information (New Haven: Yale University Press, 1978); George Q. Flynn, Lewis B. Hershey: Мистер Избирательная служба (Чапел-Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 1985); Mulford Q. Sibley and Philip F. Jacob, Conscription of Conscience: The American State and the Conscientious Objector, 1941–1947 (Ithaca: Cornell University Prerss, 1952); William M. Tuttle Jr, Daddy’s Gone to War: The Second World War in the Lives of America’s Children (New York: Oxford University Press, 1993); Clayton R. Koppes and Gregory D. Black, Hollywood Goes to War (New York: Free Press, 1987); Keith Olson, The G.I. Bill, the Veterans, and the Colleges (Lexington: University of Kentucky Press, 1974); и Allan Berube, Coming Out Under Fire: The History of Gay Men and Women in World War II (New York: Free Press, 1990).

Интернирование японских иммигрантов и японско-американских граждан в военное время породило несколько исследований, в том числе: Jacobus ten Broek, et al., Prejudice, War, and the Constitution (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1970); и Peter Irons, Justice at War: The Story of the Japanese Internment Cases (Berkeley: University of California Press, 1983), в котором особое внимание уделяется юридическим аспектам интернирования. Гордон Чан, ред., «Утренняя слава, вечерняя тень: Ямато Итихаси и его письма об интернировании, 1942–1945» (Стэнфорд: Издательство Стэнфордского университета, 1997), представляет точку зрения одного особенно проницательного интернированного.

Также стоит ознакомиться с соответствующей главой в мемуарах генерального прокурора Фрэнсиса Биддла «В краткой власти» (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1962). Положение афроамериканцев в военное время послужило поводом для написания классической книги Гуннара Мюрдаля «Американская дилемма: проблема негров и современная демократия» (Нью-Йорк: Харпер энд Роу, 1944); см. также соответствующие части книги Джервиса Андерсона «A. Philip Randolph» (New York: Harcourt Brace, 1973); и Walter White, A Rising Wind (Garden City, N.Y.: Doubleday, Doran, 1945), а также книгу того же автора A Man Called White (New York: Viking, 1947). См. также Neil Wynn, The Afro-American and the Second World War (London: P. Elek, 1976); и Richard M. Dalfiume, Desegregation of the U.S. Armed Forces (Columbia: University of Missouri Press, 1969).

Влияние войны на женщин вызвало много научных споров, начиная с Уильяма Чейфа, «Американская женщина: её меняющаяся политическая, экономическая и социальная роль в двадцатом веке» (Нью-Йорк: Оксфорд Юниверсити Пресс, 1972). Другие оценки можно найти в соответствующих разделах книги Alice Kessler-Harris, Out to Work: A History of Wage-Earning Women in the United States (New York: Oxford University Press, 1982), и Rosalind Rosenberg, Divided Lives: American Women in the Twentieth Century (New York: Hill and Wang, 1992), а также Susan M. Hartmann, The Homefront and Beyond: American Women in the 1940s (Boston: Twayne, 1982); и D’Ann Campbell, Women at War with America: Private Lives in a Patriotic Era (Cambridge: Harvard University Press, 1984).

В книге Ричарда Родса «Создание атомной бомбы» (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1986) содержится исчерпывающий отчет о научных, технологических, политических и экономических аспектах Манхэттенского проекта. См. также официальную историю Комиссии по атомной энергии: Richard B. Hewlett and Oscar E. Anderson Jr., The New World, 1939/1946 (University Park: Pennsylvania State University Press, 1962). О сложной роли бомбы в финале войны, включая решение Японии о капитуляции и отношения США с Советским Союзом, см. тенденциозную книгу Гара Альперовица «Решение применить атомную бомбу и архитектура американского мифа» (Нью-Йорк: Knopf, rev. ed., 1995); Martin Sherwin, A World Destroyed: The Atomic Bomb and the Grand Alliance (New York: Knopf, 1975); соответствующие главы в книге McGeorge Bundy, Danger and Survival: Choices about the Bomb in the First Fifty Years (New York: Random House, 1988); и статьи Бартона Дж. Бернстайна, приведенные в сносках к главе 22. Окончательный рассказ об окончательной капитуляции Японии — Robert J. C. Butow, Japan’s Decision to Surrender (Stanford: Stanford University Press, 1954).

Шестнадцать миллионов американцев, служивших в вооруженных силах во время войны, были подробно изучены, начиная с Сэмюэля Стауффера, «Американский солдат» (Принстон: Издательство Принстонского университета, 2 тома, 1949 г.). См. также Lee Kennett, G.I.: The American Soldier in World War II (New York: Scribner’s, 1987); Geoffrey Perrett, There’s a War to Be Won: the United States Army in World War II (New York: Random House, 1991); и Gerald F. Linderman, The World Within War: America’s Combat Experience in World War II (New York: Free Press, 1997), а также несколько томов, посвященных призыву, подготовке и развертыванию войск в официальной истории армии. Также ценными, хотя и не всегда полностью достоверными, являются рассказы аккредитованных военных корреспондентов, в том числе Эрни Пайла, «Храбрые люди» (Нью-Йорк: Holt, 1944); Джона Стейнбека, «Однажды была война» (Нью-Йорк: Viking, 1958); Джона Херси, «В долину: Схватка морских пехотинцев» (New York: Knopf, 1943); Richard Tregaskis, Guadalcanal Diary (New York: Random House, 1943); Robert Lee Sharrod, On to Westward (New York: Duell, Sloan and Pearce, 1945), и его Tarawa: The Story of a Battle (New York: Duell, Sloan and Pearce, 1944). Их репортажи подвергаются резкой критике в книге Paul Fussell, Wartime (New York: Oxford University Press, 1989).

Мне удалось ознакомиться лишь с некоторыми из бесчисленных мемуаров военнослужащих: E.B. Sledge, With the Old Breed at Peleliu and Okinawa (Novato, Calif.: Presidio, 1981); Harry H. Crosby, A Wing and a Prayer: The «Bloody 100th» Bomb Group of the U.S. Eighth Air Force in Action over Europe in World War II (New York: HarperCollins, 1993); Samuel Hynes, Flights of Passage: reflections of a World War II Aviator (Annapolis: Naval Institute Press, 1988); Alvin Kernan, Crossing the Line: A Bluejacket’s World War II Odyssey (Annapolis: Naval Institute Press, 1994); William Manchester, Goodbye, Darkness (Boston: Little, Brown, 1979); и Audie Murphy, To Hell and Back (New York: Henry Holt, 1949).

Примечания

1

Латинская фраза «qui laetificat vitam meam» переводится как «кто дает радость моей жизни». Это строка из Псалма 43:4 в переводе на латинский язык Вульгаты, и она часто используется в католической литургии и молитве. — Прим. переводчика.

2

Adolf Hitler, Mein Kampf (New York: Stackpole Sons, 1939), 200–201.

3

Hitler, Mein Kampf, 203.

4

Winston Churchill, The World Crisis, 1916–1918 (New York: Charles Scribner’s Sons, 1927), 2:273–75.

5

H. Montgomery Hyde, Stalin: The History of a Dictator (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1971), 156–64. Несколько менее яркий, но не противоречивый рассказ о роли Сталина в Царицыне приводится в Robert C. Tucker, Stalin as Revolutionary, 1879–1929 (New York: Norton, 1973), xqoff. См. также Dmitri Volkogonov, Stalin: Triumph and Tragedy (London: Weidenfeld and Nicolson, 1991), 40; and Robert Conquest, Stalin: Breaker of Nations (New York: Viking, 1991), 79.

6

Eleanor Roosevelt, This Is My Story (New York: Garden City, 1939), 272.

7

Hitler, Mein Kampf, 163.

8

William Manchester, The Last Lion: Winston Spencer Churchill: Visions of Glory, 1874–1932 (Boston: Little, Brown, 1983), 477–651.

9

Frank Freidel, Franklin D. Roosevelt: The Apprenticeship (Boston: Little, Brown, 1952), 370. См. также Davis 1:548 and Geoffrey C. Ward, A First-Class Temperament (New York: Harper and Row, 1989), 417.

10

Freidel, Apprenticeship, 358–61. Как отмечает Фрайдель в другом месте, на этом этапе своей жизни молодой Рузвельт был «нетерпелив и далёк от размышлений». В 1936 году более взрослый и опытный Рузвельт, вспоминая о своём пребывании на фронте, знаменито заявит: «Я видел войну… Я видел, как кровь течет из раненых. Я видел, как мужчины выкашливают свои отравленные газом легкие… Я видел агонию матерей и жен. Я ненавижу войну». (Freidel, 287, 356); PPA (1937), 289.

11

Каждый из этих людей познал свой собственный вид тюремного заключения. Сталин уже жевал хлеб с солью, находясь в ссылке в замерзших сибирских просторах. Гитлеру, арестованному после неудачного «Пивного путча» в Мюнхене в 1923 году, предстояло провести девять месяцев в крепости Ландсберг, диктуя «Mein Kampf» («Моя борьба») Рудольфу Гессу. Черчиллю предстояло ощутить гнетущее для него заключение, связанное с лишением политических постов в 1922 и 1923 годах, когда он начал писать «The World Crisis», свою историю Великой войны. Рузвельт будет частично лишён свободы в своём обездвиженном теле после приступа полиомиелита в 1921 году.

12

Рузвельт не записал эту встречу в своём подробном дневнике, а Черчилль, по-видимому, и вовсе забыл об этом эпизоде. Freidel, Apprenticeship, 354.

13

John Maynard Keynes, The Economic Consequences of the Peace (New York: Harcourt, Brace and Howe, 1920), 100–101, 152.

14

Yoshitake Oka, Konoe Fumimaro: A Political Biography (Tokyo: University of Tokyo Press, 1983), 13.

15

Оба высказывания, приведены в Thomas A. Bailey, Woodrow Wilson and the Lost Peace (New York: Macmillan, 1944), 302–30.

16

История прихода Гитлера к власти взята из Alan Bullock, Hitler: A Study in Tyranny (New York: Harper and Row, 1962) and from Joachim Fest, Hitler (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1974).

17

Keynes, Economic Consequences of the Peace, 247.

18

Herbert Hoover, The Memoirs of Herbert Hoover: The Great Depression, 1929–1941 (New York: Macmillan, 1952), 2.

19

Тикерный аппарат (англ. ticker tape machine) — аппарат для передачи телеграфным либо телексным способом текущих котировок акций. — Прим. переводчика.

20

Joan Hoff Wilson, Herbert Hoover: Forgotten Progressive (Boston: Little, Brown, 1975), 121.

21

Herbert Hoover, Principles of Mining (New York: McGraw-Hill, 1909), 167–68.

22

Herbert Hoover, The Memoirs of Herbert Hoover: The Cabinet and the Presidency, 1920–1933 (New York: Macmillan, 1952), 195.

23

Исследовательский комитет президента по социальным тенденциям, Recent Social Trends in the United States (Westport, Conn.: Greenwood, 1970), 1: xi; French Strother, memorandum of June 26, 1934, E. H. Hunt Collection, box 23, «Memoranda», Hoover Institution Archives, Stanford, Calif. См. также Barry Karl, «Presidential Planning and Social Science Research: Mr. Hoover’s Experts», Perspectives in American History 3:347–409.

24

Walter Lippmann, Drift and Mastery (New York: Mitchell Kennerley, 1914).

25

Recent Social Trends 1:xii.

26

Robert S. Lynd and Helen Merrell Lynd, Middletown: A Study in Modern American Culture (New York: Harcourt, Brace and World, 1929), 5.

27

Recent Social Trends 1:xi.

28

Thomas J. Archdeacon, Becoming American: An Ethnic History (New York: Free Press, 1983), 112–42.

29

Harvey Green, The Uncertainty of Everyday Life (New York: HarperCollins, 1992), 5.

30

Archdeacon, Becoming American, 118–19, 139.

31

Robert A. Caro, The Years of Lyndon Johnson: The Path to Power (New York: Knopf, 1982), 513.

32

HSUS, 469; Recent Social Trends 1:105.

33

Jack Temple Kirby, Rural Worlds Lost: The American South, 1920–1960 (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1987), 49.

34

C. Vann Woodward, Thinking Back: The Perils of Writing History (Baton Rouge: Louisiana State University Press, 1986), 87.

35

Nancy J. Weiss, Farewell to the Party of Lincoln: Black Politics in the Age of FDR (Princeton: Princeton University Press, 1983), 21.

36

Recent Social Trends 1:584; Ulrich B. Phillips, «The Central Theme of Southern History», American Historical Review 34 (1928)31.

37

Recent Social Trends 1:xxxi.

38

William E. Leuchtenburg, The Perils of Prosperity (Chicago: University of Chicago Press, 1958), 179.

39

Albert Bradley, «Setting Up a Forecasting Program», Annual Convention Series, American Management Association, no. 41 (March 1926), цитируется по Alfred D. Chandler Jr., Giant Enterprise: Ford, General Motors, and the Automobile Industry (New York: Harcourt, Brace and World, 1964), 132.

40

Recent Social Trends 2:829, 1:277.

41

Надежная государственная статистика по безработице в 1920-х годах не велась. Recent Social Trends 2:806–8 ссылается на оценки Пола Дугласа, согласно которым в 1923–1926 годах безработица составляла около 9 процентов. Значительно более высокие оценки, от 10 до 13 процентов в период с 1924 по 1929 год, приводятся в Irving Bernstein, The Lean Years: A History of the American Worker, 1920–1933 (Boston: Houghton Mifflin, 1960), 59.

42

Lynd and Lynd, Middletown, 55–56.

43

Lynd and Lynd, Middletown, 80.

44

Bernstein, Lean Years, 196, 201, 414. Полный текст решения по делу Хитчмана см. 245 U.S. 229 (1917).

45

Recent Social Trends 1:277. См. также Alice Kessler-Harris, Out to Work: A History of Wage-Earning Women in the United States (New York: Oxford University Press, 1982), esp. chap. 8.

46

Recent Social Trends 1:666. См. также Kessler-Harris, Out to Work, 229.

47

Recent Social Trends 1:271ff. Закон о детском труде Китинга-Оуэна от 1916 года был признан недействительным Верховным судом в 1918 году в деле Хаммер против Дагенхарта (247 U.S. 251) на том основании, что закон незаконно опирался на торговую власть для регулирования местных условий труда. Четыре года спустя суд на аналогичных основаниях отменил второй закон о детском труде в деле Bailey v. Drexel Furniture (259 U.S. (20)). Эти дела символизировали социальный и экономический консерватизм Суда, который так возмущал реформаторов от Теодора Рузвельта до Франклина Рузвельта, чье недовольство в конце концов вылилось в печально известное предложение о «комплектовании Суда» в 1937 году (см. главу 11).

48

Recent Social Trends 1:xlvii.

49

Recent Social Trends 2:1333–39.

50

Кулидж цитируется по Schlesinger 1:57.

51

Samuel Lubell, The Future of American Politics (New York: Harper and Row, 1952), впервые выдвинул аргумент, что «до революции Рузвельта была революция Эла Смита», которая начала процесс объединения в прочное электоральное большинство городских этнических избирателей, поддерживавших «Новый курс» и Демократическую партию в течение всего периода после Второй мировой войны. Эта точка зрения была резко опровергнута Allan J. Lichtman, Prejudice and the Old Politics (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1979), в этой работе делается вывод о том, что городское большинство Смита было бумажным и что, следовательно, не события 1920-х годов, а катастрофа Депрессии по-настоящему изменила американское политическое поведение.

52

Уильям Э. Хамфри цитируется по Schlesinger 1:65.

53

Hoover, Memoirs: The Cabinet and the Presidency, 56; Кулидж цитируется по Schlesinger 1:57.

54

Hoover, Memoirs: The Cabinet and the Presidency, 56; Wilson, Herbert Hoover, 122.

55

Цитируется по John Kenneth Galbraith, The Great Crash (Boston: Houghton Mifflin, 1955), 6.

56

Frederick Lewis Allen, Only Yesterday, (New York: Harper and Brothers, 1931), 282.

57

Galbraith, Great Crash, 17; Allen, Only Yesterday, 309.

58

Galbraith, Great Crash, 73. В 1920-х годах состав кредитных портфелей банков значительно изменился. В 1913 году коммерческие банки размещали 53 процента своих кредитов в коммерческие предприятия, 33 процента — в ценные бумаги и 14 процентов — в недвижимость. К 1929 году эти показатели составили соответственно 45, 38 и 17 процентов. Susan Estabrook Kennedy, The Banking Crisis of 1933 (Lexington: University Press of Kentucky, 1973), 13.

59

Galbraith, Great Crash, 36.

60

Красочные рассказы о биржевом крахе 1929 года можно найти в Allen’s Only Yesterday and Galbraith’s Great Crash. Более надежными являются Robert Sobel’s The Great Bull Market: Wall Street in the 1920s (New York: Norton, 1968) and Panic on Wall Street (New York: Macmillan, 1968).

61

Sobel, Great Bull Market, 147. Другие ученые последнего времени не столь категоричны, но в целом разделяют вывод Собела. См. например, Peter Temin, Did Monetary Forces Cause the Great Depression? (New York: Norton, 1976), esp. 69–83; and Michael A. Bernstein, The Great Depression: Delayed Recovery and Economic Change in America, 1929–1939 (Cambridge: Cambridge University Press, 1987), esp. 4–7.

62

Notably Schlesinger in The Crisis of the Old Order (Schlesinger 1) and Galbraith in The Great Crash.

63

Sobel, Great Bull Market, 136–37, 145–46; David Burner, Herbert Hoover: A Public Life (New York: Knopf, 1979), 2 50. Нойес, правда, предусмотрительно добавил: «Мы ещё не знаем, является ли нынешний эпизод „большим кризисом“ старого времени или нет» 62.

64

Гэлбрейт приводит описание Алленом шофера, мойщика окон, камердинера, медсестры и скотовода, которые играли на рынке. Даже такой авторитет, как Пол Самуэльсон, ссылаясь на Аллена, заявляет: «В Соединенных Штатах во время сказочного биржевого бума „ревущих двадцатых“ домохозяйки, носильщики Пульмана, студенты колледжа в перерывах между занятиями — все покупали и продавали акции». См. Galbraith, Great Crash, 82, and Paul Samuelson, Economics: An Introductory Analysis, 5th ed. (New York: McGrawHill, 1961), 143–44. Питер Темин также отчасти винит Аллена в том, что он придал мощный импульс мифу о крахе как главной причине Депрессии: «Крах фондового рынка стал для Аллена точкой раздела между безграничным оптимизмом и столь же безграничным пессимизмом… В сознании Аллена… крах фондового рынка стал символом огромного расхождения между 1920-ми и 1930-ми годами… [Но] символ и реальность следует тщательно различать». Temin, Did Monetary Forces, 75–76.

65

Sobel, Great Bull Market, 73–74; Galbraith, Great Crash, 83.

66

Последующее обсуждение в основном основано на книге «Последние социальные тенденции» (Recent Social Trends, passim) и на материалах HSUS. В качестве отправной точки для определения жизненного цикла «типичного» американца 1930 года в нём взяты данные о том, что средний возраст в том году составлял 26,5 лет.

67

Anne O’Hare McCormick, «A Year of the Hoover Method», New York Times, March 1930, sec. 5, 1.

68

Цитируется по Harris Gaylord Warren, Herbert Hoover and the Great Depression (New York: Oxford University Press, 1959), 169.

69

Сенатор-республиканец от Южной Дакоты Питер Норбек — Г. Дж. Моэну, 20 апреля 1929 г., цит. по Jordan A. Schwarz, The Interregnum of Despair: Hoover, Congress, and the Depression (Urbana: University of Illinois Press, 1970), 6.

70

К тому времени, когда Совет фермеров заработал в полную силу, углубляющаяся мировая депрессия настолько ослабила цены на сельскохозяйственную продукцию, что даже беспрецедентные суммы, выделенные в июне 1929 года, оказались явно недостаточными, чтобы остановить падение. Совет прекратил своё существование в 1933 году, потеряв около 371 миллиона долларов в тщетных попытках поддержать цены. Schwarz, Interregnum of Despair, 172, 176.

71

Joan Hoff Wilson, Herbert Hoover: Forgotten Progressive (Boston: Little, Brown, 1975), 10.

72

Schlesinger 1:80–82.

73

Цитируется по Wilson, Herbert Hoover, 55.

74

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (New York: New American Library, 1956), 192–93.

75

Herbert Hoover, American Individualism (Garden City, N.Y.: Doubleday, Page, 1923), 28–29.

76

Цитируется по Albert U. Romasco, The Poverty of Abundance: Hoover, the Nation, the Depression (New York: Oxford University Press, 1965), 16.

77

Herbert Hoover, The Memoirs of Herbert Hoover: The Cabinet and the Presidency, 1920–1933 (New York: Macmillan, 1952), 223; Arthur M. Schlesinger Jr., ed. History of American Presidential Elections, 1789–1968 (New York: Chelsea House, 1971), 3:2708–9.

78

Некоторые авторы, в частности Джуд Ваннински, утверждают, что ослабление фондового рынка осенью 1929 года можно объяснить страхами трейдеров перед перспективой повышения тарифов, когда летом 1929 года законодательство проходило через Конгресс. Другие авторы даже обвиняют исторически высокий тариф Хоули-Смута 1930 года в том, что он стал причиной самой Депрессии. Но оба эти обвинения, особенно последнее, игнорируют тот факт, что тарифы Фордни-Маккамбера, по словам одного историка, были «уже… достаточно высокими, чтобы вызвать депрессию, если тариф может привести к такому результату». Warren, Herbert Hoover and the Great Depression, 84. Тарифы Фордни-МакКамбера и Хоули-Смута лучше рассматривать как симптомы, а не причины экономического кризиса 1921 и 1929 годов, соответственно, и как продолжение протекционистского давления, которое было заложено в саму структуру тарифообразования в Конгрессе. Именно желание исправить этот структурный дефект заставило Гувера проглотить законопроект Хоули-Смута, поскольку он предоставлял ему механизм в виде возрожденной Тарифной комиссии, с помощью которого он мог обойти Конгресс в управлении тарифным законодательством и в конечном итоге снизить тарифы.

79

Hoover, Memoirs: The Cabinet and the Presidency, 292–93.

80

Warren, Herbert Hoover, 90.

81

David Burner, Herbert Hoover: A Public Life (New York: Knopf, 1979), 298.

82

Липпманн цитируется по Ronald Steel, Walter Lippmann and the American Century (Boston: Little, Brown, 1980), 287–88. См. также Lippmann, «The Peculiar Weakness of Mr. Hoover», Harper’s 161 (June 1930):1.

83

McCormick, «Year of the Hoover Method»; Фостер и Катчингс цитируются в Ro-masco, Poverty of Abundance, 36; New York Times, December 1, 1929, sec. 3, 4.

84

Цитируется по Schlesinger 1:226.

85

Herbert Hoover, The Memoirs of Herbert Hoover: The Great Depression, 1929–1941 (New York: Macmillan, 1952), 30.

86

Фостер цитируется по Schlesinger 1:187; Чейз цитируется по Romasco, Poverty of Abundance, 25.

87

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 31.

88

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 29–30.

89

Nation, November 27, 1929, 614.

90

Гувер цитируется по Herbert Stein, The Fiscal Revolution in America, (Chicago: University of Chicago Press, 1969), 16.

91

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 44–45.

92

Заметки о встрече Гувера с промышленными лидерами 21 ноября 1929 года, цитируются в Hoover, Memoirs: The Great Depression, 44.

93

Romasco, Poverty of Abundance, 29. Почти все губернаторы ответили обещаниями о сотрудничестве. Нью-йоркский губернатор Франклин Д. Рузвельт добавил предостережение, которое стало примером распространенной в то время фискальной ортодоксии: «рассчитывайте рекомендовать законодательному собранию… столь необходимую программу строительных работ… ограниченную только предполагаемыми поступлениями от доходов без увеличения налогов». William Starr Myers and Walter H. Newton, The Hoover Administration: A Documented Narrative (New York: Charles Scribner’s Sons, 1936), 29.

94

См. John Kenneth Galbraith, The Great Crash (Boston: Houghton Mifflin, 1954), 145, and Schlesinger 1:165.

95

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 45.

96

New Republic, December 11, 1929, 56.

97

Schlesinger 1:88.

98

Stein, Fiscal Revolution in America, 14.

99

HSUS 228, 230, 1104.

100

Stein, Fiscal Revolution in America, 15.

101

Например, высказывания сенатора Бораха в New York Times, March 12, 1931, 21.

102

HSUS, 1123, 1127. Общее обсуждение этого вопроса см. Romasco, Poverty of Abundance, chap. 4; Stein, Fiscal Revolution in America, chap. 1; and Joan Wilson, Herbert Hoover: Forgotten Progressive, chap. 5.

103

Stein, Fiscal Revolution in America, 23–24. Расчет чистого фискального стимулирования осуществляется следующим образом E. Cary Brown, «Фискальная политика в тридцатые годы: Переоценка». American Economic Review 46 (December, 1956) 857.

104

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 58.

105

Schlesinger 1:231.

106

Milton Friedman and Anna Jacobson Schwartz, A Monetary History of the United States, 1867–1960 (Princeton: Princeton University Press, 1963), 308–9. См. также Lester Chandler, America’s Greatest Depression (New York: Harper and Row, 1970), 80.

107

См. несколько отличающиеся оценки сокращения расходов на частное строительство в Stein, Fiscal Revolution in America, 22, and Romasco, Poverty of Abundance, 5758. Оба автора приходят к итоговым цифрам, превышающим 2 миллиарда долларов, что по меньшей мере на 20 процентов ниже уровня 1929 года.

108

См. Stein, Fiscal Revolution in America, 25–26, для дальнейшего развития этой идеи. События 1930 года по своей серьезности затмили не только события 1921 года. В ретроспективе ни 1930-й, ни даже 1931 год не выглядят так уж плохо. Во всех последующих годах, кроме одного (1937), за все десятилетие 1930-х годов уровень безработицы был выше, чем в 1931 году, когда он составлял восемь миллионов человек.

109

Schwarz, Interregnum of Despair, 15.

110

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 101. Хотя республиканцы действительно потеряли контроль над Палатой представителей и едва не лишились Сената на выборах 1930 года, внимательное изучение этих выборов должно исключить любое прочтение результатов как отрицание того, что Гувер и Республиканская партия справились с депрессией. Республиканцы с легкостью остались партией большинства в стране в целом, получив 54,1 % голосов, поданных за кандидатов от основных партий на выборах в Конгресс в 1930 году. Они уверенно доминировали во всех регионах, кроме Юга, а в трех ключевых штатах — Пенсильвании, Мичигане и Массачусетсе — они фактически увеличили свою долю голосов, поданных за кандидатов в конгресс в 1928 году. См. Schwarz, Interregnum of Despair, 19.

111

Time, December 7, 1931, 10; Schlesinger 1:227–29; Hoover, Memoirs: The Great Depression, 101–2.

112

Schwarz, Interregnum of Despair, 62, 180, 59.

113

Burner, Herbert Hoover, 314; Hoover, Memoirs: The Great Depression, 101n.

114

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 325.

115

Schlesinger 1:123.

116

Цитируется по Romasco, Poverty of Abundance, 218.

117

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 84.

118

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 21, 84.

119

Гласс цитируется по Schwarz, Interregnum of Despair, 218, and in Caroline Bird, The Invisible Scar (New York: McKay, 1966) 97–98.

120

Данные взяты из Friedman and Schwartz, Monetary History of the United States, chap. 7, and Susan Estabrook Kennedy, The Banking Crisis of 1933 (Lexington: University Press of Kentucky, 1973), chap. 1. В Канаде, где филиальные банки были нормой, за этот период не было ни одного банкротства.

121

См. Ron Chernow, The House of Morgan (New York: Atlantic Monthly Press, 1990), 323–24.

122

Цитируется по Friedman and Schwartz, Monetary History of the United States, 357.

123

Friedman and Schwartz, Monetary History of the United States, 313.

124

Marriner S. Eccles, Beckoning Frontiers (New York: Knopf, 1951), 70–71.

125

Herbert Hoover, The Memoirs of Herbert Hoover: The Great Depression, 1929–1941 (New York: Macmillan, 1952) 59, 90.

126

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 2.

127

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 61.

128

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 80. Историк экономики Питер Темин недавно поддержал анализ причин депрессии, проведенный Гувером. «Истоки Великой депрессии во многом лежат в нарушениях, вызванных Первой мировой войной», — пишет Темин в статье Lessons from the Great Depression (Cambridge: MIT Press, 1989), 1. Тем не менее, экономисты все ещё менее уверены в том, что они точно определили причины Депрессии. Будучи событием единичным, Депрессия до сих пор не поддавалась всестороннему объяснению со стороны аналитиков, применяющих якобы универсальные теории экономического поведения.

129

Ron Chernow, The House of Morgan (New York: Atlantic Monthly 1990), 325.

130

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 70.

131

Другие мнения хвалили Гувера и даже видели политическую выгоду для него в этом прямолинейном, государственном шаге. Газета The Nation, обычно недоброжелательно настроенная к президенту, назвала мораторий «Великим действием президента Гувера… самым далеко идущим и самым достойным похвалы шагом, предпринятым американским президентом со времен заключения мирного договора». Одна из газет высказала мнение, что мораторий сделал Гувера «чудесно реабилитированным кандидатом» на 1932 год. Другая заключила, что благодаря его действиям «картина трусящего, испуганного и озадаченного Гувера, которую так старательно рисовали экстремисты, выглядит более или менее нелепой». Jordan Schwarz, The Interregnum of Despair (Urbana: University of Illinois Press, 1970), 85, 47, 82, 79.

132

Французы воспротивились предложению Гувера, но в конце концов согласились, хотя французский премьер Лаваль, посетивший Вашингтон в октябре, заручился согласием Гувера на то, что по истечении срока моратория и до наступления срока очередного репарационного платежа можно будет всесторонне обсудить два вопроса — о долгах Соединенным Штатам и о репарациях, причитающихся с Германии. Теперь эти вопросы были неявно связаны между собой благодаря всеохватывающим условиям инициативы Гувера, хотя американское правительство по-прежнему официально отрицало какую-либо связь. По роковому стечению обстоятельств, дата, назначенная для первой постмораторской выплаты долга, а значит, и дата разрешения этого досадного вопроса, выпала на 15 декабря 1932 года — через пять недель после проводимых раз в четыре года выборов американского президента.

133

Hoover, Memoirs: The Great Depression, p. 69.

134

Hoover, Memoirs: The Great Depression, p. 67.

135

На базе Королевского военно-морского флота в Инвергордоне (Шотландия) забастовка — иногда её называют мятежом — по поводу предлагаемого сокращения заработной платы убедила британское правительство в политической невозможности введения программы жесткой экономии, которая была бы необходима, чтобы остаться на золотом стандарте.

136

Chernow, House of Morgan, 331. Ещё в 1923 году бывший сотрудник Казначейства США и партнер Моргана Рассел Леффингвелл предупреждал, что «Кейнс… заигрывает со странными богами и предлагает навсегда отказаться от золотого стандарта и заменить его „управляемой“ валютой […]… Лучше иметь какой-то стандарт, чем отдать наши дела в управление мудрости публицистов-экономистов» (271).

137

A larger number of banks suspended in 1933, but the figures for that year are not comparable because of the peculiar circumstance of the national «banking holiday» declared in March. HSUS, 1038, n. 8.

138

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 66.

139

Schwarz, Interregnum of Despair, 112–13.

140

Schwarz, Interregnum of Despair, 167.

141

Herbert Stein, The Fiscal Revolution in America (Chicago: University of Chicago Press, 1969), 146, 140.

142

Stein, Fiscal Revolution in America, 32, 35.

143

Schwarz, Interregnum of Despair, 124–25.

144

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 86, 97. См. также Albert U. Romasco, The Poverty of Abundance: Hoover, the Nation, the Depression (New York: Oxford University Press, 1965), 87–96.

145

Hoover, Memoirs: The Great Depression, 111.

146

Romasco, Poverty of Abundance, 189; Schwarz, Interregnum of Despair, 92.

147

Rexford G. Tugwell, «Flaws in the Hoover Economic Plan», Current History, January 1932, 531. Позднее Тагвелл признал, что «практически весь „Новый курс“ был экстраполирован на программы, начатые Гувером… Когда все закончилось, я однажды составил список начинаний „Нового курса“, начатых в годы пребывания Гувера на посту министра торговли, а затем на посту президента. Я пришёл к выводу, что его политика была в основном правильной. „Новый курс“ во многом обязан тому, что он начал… Гувер хотел — и достаточно ясно говорил, что хочет, — почти всех изменений, которые сейчас проходят под ярлыком „Нового курса“». Тагвелл цитируется по Joan Hoff Wilson, Herbert Hoover: Forgotten Progressive (Boston, Little, Brown, 1975), 158; см. также Tugwell, Roosevelt’s Revolution: The First Year, a Personal Perspective (New York: Macmillan, 1977), xiii-xiv; and Tugwell, The Brains Trust (New York: Viking, 1968), xxii.

148

Lizabeth Cohen, Making a New Deal: Industrial Workers in Chicago, 1919–1939 (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), 248.

149

Romasco, Poverty of Abundance, 155, 167; данные о безработице среди чернокожих взяты из Lester Chandler, America’s Greatest Depression (New York: Harper and Row, 1970), 40.

150

Schwarz, Interregnum of Despair, 160.

151

Romasco, Poverty of Abundance, 153–55.

152

Schwarz, Interregnum of Despair, 160–61; Schlesinger 1:176.

153

Schwarz, Interregnum of Despair, 74.

154

Gerald W. Johnson, «The Average American and the Depression», Current History, February 1932, 671–75.

155

Tugwell, Brains Trust, 295.

156

Schlesinger 1:392.

157

Hiram Johnson to «My Dear Boys», May 14, 1932, in The Diary Letters of Hiram Johnson (New York: Garland, 1983), 5:n.p.

158

Wilson, Herbert Hoover, 162.

159

Thomas A. Bailey, A Diplomatic History of the American People, 10th ed. (Engle-woood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1980), 699.

160

Schwarz, Interregnum of Despair, 51n.

161

Wilson, Herbert Hoover: Forgotten Progressive, 77.

162

Theodore G. Joslin, Hoover off the Record (Garden City, N.Y.: Doubleday, Doran, 1934), 17.

163

William Manchester, The Glory and the Dream (Boston: Little, Brown, 1974), 50.

164

Davis 2:64.

165

Blanche Wiesen Cook, Eleanor Roosevelt: A Life, vol. 1, 1884–1933 (New York: Viking, 1992), 171.

166

Frank Freidel, Franklin Roosevelt: The Ordeal (Boston: Little, Brown, 1954), 183.

167

Смотрите отчеты о выдвижении и принятии речи в Schlesinger 1, chaps. 27 and 28; Davis 2, esp. chap. 10; and James MacGregor Burns, Roosevelt: The Lion and the Fox (New York: Harcourt, Brace, 1956), chaps. 7 and 8.

168

Arthur M. Schlesinger Jr., History of American Presidential Elections, 1789–1968 (New York: Chelsea House, 1971), 3:2729; Schwarz, Interregnum of Despair, 191–92.

169

Ernest K. Lindley, Franklin D. Roosevelt: A Career in Progressive Democracy (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1931), 325.

170

Franklin D. Roosevelt, Whither Bound? (Boston: Houghton Mifflin, 1926), 4–15.

171

Schlesinger 1:291; Schwarz, Interregnum of Despair, 189; Walter Lippmann, Interpretations, 1931–32 (New York: Macmillan, 1932), 260–62.

172

Raymond Moley, After Seven Years (New York: Harper and Brothers, 1939), 45.

173

PPA, (1938), 742. Hoover’s remark is from his Memoirs: The Great Depression, 340.

174

Leuchtenburg, 10.

175

Marriner S. Eccles, Beckoning Frontiers (New York: Knopf, 1951), 95.

176

Tugwell, Brains Trust, 385.

177

Moley, After Seven Years, 56, 11, 48.

178

Tugwell, Brains Trust, 157–58.

179

Davis 2:392.

180

Поправка также изменила график заседаний Конгресса, который теперь должен был начинать свою ежегодную сессию 3 января. До этого вновь избранные конгрессы должны были ждать своего заседания целых тринадцать месяцев — с ноября года выборов до декабря следующего года. Рузвельт ускорил процесс формирования нового Конгресса, избранного в 1932 году, созвав его специальную сессию в марте 1933 года.

181

Frank Freidel, Franklin D. Roosevelt: Launching the New Deal (Boston: Little, Brown, 1973), 28.

182

PPA (1928–32), 873–76.

183

Freidel, Launching, i3in.

184

Raymond Moley, After Seven Years (New York: Harper and Brothers, 1939), 70.

185

PPA (1933), 14.

186

Freidel, Launching, 472.

187

Moley, After Seven Years, 68, 70.

188

PPA (1928–32), 876.

189

Нижеследующий рассказ о встрече 22 ноября 1932 года в значительной степени опирается на описание Моули в After Seven Years, 67–77.

190

Stimson Diary, November 16, 1932.

191

Freidel, Launching, 34–35, 45. После нескольких встреч с Рузвельтом Стимсон изменил своё мнение. Он был глубоко впечатлен тем, как «мужественно» Рузвельт справлялся со своей инвалидностью, и нашел его интеллектуальный диапазон и аналитическую мощь «поразительными» (118, 277). В 1940 году, в возрасте семидесяти двух лет, Стимсон должен был присоединиться к администрации Франклина Рузвельта в качестве военного министра.

192

William Starr Myers and Walter H. Newton, The Hoover Administration: A Documented Narrative (New York: Charles Scribner’s Sons, 1936), 338–40.

193

Schlesinger 1:477; Myers and Newton, Hoover Administration, 341.

194

Myers and Newton, Hoover Administration, 356.

195

Herbert Hoover, The Memoirs of Herbert Hoover: The Great Depression, 1929–1941 (New York: Macmillan, 1952), 215.

196

Moley, After Seven Years, 143.

197

Davis 3:36; 2:3.

198

Rexford G. Tugwell, The Brains Trust (New York: Viking, 1968), 62.

199

Tugwell, Brains Trust, 27.

200

Tugwell, Brains Trust, 27.

201

Rexford G. Tugwell, Roosevelt’s Revolution: The First Year, a Personal Perspective (New York: Macmillan, 1977), 160.

202

Moley, After Seven Years, 11, 20.

203

Schlesinger 1:452.

204

Freidel, Launching, 77.

205

Milton MacKaye, «Profiles: The Governor — II», New Yorker, August 22, 1931, 28; Edmond Wilson, «The Hudson River Progressive», New Republic, April 5, 1933, 219–20.

206

Moley, After Seven Years, 14; PPA (1928–32), 75–76, 15.

207

Freidel, Launching, 168–73.

208

Moley, After Seven Years, 139, 191; Frances Perkins, The Roosevelt I Knew (New York: Viking, 1946), 3.

209

Moley, After Seven Years, 143.

210

Freidel, Launching, 73n.

211

Moley, After Seven Years, 118ff.

212

Moley, After Seven Years, 9.

213

Moley, After Seven Years, 24.

214

Tugwell, Brains Trust, 59–60.

215

Tugwell, Brains Trust, xxv.

216

Moley, After Seven Years, 15.

217

PPA (1928–32), 751–52.

218

PPA (1928–32), 639–47.

219

Schlesinger 1:401.

220

Schlesinger 1:416.

221

Об этом эпизоде рассказывается в Moley’s After Seven Years, 83, и более красочно в Schlesinger 1:451.

222

За редким исключением Демократическая партия контролировала обе палаты Конгресса на протяжении почти всего оставшегося столетия, сменив десятилетия господства республиканцев. Пока республиканцы не получили контроль над обеими палатами в 1994 году, они побеждали в Сенате только в 1947–48, 1953–54 и 1980–86 годах, а демократы потеряли контроль над Палатой представителей только на две сессии в течение шести десятилетий после 1933 года — в 1947–48 и 1952–53 годах.

223

Tugwell, Roosevelt’s Revolution, 71.

224

Freidel, Launching, 57.

225

Tugwell, Brains Trust, 152.

226

Freidel, Launching, 64, 70.

227

Tugwell, Brains Trust, 97–98.

228

Moley, After Seven Years, 128.

229

Frank Freidel, Launching the New Deal (Boston: Little, Brown, 1973), 188; William Starr Myers and Walter H. Newton, The Hoover Administration: A Documented Narrative (New York: Charles Scribner’s Sons, 1936), 360.

230

Davis 3:26.

231

Freidel, Launching, 192–93.

232

Leuchtenburg, 42.

233

PPA, (1933), 11–16.

234

Raymond Moley, After Seven Years (New York: Harper and Brothers, 1939), 191.

235

Moley, After Seven Years, 148.

236

Moley, After Seven Years, 155.

237

Leuchtenburg, 44; Moley’s remark is in After Seven Years, 155.

238

PPA (1933), 64.

239

Schlesinger 2:13.

240

James T. Patterson, Congressional Conservatism and the New Deal: The Growth of the Conservative Coalition in Congress (Lexington: University Press of Kentucky, 1967), 11.

241

PPA (1933), 74.

242

Schlesinger 2:40; Davis 3:69.

243

PPA (1933), 75.

244

Davis 3:71.

245

Leuchtenburg, 49–50.

246

PPA (1928–32), 703.

247

Freidel, Launching, 333–34; Moley, After Seven Years, 159–60; Davis 3:104–10.

248

PPA (1933), 80–81.

249

Tugwell, Brains Trust, 368.

250

Schlesinger 2:300.

251

PPA (1933), 141.

252

Freidel, Launching, 251–52.

253

Tugwell, Brains Trust, 74.

254

Schlesinger 2:324.

255

PPA (1933), 122–23; Freidel, Launching, 351.

256

См. Bruce Schulman’s development of this theme in From Cotton Belt to Sunbelt (New York: Oxford University Press, 1991).

257

Moley, After Seven Years, 186.

258

Frances Perkins, The Roosevelt I Knew (New York: Viking, 1946), 194.

259

PPA (1933), 202; Moley, After Seven Years, 189.

260

Moley, After Seven Years, 190, 184.

261

Leuchtenburg, 61.

262

Leuchtenburg, 61.

263

Rexford G. Tugwell, Roosevelt’s Revolution: The First Year, a Personal Perspective (New York: Macmillan, 1977), 59.

264

Moley, After Seven Years, 369–70.

265

Schlesinger 2:196.

266

PPA (1933), 140.

267

PPA (1933), 186.

268

PPA (1933), 265.

269

Schlesinger 2:195–232; Davis 3:182–98; Moley, After Seven Years: 196–269; Herbert Feis, 1933: Characters in Crisis (Boston: Little, Brown, 1966), 95–258.

270

PPA (1933), 264–65.

271

Freidel, Launching, 366–67.

272

Freidel, Launching, 377.

273

PPA, (1933), 187–88.

274

Freidel, Launching, 404.

275

Freidel, Launching, 498.

276

Richard Lowitt and Maurine Beasley, eds., One Third of a Nation: Lorena Hickok Reports on the Great Depression (Urbana: University of Illinois Press, 1981), ix-x.

277

Robert E. Sherwood, Roosevelt and Hopkins (New York: Grosset and Dunlap, 1948, 1950), 1–5. См. также Schlesinger 2:266.

278

Blanche Wiesen Cook, Eleanor Roosevelt: A Life, vol. 1, 1884–1933 (New York: Viking, 1992), 468.

279

По некоторым данным, отношения между Элеонорой Рузвельт и Лореной Хикок даже преступали общепринятые нормы сексуальных приличий, хотя были ли их теплые интимные отношения физически завершены, остается только догадываться. См. Cook, Eleanor Roosevelt, и реплику Geoffrey Ward, «Outing Eleanor Roosevelt», New York Review of Books, September 24, 1992, 15.

280

Eleanor Roosevelt to Lorena Hickok, December 7, 1933, цитируется по Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, xxxiii.

281

Большая часть последующих рассуждений о влиянии депрессии взята из Lester V. Chandler, America’s Greatest Depression, 1929–1941 (New York: Harper and Row, 1970); Anthony J. Badger, The New Deal: The Depression Years (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1989); и Harry L. Hopkins, Spending to Save: The Complete Story of Relief (New York: Norton, 1936).

282

В 1930 году почти четыре миллиона из примерно тридцати миллионов домохозяйств страны возглавляли женщины. См. James T. Patterson, America’s Struggle against Poverty, 1900–1980 (Cambridge: Harvard University Press, 1981), 29, and HSUS, 41.

283

Leuchtenburg, 28.

284

О мексикано-американцах см. Ronald Takaki, A Different Mirror (Boston: Little, Brown, 1993), 333–34; and Albert Camarillo, Chicanos in a Changing Society (Cambridge: Harvard University Press, 1979), 163.

285

Hopkins, Spending to Save, 161.

286

Hopkins, Spending to Save, 163.

287

Mirra Komarovsky, The Unemployed Man and His Family: The Effect of Unemployment Upon the Status of the Man in Fifty-nine Families (New York: Dryden, 1940), 41, 31, 98.

288

Hopkins, Spending to Save, 92; Chandler, America’s Greatest Depression, 43.

289

1 января 1931 года Алабама разгромила команду штата Вашингтон со счетом 24:0 при менее чем семидесятитысячной аудитории. В тот же день Франклин Д. Рузвельт произнёс свою вторую инаугурационную речь в качестве губернатора Нью-Йорка. Ещё одно напоминание о том, что мало кто из американцев на тот момент осознавал масштабы развивающегося кризиса, — большую часть своей речи Рузвельт посвятил осуждению неэффективности местных органов власти.

290

Hopkins, Spending to Save, 111.

291

Patterson, America’s Struggle against Poverty, 41; Hopkins, Spending to Save, 111.

292

PPA (1937), 5.

293

Badger, New Deal, 19.

294

Frances Perkins, The Roosevelt I Knew (New York: Viking, 1946), 230.

295

James P. Johnson, The Politics of Soft Coal: The Bituminous Industry from World War I through the New Deal (Urbana: University of Illinois Press, 1979), 125.

296

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 20ff.

297

Gavin Wright, «The Political Economy of New Deal Spending: An Econometric Analysis», Review of Economics and Statistics 56 (1974): 262–81.

298

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 8.

299

Hopkins, Spending to Save, 105.

300

Hopkins, Spending to Save, 125.

301

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 37, 67, 154, 277. Даже широкие симпатии Хикока имели свои границы, вытравленные легкими расовыми стереотипами, характерными для той эпохи. Как она писала из Джорджии: «Более половины населения города составляют негры — и такие негры! Даже губы у них чёрные, а белки глаз! Они почти так же невнятны, как животные». Она беспокоилась, что уровень жизни чернокожих на Юге и мексиканцев на Западе настолько низок, что они могут выбрать постоянную зависимость от социального обеспечения. Она размышляла о двойном стандарте помощи, с одним уровнем поддержки для «мексиканцев и негров» и другим — для тех, «у кого белый уровень жизни»: «Два стандарта помощи. В Вашингтоне эта идея прозвучит ужасно, но я начинаю задумываться». (151–52, 238–40).

302

Hopkins, Spending to Save, 100.

303

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 221–22.

304

Hopkins, Spending to Save, 101–2.

305

Hopkins, Spending to Save, 125, 100, 110; Badger, New Deal, 200.

306

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 205, 220, 206–7, 223.

307

Schlesinger 2:268.

308

Hopkins, Spending to Save, 117, 120.

309

Hopkins, Spending to Save, 114.

310

Leuchtenburg, 122.

311

Perkins, Roosevelt I Knew, 210.

312

Hugh S. Johnson, The Blue Eagle from Egg to Earth (Garden City, N.Y.: Doubleday, Doran, 1935), 208.

313

Schlesinger 2:103.

314

Johnson, Blue Eagle, 440, 443.

315

HSUS, 1104–5.

316

Badger, New Deal, 83; Schlesinger 2:109.

317

Johnson, Blue Eagle, x.

318

Johnson, Blue Eagle, 169.

319

PPA (1928–32), 751–52.

320

Davis 3:137.

321

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 176.

322

Jacquelyn Dowd Hall et al., Like a Family: The Making of a Southern Cotton Mill World (New York: Norton, 1987), 212.

323

Johnson, Blue Eagle, 233, 230, ix. В несколько приглушенной форме экстравагантные заявления Джонсона о NRA нашли отклик во многих стандартных историях «Нового курса». Например, Schlesinger 2:174, и Leuchtenburg, 69.

324

Schlesinger 2:120; Johnson, Blue Eagle, 263.

325

Для расширенного обсуждения волюнтаристского этоса в мобилизации Первой мировой войны см. David M. Kennedy, Over Here: The First World War and American Society (New York: Oxford University Press, 1980); и Robert D. Cuff’s новаторское исследование, The War Industries Board: Business-Government Relations during World War I (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1973).

326

Johnson, Blue Eagle, 260, 263.

327

Bernard Bellush, The Failure of the NRA (New York: Norton, 1975), 47.

328

Bellush, Failure of the NRA, 55.

329

Schlesinger 2:121.

330

Johnson, Blue Eagle, 275–76.

331

Schlesinger 2:145.

332

Lizabeth Cohen, Making a New Deal (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), 305.

333

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 263.

334

Bellush, Failure of the NRA, 75.

335

См. в Schechter Poultry Corporation v. United States (295 U.S. 495). Для дальнейшего обсуждения см. p. 328.

336

Richard Lowitt and Maurine Beasley, eds., One Third of a Nation: Lorena Hickok Reports on the Great Depression (Urbana: University of Illinois Press), 73.

337

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 74, 117.

338

Davis 3:89.

339

Davis 3:55–60, 91, 96.

340

Davis 3:83, 90, 60–61, 83–85.

341

Anna Rochester, Why Farmers Are Poor (New York: International Publishers, 1940), 11–13; HSUS, 483.

342

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 158–59.

343

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 164–65, 186–87.

344

Schlesinger 2:274. Рузвельт продиктовал этот ответ Талмаджу, но отправил письмо за подписью Гарри Хопкинса.

345

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 154; Leuchtenburg, 138.

346

Donald Worster, Dust Bowl: The Southern Plains in the 1930s (New York: Oxford University Press, 1979); and James N. Gregory, American Exodus: The Dust Bowl Migration and Okie Culture in California (New York: Oxford University Press, 1989).

347

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 79.

348

Schlesinger 2:236–37.

349

Schlesinger 2:240.

350

Keynes, «Open Letter to President Roosevelt», New York Times, December 31, 1933, sec. 8, 2; Frances Perkins, The Roosevelt I Knew (New York: Viking, 1946), 225–26. Инфляционисты получили ещё один удар, когда в июне 1934 года им удалось принять Закон о закупке серебра. Он обязывал правительство покупать серебро у отечественных производителей до тех пор, пока государственные серебряные запасы не достигнут стоимости одной трети золотого запаса — значительное улучшение по сравнению с брайановским соотношением «16 к 1». Однако правительство монетизировало лишь часть своих серебряных запасов в виде монет и «серебряных сертификатов» малого номинала, которые обращались ещё почти тридцать лет. В итоге Закон о покупке серебра стал не столько триумфом инфляционистов, сколько ошеломляющей победой серебродобывающей промышленности, которая воспользовалась удобным политическим моментом, чтобы гарантировать государственные закупки своей продукции по совершенно искусственным ценам.

351

Schlesinger 2:242.

352

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 79, 107, 306.

353

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 58.

354

Schlesinger 2:55.

355

HSUS, 489.

356

Theda Skocpol and Kenneth Finegold, «State Capacity and Economic Intervention in the Early New Deal», Political Science Quarterly 97, no. 2 (Summer 1982): 271.

357

Подробнее о роли федерального правительства в создании Американской федерации фермерских бюро см. David M. Kennedy, Over Here: The First World War and American Society (New York: Oxford University Press, 1980), chap. 2.

358

Некоторые излишки продовольствия были закуплены Федеральной корпорацией по оказанию помощи для распределения среди агентств по оказанию помощи, что предвосхитило программу продовольственных талонов, созданную в 1939 году. В свете последующих споров вокруг программы Food Stamp стоит отметить, что её основные истоки лежат в стремлении к прибыльности сельского хозяйства, а не в заботе о недоедающей городской бедноте.

359

HSUS, 488.

360

Урожай пшеницы снизился с 864 миллионов бушелей в год в 1928–32 годах до 567 миллионов бушелей в 1933–35 годах; на долю ААА пришлось менее 7 процентов этого снижения, а остальная часть пришлась на погоду. Schlesinger 2:70.

361

Schlesinger 2:63, 61, 65; Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 54, 106; Anthony J. Badger, The New Deal, (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1989), 163.

362

Schlesinger 2:63.

363

HSUS, 511, 517, 483, 489.

364

Theodore Saloutos, The American Farmer and the New Deal (Ames: Iowa State University Press, 1982), 66, 187; Schlesinger 2:375–76. Проницательное обсуждение книги Эйджи и Эванса см. Richard H. Pells, Radical Visions, American Dreams (New York: Harper and Row, 1973), 24.6ff.

365

Schlesinger 2:378.

366

Davis 3:476.

367

Gunnar Myrdal, An American Dilemma (New York: Harper and Row, 1944), 258.

368

Davis 3:483–84; Schlesinger 2:37.

369

Schlesinger 2:46.

370

Некоторые другие сотрудники Фрэнка, возможно, включая Хисса, но точно не самого Фрэнка, в 1933 году организовали тайную коммунистическую группу. Они тайно встречались, хотя больше для радикальных бесед, чем для политических заговоров, в вашингтонской музыкальной студии, которой управляла сестра главного организатора, Хэла Уэйра. Среди них были Ли Прессман, Джон Абт и Натан Витт. Уэйр, сын несомненной агитаторши Эллы Рив «Мать» Блур, имел неясные консультационные отношения с Министерством сельского хозяйства и действительно взращивал коммунистические элементы в движении «Праздник фермеров». Кроме этой крайне незначительной и не имеющей последствий деятельности, никто из этих закрытых радикалов не оказывал существенного коммунистического влияния на политику ААА. Подробнее об этой группе см. Whittaker Chambers, Witness (New York: Random House, 1952).

371

Donald H. Grubbs, Cry from the Cotton: The Southern Tenant Farmers’ Union and the New Deal (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1971), 48–49, 22.

372

Katie Louchheim, ed., The Making of the New Deal: The Insiders Speak (Cambridge: Harvard University Press, 1983), 238–39.

373

Loucheim, Making of the New Deal, 239–40.

374

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 158.

375

Лидеры «Либерти Лиг» гиперболически разглагольствовали против государственного социализма и диктаторских амбиций Рузвельта. Несомненно, их тревоги усилились бы, если бы они знали, что один из ближайших советников президента, Адольф Берле, взял за правило в шутку адресовать всю корреспонденцию президенту «Дорогой Цезарь» и что гости на ежегодном обеде в честь дня рождения Рузвельта, который давал Клуб запонок, состоящий из старейших сторонников Рузвельта, которым он подарил золотые запонки в благодарность за поддержку его кандидатуры на пост вице-президента в 1920 году, пришли в римских одеждах. Сам Рузвельт обычно был одет в королевскую пурпурную тогу, увенчанную лавром, и до конца играл роль властного хозяина пиршества. См. Davis 3:347–48.

376

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 218.

377

Lowitt and Beasley, One Third of a Nation, 361–63.

378

См. краткое, но превосходное изложение в Michael Barone, Our Country: The Shaping of American from Roosevelt to Reagan (New York: Free Press, 1990), 69–78.

379

Robert E. Sherwood, Roosevelt and Hopkins: An Intimate History (New York: Grosset and Dunlap, 1948, 1950), 65.

380

Jerre Mangione, The Dream and the Deal: The Federal Writers Project, 1933–1945 (Boston: Little, Brown, 1972), 11.

381

Это замечание сделал Дэвид К. Найлс, бывший участник президентской кампании Ла Фоллетта в 1924 году, директор либерального форума Форд Холл в Бостоне и соратник Феликса Франкфуртера. Беспокойство Найлса привело к встрече Рузвельта с группой прогрессивных сенаторов-республиканцев в Белом доме 14 мая 1935 года. Отчет о ней опубликован в Davis 3:508ff.

382

Schlesinger 3:107.

383

Leuchtenburg, 96; Schlesinger 3:99; Richard Lowitt and Maurine Beasley, eds., One Third of a Nation: Lorena Hickok Reports on the Great Depression (Urbana: University of Illinois Press, 1981), 136–37.

384

Schlesinger 3:104. In fact, by 1940 Olson would be dead. He died in 1936, at the age of forty-four.

385

Schlesinger 3:190.

386

Harvey Klehr and John Earl Haynes, The American Communist Movement: Storming Heaven Itself (New York: Twayne, 1992), 67.

387

ILD подала апелляцию на это дело в Верховный суд США, который в 1935 году отменил первоначальные приговоры и назначил новое судебное разбирательство. Обвинения с четырех подсудимых в итоге были сняты, но оставшиеся пятеро вновь были признаны виновными. Ни один из них не был казнен, но последний обвиняемый оставался в тюрьме до 1950 года.

388

Ickes Diary 1:195–96.

389

James Bryce, The American Commonwealth, 3d ed. (New York: Macmillan, 1895), 2:425.

390

Schlesinger 3:31.

391

Schlesinger 3:111–23; Davis 3:2–5, 42 3ff.

392

Davis 3:409.

393

Common Sense, September 1934, 2, цитируется по Leuchtenburg, 95.

394

Lizabeth Cohen, Making a New Deal: Industrial Workers in Chicago, 1919–1939 (Cambridge: Cambridge University Press, 1990), 129ft, предлагает отличное обсуждение раннего влияния радио.

395

Alan Brinkley, Voices of Protest: Huey Long, Father Coughlin, and the Great Depression (New York: Knopf, 1982), 90. За большую часть моего рассказа о Кофлине и Хьюи Лонге, и особенно за понимание идеологии, которую они представляли, я глубоко обязан исследованию Бринкли.

396

Michael R. Beschloss, Kennedy and Roosevelt: An Uneasy Alliance (New York: Norton, 1980), 114.

397

Charles J. Tull, Father Coughlin and the New Deal (Syracuse: Syracuse University Press, 1965), 15.

398

Beschloss, Kennedy and Roosevelt, 116.

399

Brinkley, Voices of Protest, 123.

400

Schlesinger 3:24.

401

Ickes Diary 1:284.

402

T. Harry Williams, Huey Long (New York: Knopf, 1969), 800; Elliott Roosevelt, ed., FDR: His Personal Letters, 1928–1945 (New York: Duell, Sloan, and Pearce, 1950), 451.

403

Edgar B. Nixon, ed., Franklin D. Roosevelt and Foreign Affairs (Cambridge: Belknap Press of Harvard University Press, 1969), 2:381.

404

Alexis de Tocqueville, Democracy in America (New York: Vintage, 1945), 2:102–3.

405

Расширенное обсуждение популистского направления в американской политической культуре см. Michael Kazin, The Populist Persuasion: An American History (New York: Basic, 1995).

406

Brinkley, Voices of Protest, 22.

407

Brinkley, Voices of Protest, 75.

408

Schlesinger 3:61; Brinkley, Voices of Protest, 56–58.

409

Как и отец Кофлин, Лонг стал объектом контратаки со стороны администрации Рузвельта. Президент заблокировал все федеральное покровительство машине Лонга в Луизиане и приказал Службе внутренних доходов провести расследование в отношении Лонга и его политических соратников.

410

Brinkley, Voices of Protest, 70.

411

HSUS, 303, приводит медианный доход семьи в размере 1231 доллара в 1939 году.

412

Schlesinger 3:63.

413

Brinkley, Voices of Protest, 70.

414

Schlesinger 3:64; Brinkley, Voices of Protest, 73.

415

New York Times, January 10, 1935, 1; Davis 3:502.

416

Schlesinger 3:249; Brinkley, Voices of Protest, 232.

417

Brinkley, Voices of Protest, 237, 170.

418

Brinkley, Voices of Protest, 81.

419

Brinkley, Voices of Protest, 6.

420

E. Roosevelt, FDR: His Personal Letters, 460.

421

James A. Farley, Behind the Ballots: The Personal History of a Politician (New York: Harcourt, Brace, 1938), 249–50; William E. Dodd Jr. and Martha Dodd, eds., Ambassador Dodd’s Diary, 1933–1938 (New York: Harcourt, Brace, 1941), 213–14.

422

New York Times, January 10, 1935, 10.

423

E. Roosevelt, FDR: His Personal Letters, 444.

424

E. D. Coblentz, William Randolph Hearst (New York: Simon and Schuster, 1952), 178.

425

E. Roosevelt, FDR: His Personal Letters, 452–53.

426

Brinkley, Voices of Protest, 202–3.

427

Tocqueville, Democracy in America, 2:265–78.

428

E. Roosevelt, FDR: His Personal Letters, 453.

429

Rexford G. Tugwell, The Brains Trust (New York: Viking, 1968) 157–58; Raymond Moley, After Seven Years (New York: Harper and Brothers, 1939), 390.

430

PPA (1934), 287ft., 312ft., 325ff.

431

PPA (1934), 413ff.

432

PPA (1935), 16.

433

Много сил ученых было потрачено на анализ идеологии «Второго Нового курса» 1935 года и попытку отличить его от «Первого Нового курса» 1933 года. Артур М. Шлезингер-мл. (Schlesinger 3, esp. 385–408) выдвинул тезис о том, что макроэкономические планировщики в традиции новых националистов, которые доминировали в первом «Новом курсе», теперь уступили место микроэкономическим разрушителям доверия и регуляторам по убеждению Бран-деисиана и Вудро Вильсона, в союзе с протокейнсианцами, все больше убеждавшимися в стимулирующей силе дефицитных расходов. Большая часть споров на эту тему была упражнением в историографическом причесывании. Моя собственная точка зрения не учитывает идеологическую последовательность первого «Нового курса» и поэтому не предполагает резкого концептуального разрыва в 1935 году. Я также считаю, что не экономическая политика в строгом смысле слова, а политика социального обеспечения в широком смысле слова — как это было воплощено в основном в одноименном законе, а также в Законе об ассигнованиях на чрезвычайную помощь — составляла суть второго «Нового курса», и что меры социального обеспечения 1935 года не представляли собой значительного отказа от предыдущей политики. Скорее, они органично вытекали из социальной мысли предыдущих двух десятилетий, а также из обстоятельств Депрессии.

434

John Maynard Keynes, The General Theory of Employment, Interest, and Money (New York: Harcourt, Brace, 1936).

435

Richard Lowitt and Maurine Beasley, eds., One Third of a Nation: Lorena Hickok Reports on the Great Depression (Urbana: University of Illinois Press, 1981), 233.

436

Harry Hopkins, Spending to Save (New York: Norton, 1936), 180–81.

437

PPA (1934), 291, 313.

438

См. James T. Patterson, The New Deal and the States: Federalism in Transition (Princeton: Princeton University Press, 1969), passim; and the same author’s America’s Struggle against Poverty, 1900–1980 (Cambridge: Harvard University Press, 1981), 62.

439

PPA (1955), 19–23.

440

Robert E. Sherwood, Roosevelt and Hopkins (New York: Grosset and Dunlap, 1950), 67.

441

Leuchtenburg, 133.

442

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 80.

443

Lyle W. Dorsett, Franklin D. Roosevelt and the Big City Bosses (Port Washington, N.Y.: Kennikat, 1977), passim.

444

Nation, February 13, 1935, 172; Patterson, America’s Struggle against Poverty, 66; Donald Stevenson Howard, The WPA and Federal Relief Policy (New York: Russell Sage Foundation, 1943), 181–82, 291–96.

445

Jerre Mangione, The Dream and the Deal: The Federal Writers’ Project, 1935–1943 (Boston: Little, Brown, 1972), 4. Хопкинс также предвидел трудовой и экономический потенциал индустрии искусства, развлечений и спорта, которая так разрастется в эпоху после Второй мировой войны. «Немногие вещи могли бы обеспечить такой постоянный объем занятости, — писал он, — как программа обучения населения пользоваться услугами и участвовать в удовольствиях культуры, которой мы обладаем. Я использую слово „культура“ как включающее в себя все — от баскетбола до игры на скрипке». Hopkins, Spending to Save, 175.

446

Leuchtenburg, 128.

447

Alfred Kazin, On Native Grounds (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1942), 393.

448

Kazin, On Native Grounds, 378–79.

449

Kazin, On Native Grounds, 378–79. См. также William Stott, Documentary Expression in Thirties America (New York: Oxford University Press, 1973); and Richard Pells, Radical Visions, American Dreams (New York: Harper and Row, 1973).

450

Leuchtenburg, 105.

451

Об уникальности американской системы социального обеспечения см. Christopher Leman, «Patterns of Policy Development: Social Security in the United States and Canada», Public Policy 25, no. 2 (Spring 1977): 261–91.

452

Frances Perkins, The Roosevelt I Knew (New York: Viking 1946), 281.

453

New York Times, May 15, 1965, 31; Lillian Holmen Mohr, Frances Perkins (Croton-on-Hudson, N.Y.: North River, 1979), 117.

454

Davis 3:442; W. Andrew Achenbaum, Old Age in the New Land (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1978), 129.

455

Thomas E. Eliot, Recollections of the New Deal (Boston: Northeastern University Press, 1992), 88.

456

Perkins, The Roosevelt I Knew, 282–83.

457

Eliot, Recollections of the New Deal, 95–98.

458

Eliot, Recollections of the New Deal, 75.

459

Perkins, The Roosevelt I Knew, 278–95.

460

Patterson, America’s Struggle against Poverty, 73; Eliot, Recollections of the New Deal, 96, 97.

461

Perkins, The Roosevelt I Knew, 281; Eliot, Recollections of the New Deal, 98, 102; Schlesinger, 2:308–09.

462

Perkins, The Roosevelt I Knew, 194.

463

Perkins, The Roosevelt I Knew, 294. В открытом письме президенту от 17 января 1935 года CES отметила, что «правительственные взносы» потребуются «после того, как система будет работать в течение тридцати лет» — или в 1965 году. PPA (1935), 53. Почему Рузвельт иногда мыслил категориями 1980, а не 1965 года, не совсем понятно. Дальнейшая путаница в этом вопросе прослеживается в специальном послании Рузвельта Конгрессу о социальном обеспечении от 17 января 1935 года, когда он отметил, что «для тех, кто сейчас слишком стар, чтобы создать свою собственную страховку», необходимо будет производить выплаты из общих фондов «возможно, в течение 30 лет». PPA (1935), 45–46. Президент услышал опасения Моргентау по поводу того, как финансировать пенсии людей старше 45 лет, только после того, как выступил со своим посланием 17 января.

464

Perkins, The Roosevelt I Knew, 298.

465

Patterson, America’s Struggle against Poverty, 74, 75; Eliot, Recollections of the New Deal, 103. Элиот также отмечает, что в 1939 году Конгресс внес поправки в закон, отчасти сознательно стремясь уменьшить размер накопительного «трастового фонда», который в то время рос темпами, прогнозируемыми к 1980 году, и достиг 50 миллиардов долларов. Поскольку эта сумма превышала федеральный долг конца 1930-х годов, возникла перспектива, что резерв Social Security в конечном итоге придётся инвестировать в акции и облигации частных корпораций, что создало бы своего рода чёрный путь к социализму, который, несомненно, стал бы ироничным результатом тщательного маневрирования в первоначальном законодательстве Social Security, чтобы избежать даже видимости социализма. Темпы роста резерва были замедлены благодаря снижению налога на фонд оплаты труда и расширению охвата, в основном за счет выживших бенефициаров. Только в 1950-х годах были наконец охвачены сельскохозяйственные и домашние работники, и система наконец приблизилась к всеобщему охвату, о котором изначально мечтал Рузвельт.

466

PPA (1935), 17; Perkins, The Roosevelt I Knew, 284.

467

PPA (1955), 43–46.

468

PPA (1935), 55.

469

Perkins, The Roosevelt I Knew, 284, 301.

470

Patterson, America’s Struggle against Poverty, 67–77; Achenbaum, Old Age in the New Land, 127–41; New York Times, August 27, 1935, 10.

471

Davis 3:437.

472

PPA (1935), 200–222.

473

PPA (1935), 325.

474

Обсуждение Закона Вагнера и его последствий см. в гл. 10. Закон о холдинговых компаниях коммунального хозяйства и другие пункты экономического законодательства обсуждаются в гл. 11 и 12.

475

Ickes Diary 1:363.

476

PPA (1935), 270–76.

477

Mark H. Leff, The Limits of Symbolic Reform: The New Deal and Taxation, 1933–1939 (Cambridge: Cambridge University Press, 1984), 91–96, 2.

478

Raymond Moley, After Seven Years (New York: Harper and Brothers, 1939), 312. Налоговое послание, которое Рузвельт уговорил неохотно помогать Моули в составлении проекта, закрепило отчуждение Моули от Рузвельта и «Нового курса».

479

Ickes Diary 1:384; Frank Freidel, Franklin D. Roosevelt: A Rendezvous with Destiny (Boston: Little, Brown, 1990), 206.

480

PPA (1935), 353.

481

PPA (1935), 354–57.

482

T. Harry Williams, Huey Long (New York: Knopf, 1969), 866, 876.

483

Ickes Diary 1:480.

484

PPA (1936), 13–16.

485

Nation, January 15, 1936, 60, 65.

486

Это событие запомнилось не только речью. Оно также ознаменовало один из немногих случаев, когда физический недостаток Рузвельта был публично и унизительно продемонстрирован. По пути к трибуне Рузвельт протянул руку, чтобы пожать руку пожилому поэту Эдвину Маркхэму. Фиксатор на его стальной ножной скобе расстегнулся, и Рузвельт беспомощно упал на землю. Помощник вернул скобу на место, Рузвельт прошептал: «Приведите меня в порядок» — и поднялся на трибуну. Мало кто из ближайшего окружения президента видел этот инцидент. Рассказ об этом приводится в книге Schlesinger 3:583–84.

487

PPA (1936), 230–36.

488

Samuel I. Rosenman, Working with Roosevelt (New York: Harper and Brothers, 1952), 105; см. рассказ самого Моли в After Seven Years, 345.

489

Leuchtenburg, 178.

490

Leff, Limits of Symbolic Reform, 189; Schlesinger 3:637.

491

PPA (1936), 566–73; Moley, After Seven Years, 352, 313. Хорошие рассказы об этом событии можно найти в Schlesinger 3:638–39; Leuchtenburg, 184; and Davis 3:644–45.

492

John M. Allswang, The New Deal and American Politics (New York: John Wiley and Sons, 1978), 57.

493

Alan Brinkley, Voices of Protest: Huey Long, Father Coughlin, and the Great Depression (New York: Knopf, 1982), 173; Williams, Huey Long, 699–700; Leuchtenburg, 181–83.

494

Leff, Limits of Symbolic Reform, chap. 3, insightfully explores this theme.

495

Beatrice Bishop Berle and Travis Beal Jacobs, Navigating the Rapids, 1918–1971: From the Papers of Adolf A. Berle (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1973), 171.

496

Michael Barone, Our Country: The Shaping of America from Roosevelt to Reagan (New York: Free Press 1990) 95–96. По словам Моули, политический советник Рузвельта и глава демократов Бронкса Эдвард Дж. Флинн разработал основную стратегию кампании по крайней мере ещё в 1935 году, когда он якобы сказал Рузвельту, что «в Соединенных Штатах на два или три миллиона больше преданных республиканцев, чем демократов. Население, однако, дрейфует в городские районы. Выборы 1932 года не были нормальными. Чтобы остаться у власти, мы должны привлечь несколько миллионов, возможно, семь миллионов, которые враждебно или безразлично относятся к обеим партиям. Они считают, что Республиканская партия контролируется крупным бизнесом, а Демократическая партия — консервативным Югом. Эти миллионы в основном проживают в городах. Среди них есть расовые и религиозные меньшинства и рабочие. Мы должны привлечь их радикальными программами социальных и экономических реформ». Moley, The First New Deal (New York: Harcourt, Brace and World, 1966), 379.

497

Peverill Squire, «Why the 1936 Literary Digest Poll Failed», Public Opinion Quarterly 52 (1988): 125–33.

498

Davis 3:422.

499

PPA (1937), 1–6.

500

Lester V. Chandler, America’s Greatest Depression, 1929–1941 (New York: Harper and Row, 1970), 4–7, 129–32.

501

Melvyn Dubofsky and Warren Van Tine, John L. Lewis: A Biography (New York: Quadrangle/New York Times, 1977), 252; Robert H. Zieger, American Workers, American Unions, 1920–1985 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1986), 46.

502

Milton Derber and Edwin Young, eds., Labor and the New Deal (Madison: University of Wisconsin Press, 1957), 148.

503

Профсоюзы компаний были самыми быстрорастущими из всех профсоюзов в период с 1932 по 1935 год, увеличившись с 1,25 миллиона до 2,5 миллиона членов, которые составляли около 60 процентов всех организованных рабочих. Derber and Young, Labor and the New Deal, 288.

504

Lloyd H. Fisher, The Harvest Labor Market in California, цитируется по Irving Bernstein, Turbulent Years: A History of the American Worker, 1933–1941 (Boston: Houghton Mifflin, 1970), 145, 168. Федеральным чиновником был генерал Пелхэм Д. Глассфорд, который был начальником полиции Вашингтона во время Бонусного марша в 1932 году.

505

Bernstein, Turbulent Years, 229–30.

506

Bernstein, Turbulent Years, 311, 315; Leuchtenburg, 113.

507

Jacquelyn Dowd Hall et al., Like a Family: The Making of a Southern Cotton Mill World (New York: Norton, 1987), 291; Robert H. Zieger, The CIO, 1935–1955 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995), 32; Eric F. Goldman, Rendezvous with Destiny (New York: Knopf, 1952), 345.

508

Закон Уолша-Хили о правительственных контрактах 1936 года хорошо отражает предпочтительный подход Рузвельта. Этот закон опирался на контрактные полномочия правительства, а не на переговорные полномочия рабочей силы, чтобы улучшить заработную плату и условия труда. Он предусматривал, что все государственные подрядчики должны платить минимальную заработную плату, установленную министром труда, и соблюдать восьмичасовой день и сорокачасовую неделю. Он также запрещал использование детского и осужденного труда на государственных контрактах.

509

Bernstein, Turbulent Years, 204.

510

U.S. Statutes at Large 49:449, cited in Howard Zinn, New Deal Thought (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1966), 196.

511

Bernstein, Turbulent Years, 332.

512

New York Times Magazine, March 21, 1937, 3.

513

Dubofsky and Van Tine, John L. Lewis, 183.

514

Dubofsky and Van Tine, John L. Lewis, 282.

515

Schlesinger 2:138.

516

Dubofsky and Van Tine, John L. Lewis, 203; Melvyn Dubofsky, American Labor since the New Deal (Chicago: Quadrangle, 1971), 9.

517

Bernstein, Turbulent Years, 392.

518

Dubofsky and Van Tine, John L. Lewis, 220.

519

О стачечной забастовке 1919 года см. David M. Kennedy, Over Here: The First World War and American Society (New York: Oxford University Press, 1980), 270–79.

520

Bernstein, Turbulent Years,451.

521

Bernstein, Turbulent Years,434.

522

CIO официально признает свой выход из AFL в октябре 1938 года, когда официально изменит своё название на Конгресс промышленных организаций. AFL и CIO оставались отдельными организациями вплоть до их слияния в 1955 году.

523

Dubofsky and Van Tine, John L. Lewis, 238.

524

Bernstein, Turbulent Years, 455.

525

Steve Fraser and Gary Gerstle, eds., The Rise and Fall of the New Deal Order, 1930–1980 (Princeton: Princeton University press, 1989), 78.

526

Блестящий и подробный анализ того, как массовая культура и Депрессия сформировали новое классовое сознание из этнически разделенной американской рабочей силы, см. Lizabeth Cohen, Making a New Deal: Industrial Workers in Chicago, 1919–1939 (New York: Cambridge University Press, 1990).

527

Такие группы чернокожих, как NAACP и Городская лига, беспокоились, что закон Вагнера сам по себе может усилить расизм. Поскольку закон позволял профсоюзам создавать «закрытые цеха», в которых могли работать только члены профсоюза, профсоюзы теоретически могли не допускать чернокожих к членству и, следовательно, к работе. Однако сенатор Вагнер и другие авторы закона не приняли предложенные поправки, которые бы определили расовую дискриминацию со стороны профсоюзов как «недобросовестную трудовую практику». Таким образом, инклюзивная политика CIO, при всех её трудностях на практике, была обусловлена не требованиями закона, а собственным чувством расовой справедливости и эффективными стратегиями создания промышленных профсоюзов. Не все профсоюзы CIO последовательно придерживались политики инклюзивности; в последующие годы сами профсоюзы станут основным полем битвы в борьбе за расовое равенство. См. Bernstein, Turbulent Years, 189–90, 454.

528

R. L. Tyler, Walter Reuther, (N.p.: William B. Eerdmans, 1973), 39; Bernstein, Turbulent Years, 516–517.

529

Этот рассказ об автомобильной сидячей забастовке в значительной степени обязан Bernstein, Turbulent Years, chap. 11.

530

Zieger, CIO, 46.

531

Tyler, Walter Reuther, 38.

532

Bernstein, Turbulent Years, 541, 534.

533

Dubofsky and Van Tine, John L. Lewis, 263–64, 267.

534

Bernstein, Turbulent Years, 548.

535

Zieger, American Workers, 68.

536

Dubofsky and Van Tine, John L. Lewis, 278.

537

Dubofsky and Van Tine, John L. Lewis, 289.

538

Zieger, CIO, 67.

539

George H. Gallup, The Gallup Poll: Public Opinion, 1935–1971 (New York: Random House, 1972), 1:41, 48–49, 52, 55; NLRB v. Fansteel Metallurgical Corp., 306 U.S. 240 (1939).

540

Tyler, Walter Reuther, 40.

541

Bernstein, Turbulent Years, 481.

542

Zieger, CIO, 62.

543

Complete Press Conferences of Franklin D. Roosevelt (New York: Da Capo, 1972), 9:467; Dubofsky and Van Tine, John L. Lewis, 327; Bernstein, TurbulentYears, 496.

544

David Brody, Workers in Industrial America: Essays on the Twentieth-Century Struggle (New York: Oxford University Press, 1980), 145.

545

Zieger, CIO, 111ff.

546

Michael Barone, Our Country: The Shaping of America from Roosevelt to Reagan (New York: Free Press, 1990), 144.

547

Zieger, CIO, 116.

548

PPA (1937), 2.

549

PPA (1937), 4.

550

Frank Freidel, Franklin Roosevelt: The Ordeal (Boston: Little, Brown, 1954), 183.

551

PPA (1936), 642.

552

Max Freedman, ed., Roosevelt and Frankfurter: Their Correspondence, 1928–1945 (Boston: Little, Brown, 1967), 382.

553

PPA (1957), 431.

554

PPA (1937), 44.

555

Davis 51, 97.

556

Хьюз и Ван Девантер были назначены президентом Тафтом, Сазерленд и Батлер — Хардингом, Стоун — Кулиджем, а Кардозо и Робертс — Гувером, который также возвел Хьюза в ранг главного судьи. В 1933 году примерно 191 из 266 федеральных судей были назначенцами республиканцев. William E. Leuchtenburg, The Supreme Court Reborn: The Constitutional Revolution in the Age of Roosevelt (New York: Oxford University Press, 1995), 79, n. 5.

557

Schechter Poultry Corporation v. United States, 295 U.S. 495 (1935). В тот же день, что и решение по делу Шехтера, суд вынес ещё два решения, наносящие ущерб «Новому курсу». В Louisville Bank v. Radford (295 U.S. 555), Суд признал недействительным закон Фрейзера-Лемке о моратории на ипотеку. В деле «Экзекутор Хамфри против Соединенных Штатов» (291 U.S. 602) он резко ограничил полномочия президента по смещению членов регулирующих комиссий.

558

Leuchtenburg, Supreme Court Reborn, 43, 85, 88.

559

New Yorker цитируется по Irving Bernstein, Turbulent Years: A History of the American Worker, 1933–1941 (Boston: Houghton Mifflin, 1970), 639.

560

Butler v. United States, 297 U.S.1 (1936).

561

Morehead v. New York ex rel. Tipaldo, 298 U.S. 587 (1936), 632; Leuchtenburg, Supreme Court Reborn, 159, 100.

562

Leuchtenburg, Supreme Court Reborn, 100–101.

563

Ickes Diary 1:495.

564

Time, March 8, 1937, 13.

565

Literary Digest, February 20, 1937, 3; George H. Gallup, The Gallup Poll: Public Opinion, 1935–1971 (New York: Random House, 1972), 1:69.

566

Gallup, Gallup Poll, 1:50.

567

James T. Patterson, Congressional Conservatism and the New Deal: The Growth of the Conservative Coalition in Congress, 1933–1939 (Lexington: University of Kentucky Press, 1967), 87–92.

568

James A. Farley, Jim Farley’s Story: The Roosevelt Years (New York: McGraw-Hill, 1948), 84.

569

Digest 1, no. 3 (July 31, 1937): 5; Studs Terkel, Hard Times: An Oral History of the Great Depression (New York: Pantheon, 1970), 271.

570

Leuchtenburg, Supreme Court Reborn, 133.

571

Burton K. Wheeler, Yankee from the West (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1962), 325.

572

Leuchtenburg, Supreme Court Reborn, 166, Действия Робертса вызвали понятные споры. Краткий обзор этой полемики см. Richard D. Freid-man, «A Reaffirmation: The Authenticity of the Roberts Memorandum, or Felix the Non-Forger», University of Pennsylvania Law Review 142, no. 6 (June 1994): 1985.

573

Joseph Alsop and Turner Catledge, The 168 Days (Garden City, N.Y.: Doubleday, Doran, 1938), 146–47.

574

Robert H. Zieger, The CIO, 1935–1955 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995), 131.

575

Steward Machine Co. v. Davis, 301 U.S. 548 (1937), and Helvering v. Davis, 301 U.S. 619 (1937).

576

Leuchtenburg, Supreme Court Reborn, 115.

577

PPA (1938), 490.

578

Leuchtenburg, Supreme Court Reborn, 168.

579

Edwin S. Corwin, Constitutional Revolution, Ltd. (Claremont, Calif.: Pomona College, Scripps College, Claremont Colleges, 1941), 112–13; курсив в оригинале.

580

John M. Allswang, The New Deal and American Politics (New York: John Wiley and Sons, 1978), 120.

581

Patterson, Congressional Conservatism and the New Deal, 115.

582

Leuchtenburg, Supreme Court Reborn, 464.

583

Patterson, Congressional Conservatism and the New Deal, 160–62.

584

Patterson, Congressional Conservatism and the New Deal, 333.

585

Ickes Diary 2:246.

586

Allan A. Michie and Frank Rhylick, Dixie Demagogues (New York: Vanguard, 1939), 266, 281.

587

Harvard Sitkoff, A New Deal for Blacks (New York: Oxford University Press, 1978), 291.

588

Sitkoff, New Deal for Blacks, 292–93.

589

Walter White, A Man Called White (New York: Viking, 1948), 169–70.

590

Ickes Diary 2:326, 339–49.

591

Joseph P. Lash, Dealers and Dreamers: A New Look at the New Deal (New York: Doubleday, 1988), 338.

592

Bruce J. Schulman, From Cotton Belt to Sunbelt: Federal Policy, Economic Development, and the Transformation of the South, 1938–1980 (New York: Oxford University Press, 1991), 54; в том же источнике приводятся данные о региональной разнице в заработной плате см. 259, n. 11.

593

PPA (1938), 196.

594

Schulman, From Cotton Belt to Sunbelt, 64.

595

Schulman, From Cotton Belt to Sunbelt, 52.

596

PPA (1938), 395.

597

Davis 4:279.

598

PPA (1938), 585.

599

Schulman, From Cotton Belt to Sunbelt, 53.

600

Окончательный рассказ о том, чего Хопкинс не говорил, содержится в книге Robert E. Sherwood, Roosevelt and Hopkins (New York: Grosset and Dunlap, 1950), 102–4.

601

James MacGregor Burns, Roosevelt: The Lion and The Fox (New York: Harcourt, Brace, 1956), 375.

602

Alan Brinkley, The End of Reform: New Deal Liberalism in Depression and War (New York: Knopf, 1995), 17.

603

Цитируется по Robert Higgs, «Regime Uncertainty: Why the Great Depression Lasted So Long and Why Prosperity Resumed after the War», Independent Review 1, no. 4 (Spring 1997): 576.

604

Brinkley, End of Reform, 20; Beatrice Bishop Berle and Travis Beal Jacobs, Navigating the Rapids, 1918–1971: From the Papers of Adolf A. Berle (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1973), 171.

605

Farley, Jim Farley’s Story, 105.

606

Brinkley, End of Reform, 45–46; Brinkley, «The New Deal and the Idea of the State», in Steve Fraser and Gary Gerstle, The Rise and Fall of the New Deal Order (Princeton: Princeton University Press, 1989), 113, n. 8.

607

Thurman Arnold, The Folklore of Capitalism (New Haven: Yale University Press, 1937), 389..

608

George N. Peek, Why Quit Our Own? (New York: D. Van Nostrand, 1936), 12, 20. Многие из «новых курсовиков» продолжили прибыльную частную карьеру, часто в вашингтонских юридических фирмах, продавая корпоративным клиентам свои специальные знания о работе тех самых правительственных учреждений, которые они помогали создавать. Карьера Коркорана послужила прототипом для этого нового типа юридической практики, которая практически требовала своего рода стажировки на государственной службе. См. Peter H. Irons, The New Deal Lawyers (Princeton: Princeton University Press, 1982).

609

John Morton Blum, From the Morgenthau Diaries: Years of Urgency, 1938–1941 (Boston: Houghton-Mifflin, 1965), 26.

610

Marriner S. Eccles, Beckoning Frontiers (New York: Knopf, 1951), 304.

611

Brinkley, End of Reform, 18.

612

New York Times, December 31, 1933, sec. 8, 2.

613

Keynes’s letter to Roosevelt of February 1, 1938, перепечатано в Howard Zinn, New Deal Thought (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1966), 403–9.

614

Fraser and Gerstle, Rise and Fall of the New Deal Order, 92.

615

Бирдсли Рамл цитируется в Dean L. May, From New Deal to New Economics: The American Liberal Response to the Recession of 1937 (NewYork: Garland, 1981), 160.

616

Michael J. Sandel, Democracy’s Discontent: America in Search of a Public Philosophy (Cambridge: Belknap Press of Harvard University Press, 1996), 267.

617

Lash, Dealers and Dreamers, 322.

618

Frank Freidel, Franklin D. Roosevelt: A Rendezvous with Destiny (Boston: Little, Brown, 1990), 257.

619

PPA (1938), 242.

620

PPA (1939), 7.

621

Например, Mark H. Leff, The Limits of Symbolic Reform: The New Deal and Taxation, 1933–1939 (Cambridge: Cambridge University Press, 1984); U.S. Bureau of the Census, Income Distribution in the United States (Washington: US GPO, 1966); Simon Kuznets, «Long Term Changes in the National Income of the United States of America since 1870», in Kuznets, ed., Income and Wealth Series II (Cambridge: Bowes and Bowes, 1952); Jeffrey G. Williamson and Peter H. Lindert, American Inequality: A Macroeconomic History (New York: Academic, 1980); Robert Lampman, The Share of Top Wealth-Holders in National Wealth (Princeton: Princeton University Press, 1962).

622

Классическое исследование запутанной интеллектуальной генеалогии «Нового курса» в области экономической политики. Ellis W. Hawley, The New Deal and the Problem of Monopoly (Princeton: Princeton University Press, 1966).

623

James MacGregor Burns, Roosevelt: The Lion and the Fox (New York: Harcourt, Brace, 1956), 322.

624

Яркое описание работы финансового рынка, существовавшего до «Нового курса», см. Ron Chernow, The House of Morgan (New York: Atlantic Monthly, 1990).

625

Кеннеди цитируется по Michael R. Beschloss, Kennedy and Roosevelt: An Uneasy Alliance (New York: Norton, 1980), 60.

626

Среди них были Национальный совет по трудовым отношениям, Управление гражданской аэронавтики и Федеральная комиссия по связи. Некоторые существующие агентства также были значительно усилены, в частности, Федеральная энергетическая комиссия, Федеральная торговая комиссия, Комиссия по межгосударственной торговле и Федеральный резервный совет.

627

Конгрессмен Сэм Рэйберн и доклад комиссии Гувера, цитируемый в Thomas K. McCraw, Prophets of Regulation (Cambridge: Belknap Press of Harvard University Press, 1984), 175, 155–54.

628

О политике Гувера см. Karen Dunn-Haley, The House That Uncle Sam Built: The Political Culture of Federal Housing Policy, 1919–1932, Ph.D. dissertation, Stanford University, 1995.

629

Обсуждение жилищного вопроса здесь во многом обязано новаторской работе Кеннета Т. Джексона, Crabgrass Frontier: The Suburbanization of the United States (New York: Oxford University Press, 1985). Параллельные программы, предусмотренные Законом о рефинансировании фермерской ипотеки 1934 года и Федеральными законами о банкротстве фермерских хозяйств Фрейзера-Лемке 1934 и 1935 годов, предоставляли владельцам ферм аналогичные льготы.

630

Jackson, Crabgrass Frontier, 224. Джексон также показывает, что как частные, так и государственные жилищные программы, поощряемые «Новым курсом», часто усиливали и даже усугубляли расовую сегрегацию в жилищной сфере. Стоит также отметить, что к 1990-м годам Великобритания в значительной степени отказалась от модели государственного жилья, и большинство британцев стали домовладельцами.

631

Замечание Темина в Gary M. Walton, ed., Regulatory Change in an Atmosphere of Crisis: Current Implications of the Roosevelt Years (New York: Academic, 1979), 58.

632

PPA (1928–32), 742–56.

633

Карри цитируется по Alan Brinkley, The End of Reform: New Deal Liberalism in Recession and War (New York: Knopf, 1995), 122.

634

PPA (1937), 476; см. также ежегодное послание Рузвельта к Конгрессу от 3 января 1938 года, PPA (1938), 3.

635

Harry Hopkins, Spending to Save (New York: Norton, 1936), 180–81.

636

Alvin H. Hansen, Full Employment or Stagnation? (New York: Norton, 1938). Witnessing the economic impact of World War II, Hansen later revised his views on secular stagnation. «All of us had our sights too low», he wrote in 1944. См. Alvin H. Hansen, «Planning Full Employment», Nation, October 21, 1944, 492.

637

PPA (1955), 14, (1937), 496.

638

Цитируется по Richard Polenberg, «The Decline of the New Deal, 1937–1940», in John Braeman et al., eds., The New Deal: The National Level (Columbus: Ohio State University Press, 1975), 255.

639

Works that generally share a critical posture toward the New Deal include Barton J. Bernstein, «The Conservative Achievements of Liberal Reform», in Bernstein, ed., Towards a New Past (New York: Pantheon, 1968); Howard Zinn, New Deal Thought (Indianapolis: Bobbs-Merrill 1966); Paul Conkin, The New Deal, 3d ed. (Arlington Heights, Ill.: Harlan Davidson, 1992); Brinkley, End of Reform; and Michael Sandel, Democracy’s Discontent: America in Search of a Public Philosophy (Cambridge: Belknap Press of Harvard University Press, 1996).

640

Frances Perkins, The Roosevelt I Knew (New York: Viking, 1946), 113.

641

New York Herald Tribune, October 9, 1940, отчёт в Arthur M. Schlesinger Jr., The History of American Presidential Elections, 1789–1968 (New York: Chelsea House, 1971), 4:2981–93.

642

«The forty-eight hours after the march into the Rhineland were the most nerveracking in my life», Hitler later admitted. «If the French had then marched into the Rhineland, we would have had to withdraw with our tails between our legs, for the military resources at our disposal would have been wholly inadequate for even a moderate resistance.» William L. Shirer, The Rise and Fall of the Third Reich (New York: Simon and Schuster, 1960), 293.

643

Leuchtenburg, 197n.

644

Douglas MacArthur, Reminiscences (New York: McGraw-Hill, 1964), 101.

645

Dallek, 71.

646

Генеральный прокурор интерпретировал закон Джонсона так, что символические платежи были недостаточны для предотвращения объявления дефолта. Многострадальные европейские должники, за исключением Финляндии, объявили дефолт 15 июня 1934 года, тем самым отрезав себя от любых будущих американских кредитов. Эта ситуация значительно осложнила усилия Рузвельта в начале следующего десятилетия по предоставлению Великобритании средств для закупки оружия в Соединенных Штатах.

647

После испано-американской войны 1898 года Соединенные Штаты неоднократно направляли свои войска в Никарагуа и на Кубу, а также в Доминиканскую Республику с 1916 по 1924 год и на Гаити, где они находились с 1914 года. После вывода войск с Гаити американские войска остались в Карибском бассейне на военно-морской базе Гунтан-амо на Кубе и в зоне Панамского канала, хотя, строго говоря, ни в одном из этих мест они не представляли собой оккупационные силы, которые диктовали бы свои условия правительствам Кубы и Панамы соответственно.

648

Gerhard Weinberg, «Hitler’s Image of the United States», American Historical Review 69 (July 1964): 1006–21.

649

Edgar B. Nixon, ed., Franklin D. Roosevelt and Foreign Affairs (Cambridge: Belknap Press of Harvard University Press, 1969), 2:386–87; Elliott Roosevelt, ed., FDR: His Personal Letters, 1928–1945 (New York: Duell, Sloan and Pearce, 1950), 1:450–51.

650

Nixon, Franklin D. Roosevelt and Foreign Affairs, 2:437.

651

Dallek, 101.

652

Питтман использовал этот термин в телефонном разговоре с помощником президента Стивеном Т. Эрли 19 августа. Nixon, Franklin D. Roosevelt and Foreign Affairs, 2: 608.

653

Nixon, Franklin D. Roosevelt and Foreign Affairs, 2:632–33, 623.

654

James Farley, Jim Farley’s Story: The Roosevelt Years (New York: Whittlesey House, 1948), 55–56.

655

Nixon, Franklin D. Roosevelt and Foreign Affairs, 3:112, 130; Ickes Diary 1:484.

656

Churchill 1:177, 183.

657

Dallek, 140.

658

George H. Gallup, The Gallup Poll: Public Opinion, 1935–1971 (New York: Random House, 1972), 1:49.

659

Dallek, 180. Некоторое время Рузвельт участвовал в тайных поставках материалов через Францию мадридскому режиму, действуя через своего шурина Г. Холла Рузвельта. Эта схема рухнула, когда французское правительство окончательно запечатало франко-испанскую границу в середине 1938 года. См. Frank Freidel, Franklin D. Roosevelt: A Rendezvous with Destiny (Boston: Little, Brown, 1990), 271–72.

660

См. Iris Chang, The Rape of Nanking: The Forgotten Holocaust of World War II (New York: Basic, 1997).

661

Cantril, 1081–82.

662

Harold R. Isaacs, Scratches on Our Minds: American Images of China and India (New York: John Day, 1958), 157.

663

Взрыв на борту американского линкора «Мэн» в гавани Гаваны привел к войне с Испанией в 1898 году. Потопление Германией британского лайнера «Лузитания» с большими потерями среди американцев привело к громким призывам к войне против Германии в 1915 году. Мэверик цитируется по Manny T. Koginos, The Panay Incident: Prelude to War (Lafayette, Ind.: Purdue University Studies, 1967), 46.

664

Fortune 17 (April 1938): 109.

665

Gallup, Gallup Poll 1:71.

666

Herbert Feis, The Road to Pearl Harbor (New York: Atheneum, 1963), 11.

667

Dallek, 154.

668

Feis, Road to Pearl Harbor, 10.

669

William R. Rock, Chamberlain and Roosevelt: British Foreign Policy and the United States, 1937–1940 (Columbus: Ohio State University Press, 1988), 54, 48.

670

Richard Norton Smith, The Colonel: The Life and Legend of Robert R. McCormick (Boston: Houghton Mifflin, 1997), passim.

671

PPA (1937), 406–11.

672

Dallek, 152; Davis 4:133–36; Rock, Chamberlain and Roosevelt, 43.

673

Samuel I. Rosenman, Working with Roosevelt (New York: Harper and Brothers, 1952), 167; PPA (1937), 414ff.

674

Rock, Chamberlain and Roosevelt, 45–70.

675

Sumner Welles, Seven Decisions That Shaped History (New York: Harper and Brothers, 1951), 27.

676

Буллит — Рузвельту, 20 января 1938 года. Буллит думал об этой схеме не больше, чем Чемберлен: «Это было бы похоже на то, как если бы в самые лучшие времена Аль Капоне вы созвали в Вашингтоне национальную конференцию психоаналитиков, чтобы обсудить психологические причины преступности». Orville H. Bullitt, ed., For the President: Personal and Secret, Correspondence between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt (Boston: Houghton Mifflin, 1972), 2 52.

677

Churchill 1:254–55.

678

Freidel, Rendezvous with Destiny, 260.

679

Shirer, Rise and Fall of the Third Reich, 306.

680

Deborah E. Lipstadt, Beyond Belief: The American Press and the Coming of the Holocaust, 1933–1945 (New York: Free Press, 1986), 78. См. также Arthur D. Morse, While Six Million Died: A Chronicle of American Apathy (New York: Random House, 1968), 172ff. Так случилось, что афроамериканец Джесси Оуэнс на Играх эффектно опроверг гитлеровские теории об арийском превосходстве, завоевав четыре золотые медали в соревнованиях по легкой атлетике: в беге на 100 и 200 метров, в прыжках в длину и в составе эстафетной команды на 400 метров. Гитлер демонстративно отказался пожать руку Оуэнсу, а также трем другим чернокожим американским спортсменам, завоевавшим золотые медали: Арчи Уильямсу, Джону Вудраффу и Корнелиусу Джонсону. В другом весьма спорном эпизоде американский тренер по легкой атлетике изменил состав 400-метровой эстафетной команды, не допустив к бегу двух спортсменов — Сэма Столлера и Марти Гликмана, единственных двух членов американской олимпийской команды по легкой атлетике, не получивших шанса участвовать в соревнованиях, и единственных двух евреев. См. Marty Glickman, The Fastest Kid on the Block (Syracuse: Syracuse University Press, 1996).

681

Ronald Steel, Walter Lippmann and the American Century (Boston: Atlantic-Little, Brown, 1980), 192; A. Ginsburg, «Our Protest», Forwards, April 1, 1933, 8, цитируется по Henry L. Feingold, The Politics of Rescue: The Roosevelt Administration and the Holocaust, 1938–1945 (New York: Holocaust Library, 1970), 13.

682

William E. Dodd Jr. and Martha Dodd, eds., Ambassador Dodd’s Diary, 1933–1938 (New York: Harcourt, Brace), 1941, 5.

683

Lehman to FDR, November 1, 1935, in Nixon, Franklin D. Roosevelt and Foreign Affairs, 3:51, 65.

684

HSUS, 105. По одним оценкам, с 1933 по 1938 год в Соединенные Штаты попали 102 000 евреев. См. I.C.B. Dear, ed., The Oxford Companion to the Second World War (New York: Oxford University Press, 1995), 366.

685

New York Times, February 4, 1938, 12.

686

Feingold, Politics of Rescue, 3, 23, 24.

687

Morse, While Six Million Died, 344, 228, 204.

688

Morse, While Six Million Died, 288; Richmond News Leader цитируется по Lipstadt, Beyond Belief, 96.

689

PPA (1938), 597–98.

690

Cantril, 1081, 1150.

691

Shirer, Rise and Fall of the Third Reich, 365.

692

Rock, Chamberlain and Roosevelt, 122.

693

FRUS (1938) 1:688, 685.

694

Рузвельт цитируется по Ickes Diary 2:469. Замечания Черчилля из Churchill 326–28.

695

Robert A. Divine, The Reluctant Belligerent: American Entry into World War II (New York: John Wiley and Sons, 1965), 55.

696

Freidel, Rendezvous with Destiny, 306.

697

PPA (1939), 1–4.

698

Имон де Валера, процитированный Джоном Кудахи в письме Кудахи Рузвельту, 9 февраля 1939 года, в Donald B. Schewe, ed., Franklin D. Roosevelt and Foreign Affairs (New York: Clearwater, 1969), 13:273. Roosevelt’s remark to reporters is in the same volume, 243.

699

Joseph Alsop and Robert Kintner, American White Paper: The Story of American Diplomacy and the Second World War (New York: Simon and Schuster, 1940), 4142.

700

Alsop and Kintner, American White Paper, 44–46.

701

Shirer, Rise and Fall of the Third Reich, 470; L & G, Challenge, 87.

702

Подразумеваемый контраст с продолжающейся в Америке депрессией. — Прим. переводчика.

703

Johnson to Hiram W. Johnson Jr., April 29, 1939, in Robert E. Burke, ed., The Diary Letters of Hiram Johnson (New York: Garland, 1983), y: n.p. Най цитируется по L & G, Challenge, 89. Гитлер цитируется по Weinberg, «Hitler’s Image of the United States», 1013.

704

Dallek, 197; Beatrice Bishop Berle and Travis Beal Jacobs, Navigating the Rapids: From the Papers of Adolf A. Berle (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1973), 244, 245.

705

Alsop and Kintner, American White Paper, 1.

706

James W. Gantenbein, ed., Documentary Background of World War II (New York: Columbia University press, 1948), 409.

707

PPA (1939), 454; Russell D. Buhite and David W. Levy, eds., FDR’s Fireside Chats (Norman: University of Oklahoma Press, 1992), 148–51. Бухайт и Леви используют транскрипции реальных радиообращений Рузвельта, которые иногда немного отличаются от официальных версий, опубликованных в PPA.

708

Public Opinion Quarterly 4 (March 1940):102; Buhite and Levy, Fireside Chats, 149.

709

Joseph Alsop and Robert Kintner, American White Paper: The Story of American Diplomacy and the Second World War (New York: Simon and Schuster, 1940), 6465.

710

Ickes Diary 2:469.

711

Orville H. Bullitt, ed., For the President: Personal and Secret, Correspondence between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt (Boston: Houghton Mifflin, 1972), 288; Morgenthau Diary, 273; Арнольд цитируется по Michael S. Sherry, The Rise of American Air Power: The Creation of Armageddon (New Haven: Yale University Press, 1987), 80.

712

Donald Cameron Watt, How War Came: The Immediate Origins of the Second World War, 1938–1939 (New York: Pantheon, 1989), 130.

713

Eric Larrabee, Commander in Chief: Franklin Delano Roosevelt, His Lieutenants, and Their War (New York: Harper and Row, 1987), 96ff.

714

Sherry, Rise of American Air Power, 89; Mark Skinner Watson, United States Army in World War II: Chief of Staff: Prewar Plans and Preparations (Washington: Department of the Army, 1950), 305.

715

Craven and Cate 6:302.

716

Sumner Welles, The Time for Decision (New York: Harper and Brothers, 1944), 148.

717

Кеннеди цитируется по Dallek, 200; Bullitt’s remark is in Bullitt, For the President, 369; Рузвельт цитируется по Elliott Roosevelt, ed., FDR: His Personal Letters, 1928–1945 (New York: Duell, Sloan and Pearce, 1950), 2:934.

718

Charles A. Lindbergh, «Appeal to Isolationism», Vital Speeches of the Day, October 1, 1939, 751–52; Dallek, 200ff. Линдберг, привлекательная личность, прославившаяся как первый человек, совершивший одиночный перелет через Атлантику, был особенно острой занозой для Рузвельта. В 1930-х годах он несколько раз посещал Германию и был награжден немецким правительством в 1938 году, что заставило Рузвельта сделать вывод о том, что крестовый поход Линдберга против пересмотра нейтралитета был вызван не простым изоляционизмом, а чем-то большим. «Если я завтра умру, я хочу, чтобы вы это знали», — взорвался Рузвельт, обращаясь к секретарю Моргентау в мае 1940 года: «Я абсолютно убежден, что Линдберг — нацист». Frank Freidel, Franklin D. Roosevelt: Rendezvous with Destiny (Boston: Little, Brown, 1990), 323.

719

E. Roosevelt, FDR: His Personal Letters 2:968.

720

C&R 1:29. Интересно, что в тот же день Черчилль написал Чемберлену, что считает Рузвельта другом Великобритании, «но я полагаю, что он хочет быть переизбранным, и я боюсь, что изоляционизм — это выигрышный билет». Rock, Chamberlain and Roosevelt, 243.

721

Rock, Chamberlain and Roosevelt, 224.

722

Bullitt, For the President, 380, 391; Кеннеди цитируется по Rock, Chamberlain and Roosevelt, 236, and Dallek, 213.

723

L&G, Challenge 374.

724

Welles, Time for Decision, 91, 99, 109, 121, 134, 77.

725

Churchill 1:659, 667.

726

Churchill 2:42, 141–42. Один британский солдат вспоминал, как он вместе со своим артиллерийским полком занял оборонительные позиции в Йоркшире. «Все снаряжение 65-го полевого полка Королевской артиллерии в тот исторический момент состояло из одного захваченного гражданского грузовика и нескольких десятков винтовок», — вспоминал он. Ronald Lewin, Ultra Goes to War (London: Grafton 1988), 73.

727

Bullitt, For the President, 416; Churchill 2:42, 43, 141; Ickes Diary 3:203; Петен цитируется по Davis 4:560.

728

David Cannadine, ed., Blood, Toil, Tears and Sweat: The Speeches of Winston Churchill (Boston: Houghton Mifflin, 1989), 177; PPA (1940), 261, 263–64.

729

Martin Gilbert, Churchill: A Life (New York: Henry Holt, 1991), 690.

730

Cannadine, Blood, Toil, Tears and Sweat, 165; для роли самозванца, см. C&R 1:42.

731

Ickes Diary 3:202; Lash, Roosevelt and Churchill, 150.

732

C&R 1:23, 24.

733

Rock, Chamberlain and Roosevelt, 277; Lash, Roosevelt and Churchill, 138.

734

Freidel, Rendezvous with Destiny, 312–13; John Morton Blum, From the Morgenthau Diaries: Years of Urgency, 1938–1941 (Boston: Houghton Mifflin, 1965), 102.

735

Dallek, 220.

736

David Dilks, ed., The Secret Diaries of Sir Alexander Cadogan (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1972) 299.

737

Gilbert, Churchill A Life, 651.

738

C&R 1:37–38, 40, 49.

739

Lash, Roosevelt and Churchill, 135.

740

C&R 1:38–39.

741

PPA (1940), 202. О решении Рузвельта предоставить союзникам «право первого звонка» на американское производство см. в Дневнике Икеса 3:84–85, где описывается разговор с генеральным почтмейстером Джимом Фарли в декабре 1939 года. Что произойдет, — спросил Фарли, — если Англия или Франция захотят самолеты и мы захотим их одновременно? «Президент сказал, что это вопрос конфиденциальной информации, но, во всяком случае, до определенного количества, мы позволим Англии и Франции сделать первый звонок».

742

L&G, Challenge, 481–82.

743

Morgenthau Diary, 318–19.

744

Ickes Diary 3:200.

745

Morgenthau Diary 301–32; Ickes Diary 3:202.

746

Watson, Chief of Staff, 312.

747

Maurice Matloff and Edwin M. Snell, United States Army in World War II: The War Department: Strategic Planning for Coalition Warfare, 1941–1942 (Washington: Department of the Army, 1953), 14.

748

Matloff and Snell, Strategic Planning for Coalition Warfare, 1941–1942, 14; Watson, Chief of Staff, 111.

749

Dallek, 231.

750

Lash, Roosevelt and Churchill, 151, 165; Gilbert, Churchill: A Life, 667.

751

John Keegan, The Second World War (New York: Viking, 1989), 91.

752

Churchill 2:296, 302; C&R 1:57.

753

Некоторые из эсминцев, как оказалось, были малопригодны для плавания и едва могли совершить переход через Атлантику. См. Lash, Roosevelt and Churchill, 272.

754

Freidel, Rendezvous with Destiny, 328.

755

Davis 4:582.

756

New York Herald Tribune, October 9, 1940, 25.

757

Dallek, 249.

758

Ellsworth Barnard, Wendell Willkie, Fighter for Freedom (Marquette: Northern Michigan University Press, 1966), 204–5.

759

Закон об ассигнованиях на национальную оборону, который Рузвельт только что подписал 28 июня 1940 года, содержал пункт, отражавший растущую обеспокоенность американцев тем, что Рузвельт своей политикой делает с Америкой то же, что Дюнкерк сделал с Британией своим отступлением, — истощает и без того скудные запасы оружия нации. Закон разрешал передачу только того оборудования, которое было сертифицировано как не являющееся необходимым для национальной обороны. Так как не слишком сильный военно-морской флот только что объявил даже свои устаревшие корабли времен Первой мировой войны необходимыми для этой цели, формулировка закона представляла собой непреодолимое препятствие для передачи эсминцев Британии.

760

L&G, Challenge, 754; David E. Lilienthal, The Journals of David E. Lilienthal (New York: Harper and Row, 1964), 1:209.

761

Cannadine, Blood, Toil, Tears and Sweat, 192.

762

Ronald Lewin, Ultra Goes to War, 95.

763

Freidel, Rendezvous with Destiny, 352.

764

Отличный краткий отчет о сделке «эсминцы в обмен на базы» можно найти в статье L&G, Challenge, 742–76. Замечания Черчилля приведены в Churchill 2:404. Вопреки многочисленным мифам, эсминцы вряд ли были таковыми, как утверждает название одного мелодраматического рассказа, «Пятьдесят кораблей, которые спасли мир» (by Philip Goodheart; Garden City, N.Y.: Doubleday, 1965).

765

Lash, Roosevelt and Churchill, 237.

766

Не сдержав своего слова, Льюис подал в отставку после того, как выборы вернули Рузвельта в Белый дом.

767

Lash, Roosevelt and Churchill, 235.

768

Джозеф Мартин был родом из Массачусетса, Брюс Бартон и Гамильтон Фиш — из Нью-Йорка. Все трое были республиканцами.

769

Warren F. Kimball, The Most Unsordid Act: Lend-Lease, 1939–1941 (Baltimore: Johns Hopkins Press, 1969), 84.

770

PPA (1940), 517. В своих предыдущих предвыборных речах Рузвельт добавлял слова «за исключением случаев нападения» к своему обещанию не посылать американцев на «иностранные войны». Когда один из советников обратил внимание на отсутствие этого уточнения в бостонской речи, Рузвельт с вызовом ответил: «Если кто-то нападет на нас, то это ведь не иностранная война, не так ли?» — мелочная уловка, выдающая беспокойство президента по этому самому изменчивому из всех вопросов. См. Freidel, Rendezvous with Destiny, 355.

771

Barnard, Wendell Willkie, Fighter for Freedom, 258.

772

Dallek, 250.

773

Morgenthau Diary, 302.

774

Gilbert, Churchill: A Life 672; C&R 1:81.

775

Warren F. Kimball, The Most Unsordid Act: Lend-Lease, 1939–1941 (Baltimore: Johns Hopkins Press, 1969), 96.

776

L&G, Undeclared, 229.

777

L&G, Undeclared, 231.

778

C&R. 1:88, 111.

779

C&R 1:102–9.

780

PPA (1940), 604–8.

781

PPA (1940), 633–44.

782

Kimball, Most Unsordid Act, 129.

783

L&G, Undeclared, 255.

784

Cantril, 409–11, 588.

785

David Cannadine, ed., Blood, Toil, Tears and Sweat: The Speeches of Winston Churchill (Boston: Houghton Mifflin, 1989), 202–13. Изворотливость Черчилля зашла ещё дальше. Он убеждал Хопкинса в том, что немцы могут вторгнуться в любой день, дошло до того, что он сказал Хопкинсу, что уже придумал заключительную часть для своей речи, объявляющей о высадке немцев: «Час настал; убейте гунна». 28 января Хопкинс доложил Рузвельту: «Самое важное наблюдение, которое я должен сделать: большинство членов кабинета и все военные руководители здесь считают, что вторжение неизбежно». Ни Черчилль, ни кто-либо другой не сказал Хопкинсу, что 12 января расшифровка в Блетчли немецкого приказа об отключении континентальных беспроводных станций, необходимых для вторжения, подтвердила, что операция «Силион» была отменена. См. Robert E. Sherwood, Roosevelt and Hopkins (New York: Grosset and Dunlap, 1950), 257, and Martin Gilbert, Churchill: A Life (New York: Henry Holt 1991), 688.

786

Kimball, Most Unsordid Act, 186–87.

787

Richard Norton Smith, The Colonel: The Life and Legend of Robert R. McCormick, Indomitable Editor of the Chicago Tribune (Boston: Houghton Mifflin, 1997), 4034. Видкун Квислинг — норвежский коллаборационист, помогавший немцам готовить завоевание Норвегии и ставший премьер-министром оккупированной нацистами Норвегии в 1942 году.

788

L&G, Undeclared, 258–59.

789

C&R 1:120; см. также Gilbert, Churchill, 687.

790

L&G, Undeclared, 230. У Моргентау были дополнительные мотивы для поощрения продажи британских ценных бумаг. «Связь между так называемым „Сити“ в Лондоне и нашей собственной Уолл-стрит ужасно тесная», — заметил он, когда одна важная сделка была завершена. «Я считаю это большой победой „Нового курса“». Kimball, Most Unsordid Act, 225.

791

Thomas A. Bailey and Paul B. Ryan, Hitler vs. Roosevelt: The Undeclared Naval War (New York: Free Press, 1979), 113–14.

792

The Complete Presidential Press Conferences of Franklin Delano Roosevelt (New York: Da Capo, 1972), 17:86–87 (January 21, 1941).

793

Cantril, 410.

794

New York Times, March 12, 1941, 20.

795

Kimball, Most Unsordid Act, 229n.

796

Kimball, Most Unsordid Act, 236; C&R 1:143; Gilbert, Churchill: A Life, 692; Frank Freidel, Roosevelt: A Rendezvous with Destiny (Boston: Little, Brown, 1990), 362; Joseph P. Lash, Roosevelt and Churchill: The Partnership That Saved the West (New York: Norton, 1976), 291; Mark Skinner Watson, The United States Army in World War II: The War Department: Chief of Staff: Prewar Plans and Operations (Washington: Department of the Army, 1950), 389.

797

Morison, 30.

798

Watson, Chief of Staff, 166.

799

Данные приведены за календарный, а не финансовый год. Они взяты из Harold Vatter, The U.S. Economy in World War II (New York: Columbia University Press, 1985), 9.

800

Jesse H. Jones, Fifty Billion Dollars (New York: Macmillan, 1951), 320.

801

Richard Polenberg, War and Society: The United States, 1941–1945 (Philadelphia: Lippincott, 1972), 7.

802

PPA (1940), 684.

803

L&G, Undeclared, 495.

804

Watson, Chief of Staff, 174, 177, 308. Рузвельт часто не обращал внимания на то, что краткосрочные потребности напрямую конкурировали с долгосрочными планами. Когда, например, Джордж К. Маршалл в декабре 1940 года спросил, относится ли приказ Рузвельта о выделении Британии половины производства самолетов к половине уже поставленных или к половине тех, которые планируется поставить в будущем, и показал график, иллюстрирующий значительную разницу между этими двумя расчетами, Рузвельт отмахнулся от него, сказав: «Не давайте мне больше видеть этот график». Не зря Стимсон заметил: «Конференции с президентом — дело непростое. Его ум не может легко следовать последовательной цепи мыслей, он полон историй и происшествий и в своих дискуссиях перескакивает от предложения к предложению, и это очень похоже на погоню за бродячим лучом солнца по пустой комнате». Дневник Стимсона, 18 декабря 1940 года.

805

Matloff and Snell, Strategic Planning for Coalition Warfare, 1941–1942, 25–27.

806

L&G, Undeclared, 441.

807

Matloff and Snell, Strategic Planning for Coalition Warfare, 1941–1942, 33.

808

Watson, Chief of Staff, 124.

809

Watson, Chief of Staff, 397.

810

David McCullough, Truman (New York: Simon and Schuster, 1992), 262.

811

Churchill 3:371–72.

812

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 303.

813

Elliot Roosevelt, ed., FDR: His Personal Letters, 1928–1945 (New York, Duell, Sloan and Pearce, 1950), 2:1177.

814

Freidel, Roosevelt, 325.

815

James MacGregor Burns, Roosevelt: The Soldier of Freedom (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1970), 115.

816

C&R 1:238.

817

L&G, Undeclared, 819.

818

L&G, Undeclared, 544.

819

Watson, Chief of Staff, 307, 329; Stimson Diary, August 4, 5, 1941.

820

Watson, Chief of Staff, 338–39. 30 августа Рузвельт добавил дополнительные инструкции, оговорив, что окончательный план предусматривает «всю разумную помощь в поставках боеприпасов» России. Тем не менее, планировщики, по-видимому, не придавали большого значения российским потребностям в своих расчетах. Watson, Chief of Staff, 348–49.

821

American Heritage 38, no. 8 (December 1987): 66.

822

Watson, Chief of Staff, 341.

823

Watson, Chief of Staff, 350. Выдержки из плана программы «Победа» взяты из нескольких источников: Watson, Chief of Staff, 331–66; L&G, Undeclared, 739ft.; and Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 410–18.

824

Chicago Daily Tribune, December 4, 1941, 1; William L. Shirer, The Rise and Fall of the Third Reich: A History of Nazi Germany (New York: Simon and Schuster, 1960), 894–95n.

825

Cantril, 976; American Heritage 38, no. 8 (December 1987): 65. Хотя ФБР провело расследование, автор статьи в Tribune так и не был найден. Некоторые авторы предполагают, что документ мог выпустить сам президент, чтобы спровоцировать Гитлера на объявление войны. Убедительных доказательств в пользу этого утверждения представлено не было.

826

Dan Van der Vat, The Atlantic Campaign: World War II’s Great Struggle at Sea (New York: Harper and Row, 1988), 177.

827

C&R 1:103, 107.

828

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 374.

829

L&G, Undeclared, 443.

830

Cantril, 973, 1128; Dallek, 267.

831

Eric Larrabee, Commander in Chief: Franklin Delano Roosevelt, His Lieutenants, and Their War (New York: Harper and Row, 1987), 63.

832

C&R 1:166; Stimson Diary, April 25, 1941.

833

Fuehrer Conferences, in Rear-Admiral H. G. Thursfield, ed., Brassey’s Naval Annual, 1948 (London: William Clowes and Sons, 1948), 221.

834

PPA (1941), 132ff.

835

C&R 1:184.

836

Ickes Diary 3:523.

837

Dallek, 266. Британцам удалось потопить «Бисмарк» через несколько дней после того, как его заметил с воздуха Тук Смит, американский пилот, прикомандированный к Британскому береговому командованию.

838

Stimson Diary, May 23, 29, 1941.

839

Ickes Diary 3:526–27.

840

См. рассказ в Bailey and Ryan, Hitler vs. Roosevelt, 129–32.

841

Хороший рассказ об эпизоде с Робином Муром содержится вBailey and Ryan, Hitler vs. Roosevelt, 138–47. Примерно в это же время в Северной Атлантике произошел ещё один инцидент, когда U–203 приняла американский линкор «Техас» за британский военный корабль и следила за ним на протяжении 140 миль, но не смогла выйти на нужную огневую позицию. См. Bailey and Ryan, Hitler vs. Roosevelt, 148–49.

842

Dallek, 285.

843

PPA (1941), 384.

844

Роберт А. Дивайн, например, делает категоричный вывод: «Рузвельт мог бы начать конвои на несколько месяцев раньше, имея солидную общественную поддержку». Divine, The Reluctant Belligerent (New York: John Wiley and Sons, 1965), 144.

845

Dallek, 289.

846

Fuehrer Conferences on Matters Dealing with the German Navy (Washington: U.S. Office of Naval Intelligence, 1947), 2:33 (September 17, 1941).

847

PPA (1941), 438ff. Карты и документы, на которые ссылался Рузвельт, почти наверняка были подделкой. См. Bailey and Ryan, Hitler vs. Roosevelt, 203.

848

Donald B. Schewe, ed., Franklin D. Roosevelt and Foreign Affairs (New York: Clearwater, 1969), 2d ser. 7:349.

849

Herbert Feis, The Road to Pearl Harbor (Princeton: Princeton University Press, 1950), 77.

850

Scott D. Sagan, «The Origins of the Pacific War», in Robert I. Rotberg and Theodore K. Rabb, The Origin and Prevention of Major Wars (Cambridge: Cambridge University Press, 1988), 326.

851

Leuchtenburg, 309.

852

Feis, Road to Pearl Harbor, 95.

853

Грю цитируется в Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York: Simon and Schuster, 1991), 310.

854

Documents on German Foreign Policy, 1918–1945 (Washington: USGPO, 1960), Series D (1937–1945), The WarYears, September 1, 1940–January 31, 1941, 204–205.

855

L&G, Undeclared, 657.

856

Hosoya Chihiro, «The Japanese-Soviet Neutrality Pact», in J. W. Morley, ed., The Fateful Choice: Japan’s Advance into Southeast Asia, 1939–1941 (New York: Columbia University Press, 1980), 97, 101.

857

Feis, Road to Pearl Harbor, 216.

858

Ickes Diary 3:567.

859

Feis, The Road to Pearl Harbor, 232.

860

Ickes Diary 3:588.

861

См. превосходный рассказ об этом эпизоде в Waldo Heinrichs, Threshold of War: Franklin D. Roosevelt and American Entry into World War II (New York: Oxford University Press, 1988), 133ff.

862

Dallek, 300.

863

Feis, Road to Pearl Harbor, 248. Помощник госсекретаря Дин Ачесон сыграл решающую роль в превращении того, что Рузвельт планировал сделать временной мерой, в герметичное (и разжигающее войну) эмбарго. Позднее Ачесон безапелляционно оправдывал своё поведение: «Независимо от того, была ли у нас политика или нет, у нас было положение дел», — писал он в своих мемуарах. См. Acheson, Present at the Creation: My Years in the State Department (New York: Norton, 1969), 26.

864

Сато Кенрё, цитируется по Heinrichs, Threshold of War, 182.

865

Gordon W. Prange, At Dawn We Slept: The Untold Story of Pearl Harbor (New York: Penguin, 1981), 261; Feis, Road to Pearl Harbor, 266.

866

Feis, Road to Pearl Harbor, 302.

867

Ickes Diary 3:649.

868

C&R 1:277–78.

869

Stimson Diary, November 25, 1941.

870

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 426.

871

Gordon W. Prange, At Dawn We Slept: The Untold Story of Pearl Harbor (New York: Penguin, 1982), 387.

872

По иронии судьбы, успешная британская воздушно-торпедная атака на итальянский флот у Таранто в ноябре 1940 года вселила в японских планировщиков уверенность в том, что они могут взять на вооружение тактику мелководных торпед для нападения на Перл-Харбор.

873

Prange, At Dawn We Slept, 486, 494–95.

874

Prange, At Dawn We Slept, 544.

875

Пятьдесят представителей и шесть сенаторов, напротив, проголосовали против резолюции о вступлении Соединенных Штатов в Первую мировую войну в 1917 году. Жаннет Рэнкин из Монтаны, первая женщина, избранная в Конгресс, стала единственным человеком, проголосовавшим против обеих военных резолюций.

876

Michael Schaller, The U.S. Crusade in China, 1938–1945 (New York: Columbia University Press, 1979), 88.

877

Churchill, 3:606–8; Martin Gilbert, Churchill: A Life (New York: Henry Holt, 1991), 711. Если известие о Перл-Харборе встревожило Черчилля, то в других отношениях оно придало ему уверенности. Когда 8 декабря один из помощников настоял на том, что в этот деликатный момент необходимо соблюдать осторожность в отношениях с Соединенными Штатами, Черчилль ответил «О, именно так мы говорили с ней, когда добивались её; теперь, когда она в гареме, мы говорим с ней по-другому!» См. James MacGregor Burns, Roosevelt: The Soldier of Freedom (New York: Harcourt Brace, 1970), 172.

878

John Keegan, The Second World War (New York: Viking, 1989), 240.

879

Roberta Wohlstetter, Pearl Harbor: Warning and Decision (Stanford: University Press, 1962), 44–47.

880

Reports of General MacArthur: Japanese Operations in the Southwest Pacific Area 2, pt. 1 (Washington: USGPO, 1966), 33 n. 14.

881

Eric Larrabee, Commander in Chief: Franklin Delano Roosevelt, His Lieutenants, and Their War (New York: Harper and Row, 1987), 316.

882

Burns, Roosevelt: The Soldier of Freedom, 209.

883

Robert J. Ferrell, ed., The Eisenhower Diaries (New York: Norton, 1981), 54.

884

Meirion Harries and Susie Harries, Soldiers of the Sun: The Rise and Fall of the Imperial Japanese Army (New York: Random House, 1991), 481.

885

Ошибки в идентификации кораблей и ложные заявления о потоплении были распространены с обеих сторон, особенно среди пилотов, которые принимали огромные водяные струи, выбрасываемые их бомбами при близком прохождении, за взрывы на борту целей.

886

Keegan, Second World War, 267.

887

Larrabee, Commander in Chief, 355.

888

Walter Lord, Incredible Victory: The Battle of Midway (New York: Harper and Row, 1967), 33–39, provides a colorful account of Yorktown’s refitting.

889

Mitsuo Fuchida and Masatake Okumiya, Midway: The Battle That Doomed Japan (Annapolis: U.S. Naval Institute Press, 1955), 163.

890

Spector, 174.

891

Бесценное достояние «Магии» едва не было утеряно 7 июня, когда газета Chicago Tribune опубликовала статью под заголовком «Военно-морской флот знал о планах японцев нанести удар по морю», за которой следовал удивительно подробный отчет о диспозиции японского флота. Автором статьи был корреспондент Стэнли Джонстон, которому один из морских офицеров неосмотрительно показал копию депеши Нимица, содержащей эту информацию. Военно-морской флот потребовал привлечь Джонстона к ответственности за шпионаж, но в итоге дело было прекращено. Тем временем разгневанный, но нерасторопный конгрессмен Элмер Дж. Холланд осудил «Трибьюн» с трибуны Палаты представителей, заявив, в частности, что «военно-морской флот получил и разгадал секретный код японского флота». Невероятно, но японцы, по-видимому, не узнали ни об одном из этих вопиющих нарушений безопасности. Хороший краткий отчет об этих эпизодах содержится в статье Spector, 451–52.

892

Edmund L. Castillo, Flat-tops: The Story of Aircraft Carriers (New York: Random House, 1969), 86.

893

Larrabee, Commander in Chief, 153.

894

Alfred Thayer Mahan, The Influence of Sea Power upon History (New York: Hill and Wang, 1957), 68.

895

Spector, 144.

896

Morison, 167.

897

John Hersey, Into the Valley: A Skirmish of the Marines (New York: Knopf, 1943), 20.

898

Richard B. Frank, Guadalcanal: The Definitive Account of the Landmark Battle (New York: Random House, 1990), 332. В своём изложении я широко опираюсь на результаты тщательного — по сути, «окончательного» — исследования Фрэнка.

899

Frank, Guadalcanal, 405.

900

Frank, Guadalcanal, 527, 588.

901

Morison, 214.

902

Hersey, Into the Valley, 56.

903

Hersey, Into the Valley, 43.

904

Larrabee, Commander in Chief, 324.

905

Clovis Byers Diary, November 30, 1942, Hoover Institution, Stanford University, Stanford, California.

906

Morison, 273.

907

PDDE 1:150.

908

Dan Van der Vat, The Atlantic Campaign: World War II’s Great Struggle at Sea (New York: Harper and Row, 1988), 236.

909

Van der Vat, Atlantic Campaign, 266.

910

Michael Gannon, Operation Drumbeat: The Dramatic True Story of Germany’s First U-Boat Attacks along the American Coast in World War II (New York: Harper and Row, 1990), 363.

911

Двое из диверсантов дали показания против своих товарищей, за что одному из них был сокращен срок заключения до пожизненного, а другому — до тридцати лет лишения свободы. В 1948 году президент Трумэн смягчил оставшиеся приговоры обоим мужчинам, и они были депортированы обратно в Германию. См. Francis Biddle, In Brief Authority (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1962), 32 5ff, and Kai Bird, The Chairman (New York: Simon and Schuster, 1992), 163ff.

912

Van der Vat, Atlantic Campaign, 267.

913

C&R 1:455.

914

Morison, 110; Van der Vat, Atlantic Campaign, 244.

915

Van der Vat, Atlantic Campaign, 242, 247, 239.

916

Robert H. Ferrell, ed., The Eisenhower Diaries (New York: Norton, 1981), 50.

917

Churchill 4:110, 2:598.

918

PDDE 1:391; Курсив в оригинале.

919

C&R 1:441.

920

Robert E. Sherwood, Roosevelt and Hopkins (New York: Grosset and Dunlap, 1950), 535.

921

C&R 1:448–49. Согласие Черчилля с американским планом фактически содержало одну большую оговорку: он не будет предпринимать никаких операций, которые помешают британским усилиям по обеспечению безопасности Индии и Ближнего Востока. Но его театральная демонстрация товарищеского единства была настолько убедительной, что Маршалл и Хопкинс едва ли обратили внимание на эту важную оговорку.

922

Mark A. Stoler, The Politics of the Second Front: American Military Planning and Diplomacy in Coalition Warfare, 1941–1943 (Westport, Conn.: Greenwood, 1977), 43.

923

Churchill 4:298; Leo J. Meyer, «The Decision to Invade North Africa (Torch) (1942)», in Kent Roberts Greenfield, ed., Command Decisions (New York: Harcourt, Brace, 1959), 136.

924

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 558–79, 588; C&R 1:503.

925

Churchill 4:344.

926

C&R 1:520.

927

Stimson Diary, June 22, 1942.

928

Stoler, Politics of the Second Front, 55.

929

Stimson Diary, July 15, 1942.

930

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 605.

931

Forrest C. Pogue, George C. Marshall: Ordeal and Hope (New York: Viking, 1966), 402. Так случилось, что высадка в Северной Африке произошла после дня выборов — причуда времени, которая, возможно, способствовала поражению демократов на выборах в Конгресс в 1942 году.

932

Pogue, George C. Marshall: Ordeal and Hope, 330.

933

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 609; PDDE 1:389; Harry C. Butcher, My Three Years with Eisenhower (New York: Simon and Schuster, 1946), 29.

934

Churchill 4:242.

935

Churchill 4:248.

936

Churchill 4:432.

937

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 622.

938

Dwight D. Eisenhower, Crusade in Europe (New York: Doubleday, 1948), 72.

939

Dallek, 364. Что касается Сталина, то он заметил, что «американцы неплохо использовали Дарлан» и что «военная дипломатия должна уметь использовать в военных целях» не только Дарлан, но «даже самого дьявола и его бабушку» — холодное напоминание о циничной расчетливости, с которой хитрый советский лидер оценивал этику войны и дипломатии. C&R 2:51.

940

George F. Howe, Northwest Africa: Seizing the Initiative in the West (Washington: Department of the Army, 1957), 480.

941

PDDE 2:811.

942

Stoler, Politics of the Second Front, 73.

943

Forrest C. Pogue, George C. Marshall: Organizer of Victory, 1943–1945 (New York: Viking Press, 1973), 15.

944

Pogue, Marshall: Organizer of Victory, 5.

945

Anthony Eden, The Reckoning (Boston: Houghton Mifflin, 1965), 430.

946

Stoler, Politics of the Second Front, 77.

947

Dallek, 371–72; Stoler, Politics of the Second Front, 85.

948

Министерство иностранных дел СССР, сост. Stalin’s Correspondence with Roosevelt and Truman, 1941–1945 (New York: Capricorn, 1965), 59.

949

Прекрасный рассказ о подоплеке и происхождении заявления Рузвельта о безоговорочной капитуляции см. в Dallek, 373–76, к которому можно добавить, что, несмотря на явное удивление Черчилля по поводу заявления Рузвельта, безоговорочная капитуляция также соответствовала политике отказа от компромисса с Гитлером, провозглашенной в последние дни правления Невилла Чемберлена и с такой яростью самим Черчиллем в 1940 и 1941 годах, когда у Великобритании было мало других способов успокоить американцев, так же как у Рузвельта в 1943 году было мало других способов успокоить русских.

950

Позже немцы разработали лодку типа «Шноркель» — настоящую подводную лодку, дизельные двигатели которой могли дышать воздухом через выдвижную трубку, что делало лодку полностью работоспособной под водой в течение длительных периодов времени. Если бы она появилась в начале 1943 года, то мгновенно свела бы на нет почти все достижения в тактике противолодочной борьбы союзников. Но лодки «Шноркель» появились слишком поздно и в недостаточном количестве, чтобы переломить ход битвы за Атлантику.

951

Van der Vat, Atlantic Campaign, 333, 337; John Keegan, The Second World War (New York: Viking, 1989), 116–22; Morison, 376.

952

Dennis Dunn, Caught between Roosevelt and Stalin: America’s Ambassadors to Moscow (Lexington: University Presses of Kentucky, 1998), 180.

953

C&R 2:179–80; Dallek, 380; Maurice Matloff and Edwin M. Snell, United States Army in World War II: Strategic Planning for Coalition Warfare, 1941–1942 (Washington: Department of the Army, 1953), 390.

954

Dunn, Caught between Roosevelt and Stalin, 186.

955

Harry H. Semmes, Portrait of Patton (New York: Paperback Library, 1955), 155.

956

Carlo D’Este, Bitter Victory: The Battle for Sicily, 1943 (New York: Dutton, 1988), 227–37.

957

D’Este, Bitter Victory, 412, 423.

958

George F. Botjer, Sideshow War: The Italian Campaign, 1943–1945 (College Station: Texas A&M University Press, 1996), 25–26.

959

D’Este, Bitter Victory, 317–29, 483–96. По некоторым оценкам, если бы Паттона привлекли к ответственности по стандарту, примененному после войны к немецким виновникам резни американских солдат в Мальмеди в декабре 1944 года, он получил бы пожизненное заключение за убийства в Бискари. См. I.C.B. Dear, ed., The Oxford Companion to the Second World War (New York: Oxford University Press, 1995), 132.

960

PPA (1943), 327; FRUS (1943) 2:332.

961

Stalin’s Correspondence with Roosevelt and Truman, 84.

962

Stoler, Politics of the Second Front, 92.

963

Dallek, 394.

964

Stoler, Politics of the Second Front, 93.

965

Morison, 349.

966

Churchill 5:377.

967

Pogue, Marshall: Organizer of Victory, 331.

968

Лукас цитируется по David Eisenhower, Eisenhower at War, 1943–1945 (New York: Vintage, 1987), 124.

969

Audie Murphy, To Hell and Back (New York: Henry Holt, 1949), 125.

970

Stalin’s Correspondence with Roosevelt and Truman, 70–71.

971

Giulio Douhet, The Command of the Air, trans. Dino Ferrari (New York: Coward-McCann, 1942), 196, 22. Дуэ более чем намекал, что «солдат с ружьем» — ещё менее законная цель, чем гражданские лица. По сравнению с «несколькими женщинами и детьми, убитыми во время воздушного налета», писал он, «солдат, крепкий молодой мужчина, должен считаться имеющим максимальную индивидуальную ценность в общей экономике человечества» (195). В последующих рассуждениях мы во многом обязаны превосходному исследованию Рональда Шаффера, Wings of Judgment (New York: Oxford University Press, 1985).

972

Schaffer, Wings of Judgment, 27–28.

973

Schaffer, Wings of Judgment, 32–33.

974

Schaffer, Wings of Judgment, 38.

975

Первой американской воздушной акцией в Европе стал совместный налет USAAF-RAF 4 июля 1942 года на вражеские аэродромы в Голландии. Однако шесть американских экипажей летали только на легких бомбардировщиках, и только двум из них удалось сбросить бомбы на цель. Налет на Руан стал первой атакой американцев на тяжелых бомбардировщиках. См. Craven and Cate 1:658.

976

United States Strategic Bombing Survey: Over-All Report, European War (Washington: USGPO, 1945); Michael Clodfelter, Warfare and Armed Conflicts: A Statistical Reference to Casualty and Other Figures, 1618–1991 (Jefferson, N.C.: McFarland, 1992), 960.

977

Alan J. Levine, The Strategic Bombing of Germany, 1940–1945 (Westport, Conn.: Praeger, 1992), 85.

978

Harry H. Crosby, A Wing and a Prayer: The «Bloody 100th» Bomb Group of the U.S. Eighth Air Force in Action over Europe in World War II (New York: HarperCollins, 1993), 94–95.

979

Spector, 260.

980

Stalin’s Correspondence with Roosevelt and Truman, 50.

981

Stalin’s Correspondence with Roosevelt and Truman, 74–76; C&R 2:285.

982

Cordell Hull, The Memoirs of Cordell Hull (New York: Macmillan 1948), 2:1248.

983

Stalin’s Correspondence with Roosevelt and Truman, 63.

984

Stimson Diary, August 4, 1943; Lord Moran, Churchill: Taken from the Diaries of Lord Moran: The Struggle for Survival, 1940–1965 (Boston: Houghton Mifflin, 1966), 117.

985

FRUS (1943) 3:697; Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 734.

986

Stimson Diary, November 11, 1943.

987

Stoler, Politics of the Second Front, 88.

988

Milovan Djilas, Conversations with Stalin (New York: Harcourt, Brace and World, 1962), 114.

989

Stoler, Politics of the Second Front, 88.

990

William L. Shirer, The Rise and Fall of the Third Reich (New York: Simon and Schuster, 1960), 895m; David Irving, Hitler’s War (New York: Viking, 1977), 354; Reports of General MacArthur: Japanese Operations in the Southwest Pacific Area 2, pt. 1 (Washington: USGPO, 1966), 33, n. 14.

991

Richard Polenberg, War and Society: The United States, 1941–1945 (Philadelphia: Lippincott, 1972), 221.

992

Harold G. Vatter, The U.S. Economy in World War II (New York: Columbia University Press, 1985), 15; Alan S. Milward, War, Economy, and Society, 1939–1945 (Berkeley: University of California Press, 1979), 49; Richard Overy, Why the Allies Won (New York: Norton, 1995), 224.

993

PPA (1942), 7, 36–37, 22. Я объединил высказывания из ежегодного бюджетного послания Рузвельта от 5 января, его обращения «О положении дел в стране» на следующий день и его пресс-конференции того же дня.

994

Donald M. Nelson, Arsenal of Democracy: The Story of American War Production (New York: Harcourt, Brace, 1946), 185–87.

995

Alan Clive, State of War: Michigan in World War II (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1979), 25.

996

David Brinkley, Washington Goes to War (New York: Knopf, 1988), 68.

997

Polenberg, War and Society, 220.

998

R. Elberton Smith, The Army and Economic Mobilization (Washington: Department of the Army, 1959), passim; см. также Vatter, U.S. Economy in World War II, 60, and Polenberg, War and Society, 219.

999

Vatter, U.S. Economy in World War II, 59, 61, 65; Stimson Diary, August 26, 1940; Polenberg, War and Society, 13, 219.

1000

Ickes Diary 3:295, 210.

1001

Обсуждение Закона о доходах 1942 года основано главным образом на W. Elliot Brownlee, «Tax Regimes, National Crisis, and State-building in America», и Carolyn C. Jones, «Mass-Based Income Taxation: Creating a Taxpayer Culture, 1940–1952», both in Brownlee, ed., Funding the Modern American State (New York: Woodrow Wilson Center and Cambridge University Press, 1996), 37–104 and 107–147 respectively; on Sidney Ratner, Taxation and Democracy in America, rev. ed. (New York: Science Editions, 1967); John R. Craf, A Survey of the American Economy, 1940–1946 (New York: North River, 1947); and on HSUS, 303, 1107.

1002

Новая система удержаний создала проблему: в течение 1942 года горстка федеральных налогоплательщиков всегда имела годовую задолженность по своим налоговым обязательствам — например, в 1942 году они платили налоги, причитающиеся с их доходов за 1941 год. Удержание позволяло поддерживать текущие налоговые платежи и сглаживать поток поступлений в казну, но это означало, что при введении новой системы вычетов из заработной платы в 1943 году налогоплательщики будут одновременно нести ответственность по новым, более высоким налогам за 1943 год, а также по своим обязательствам за 1942 год. Решение заключалось в единовременном прощении всех налогов 1942 года на сумму менее пятидесяти долларов и 75 процентов от любой суммы сверх того. Главный архитектор этой гениальной схемы, нью-йоркский финансист Бердсли Рамл, заявил, что его план просто переведет налоговые часы вперёд, без каких-либо фискальных последствий «до Судного дня, а в этот день всем будет наплевать». Polenberg, War and Society, 28.

1003

Jones, «Mass-Based Income Taxation», 122.

1004

PPA (1944–45), 80.

1005

Milward, War, Economy, and Society, 107.

1006

John Morton Blum, V Was for Victory: Politics and American Culture during World War II (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1976), 16–21; Vatter, U.S. Economy in World War II, 107–9.

1007

John E. Brigante, The Feasibility Dispute: Determination of War Production Objectives for 1942 and 1943 (Washington: Committee on Public Administration Cases, 1950), 35. См. также Bureau of the Budget, The United States at War (Washington: USGPO, 1946), 113–14, and Eliot Janeway, The Struggle for Survival (New Haven: Yale University Press, 1951), 308–9.

1008

Brigante, Feasibility Dispute, 83–86; Polenberg, War and Society, 223.

1009

Doris Kearns Goodwin, No Ordinary Time: Franklin and Eleanor Roosevelt: The Home Front in World War II (New York: Simon and Schuster, 1994), 395.

1010

Brigante, Feasibility Dispute, 83–86, 105; Smith, Army and Economic Mobilization, 156.

1011

David Robertson, Sly and Able: A Political Biography of James F. Byrnes (New York: Norton, 1994), 323.

1012

Maurice Matloff, «The 90–Division Gamble», in Kent Roberts Greenfield, ed., Command Decisions (Washington: Department of the Army, 1960), 373.

1013

George Q. Flynn, Lewis B. Hershey, Mr. Selective Service (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1985), 77.

1014

Flynn, Lewis B. Hershey, 121.

1015

Selective Service System: Conscientious Objection: Special Monograph No. 11 (Washington: USGPO, 1950), 327–28; Mulford Q. Sibley and Philip E. Jacob, Conscription of Conscience: The American State and the Conscientious Objector, 1940–1947 (Ithaca: Cornell University Press, 1952), 83–84.

1016

Flynn, Lewis B. Hershey, 108.

1017

Flynn, Lewis B. Hershey, 119–26; Paula S. Fass, Outside In: Minorities and the Transformation of American Education (New York: Oxford University Press, 1989), 144.

1018

Flynn, Lewis B. Hershey, 108; William M. Tuttle Jr., Daddy’s Gone to War: The Second World War in the Lives of America’s Children (New York: Oxford University Press, 1993), 20, 31; Lee Kennett, G.I.: The American Soldier in World War II (New York: Charles Scribner’s Sons, 1987), 5.

1019

Kennett, G.I., 21–22.

1020

HSUS, 1140; Tuttle, Daddy’s Gone to War, 31; Flynn, Lewis B. Hershey, 85, 100.

1021

John Ellis, World War II: A Statistical Survey (New York: Facts on File, 1993), 227–28; I.C.B. Dear, ed., The Oxford Companion to the Second World War (New York: Oxford University Press, 1995), 1235.

1022

Коммунистическая партия США по-прежнему придерживалась официальной линии Москвы, согласно которой Германия была советским союзником и должна быть защищена от преследований британских и американских империалистов; по иронии судьбы, немцы вторглись в Россию практически в самый разгар североамериканской забастовки, что привело к мгновенному изменению позиции Москвы. После этого CPUSA стала одним из самых горячих сторонников мирных трудовых отношений и максимального производства.

1023

HSUS, 210–11; Nelson Lichtenstein, Labor’s War at Home: The CIO in World War II (Cambridge: Cambridge University Press, 1982), 111.

1024

Lichtenstein, Labor’s War at Home, 77.

1025

Francis Biddle, In Brief Authority (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1962), 314–18.

1026

Alan Brinkley, The End of Reform: New Deal Liberalism in Depression and War (New York: Knopf, 1995), 200.

1027

William L. O’Neill, A Democracy at War: America’s Fight at Home and Abroad in World War II (New York: Free Press, 1993), 210–11. Гарри С. Трумэн позже высказал мнение, что «Льюиса следовало бы расстрелять в 1942 году, но у Франклина не хватило духу сделать это». (213).

1028

Cantril, 397.

1029

Frank Freidel, Franklin D. Roosevelt: Rendezvous with Destiny (Boston: Little, Brown, 1990), 496.

1030

Goodwin, No Ordinary Time, 443.

1031

Mark Jonathan Harris et al., The Homefront: America during World War II (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1984), William Pefley interview, 39–40, 241; James Covert interview, 240.

1032

Bureau of the Budget, The United States at War (Washington: USGPO, 1946); Mark Harrison, «Resource Mobilization for World War II: The U.S.A., U.K., U.S.S.R., and Germany», Economic History Review 2d ser. 16 (1988): 171–92; Milward, War, Economy, and Society, especially 63ff.; and Smith, Army and Economic Mobilization. По оценкам WPB, производительность труда в США за четыре военных года выросла на 25 процентов, что является поразительным достижением и составляет треть от общего роста производства; см. Milward, 230.

1033

Harris et al., Homefront, Laura Briggs interview, 164.

1034

Blum, V Was for Victory, 98.

1035

Richard Overy, Why the Allies Won (New York: Norton, 1995), 206; Milward, War, Economy, and Society, 92ff.

1036

Bureau of the Budget, United States at War, 509.

1037

Albert Speer, Inside the Third Reich (New York: Macmillan, 1970), 213.

1038

Milward, War, Economy, and Society, 186.

1039

Overy, Why the Allies Won, 201.

1040

Marilynn S. Johnson, The Second Gold Rush: Oakland and the East Bay in World War II (Berkeley: University of California Press, 1993), 66.

1041

Johnson, Second Gold Rush, 63.

1042

Johnson, Second Gold Rush, 82.

1043

Clive, State of War, 30–31; Goodwin, No Ordinary Time, 363.

1044

The Wartime Journals of Charles A. Lindbergh (New York: Harcourt Brace Jovano-vich, 1970), 645.

1045

Craven and Cate 6:331, 350.

1046

Milward, War, Economy, and Society, 67–74.

1047

Polenberg, War and Society, 229–30.

1048

Smith, Army and Economic Mobilization, 9–22; Craven and Cate 6:352; Frederic C. Lane, Ships for Victory: A History of Shipbuilding under the U.S. Maritime Commission in World War II (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1951), 4; F. G. Fassett Jr., The Shipbuilding Business in the United States of America (New York: Society of Naval Architects and Marine Engineers, 1948), 120; Milward, War, Economy, and Society, 74.

1049

Эту историю великолепно рассказал Ричард Родс в книге The Making of the Atomic Bomb (New York: Simon and Schuster, 1986), превосходная книга, на которую в данном отчете мы обильно опираемся, как, впрочем, и на Richard B. Hewlett and Oscar E. Anderson Jr., The New World, 1939–1946 (University Park: Pennsylvania State University Press, 1962), vol. 1 of A History of the United States Atomic Energy Commission, and on David Holloway, Stalin and the Bomb: The Soviet Union and Atomic Energy, 1939–1946 (New Haven: Yale University Press, 1994).

1050

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 140.

1051

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 44.

1052

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 28, 214.

1053

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 196.

1054

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 241.

1055

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 296, 346; Holloway, Stalin and the Bomb, 84.

1056

Hewlett and Anderson, New World, 16–20; Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 304–15.

1057

Holloway, Stalin and the Bomb, 51; Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 294.

1058

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 362, 366.

1059

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 377, 388.

1060

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 460–61.

1061

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 452. Ещё одно свидетельство избытка научных талантов в Америке военного времени: даже некоторые ученые в Лос-Аламосе, в частности Эдвард Теллер, работали не только над проектом атомной бомбы, но и находили время для изучения ещё более отдалённой возможности создания «супер» или водородной бомбы на основе термоядерного синтеза.

1062

Dictionary of American Biography (New York: Charles Scribner’s Sons, supp. 8, 1988), 231, 229.

1063

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 407.

1064

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 500.

1065

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 405–6.

1066

Speer, Inside the Third Reich, 225–29. Эйнштейн позже сказал: «Если бы я знал, что немцам не удастся создать атомную бомбу, я бы и пальцем не пошевелил». Цитируется по Michael Walzer, Just and Unjust Wars (New York: Basic, 1977), 263.

1067

Rhodes, Making of the Atomic Bomb, 458, 581.

1068

C&R 2:565.

1069

Lord Moran, Churchill: Taken from the Diaries of Lord Moran: The Struggle for Survival, 1940–1965 (Boston: Houghton Mifflin, 1966), 140; Churchill 5:289.

1070

Spector, 332.

1071

Michael Schaller, The U.S. Crusade in China, 1939–1945 (New York: Columbia University Press, 1979), 39.

1072

William D. Leahy, I Was There: The Personal Story of the Chief of Staff to Presidents Roosevelt and Truman Based on His Notes and Diaries Made at the Time (New York: McGraw-Hill, 1950), 202–3; Churchill 5:290, 307.

1073

Churchill 4:428, 434.

1074

Moran, Churchill, 146.

1075

W. Averell Harriman and Elie Abel, Special Envoy to Churchill and Stalin, 1941–1946 (New York: Random House, 1975), 536.

1076

Forrest C. Pogue, George C. Marshall: Organizer of Victory, 1943–1945 (New York: Viking Press, 1973), 313.

1077

Leahy, I Was There, 205, 204.

1078

Robert E. Sherwood, Roosevelt and Hopkins: An Intimate History (New York: Grosset and Dunlap, 1948, 1950), 343–44.

1079

Moran, Churchill, 143.

1080

FRUS: The Conferences at Cairo and Teheran, 1943, 483.

1081

The Roosevelt-Stalin exchange is described in FRUS: Cairo and Teheran, 483–86. Этот же том является основным источником для последующего изложения.

1082

Frances Perkins, The Roosevelt I Knew (New York: Viking Press, 1946), 83–84.

1083

Moran, Churchill, 145. Другие рассказы об этой встрече можно найти в FRUS: Cairo and Teheran, 487ff.; Pogue, Marshall: Organizer of Victory, 310ff.; and Dallek, 431ff.

1084

FRUS: Cairo and Teheran, 594–95.

1085

Frank Freidel, Franklin D. Roosevelt: A Rendezvous with Destiny (Boston: Little, Brown, 1990), 479; Dallek, 436.

1086

Milovan Djilas, Conversations with Stalin (New York: Harcourt, Brace and World, 1962), 114–15.

1087

Moran, Churchill, 152. Another account is in FRUS: Cairo and Teheran, 553–54.

1088

FRUS: Cairo and Teheran, 603.

1089

FRUS: Cairo and Teheran, 531.

1090

«The Ceremonies in Honor of the Right Honorable Winston Spencer Churchill» (Cambridge: Harvard University, September 6, 1943), 11.

1091

Leahy, I Was There, 209.

1092

Pogue, Marshall: Organizer of Victory, 641, n. 35.

1093

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 780.

1094

Churchill 5:331.

1095

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 789.

1096

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 789; FRUS: Cairo and Teheran, 539.

1097

Leahy, I Was There, 207.

1098

Moran, Churchill, 147.

1099

Moran, Churchill, 147.

1100

FRUS: Cairo and Teheran, 552.

1101

FRUS: Cairo and Teheran, 578.

1102

Stimson Diary, December 5, 1943.

1103

Michael Howard, The Mediterranean Strategy in the Second World War (New York: Praeger, 1968), 57.

1104

Churchill 5:305–6.

1105

Moran, Churchill, 149–55. Уныние Черчилля было вызвано, как утверждается, его беспокойством по поводу российской экспансии в Восточную Европу, на Балканы и в восточное Средиземноморье. Но в мемуарах Черчилля зафиксирован интригующий частный разговор, который он провел со Сталиным утром 30 ноября в Тегеране и в котором Сталин поднял призрак другого рода опасности на востоке — выхода России из войны. «Сталин сказал, что должен предупредить меня, — писал Черчилль, — что Красная армия зависит от успеха нашего вторжения в Северную Францию. Если в мае 1944 года не будет операций, то Красная армия будет думать, что в этом году вообще не будет операций… Если в 1944 году не произойдет больших изменений в европейской войне, то русским будет очень трудно продолжать войну. Они были утомлены войной». Churchill 5:335.

1106

Charles E. Bohlen, Witness to History, 1929–1969 (New York: Norton, 1973), 153.

1107

Dallek, 439.

1108

FRUS: Cairo and Teheran, 877.

1109

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 766.

1110

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 770.

1111

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 770.

1112

Pogue, Marshall: Organizer of Victory, 320.

1113

Pogue, Marshall: Organizer of Victory, 321.

1114

Dwight D. Eisenhower, Crusade in Europe (New York: Doubleday, 1948), 207–8.

1115

Stephen E. Ambrose, Eisenhower: Soldier, General of the Army, President-Elect, 1890–1952 (New York: Simon and Schuster, 1983), 93.

1116

Stephen E. Ambrose, The Supreme Commander: The War Years of General Dwight D. Eisenhower (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1970), 6.

1117

PDDE 2:1198.

1118

PDDE 2:1071.

1119

PDDE 3:1420–23.

1120

Неопубликованное введение к Eisenhower’s Crusade in Europe, цитируется по Fred I. Greenstein, The Hidden-Hand Presidency: Eisenhower as Leader (New York: Basic, 1982), 37.

1121

Ambrose, Supreme Commander, 325; Omar N. Bradley and Clay Blair, A General’s Life (New York: Simon and Schuster, 1983), 240–41.

1122

Gordon A. Harrison, Cross-Channel Attack (Washington: Department of the Army, 1951), 455.

1123

Роммель цитируется по John Keegan, The Second World War (New York: Viking, 1990), 372.

1124

На самом деле «Фортитьюд» состояла из двух лживых фраз: одна из них гласила, что вторжение произойдет в Кале (Fortitude South), а другая — что оно обрушится на Норвегию (Fortitude North). Однако «Фортитьюд Юг» был более изощренным и более значимым обманом. См. Charles Cruickshank, Deception in World War II (New York: Oxford University Press, 1979); and J. C. Masterman, The Double-Cross System in the War of 1939 to 1945 (New Haven: Yale University Press, 1972).

1125

Как сказал Черчилль Сталину в Тегеране: «Я боялся не того, что сойду на берег, а того, что произойдет на тридцатый, сороковой или пятидесятый день». Churchill 5:335.

1126

Роммель цитируется по Carlo D’Este, Decision in Normandy (New York: HarperCollins, 1994), 116–17; emphasis added.

1127

Монтгомери цитируется по Keegan, Second World War, 374, и более подробно в D’Este, Decision in Normandy, 85.

1128

Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 802.

1129

Соответственно, Landing Craft, Infantry; Landing Ship, Tank; и Landing Craft, Tank.

1130

Harrison, Cross-Channel Attack, 64. Черчилль также написал Джорджу Маршаллу 16 апреля 1944 года: «Как получилось, что планы двух великих империй, таких как Британия и Соединенные Штаты, оказались настолько скованными и ограниченными сотней-другой этих конкретных судов, история никогда не поймет». Churchill 5:454.

1131

Pogue, Marshall: Organizer of Victory, 337–38.

1132

Pogue, Marshall: Organizer of Victory, 331, 335.

1133

Churchill 5:514.

1134

Robert H. Ferrell, ed., The Eisenhower Diaries (New York: Norton, 1981), 110–11.

1135

Stephen L. McFarland and Wesley Phillips Newton, To Command the Sky: The Battle for Air Superiority over Germany, 1942–1944 (Washington: Smithsonian Institution, 1991), 56.

1136

McFarland and Newton, To Command the Sky, 160.

1137

McFarland and Newton, To Command the Sky, 163–64, 215.

1138

Шпаатц использовал эту фразу в служебной записке своему начальнику, генералу Х. Х. Арнольду, от 23 января 1944 года, которая цитируется в McFarland and Newton, To Command the Sky, 194.

1139

Ronald Schaffer, Wings of Judgment: American Bombing in World War II (New York: Oxford University Press, 1985), 68.

1140

Hastings, Overlord, 48.

1141

Hastings, Overlord, 49.

1142

Отчеты о встрече Черчилля и Эйзенхауэра 28 февраля можно найти в David Eisenhower, Eisenhower, 152, and in PDDE 3:1755–60.

1143

Ferrell, Eisenhower Diaries, 115.

1144

Ferrell, Eisenhower Diaries, 119–20.

1145

C&R 3:122–23, 127.

1146

Этот рассказ в значительной степени опирается на Ambrose, Supreme Commander, 377–91.

1147

«Клецка» или «сырое тесто» — американский пехотинец Первой мировой войны. — Прим. переводчика.

1148

Lee Kennett, G.I.: The American Soldier in World War II (New York: Charles Scribner’s Sons, 1987), passim. Большая часть последующего обсуждения опирается на работу Кеннетта и на Geoffrey Perrett, There’s a War to Be Won: The United States Army in World War II (New York: Random House, 1991). См. также Samuel A. Stouffer’s classic study, The American Soldier (Princeton: Princeton University Press, 1949); и соответствующие тома в официальном U.S. Army in World War II series: The Organization of Ground Combat Troops, The Procurement and Training of Ground Combat Troops, and The Employment of Negro Troops (Washington: Department of the Army, 1947, 1948, 1966, respectively); and Selective Service and Victory: The 4th Report of the Director of Selective Service (Washington: USGPO, 1948).

1149

Ben Bradlee, A Good Life: Newspapering and Other Adventures (New York: Simon and Schuster, 1995), 76, 65; Samuel Hynes, «So Many Men, So Many Wars: 50 years of Remembering World War II», New York Times Book Review, April 30, 1995, 12.

1150

Kennett, G.I., 96.

1151

Richard Overy, Why the Allies Won (New York: Norton, 1995), 319; Max Hastings, Overlord: D-Day and the Battle for Normandy, 1944 (London: Pan, 1985), 234; Richard M. Leighton and Robert W. Coakley, United States Army in World War II: Global Logistics and Strategy, 1940–1943 (Washington: Department of the Army, 1955), 723.

1152

Kennett, G.I., 173–78; HSUS, 1140; Charles B. MacDonald, United States Army in World War II: The European Theater of Operations, the Last Offensive (Washington: Department of the Army, 1973), 478; Michael Clodfelter, Warfare and Armed Conflicts: A Statistical Reference to Casualty and Other Figures, 1618–1991 (Jefferson, N.C.: McFarland, 1992), 962–63.

1153

Dwight D. Eisenhower, Crusade in Europe (New York: Doubleday, 1948), 249.

1154

В то время нельзя было предвидеть, что 19 июня в Ла-Манше пройдет самый сильный летний шторм за последние сорок лет. Шторм разрушил американскую искусственную гавань «Малберри» у Омаха-Бич и сделал невозможной любую переправу сил вторжения через Ла-Манш в этот день. Таким образом, отсрочка после 6 июня, как выяснилось, задержала бы вторжение ещё как минимум на месяц.

1155

Eisenhower, Crusade in Europe, 250.

1156

John R. Deane, The Strange Alliance: The Story of Our Efforts at Wartime Cooperation with Russia (New York: Viking, 1947), 150.

1157

Монтгомери цитируется по Gordon A. Harrison, Cross-Channel Attack (Washington: Department of the Army, 1951), 274. Эйзенхауэр цитируется по Walter Bedell Smith, Eisenhower’s Six Great Decisions (New York: Longman’s, 1956), 55. В разных рассказах об этой встрече в уста Эйзенхауэра вкладываются несколько разные слова. См. Stephen E. Ambrose, The Supreme Commander: The War Years of General Dwight D. Eisenhower (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1970), 417n. В кармане Эйзенхауэра, когда он принимал это решение, лежала рукописная записка, которую он подготовил на случай провала высадки: «Наша высадка в районе Шербур-Гавр не смогла удовлетворительно закрепиться, и я отвожу войска». [В первом варианте Эйзенхауэр написал: «и войска были отведены»]. «Моё решение атаковать в это время и в этом месте [в первом черновике было написано „Эта конкретная операция“] было основано на наилучшей имеющейся информации. Войска, авиация и флот сделали все, что могли сделать храбрость и преданность долгу. Если в этой попытке есть какая-то вина или недоработка, то она принадлежит только мне». См. PDDE 3:1908.

1158

Omar N. Bradley, A Soldier’s Story (New York: Henry Holt, 1951), 219.

1159

Carlo D’Este, Decision in Normandy (New York: HarperCollins, 1994), 86.

1160

D’Este, Decision in Normandy, 302.

1161

Omar N. Bradley, A General’s Life (New York: Simon and Schuster, 1983), 272.

1162

Eisenhower, Crusade in Europe, 268. Американским генералом был Джеймс М. Гэвин, в своей On to Berlin: Battles of an Airborne Commander, 1943–1946 (New York: Viking Press, 1978), 121. В конце концов американский сержант Кертис Г. Кулин придумал «ежа» для установки на передней части танков. Он представлял собой двухлопастное стальное крыло, которое прорезало живые изгороди и помогло восстановить подвижность американского наступления.

1163

B. H. Liddell Hart, The German Generals Talk (1948; New York: Quill, 1979), 244–45.

1164

Arthur Bryant, Triumph in the West, 1943–1946: Based on the Diaries and Autobiographical Notes of Field Marshal the Viscount Alanbrooke (London: Collins, 1959), 241, 243.

1165

Harry C. Butcher, Three Years with Eisenhower (New York: Simon and Schuster, 1946), 617.

1166

D’Este, Decision in Normandy, 459; Hastings, Overlord, 325.

1167

D’Este, Decision in Normandy, 415.

1168

Bradley, Soldier’s Story, 304.

1169

Bradley, Soldier’s Story, 304–5.

1170

Overy, Why the Allies Won, 227, 319.

1171

Eisenhower, Crusade in Europe, 279.

1172

Eisenhower, Crusade in Europe, 289.

1173

Cornelius Ryan, A Bridge Too Far (New York: Fawcett Popular Library, 1975), 67.

1174

Chester Wilmot, The Struggle for Europe (London: Collins, 1952), 458.

1175

PDDE 4:2117.

1176

PDDE 4:2118.

1177

V–2 была гораздо более сложным оружием, чем V–1. Это была настоящая ракета с реактивным двигателем, работающим на жидком кислороде, который поднимал ракету на высоту шестьдесят миль и направлял её к земле в свободном падении со скоростью двадцать две сотни миль в час. V–2 опережала свои собственные звуковые волны и взрывалась без какого-либо предупреждения о своём прибытии. На такой скорости её не могли перехватить ни зенитные, ни истребительные перехватчики.

1178

PDDE 4:2120.

1179

Ryan, Bridge Too Far, yin.

1180

PDDE 4:2120.

1181

Ambrose, Supreme Commander, 515.

1182

Bradley, Soldier’s Story, 335.

1183

Ryan, Bridge Too Far, 142.

1184

PDDE 4:2168.

1185

Byrant, Triumph in the West, 291.

1186

Bradley, Soldier’s Story, 343.

1187

PDDE 4:2312.

1188

C&R 3:409. Черчилль ссылался на знаменитое сообщение, которое Грант опубликовал 11 мая 1864 года во время битвы при Спотсильвании: «Я намерен сражаться на этой линии, если на это уйдёт все лето».

1189

Lord Moran, Churchill: Taken from the Diaries of Lord Moran: The Struggle for Survival, 1940–1965 (Boston: Houghton Mifflin, 1966), 173. «В наши дни Уинстон никогда не говорит о Гитлере», — записал Моран 21 августа. «Он постоянно твердит об опасности коммунизма. Он бредит о Красной армии, распространяющейся, как раковая опухоль, из одной страны в другую. Это стало навязчивой идеей, и он, кажется, не думает ни о чём другом». (185).

1190

Bradley, Soldier’s Story, 350.

1191

Bradley, Soldier’s Story, 345.

1192

Wilmot, Struggle for Europe, 478.

1193

Trevor N. Dupuy et al., Hitler’s Last Gamble: The Battle of the Bulge, December 1944–January 1945 (New York: HarperCollins, 1994), 194.

1194

Eisenhower, Crusade in Europe, 350.

1195

Overy, Why the Allies Won, 125–33; United States Strategic Bombing Survey Summary Report (Washington: USGPO, 1945); Albert Speer, Inside the Third Reich (New York: Macmillan, 1970), 424.

1196

Conrad Crane, Bombs, Cities, and Civilians: American Airpower Strategy in World War II (Lawrence: University Press of Kansas, 1993), 93; Ronald Schaffer, Wings of Judgment: American Bombing in World War II (New York: Oxford University Press, 1985), 33; United States Strategic Bombing Survey Summary Report, 2; Alan J. Levine, The Strategic Bombing of Germany, 1940–1945 (Westport, Conn.: Praeger, 1992), 103.

1197

Schaffer, Wings of Judgment, 83–84; Crane, Bombs, Cities, and Civilians, 106.

1198

Schaffer, Wings of Judgment, 99.

1199

Ловетт цитируется по Crane, Bombs, Cities, and Civilians, 119. Для всестороннего обсуждения результатов USSBS см. Bernard Brodie, «Strategic Bombing in World War II», chap. 4 in his Strategy in the Missile Age (Princeton: Princeton University Press, 1959).

1200

New York Times, October 3, 1997, C20.

1201

Henry S. Shryock Jr. and Hope Tisdale Eldridge, «Internal Migration in Peace and War», American Sociological Review 12, no. 1 (February 1947): 27–39; Shryock, «Redistribution of Population», Journal of the American Statistical Association 46, no. 256 (December 1951), 417–37; Richard White, It’s Your Misfortune and None of My Own: A New History of the American West (Norman: University of Oklahoma Press, 1991), 496–504.

1202

Peter Irons, Justice at War: The Story of the Japanese Internment Cases (Berkeley: University of California Press, 1983), 6, 30; Francis Biddle, In Brief Authority (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1962), 215.

1203

Biddle, In Brief Authority, 207. Биддл также обратил внимание на позорный пример Великобритании, где паникующее правительство в 1940 году ненадолго конфисковало около семидесяти четырех тысяч вражеских иностранцев, только чтобы понять, что большинство из них были немецкими и австрийскими еврейскими беженцами, которые вряд ли были пятыми колоннами Рейха. В Соединенных Штатах во время Второй мировой войны около пяти тысяч немцев и итальянцев, как граждан, так и «вражеских иностранцев», были в конечном итоге интернированы, в основном в лагерях в Бисмарке, Северная Дакота, и Миссуле, Монтана. См. Biddle, 204–11; and Rose Schierini, «Executive Order 9066 and Italian Americans: The San Francisco Story», California History 70, no. 4 (Winter 1991–92): 367–77.

1204

Единственными подтвержденными атаками японцев на американский материк, кроме двух рейдов Фудзиты, были обстрел нефтеперерабатывающего завода вблизи Санта-Барбары 23 февраля 1942 года, в результате которого была повреждена насосная станция, и обстрел побережья Орегона вблизи Форта Стивенс 21 июня, в результате которого был поврежден бейсбольный щит с бриллиантами. Оба инцидента были связаны с неэффективным огнём из палубного орудия подводной лодки, и оба произошли после подписания президентского приказа об эвакуации 23 февраля.

1205

Eleanor Roosevelt, This I Remember (New York: Harper and Brothers, 1949), 236; John Morton Blum, V Was for Victory: Politics and American Culture during World War II (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1976), 159; Biddle, In Brief Authority, 215; Irons, Justice at War, 39–40, 41, 60–61, 283.

1206

Irons, Justice at War, 61–62; Biddle, In Brief Authority 213, 218, 219; Stimson Diary, February 10, 1942; Kai Bird, The Chairman: John J. McCloy and the Making of the American Establishment (New York: Simon and Schuster, 1992), 153–54.

1207

Irons, Justice at War, 72.

1208

Gordon Chang, ed., Morning Glory, Evening Shadow: Yamato Ichihashi and His Internment Writings, 1942–1945 (Stanford: Stanford University Press, 1997), 104, 108.

1209

Bird, Chairman, 683, n. 99.

1210

Jacobus tenBroeck et al., Prejudice, War, and the Constitution (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1970), 150–51; U.S. Department of Interior, War Location Authority, Impounded People: Japanese Americans in the Relocation Centers (Washington: USGPO, 1946), 112–33.

1211

Chang, Morning Glory, 244.

1212

Irons, Justice at War, 271–73.

1213

Hirabayashi v. United States, 320 U.S. 81 (1943), 62–63.

1214

Biddle, In Brief Authority, 221; Irons, Justice at War, 281, 284.

1215

Irons, Justice at War, 286, 288.

1216

Korematsu v. United States, 323 U.S. 214 (1944), 216, 245–46.

1217

Irons, Justice at War, 276.

1218

В 1984 году федеральный суд отменил приговор, вынесенный Коремацу в 1944 году, на основании судебного приказа coram nobis — постановления о том, что первоначальный приговор был подпорчен неправомерными действиями должностных лиц. См. Korematsu v. U.S., 584 F. Supp. 1406 (N.D. Cal. 1984).

1219

Thomas Sowell, Ethnic America (New York: Basic 1981), 5, 171–79.

1220

PPA (1940), 672; (1942), 6, 39.

1221

New York Times Magazine, November 10, 1940, 3; Robert W. Rydell, World of Fairs: The Century-of-Progress Expositions (Chicago: University of Chicago Press, 1993), 185; Time, November 20, 1939, 58–59; «Ballad for Americans», Robbins Music Corporation, copyright 1940. Я благодарен Венди Уолл за эти ссылки.

1222

Gunnar Myrdal, An American Dilemma: The Negro Problem and Modern Democracy (1944; New York: Harper and Row, Twentieth Anniversary Edition, 1962), xxv.

1223

Myrdal, American Dilemma, ixxii.

1224

Kenneth T. Jackson, ed., Dictionary of American Biography (New York: Charles Scribner’s Sons, 1995), Supp. 10, 658–61.

1225

Gerald David Jaynes and Robin M. Williams Jr., A Common Destiny: Blacks and American Society (Washington: National Academy Press, 1989), 35–42, 271–73.

1226

Jervis Anderson, A. Philip Randolph: A Biographical Portrait (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1973), 241–42.

1227

Ulysses Lee, United States Army in World War II Special Studies: The Employment of Negro Troops (Washington: Department of the Army, 1963), 76.

1228

Anderson, Randolph, 247–53.

1229

Anderson, Randolph, 255.

1230

Anderson, Randolph, 257–58.

1231

Anderson, Randolph, 259, 260; Blum, V Was for Victory, 208, 217–18; Jaynes and Williams, Common Destiny, 63.

1232

Послевоенное появление механического сборщика хлопка, который мог выполнять работу пятидесяти полевых рабочих, ускорило процесс вытеснения южных чернокожих.

1233

Mark Jonathan Harris et al., The Home Front: America during World War II (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1984), 37–39, 118–21, 251–52.

1234

Alan Clive, State of War: Michigan in World War II (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1979), 94, 133, 156–62.

1235

Lee, Employment of Negro Troops, 140–41.

1236

Lee Kennett, G.I.: The American Soldier in World War II (New York: Charles Scribner’s Sons), 34–35: Lee, Employment of Negro Troops, 242–44; Stephan Thernstrom and Abigail Thernstrom, America in Black and White (New York: Simon and Schuster, 1997), 74. См. также Samuel Stouffer et al., The American Soldier (Princeton: Princeton University Press, 1949); and Paula S. Fass, Outside In: Minorities and the Transformation of American Education (New York: Oxford University Press, 1989).

1237

Lee, Employment of Negro Troops, 661.

1238

John Boudreau, «Blown Away», Washington Post, July 17, 1994, sec. F, 1; Robert L. Allen, The Port Chicago Mutiny (New York: Warner 1989), 119–20. В 1946 году моряки Порт-Чикаго были тихо освобождены из тюрьмы и получили демобилизацию с позором.

1239

Blum, V Was for Victory, 193, 212; Doris Kearns Goodwin, No Ordinary Time: Franklin and Eleanor Roosevelt: The Homefront in World War II (New York: Simon and Schuster, 1994), 353.

1240

Cantril, 988–89.

1241

Walter White, A Rising Wind (Garden City, N.Y.: Doubleday, Doran, 1945), 142, 144…

1242

Alice Kessler-Harris, Out to Work: A History of Wage-Earning Women in the United States (New York: Oxford University Press, 1982), 276.

1243

PPA (1942), 422. Семь из восьми женщин, попавших в категорию «сидящих дома» в 1941 году, оставались «сидящими дома» и в 1944 году. См. D’Ann Campbell, Women at War with America: Private Lives in a Patriotic Era (Cambridge: Harvard University Press, 1984), 77. См. также Claudia D. Goldin, «The Role of World War II in the Rise of Women’s Employment», American Economic Review 81, no. 4 (September 1991): 741–56.

1244

См. the slightly divergent estimates in Campbell, Women at War with America, 73, and Kessler-Harris, Out to Work, 276–77.

1245

Cantril, 1046; Rosalind Rosenberg, Divided Lives: American Women in the Twentieth Century (New York: Hill and Wang, 1992), 132; Campbell, Women at War with America, 116.

1246

Campbell, Women at War with America, 239, 111.

1247

Campbell, Women at War with America, 86–87, 82; Susan M. Hartmann, The Home Front and Beyond: American Women in the 1940s (Boston: Twayne, 1982), 84; Kessler-Harris, Out to Work, 294. William M. Tuttle Jr., Daddy’s Gone to War: The Second World War in the Lives of America’s Children (New York: Oxford University Press, 1993), 89. Центры, созданные в соответствии с Законом Лэнхема, плохо управлялись; некоторые частные центры, в частности, на верфях Кайзера, использовались гораздо активнее. См. Susan E. Riley, «Caring for Rosie’s Children: Federal Child Care Policies in the World War II Era», Polity 26, no. 4 (Summer 1994): 655–75.

1248

Campbell, Women at War with America, 99–100; Tuttle, Daddy’s Gone to War, 27; HSUS, 49, 64.

1249

Blum, V Was for Victory, 233.

1250

Blum, V Was for Victory, 232; Frank Freidel, Franklin D. Roosevelt: A Rendezvous with Destiny (Boston: Little, Brown, 1990), 494; Time, November 16, 1942, 16; Economist, November 7, 1942, 572.

1251

PPA (1943), 569–75; (1944), 34, 36, 37.

1252

PPA (1944), 32–42. О радикализме речи Рузвельта и ее восприятии см. James MacGregor Burns, Roosevelt: The Soldier of Freedom, 1940–1945 (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1970), 424–26.

1253

National Resources Planning Board, Security, Work, and Relief Policies (Washington: USGPO, 1942), 445, 487, 490, and Post-War Planning (n.p., n.d. [September 1942]), 1, 25.

1254

HSUS, 224.

1255

Alvin H. Hansen, «Planning Full Employment», Nation, October 21, 1944, 492.

1256

Keith Olson, The G.I. Bill, the Veterans, and the Colleges (Lexington: University of Kentucky Press, 1974), 25.

1257

HSUS, 383.

1258

Burns, Soldier of Freedom, 431; Polenberg, War and Society, 197.

1259

Freidel, Franklin D. Roosevelt, 507; Edward J. Flynn, You’re the Boss (New York: Viking, 1947), 179.

1260

Richard Norton Smith, Thomas E. Dewey and His Times (New York: Simon and Schuster, 1982), 509.

1261

David McCullough, Truman (New York: Simon and Schuster, 1992), 240.

1262

McCullough, Truman, 220.

1263

McCullough, Truman, 262, 288–91.

1264

Arthur M. Schlesinger Jr., The History of American Presidential Elections (New York: McGraw-Hill, 1971), 4:3025; McCullough, Truman, 298–99, 314, 323–27; PPA (1944–45), 290.

1265

Blum, V Was for Victory, 298–99; McCullough, Truman, 332.

1266

Life, September 20, 1943, 34.

1267

John Hersey, Into the Valley: A Skirmish of the Marines (New York: Knopf, 1943), 137; John Steinbeck, Once There Was a War (New York: Viking, 1958), xiii.

1268

Edgar Jones, «One War Is Enough», Atlantic Monthly, February 1946, 49.

1269

David S. Wyman, The Abandonment of the Jews: America and the Holocaust, 1941–1945 (New York: Pantheon, 1984), 42, 72.

1270

Wyman, Abandonment of the Jews, 187, 266.

1271

Wyman, Abandonment of the Jews, 296–97.

1272

Bird, Chairman, 206.

1273

Bird, Chairman, 206.

1274

PPA (1944–45), 524; Howard G. Bruenn, M.D., «Clinical Notes on the Illness and Death of President Franklin D. Roosevelt», Annals of Internal Medicine 75: 579–91(1970); Robert H. Ferrell, The Dying President: Franklin D. Roosevelt, 1944–1945 (Columbia: University of Missouri Press, 1998), 101–2, 37. После того как в марте 1944 года доктор Бруенн поставил диагноз, Рузвельт изменил некоторые свои пищевые привычки, сократил употребление алкоголя и табака, а также принимал лекарства. Но, по-видимому, он никогда не задумывался о том, что его здоровье может помешать его работе на посту президента, и не думал о том, чтобы не баллотироваться на четвертый срок.

1275

Anthony Eden, The Reckoning: The Memoirs of Anthony Eden (Boston: Houghton Mifflin, 1965), 592.

1276

Lord Moran, Churchill: Taken from the Diaries of Lord Moran: The Struggle for Survival, 1940–1965 (Boston: Houghton Mifflin, 1966), 242.

1277

FRUS: The Conferences at Malta and Yalta, 1945, 571.

1278

Eden, Reckoning, 593.

1279

Bernard Montgomery, A History of Warfare (Cleveland: World Publishing, 1968) 544.

1280

FRUS: Malta and Yalta, 669–70.

1281

FRUS: Malta and Yalta, 727, 846–48, 861; William D. Leahy, I Was There: The Personal Story of the Chief of Staff to Presidents Roosevelt and Truman Based on His Notes and Diaries Made at the Time (New York: Whittlesey House, 1950), 315–16.

1282

FRUS: Malta and Yalta, 612; Cordell Hull, The Memoirs of Cordell Hull (New York: Macmillan, 1948), 2:1606, 1611–12, 1619, 1621; FRUS: The Conference at Quebec, 1944, 483, 467; Stimson Diary, October 3, 1944.

1283

Milovan Djilas, Conversations with Stalin (New York: Harcourt, Brace and World, 1962), 114; FRUS: Malta and Yalta, 614, 617, 921–22.

1284

FRUS: Malta and Yalta, 766, 769, 896.

1285

Robert E. Sherwood, Roosevelt and Hopkins (New York: Grosset and Dunlap, 1950), 872.

1286

PPA (1944–45), 570–86; Samuel I. Rosenman, Working with Roosevelt (New York: Harper and Brothers, 1952), 527.

1287

Beatrice Bishop Berle and Travis Beal Jacobs, eds., Navigating the Rapids, 1918–1971: From the Papers of Adolf A. Berle (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1973), 477.

1288

30 декабря 1944 года Гровс сообщил Маршаллу, что одна бомба с U^235 (тип, который в конечном итоге был использован против Хиросимы) с прогнозируемой мощностью взрыва в десять тысяч тонн тротила «должна быть готова примерно к 1 августа 1945 года», а второе такое оружие будет готово «к концу года». Первую плутониевую бомбу (тип, сброшенный на Нагасаки) Гровс рассчитывал подготовить в конце весны, но «научные трудности» отложили её разработку до «где-то во второй половине июля». Ожидалось, что мощность взрыва составит около пятисот тонн тротила. FRUS: Malta and Yalta, 383–84.

1289

Ferrell, Dying President, 111–119; Bruenn, «Clinical Notes», 590; David McCullough, Truman (New York: Simon and Schuster, 1992), 347–52.

1290

Robert Leckie, Deliver Us from Evil: The Saga of World War II (New York: Harper and Row, 1987), 835; Ministry of Foreign Affairs of the USSR, Comp., Stalin’s Correspondence with Roosevelt and Truman, 1941–1945 (New York: Capricorn, 1965), 206, 208.

1291

John W. Dower, War without Mercy: Race and Power in the Pacific War (New York: Pantheon, 1986), 221. Это обсуждение в значительной степени опирается на превосходное исследование Дауэра.

1292

Ещё одним признаком подчинённого статуса Тихоокеанской войны стал фильм «Знай своего врага — Японию», ставший последним в серии Капры. Он вышел на экраны только в августе 1945 года и был снят с производства менее чем через три недели.

1293

Iris Chang, The Rape of Nanking: The Forgotten Holocaust of World War II (New York: Basic Books, 1997), 58.

1294

Dower, War without Mercy, 26n., 68, 66.

1295

Lee Kennett, G.I.: The American Soldier in World War II (New York: Charles Scribner’s Sons, 1987), 184–87.

1296

Spector, 390.

1297

Robert Sherrod, On to Westward (New York: Duell, Sloan and Pearce, 1945), 146; Time, August 7, 1944, 27; Haruko Taya Cook, «The Myth of the Saipan Suicides», MHQ (Spring 1995): 12–19.

1298

Thomas J. Cutler, The Battle of Leyte Gulf (New York: HarperCollins, 1994), 47.

1299

James MacGregor Burns, Roosevelt: The Soldier of Freedom (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1970), 489.

1300

Cutler, Battle of Leyte Gulf, 60.

1301

Douglas MacArthur, Reminiscences (New York: McGraw-Hill, 1964), 216–17.

1302

Американским подводным лодкам в основном удалось сделать с Японией то, что не удалось немецким подводным лодкам с Британией: перебить торговый флот островного государства и лишить его поставок продовольствия, топлива и сырья. Необъяснимо, но Япония так и не подготовилась к противолодочной войне и использовала свои подводные лодки почти исключительно против военных кораблей противника или для пополнения запасов в изолированных гарнизонах. Американские подводные лодки, напротив, сосредоточились на японском торговом флоте, который к концу войны сократился примерно на одну треть от своего размера в 1941 году и состоял в основном из небольших деревянных судов во Внутреннем море. На долю американских подводных лодок пришёлся 201 из 686 японских военных кораблей, потопленных во время войны, но они потопили более 1200 японских торговых судов, что составляло 60 % от общего числа уничтоженных. Morison, 511.

1303

Morison, 457–58.

1304

Spector, 438; Cutler, Battle of Leyte Gulf, 250–51.

1305

New York Times, February 1, 1998, 21.

1306

Spector, 503.

1307

Hiromichi Yahara, The Battle for Okinawa (New York: John Wiley and Sons, 1995), xi, xii, 12–13.

1308

Spector, 534.

1309

Spector, 539.

1310

Yahara, Battle for Okinawa, 96, 130, 135.

1311

Yahara, Battle for Okinawa, 134.

1312

Spector, 543; FRUS: The Conference of Berlin (The Potsdam Conference), 1945 1: 903–10; Leahy, I Was There, 384; Kai Bird, The Chairman: John J. McCloy and the Making of the American Establishment (New York: Simon and Schuster, 1992), 246.

1313

Robert J. C. Butow, Japan’s Decision to Surrender (Stanford: Stanford University Press, 1954), 47, 61.

1314

Butow, Japan’s Decision, 80.

1315

Butow, Japan’s Decision, 99–100, n. 69.

1316

Robert H. Ferrell, ed., Off the Record: The Private Papers of Harry S. Truman (New York: Harper and Row, 1980), 51, 52.

1317

FRUS: Berlin (Potsdam) 2:1360.

1318

Richard Rhodes, The Making of the Atomic Bomb (New York: Simon and Schuster, 1986), 624; FRUS: Quebec, 492–93 (emphasis added).

1319

Соавтор Стимсона, Макджордж Банди, позже писал: «После войны полковник Стимсон, с пылом великого защитника и со мной в качестве его писаря, написал статью [знаменитая статья Стимсона „Решение применить бомбу“ в февральском номере Harper’s за 1947 год], призванную продемонстрировать, что бомба не была применена без тщательного рассмотрения альтернатив. То, что такая попытка была предпринята и что Стимсон был её стержнем, очевидно. То, что она была настолько длинной, широкой или глубокой, как того заслуживает тема, сейчас кажется мне весьма сомнительным». Bundy, Danger and Survival: Choices about the Bomb in the First Fifty Years (New York: Random House, 1988), 92–93. Действительно, рассказ Банди ставит под вопрос, уместно ли вообще использовать слово «решение» при объяснении последовательности событий, приведших к Хиросиме и Нагасаки.

1320

Richard G. Hewlett and Oscar E. Anderson Jr., The New World, 1939–1946 (University Park: Pennsylvania University Press, 1962), 358; Martin J. Sherwin, A World Destroyed: The Atomic Bomb and the Grand Alliance (New York: Knopf, 1975), 207, 209.

1321

Sherwin, World Destroyed, app. M, 305.

1322

Harry S. Truman, Memoirs: Year of Decisions (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1955), 419; Churchill 6:553.

1323

Henry L. Stimson, «The Decision to Drop the Bomb», Harper’s Magazine, February 1947, 97–107; and Stimson and McGeorge Bundy, On Active Service in Peace and War (New York: Harper and Brothers, 1948), 617; Stimson Diary, July 24, 1945.

1324

McCullough, Truman, 417, 424; Ferrell, Off the Record, 54; FRUS: Berlin (Potsdam) 2:63.

1325

McCullough, Truman, 424; Ferrell, Off the Record, 53, 54. Некоторые историки, в частности Гар Альперовиц в The Decision to Use the Atomic Bomb and the Architecture of an American Myth (New York: Knopf, 1995) считают, что раздутая уверенность Трумэна в бомбе заставила его попытаться отсрочить или предотвратить вступление России в войну. Именно эта антисоветская стратегия, как утверждается, исключала рассмотрение требующих времени альтернативных методов окончания войны. Факты свидетельствуют о том, что Бирнс действительно размышлял в этом направлении. Черчилль записал в Потсдаме: «Совершенно ясно, что Соединенные Штаты в настоящее время не желают участия России в войне против Японии». FRUS Berlin (Potsdam) 2:276. Но потеря американцами интереса к объявлению войны Советским Союзом вряд ли можно считать просчитанной стратегией использования бомбы в качестве инструмента дипломатии против Советов или ускорения запланированных сбросов на Хиросиму и Нагасаки. Американская политика в отношении связи бомбы с российским присутствием в Азии оставалась нескоординированной и эпизодической. Сам Бирнс говорил, что он «надеялся, что мы сможем закончить с японцами без участия русских, но атмосфера конференции и отношение русских сделали неизбежным участие России». David Robertson, Sly and Able: A Political Biography of James F. Byrnes (New York: Norton, 1994), 427, выделено автором. В язвительном заключении Макджорджа Банди говорится: «Утверждение [что желание произвести впечатление на русских мощью бомбы было главным фактором при принятии решения о её применении] ложно, а доказательства в его поддержку опираются на столь натянутые умозаключения, что дискредитируют как суждения тех, кто приводил подобные аргументы, так и легковерие тех, кто их принимал… предполагая заговор, когда на самом деле это лишь путаница». Bundy, Danger and Survival, 88, 651; см. также Barton J. Bernstein, «The Atomic Bomb and American Foreign Policy, 1941–1945: An Historiographical Controversy», Peace and Change 2 (Spring 1974): 1–16; и Bernstein, «The Atomic Bomb and American Foreign Policy: The Route to Hiroshima», in Bernstein, ed., The Atomic Bomb: The Critical Issues (Boston: Little, Brown, 1976), 94–120.

1326

Truman, Year of Decision, 416.

1327

Robertson, Sly and Able, 431; FRUS: Berlin (Potsdam), 2:1267, 1476; Butow, Japan’s Decision, 147.

1328

Richard Rhodes, «The General and World War II», New Yorker, June 19, 1995, 47ff.

1329

Ronald Schaffer, Wings of Judgment: American Bombing in World War II (New York: Oxford University Press, 1985), i2 8ff.; Craven and Cate 5:614.

1330

Robert C. Mikesh, Japan’s World War II Balloon Bomb Attacks on North America (Washington: Smithsonian Institution, 1973); John McPhee, «Balloons of War», New Yorker, January 29, 1996, 52–60.

1331

Public Papers of the Presidents of the United States: Harry S. Truman, April 12 to December 31, 1945 (Washington: USGPO, 1961), 93; Butow, Japan’s Decision, 151.

1332

Butow, Japan’s Decision, 163, 176,198–99.

1333

Robertson, Sly and Able, 434; Stimson Diary, August 10, 1945; Truman, Year of Decisions, 429.

1334

Kennett, G.I., 225; Paul Fussell, «Thank God for the Atom Bomb», Guardian, February 5, 1989, 10.

1335

Rather than face trial as a war criminal, Konoye took cyanide at his Tokyo home on December 16, 1945.

1336

Morison, 574–77; Toshikazu Kase, Journey to the Missouri (New Haven: Yale University Press, 1950), 13. Видимое великодушие Хэлси было напряженным. После церемонии он сказал журналистам, что «хотел бы набить морду каждому японскому делегату». James T. Patterson, Grand Expectations: Postwar America, 1945–1974 (New York: Oxford University Press, 1996), 7.

1337

Christopher Thorne, Allies of a Kind: The United States, Britain, and the War against Japan, 1941–1945 (New York: Oxford University Press, 1978), 728n.

1338

David M. Reimers, Still the Golden Door: The Third World Comes to America (New York: Columbia University Press, 1985), 26.

1339

Bruce Catton, The Warlords of Washington (New York: Harcourt Brace, 1948), 306.

1340

David Cannadine, ed., Blood, Toil, Tears and Sweat: The Speeches of Winston Churchill (Boston: Houghton Mifflin, 1989), 282.

1341

Этот сводный портрет составлен на основе данных в HSUS.

Content

Дэвид М. Кеннеди
СВОБОДА ОТ СТРАХА
Американский народ в период депрессии и войны, 1929–1945

Благодарности

Введение редактора

Сокращения, используемые в примечаниях

Пролог: 11 ноября 1918 года

1. Американский народ накануне Великой депрессии

2. Паника

3. Испытание Герберта Гувера

4. Междуцарствие

5. Сто дней

6. Испытание американского народа

7. Погоня за призраком выздоровления

8. Грохот недовольства

9. Сезон реформ

10. Удар!

11. Испытание Франклина Рузвельта

12. Что сделал «Новый курс»

13. Надвигающийся шторм

14. Агония нейтралитета

15. На краю пропасти

16. Война на Тихом океане

17. Неподготовленный союзник, Непростой союз

18. Война машин

19. Борьба за второй фронт

20. Битва за Северо-Западную Европу

21. Котел тыла

22. Эндшпиль

Эпилог: Мир, который создала война

Театры военных действий Второй мировой войны

Иллюстрации

Конец и начало

Американская жизнь накануне депрессии

В чёрной Америке

Пострадавший народ

Приход «Нового курса»

Президент другого типа

Призрак классовой войны

Война на Тихом океане

Великий союз

Чудо производства

День Д: наконец-то второй фронт

Ведение тотальной войны

Победа

Библиографический очерк

Примечания